Алисия Хименес Бартлетт

Убийства на фоне глянца

Глава 1

Утро выдалось невеселое. Огромные тучи, затянувшие небо за последние часы, казалось, вот-вот взорвутся. Воздух был таким влажным, что волосы у меня висели сосульками. И вдруг, ни с того ни с сего, я очень живо представила себе, какое отвратительное впечатление должна производить на окружающих: сорокалетняя женщина, которая начинает свой новый рабочий день, не сохранив в памяти ничего существенного ото дня минувшего. Я вздохнула. Почему, интересно знать, именно сейчас меня так озаботило, как я выгляжу в чужих глазах? Обычно я не особенно задумываюсь о таких вещах, ведь это всегда быстро надоедает и к тому же портит настроение. По сути, все мы представляем собой весьма переменчивую смесь из того, какие мы есть в действительности и какими нам хотелось бы быть. Человек – нечто среднее, образованное из состояния души и состояния тела, генетики и реальной биографии, эмоциональной сферы и, если угодно, питания. Никогда не будут похожи друг на друга швед, завтракающий бутербродами, и валенсиец, обожающий паэлью. Ничего общего не имеют между собой взгляд многоопытной женщины и взгляд девчонки, у которой еще молоко на губах не обсохло. И никогда не совпадут характеры гипотетической дочери Мэй Уэст и дочери – еще более гипотетической – матери Терезы.

Очень скоро эти мысли начали меня раздражать. Ну ладно, если уж в приступе меланхолии, связанной, возможно, всего лишь с погодой, мне приспичило пофилософствовать, почему было не выбрать тему, более достойную умственных усилий? Я всегда считала себя женщиной неглупой, мало того, меня в должной мере волновали судьбы рода человеческого, так какого же черта теперь я зациклилась на такой ерунде? Однако в то утро никакие разумные доводы на меня не действовали. По моим мозговым извилинам носился, безостановочно наверчивая круги, всего один болид: сейчас меня волновало исключительно то, что другие люди могут составить обо мне весьма убогое впечатление.

И лишь позже, по прошествии времени, я поняла, что это было знаком и предостережением. Лишь тогда мне с бесспорной очевидностью открылась связь событий, и меня охватило бешеное желание кричать на каждом углу, что обо всем, чему суждено было случиться, я загодя была предупреждена. Но для женщины нет ничего более бессмысленного, чем претендовать на роль Кассандры. Окружающие привыкли, что мы любим предсказывать неприятности, им до тошноты скучно выслушивать наши пророчества, а потом сопоставлять их с тем, что произошло на самом деле. Не могу не признать: очень утомительно вечно ждать от будущего одни только несчастья. И еще: предчувствия не имеют под собой никакой научной основы, поэтому, вероятно, по-настоящему серьезных трудов в их защиту написано маловато. При всем при том наш жизненный опыт учит, что они нередко сбываются. Как иначе объяснить, что направление, которое приняли мои мысли тем хмурым утром, вскоре получило отражение в очень необычном расследовании? А точнее, в деле об убийстве, где первостепенную роль играли внешний образ человека, его вид, влияние на окружающих и мнение о нем публики. В деле об убийстве, которое подняло больше пыли, чем караван берберов в пустыне.

Фермин Гарсон довольно бесцеремонно прервал мои размышления. Он вошел в кабинет и, увидев, что я стою у окна и смотрю на улицу, издал звук, который мог означать что угодно. Мы уже какое-то время не работали вместе, но он частенько находил повод заскочить ко мне, чтобы, скажем, порыться в папках со старыми материалами. Пользуясь случаем, мы болтали о всякой всячине, а иногда пили вместе кофе. Как я уже сказала, в тот день с самого утра погода была унылой и хмурой, из-за чего люди ходили раздраженные и мрачные. Заметив, что и мой коллега тоже стал жертвой ненастья, я решила поправить положение, пустив в ход ласку:

– Как у вас сегодня дела, Фермин?

– Ужасно, – пробурчал он. – Голова болит.

– А вы пробовали принять анальгин?

– Пробовал, – огрызнулся он.

– Ну и?..

– Если я говорю, что у меня болит голова, значит, лекарство не подействовало, разве не понятно?

Иными словами, настроение его было не просто пасмурным, нет, судя по всему, пора было объявлять штормовое предупреждение. Между тем мне надоело даром растрачивать свою вежливость, и я перешла в атаку:

– А трепанация черепа? Вдруг поможет?

Он резко захлопнул ящик, в котором рылся, и повернулся ко мне:

– Очень вы остроумны, инспектор. Скажу больше, за все время нашего знакомства я не слышал от вас ничего смешнее. Хотя, думаю, вам будет небезынтересно узнать, что поводов для шуток у нас с вами не так уж и много.

– Правда? Это почему же?

– К нам рикошетом отскочило одно дельце.

– Что?

– Что слышали. Ровно через час комиссар Коронас ждет нас у себя в кабинете – решил устроить совещание. Но слухи тут у нас распространяются со скоростью лесного пожара, так что я уже знаю, о чем пойдет речь.

– О дельце, отскочившем к нам рикошетом.

– Вот именно.

– Ну и откуда же оно к нам отскочило?

– От инспектора Молинера и его помощника младшего инспектора Родригеса.

Я присвистнула. Всем было хорошо известно, что Молинер и Родригес занимались самыми запутанными и щекотливыми преступлениями, теми, где надо проявлять тонкую дипломатию, а в еще большей степени – осторожность. Иными словами, им обычно поручалось расследование любых дел, которые имели громкий общественный резонанс и могли заинтересовать прессу.

– И почему же у них дело забрали? Что у нас говорят по этому поводу?

– Молинер с Родригесом понадобились для другого расследования. Для такого, о котором, насколько можно догадаться, говорить вообще запрещено.

– Но ведь запрет, как правило, только подогревает желание посудачить.

– Еще бы! Так вот, по слухам, нашли тело девушки – девушки, скажем так, не из простых, и имеются серьезные подозрения, что она была любовницей одного важного лица.

– Черт!

– Понятно, что дело сразу поручили Молинеру с Родригесом, а то, которым они занимались, скидывают нам с вами вроде как по наследству.

– Но, надо думать, оно тоже не из рядовых, если сначала его вели эти наши “звезды”. Так о чем все-таки речь?

– Не знаю.

– С ума сойти! Что же получается? Вы не знаете именно того, что вам, как ни крути, знать должно быть позволительно.

– Шептунов мало интересует то, что не таит в себе никаких загадок.

– И сколько времени Молинер с Родригесом занимались “нашим” делом?

– Всего пару дней.

– Тогда я не понимаю, почему это наследство так вас нервирует. У нас еще есть возможность взяться за него по-своему.

– Да, но, как вы знаете, мне всегда неприятно включаться в работу, к которой уже приложили руки другие.

– Это называется синдромом девственности, и свойствен он обычно людям с кучей предрассудков, ну, скажем так… людям косным и непродвинутым.

Моей целью было разозлить Гарсона, хотя на самом деле я вполне разделяла его опасения. Если ты не присутствовал при самых первых полицейских мероприятиях, это может сильно затруднить дальнейшую работу. Не исключено, конечно, что позиция эта ошибочна и пристрастна, но если кто-то уже начал вести следствие с опорой на собственные методы, будет нелегко определить, лучше эти методы, чем твои, или хуже, и еще труднее – почти невозможно – будет вернуться на старт и повторить пройденный путь, по-своему интерпретируя факты. Кто-то возразит мне, что работа полицейских не относится к разряду творческих, поэтому, очень даже вероятно, существует один-единственный путь для продвижения вперед – тот, который подсказывают улики. Однако рассуждать так – все равно что признать: все мы, сыщики и детективы, скроены на один манер, и в наших методах нет и намека на что-то свое, неповторимое.

Нет, нельзя позволять себе такие горькие мысли, когда ты приступаешь к новому делу, да еще в такой унылый день, да еще со слипшимися от уличной сырости волосами. Ни в коем случае! Пока мы шли к кабинету комиссара Коронаса, я заставляла себя поверить, что расследование, которым мы в ближайшее время займемся, будет отмечено нашим фирменным знаком, особой маркой творца и художника или, по крайней мере, личным клеймом мастера, поднаторевшего в своем ремесле. И я не ошиблась. Мы не только огнем выжгли наши инициалы на материалах этого дела, оно еще и принесло нам если не славу, то, во всяком случае, известность среди коллег. Хотя, признаюсь, лучше бы этой известности было поменьше.

– Знаете, кого обычно называют сукиным сыном? – спросил комиссар Коронас, таким вот необычным образом вводя нас в курс дела.

Гарсон поспешил с ответом:

– Знаем, само собой.

Я же пустилась в канительные и никому не нужные рассуждения:

– Ну… как вам сказать. Как ни странно, но в действительности самые страшные оскорбления, обращенные к мужчинам, непременно падают и на голову женщины. Вот скажите мне, комиссар, неужели из-за того, что какой-то тип оказался негодяем или даже извергом, надо непременно полить грязью еще и его мать?

Коронас поднял руку, пытаясь притормозить мою диалектическую колесницу:

– Не стоит вытаскивать мои слова из контекста, Петра, попробуйте отнестись к этому выражению как к общепринятому. Итак, знаете ли вы, кто такой сукин сын?

– Да.

– Так вот, убийством одного такого сукина сына вам и предстоит заняться. Его нашли мертвым в собственной квартире два дня назад, он застрелен. А потом, как говорится в заключении судмедэксперта, ему еще и перерезали горло, вернее, начисто отрезали голову… обезглавили. Убийство с особой жестокостью.

– Так обычно и умирают сукины дети, – со вкусом припечатал младший инспектор.

Но я опять же, хотя и не сочла нужным вступать в открытый спор, не была согласна с таким выводом. Всем хорошо известно, что сукины дети отнюдь не всегда умирают так, как они того заслуживают. Мало того, как я давно заметила, настоящие, чистопородные, так сказать, сукины дети являют собой пример весьма тревожной тенденции – они, вопреки справедливости, отличаются особой живучестью и, рискну отметить, даже склонны к долгожительству.

– Его убили в полночь и, чтобы попасть в квартиру, использовали старый трюк – убийца назвался разносчиком пиццы. Работа сделана в своем роде очень профессионально. Почти никаких следов борьбы, хотя жертва и оказала сопротивление, судя по тому, что на полу валялись лампа и стакан. Но это практически все. Вряд ли удастся обнаружить что-нибудь еще. Есть, правда, одно свидетельство, но оно не заслуживает большого доверия. Соседка видела, как из подъезда вышел хорошо одетый мужчина, потом он побежал. Она признается, что не смогла бы узнать его, так как живет на пятом этаже, а видимость была слабой. Итак, это дело – для очень знающих работников, для людей опытных и не лишенных воображения.

– Таких, как Молинер и Родригес, – ехидно вставил Гарсон.

– У них есть чем заняться, – парировал Коронас. – Но если вам это дело кажется слишком мелким для вашего послужного списка, я всегда могу направить вас разбираться с пьяной уличной дракой, в которой еще не все до конца прояснено.

– Нет, комиссар, вы неверно меня поняли. Я имел в виду другое: лично я надеюсь быть достойным столь выдающихся предшественников. И, как мне кажется, инспектор Деликадо испытывает те же чувства.

– Что бы вы ни думали про своих предшественников, лучше скажите им об этом в лицо. Кстати, как раз сейчас они ждут вас в соседнем кабинете – там и состоится передача эстафеты.

Метафора прозвучала неудачно, если учесть, что речь-то шла об убийстве, правда, не слишком уместной была и реплика Гарсона. Прежде всего потому, что наши коллеги Молинер и Родригес никогда не кичились своим звездным статусом в нашем комиссариате. А если когда и важничали, то это объяснялось тем, что они были настоящими полицейскими. Я, само собой, не хочу сказать, будто мы с Гарсоном полицейские липовые. Нет, но почему-то я расцениваю его и себя как обычных людей, которые в свои рабочие часы выполняют служебные обязанности, но не более того. Совсем иное дело Молинер и Родригес: в глину, из которой они были слеплены в день творения, Господь вдохнул именно душу полицейских. Никто не умеет носить пиджак так, как они, – небрежно и в то же время молодцевато; никто не обращается так ловко с подозреваемыми, которым они с первой встречи внушают уважение. Что касается лексики и жаргона, то я тысячи раз спрашивала себя, как получается, что слова, которыми я вроде бы тоже нередко пользуюсь, в их устах звучат так, словно их произносит Хамфри Богарт в лучшей из своих ролей. Даже после изнурительных тренировок мне не достичь подобного блеска. Вот так обстоят дела, и если бы надо было сохранить на века в Севре[1] двух полицейских в качестве платинового эталона, это были бы Молинер и Родригес; и если бы Ной в своем ковчеге решил спасти еще и представителей разных профессий, Молинер и Родригес непременно пережили бы потоп.

– Значит, какой-то сукин сын? Так сказал вам Коронас? – засмеялся инспектор Молинер, начиная совещание. – Что ж, он не далек от истины, можете мне поверить. А сами вы как считаете?

– Вы о чем? – спросила я в полном недоумении.

– Но вы ведь знаете убитого, наверняка знаете! Это Эрнесто Вальдес.

– Нет! – вскрикнул Гарсон, словно неожиданное известие поразило его в самое сердце.

– Да! – бросил в ответ Родригес, наслаждаясь тем, что именно от них мы получаем такую потрясающую новость.

– Но как же… Почему же в прессе до сих пор не появилось никаких сообщений?

– Послушай, Фермин, ты ведь знаешь, что у нас в арсенале имеются свои средства, чтобы чуть притормозить развитие событий! Но бомба вот-вот взорвется. А вам я могу только посочувствовать, потому что…

Не в силах больше сдерживаться, я весьма невежливо оборвала его:

– Минутку, минутку, если я правильно поняла, вы трое знаете, кто такой этот Эрнесто Вальдес?

Все взоры обратились ко мне, и в них читался вопрос: каким образом попала на их совещание эта инопланетянка? Молинер взял инициативу в свои руки:

– Ну, Петра, не можешь же ты не знать, что Эрнесто Вальдес – журналист number one в розовой прессе[2].

– Представьте себе, я этого не знаю, – отрезала я с тем душевным спокойствием, которое испытывает человек, не растерявшийся, услышав имя знаменитого философа.

Родригес оживился:

– А вы хоть когда-нибудь смотрите телевизор, читаете газеты… или, может, листаете какие-нибудь журналы в парикмахерской?

– Она читает только ученые книги и слушает Шопена, – в тон ему пояснил Гарсон.

Молинер положил конец подтруниванию, которым увлеклись наши подчиненные, и при этом, безусловно, принял во внимание мои должность и характер:

– Нас просто удивило, что ты не слышала этого имени, ведь об Эрнесто Вальдесе можно узнать не только из розовой прессы. Понимаешь, он был одним из тех агрессивных и неистовых журналистов, чьи статьи и передачи потом долго комментируют во всех изданиях. Он всегда брался за самые скандальные темы: тайные браки, разводы, интрижки между знаменитостями, ну, сама знаешь, о чем я.

– А, это тот тип, который буквально поливал грязью людей, которых приглашал в свою программу?

– Он самый. Вальдес работал на телевидении и еще в паре журналов.

– Из чего его застрелили? – спросил младший инспектор.

– Из девятимиллиметрового пистолета-пулемета. Очень точный выстрел в висок – наверняка работа профессионала.

– Да разве киллер стал бы отвлекаться на то, чтобы еще и отрезать жертве голову?

– Иногда они получают сложные заказы.

– Но сначала он выстрелил?

– Судя по результатам вскрытия, да.

– Тогда он рисковал, оставаясь еще на какое-то время на месте преступления, чтобы поработать ножом.

– Может, кто-то заплатил ему, чтобы убийство выглядело еще и как месть…

– Это ваша версия?

– Должен честно тебе признаться, что пока у нас нет никаких версий. Просто людей, с которыми расправились подобным образом, очень и очень много. Иначе говоря, месть никак нельзя исключать.

– Пожалуй, и вправду нельзя.

– Только представь себе: он публиковал сведения о людях без их разрешения. Разнюхивал разного рода подробности их частной жизни. Он был человеком… Как бы лучше выразиться? Достаточно безнравственным в рамках своей профессии.

– Мне больше нравится определение, данное комиссаром, – сказал Родригес.

– Тем не менее преступление остается преступлением, – заявил Молинер не без иронии.

– А как свидетельница описала убегавшего человека?

– Высокий, хорошо одетый, атлетического сложения, бежал легко. Больше ничего конкретного она не смогла добавить. Поэтому тут надо быть предельно осторожными и воспринимать такое свидетельство с оговорками.

– Ну и в какой точке расследования вы находитесь?

– В мертвой. У нас есть протокол вскрытия, заключение баллистической экспертизы и показания предполагаемого свидетеля. Теперь пришла пора начинать действовать.

– А окружение убитого?

– Он жил один. С женой развелся семь лет назад. Дочери скоро восемнадцать, она живет с матерью. Нет никаких сведений о близких друзьях или хотя бы приятелях. Он всего себя отдавал работе.

– А с бывшей женой вы беседовали?

– Пока еще нет.

– Но ты склонен подозревать скорее кого-то из его профессионального круга?

– Боюсь, что так, хотя это сильно усложняет дело. Короче, добро пожаловать в мир шика и гламура! У тебя есть вечернее платье, Петра?

– Я всегда сплю в пижаме.

– А вы, Фермин, вы сможете отыскать в своем шкафу смокинг?

– Нет, я уже давно бросил курить[3].

Молинер от души рассмеялся. Создавалось впечатление, что, передавая нам этого покойника и все с ним связанное, они скидывали с плеч тяжкий груз. Но я пока не спешила сделать вывод, хорошим или плохим наследством было для нас это дело. Выводы будем делать позднее. К тому же как раз сейчас следовало ожидать еще каких-нибудь событий: появления новых свидетелей, писем с доносами… Третий день после убийства – это пока чистая тетрадь, пиши в ней что твоей душеньке угодно. Да и Молинеру с Родригесом я не завидовала. Убитую девушку нашли неделю назад, но, как только поползли слухи, что она была подружкой высокопоставленного чиновника, дело тотчас забрали у тех, кому оно поначалу досталось, и передали Молинеру. Еще один рикошет.

– Ну и что вы про все это думаете, Петра? – словно угадав мои мысли, спросил Гарсон.

– Ничего конкретного. Мне кажется, надо отправляться в путь.

– Для начала – визит вежливости?

– Да, хоть нас никто и не приглашал.

Я всего несколько раз видела Вальдеса по телевизору, и он показался мне отъявленным мерзавцем. Он произвел на меня настолько отвратительное впечатление, что выделить и объективно оценить только физические черты этого человека было практически невозможно. Я помнила Вальдеса смутно: угрюмый взгляд, крючковатый нос, жиденькие усишки и рот, как у деревенской старухи, которая денно и нощно изрыгает проклятия. Короче, вид тошнотворный. Поэтому смерть в какой-то мере даже придала ему благообразия. Он лежал в морге в своей ячейке, упакованный в пластиковый чехол, как личинка в коконе, и выглядел, пожалуй, даже вполне по-человечески. Мы сразу увидели отверстие на левом виске и шрам на шее – врачи очень искусно вернули голову на прежнее место. Бескровное лицо ничего не выражало.

– Наконец-то он замолчал, – бросил в сторону Гарсон.

– Per secula seculorum[4].

– Сразу возникает вопрос: а не для того ли его и убили, чтобы он раз и навсегда замолчал?

– Есть еще один вопрос в противовес вашему: а может, его убили за то, что он успел слишком много наговорить?

– Совершенно верно. Этот выстрел явно наводит на мысль, что кто-то хотел устранить опасность: мертвый не заговорит. Но столь жестокая мера, как обезглавливание, слишком похожа на месть.

– Итак, это два возможных пути для следствия, Фермин. Хотя я бы не рискнула сбрасывать со счета и сферу личных отношений.

– Ее никогда не следует сбрасывать со счета.

– А как вы думаете, этот тип стал бы возражать против осмотра его жилища?

– Как мне сказали, там мало что осталось. В письменном столе лежали какие-то бумаги, очень немного, их увез в комиссариат Родригес. Кстати, этот треклятый Вальдес не пользовался дома компьютером.

– Не важно, мне хочется взглянуть на то, как он жил. У вас есть с собой отчет Молинера и Родригеса?

– Да.

– Отлично, вот мы и сравним его с действительностью.

Наверное, я больше склонна к избитым штампам, чем мне хотелось бы признать, но я и на самом деле ожидала увидеть нечто иное, когда мы входили в квартиру Вальдеса. Не знаю, как выразить это точнее, но картина, заранее нарисованная моим воображением, соответствовала чему-то среднему между антуражем черного американского романа и убогостью общего двора при многоквартирном доме. И я грубо ошиблась. Логово этого хищника от журналистики было разубрано с таким же старанием, как комната новобрачной. Шторы с рисунком в тон дивану, стены кремового цвета, неброские ковры, огромные банты на чехлах для стульев и висящие повсюду большие шелковые кисти. Если утверждение “Дом всегда расскажет о личности хозяина” верно хотя бы в малейшей степени, то в случае Вальдеса тут что-то не склеивалось. Или эта квартира не служила ему жилищем, или этот человек был совсем не таким, каким казался.

– Ну и что вы скажете про эту красоту?

Гарсон пожал плечами и сквозь зубы процедил:

– По-моему, пошло и безвкусно. Разве нет?

– Даже чересчур, я просто глазам своим не могу поверить. Кроме того, здесь ведь все совершенно новое. Словно квартиру обустраивали совсем недавно.

– Это что, важно?

– Сам собой напрашивается вывод о какой-то перемене в жизни Вальдеса.

Мой коллега посмотрел на меня с большим недоверием. Я стала допытываться:

– Вот вы, Фермин, при каких обстоятельствах вы сменили бы у себя дома шторы?

– А я никогда их не менял. У меня по-прежнему висят те, что вы посоветовали мне купить, когда я снял квартиру.

– Хорошо, но давайте абстрагируемся от вашего конкретного случая: когда бы вы могли их сменить?

Он долго думал, словно этот простой вопрос был для него потруднее алгебраической задачи.

– Ну… – пробурчал он наконец, – ну, я бы повесил новые, если бы старые сожрала моль.

– Нет, с вами просто невозможно разговаривать, Фермин!

– Почему это?

– Да потому! Потому что нет такой моли, которая кидается на вещи стаей, как эскадрон смерти, и потому что вы должны были ответить совсем по-другому! Хотя все равно от вашего ответа толку будет мало. Короче, вы сменили бы шторы только в случае самой крайней необходимости, так ведь?

– Наверное, так.

– А уж все целиком и полностью в своей квартире поменяли бы только после землетрясения.

– Не пойму, к чему вы клоните.

– К тому, что должна быть очень веская причина для того, чтобы разведенный мужчина, к тому же по горло занятый работой, решился навести у себя такой блеск.

– Женщина?

– Да, допустим, причина в женщине, с которой он планировал соединить свою жизнь. Как вам моя гипотеза?

– Мне бы и за тысячу лет до такого не додуматься.

– Да, и вы бы предпочли, чтобы я тоже еще тысячу лет ни о чем таком не заговорила.

– Если честно, инспектор, то мне ваша линия расследования – ну, которая идет от того, что кто-то вздумал поменять у себя мебель, – кажется, по меньшей мере… весьма легкомысленной.

– Очень верно замечено! Только вы забываете, что если легкомыслие и не лежит в основе каких-то событий, то очень часто бывает их мотором. Понимаете?

– С тех пор как я узнал, что моль – это тоже вид на грани исчезновения, я потерял способность думать.

– Кстати, а вы знаете, что еще означает слово “моль” в Перу?[5]

– Помилосердствуйте, инспектор! Давайте лучше вернемся к сути дела.

Пока мы выходили из дома Вальдеса и ехали в комиссариат, я продолжала изображать мольеровскую ученую женщину[6] – главным образом чтобы позлить Гарсона. Мне нравилось время от времени выводить его из себя. Иначе мы бы уже давно пришли к такому полному взаимопониманию, что нам не о чем было бы спорить и ему стало бы скучно. Кроме того, он мне подыгрывал, и это мне нравилось еще больше. Нет ничего интереснее для женщины, чем мужчина – отец, друг, муж или товарищ по работе, – который терпит ее насмешки и даже находит в них своеобразное удовольствие.

Бумаги Вальдеса, доставленные из его квартиры, и на самом деле лежали на столе в моем кабинете и составляли довольно пухлую пачку. Тщательно изучив их, мы убедились: в руки нам не попало ничего, чего не нашлось бы в доме любого современного горожанина: квитанции, страховые полисы, банковские чеки и справки, налоговые декларации за предыдущие годы, ценные бумаги, официальные документы… Ничего необычного или заслуживающего особого внимания. Молинер и Родригес уже успели тщательно проверить телефонные звонки Вальдеса. Все нормально: контакты с теми местами, где он работал, – телевидением и журналами, – а также заказы готовой еды и звонки бывшей жене… Наши предшественники не отметили деталей, которые могли бы и нам показаться подозрительными. С банковскими счетами также все выглядело вроде бы безупречно. Никаких задолженностей, стабильные поступления. Почерком Молинера в отчете было добавлено, что они сопоставили суммы поступлений с официальными доходами Вальдеса – все совпадало. Образцовый гражданин? Да, так выглядит подавляющая часть наших соотечественников, но не следует торопиться с выводами.

Решив все-таки не отказываться от своего “легкомысленного” подхода, я стала рыться в счетах и квитанциях, отыскивая те, что были получены в мебельных магазинах или отделах товаров для дома. И нашла – не совсем то, но все-таки нашла – счет от дизайнера: “Хуан Мальофре. Стилист и дизайнер. Полный дизайн интерьеров”. Вальдес задолжал ему три миллиона песет[7]. Мастерская находилась в Бонанове[8]. Я попросила Гарсона, настроенного все еще весьма скептически, проверить по банковским счетам Вальдеса, заплатил он или нет примерно с месяц назад эту сумму дизайнеру. Гарсон с покорным видом отправился выполнять мое задание, а я тем временем открыла конверт, в котором, как пометили наши предшественники, хранился важный документ – записная книжка Вальдеса. Но уже сам тот факт, что убийца и не подумал прихватить ее с собой, убираясь из квартиры, с очевидностью подсказывал: на этих страницах с именами и номерами телефонов, записанными мельчайшим почерком, мы не обнаружим даже намеков на мотивы преступления.

Когда Гарсон вернулся, я сказала ему об этом, из чего он мгновенно сделал вывод:

– Тогда скорее его убил не тот, кто хотел помешать распространению некой информации. Получается, что на первый план выходит мотив мести. Если только убийца не знал наверняка, что в записной книжке не содержится ничего, что могло бы его выдать.

– А что интересного может содержаться в записной книжке человека, который боится даже компьютером пользоваться, чтобы никто не докопался до его секретов?

– Вы забываете, что убийцей, скорее всего, был профессионал, а киллеры – люди крайне жестокие. Допустим, ему поручили именно отомстить, и тогда он уже больше ни на что не обращал внимания. Но вдруг в книжке было бы навалом важнейших сведений?

– Очень в этом сомневаюсь, а теперь скажите, Гарсон, много ли вам известно про мир киллеров?

Младший инспектор предпочел отшутиться:

– Это не моя специальность. – Потом переключился на другую тему: – Послушайте-ка, Петра, а тут ведь ничего такого нет.

– Чего нет?

– Вальдес не снимал в последний месяц со своего банковского счета трех миллионов и не подписывал чека на эту сумму – ни на имя Мальофре, ни на предъявителя.

– Вот это уже интересно, правда?

– Выходит, и вправду задолжал.

– Придется проверить. Так что поехали!

– Куда?

– Надо повидаться с бывшей женой Вальдеса.

– Как вы думаете, она очень горюет?

– А вы бы горевали?

– Вряд ли. Если бы я был бывшей женой Вальдеса, я отметил бы такое событие шампанским.

– Ох, напрасно вы так. Обратили внимание, какую кучу денег он переводил ей каждый месяц?

– Обратил, и вправду кучу. Черт возьми! И как этому типу удавалось зарабатывать такие деньжищи, копаясь в грязи?

– Как раз в грязи-то и отыскивают жемчужины! А вы не знали?

– Кажется, их можно найти где угодно, только не в комиссариате! Вот вы, Петра, например, могли бы потратить три миллиона песет на новую мебель для гостиной?

– Нет! Даже если бы на меня напала целая армия свирепой моли!

Он метнул на меня сердитый взгляд, но, когда я рассмеялась, тоже не сдержал смеха.

Бывшая жена Вальдеса жила в роскошной части Сант-Кугата, в доме с садом. Когда мы вошли, к нам кинулись два лабрадора и облизали руки. Марта Мерчан была высокой и весьма привлекательной женщиной, но на лице ее словно навсегда застыла гримаса страдания или просто дурного настроения. И тем не менее назвать ее неприятной язык бы не повернулся. Видимо, она предполагала, что мы нанесем ей визит, и отнеслась к этому как к неизбежному злу. Марта смотрела на нас с полным безразличием, и в ее глазах не сверкнуло ни искры любопытства.

Гостиная, куда она нас пригласила, была обставлена в обычном для роскошного дома стиле. Хозяйка предложила нам кофе и села напротив, приготовившись скорее слушать, чем говорить. Мы заранее выяснили, что единственной наследницей всего состояния Вальдеса – не очень, кстати, внушительного – стала их дочь Ракель. При этом не осталось никаких страховок в ее пользу, так что у нас не было необходимости задавать вопросы на эту тему. В принципе, Марте Мерчан смерть Вальдеса не могла принести денежной выгоды. Под таким углом зрения она подозрений не вызывала.

А если она ненавидела его? Или отношения между бывшими супругами после развода по какой-то причине стали невыносимыми? Или Вальдес преследовал ее? Я выпустила целую обойму вопросов. В ответ Марта лишь улыбнулась с подчеркнутым превосходством:

– Нет, Эрнесто никогда меня не преследовал. Он вел себя хорошо.

Она закурила, а мы с Гарсоном ждали, не добавит ли она еще чего-нибудь. Но, одарив нас двумя фразами, она опять улыбнулась, и улыбка ее была механической, ничего не выражающей, профессиональной. Я решила, что если она где-то и работает, то одна из ее служебных обязанностей – вечно улыбаться.

– Вы работаете, Марта?

– Да. Я занимаюсь пиаром в ювелирном магазине.

– И тем не менее бывший муж продолжал выплачивать вам алименты.

– Это для нашей дочери. Поначалу, сразу после развода, деньги стали поступать в банк на мое имя – из-за возраста девочки. А потом все так и осталось – переоформление бумаг требовало времени, и, видно, у него не дошли до этого руки, но деньги предназначались Ракели.

Снова в воздухе повисло молчание, которое хозяйку дома явно не смущало.

– А скажите, за эти годы у вас возникали какие-либо проблемы в отношениях с Вальдесом?

– Нет, как я вам уже сказала, он вел себя хорошо.

– Что вы имеете в виду?

– Он платил алименты, время от времени звонил, спрашивал, как дела у дочки… После того как мы расстались, ненависти между нами не возникло. И вообще, обошлось без трагедий. Честно признаюсь, что…

– Что?

– Что сейчас мне труднее понять, почему я вышла за него замуж, чем почему мы развелись. Но мы могли бы еще долго жить вместе, ничего не меняя.

– Позвольте спросить, что же произошло?

На лице ее появилась гримаса, которая словно бы заранее умаляла важность ответа:

– Понимаете… не знаю, как лучше объяснить… он все больше и больше погружался в свою работу… Кроме того… возможно, вам покажется дикостью то, что я скажу, но ведь на самом деле мы принадлежали к совсем разным социальным слоям. Мой отец был нотариусом, а его – парикмахером. Поначалу такие вещи как бы и не имеют никакого значения, но со временем…

Я представила себе, что думает сейчас Гарсон.

– Но врагами вы не стали.

– Нет, к грехам молодости надо только так и относиться – как к грехам молодости.

К беседе присоединился Гарсон, который заговорил так же бесстрастно, как и она:

– Вы были в курсе каких-нибудь подробностей из повседневной жизни Вальдеса?

Она покачала головой, и ее волосы, в которых отдельные пряди были окрашены в другой цвет, мягко колыхнулись.

– Я всегда предпочитала не знать лишнего. Иногда видела его по телевизору.

– Ну, может быть, вы со слов дочери догадались, что Эрнесто Вальдес впутался в какие-то неприятности или поменял в последнее время круг общения?

– Нет, ничего подобного я не слышала. Эрнесто очень редко виделся с дочкой. И я ничего не знаю про людей, с которыми он общался.

– Ваша дочь дома?

В первый раз я заметила, как выражение ее лица – не то страдальческое, не то сердитое – смягчилось.

– Нет, ее нет дома. Я решила, что лучше ей продолжать посещать занятия в университете, как будто ничего не случилось.

– Нам придется побеседовать и с ней тоже.

Она скрестила ноги, обтянутые черными бархатными брюками, потом снова поставила ноги ровно. Я задержала взгляд на ее полуботинках из красивой блестящей кожи медного цвета.

– Да, я это предполагала. Но учтите, она очень переживает – в конце концов, убили ее отца.

– Поверьте, это совершенно необходимо.

– Хорошо, можно назначить встречу на завтра.

Она проводила нас до дверей – так же невозмутимо, как делала все остальное. И тут я подумала, что, пожалуй, гримаса, не сходившая с ее лица, выражала всего лишь скуку. Это мое впечатление подтверждало и прямо-таки поразительное безлюдье, царившее вокруг здешних домов. Только несколько молодых мамаш выгуливали в колясках своих чад или вытаскивали из машин пакеты с покупками. Я вообразила себе жизнь любой из этих женщин в таком вот роскошном спальном районе. Долгие отлучки мужей, соседи, живущие по единому образцу. Бесконечные утренние часы, отмеченные разве что чашкой кофе. Заходящее солнце по вечерам, возвращение с детьми из школы… телевизор…

– Не очень-то она похожа на женщину, способную совершить преступление на почве страсти, а? – сказал Гарсон, направляясь к машине.

– Если ей когда и была знакома страсть, она давно об этом забыла.

– Что, интересно, ее привлекло в таком типе, как Вальдес?

– Дорогой мой Фермин, время бежит и оставляет по себе не одни только раны, случаются и метаморфозы.

– Опять вы со своей философией! Что вы, черт возьми, имеете в виду?

– Когда они познакомились, Вальдес был рвущимся в бой журналистом, он только что получил диплом и наверняка бредил Революцией гвоздик[9].

– Ага, а она была дочкой нотариуса, очень романтичной девицей.

– Что-то вроде того.

– А к сему часу осталось только то, что она продолжает быть дочкой нотариуса.

– Да, но прибавился еще труп Вальдеса.

– Надеюсь, судья уже дал разрешение захоронить его. Кажется, церемония пройдет сегодня днем.

– Тогда нам следовало бы заглянуть на кладбище.

– Зачем?

– Не знаю, наверное, чтобы немного пошпионить.

Однако шпионство на похоронах Вальдеса мало что нам дало, если не считать некоторых дополнительных штрихов к представлению о нем как о человеке. Например, мы еще раз убедились, что у Вальдеса почти не было друзей, даже среди коллег по работе. На траурной церемонии присутствовали его шеф, пара репортеров и очень узкий круг близких. Были там и Марта Мерчан с дочкой. Плакала только девочка. В любом случае прощание получилось очень холодным, и мы решили дождаться окончания церемонии за оградой кладбища.

– Не хотелось бы мне вот так закончить свою жизнь, – заметила я.

– А меня меньше всего волнует этот последний акт – коль скоро жизнь все равно пришла к своему концу, – заявил младший инспектор. – Захотят мое тело кремировать? Да ради бога! Предпочтут похороны по религиозному обряду?.. Я и на это согласен. Пусть хоть на куски режут и скармливают львам в зоопарке.

– Да ладно вам, Фермин!

– Я совершенно серьезно говорю! Коли ты уже перешел в мир иной, то какая разница?

– А последняя воля? А посмертное утверждение нашей личности?

– Какая там, к черту, личность, когда ты уже помер, а на последнюю волю и вообще никто не обращает внимания!

– Возможно, вы и правы.

Мы увидели, как с кладбища вышли бывшая жена Вальдеса с Ракелью. Я на минутку подошла к ним:

– Понимаю, что сейчас не самое удачное время, но я хотела спросить, когда мы сможем поговорить с вашей дочерью.

Марта посмотрела на меня как-то даже брезгливо, чтобы сразу стало понятно, насколько она осуждает подобную бестактность.

– Завтра в пять. Когда у нее закончатся занятия.

Гарсона тоже удивило, что я сунулась к ней в такой момент.

– Просто я хочу, чтобы она уяснила себе: мы все время будем кружить вокруг да около, – объяснила я.

– А мы и вправду будем кружить?

– Пока не знаю. В любом случае теперь все они нас видели.

– Для этого мы и приехали?

– Скажем, это было что-то вроде широкого оповещения.

– Не шутите с фараонами, они сидят у вас на хвосте?

– Примерно так.

– Эх, хотел бы я сейчас сидеть на хвосте у убийцы или хотя бы идти по его следу.

– Кто знает, а вдруг вы уже по нему идете!

Среди посетителей магазина Хуана Мальофре, стилиста и дизайнера, полицейские вряд ли составляли большую долю. Мало того, девушка, встречавшая клиентов у входа, вроде бы никак не могла сообразить, что это вообще за профессия. Гарсон попытался ее вразумить и уточнил, что мы служим в отделе, который занимается убийствами, чтобы в ее мозгах, совсем переставших работать от неожиданности, возникли хоть какие-нибудь просветы. Но первое, что пришло в голову девице, – это убрать нас куда-нибудь подальше с глаз клиентов, сновавших по залу, словно мы были парой вышедших из моды подставок для зонтов, недостойных их заведения.

– Присядьте вон там, – пробормотала она, мотнув головой в сторону самого укромного угла. – Сейчас я доложу сеньору Мальофре.

– Мы лучше пока побродим, – ответила я, не теряя присутствия духа, и принялась осматривать выставленную в огромном зале мебель.

Гарсон последовал за мной.

Младший инспектор во все глаза глядел на гостиные и столовые, на фальшивые окна с образцами штор и торшеры – так, будто мы оказались среди живых свирепых тварей, которые в любой миг могут на нас накинуться.

– Не нравится? – поинтересовалась я.

– Не знаю, что вам сказать, – ответил он, уставившись на стол с основой в виде слона. – Пожалуй, я бы никогда не освоился в доме, где столько… всяких препятствий.

– И я тоже.

– Слава богу, а то я уж подумал, что они мне не нравятся только потому, что со вкусом у меня беда.

– Ничего подобного, – пояснила я, понизив голос. – Просто это такой общепринятый стиль – чтобы пустить пыль в глаза… ну, то есть с большими претензиями…

– Для нуворишей, что ли?

– Я бы сказала иначе – для людей благомыслящих.

Между тем девица смотрела на нас так, словно боялась, как бы мы не стянули одно из этих чудищ.

– Да вы только поглядите на эту койку! – воскликнул Гарсон чуть громче положенного.

И койка того стоила: четыре восточных раба с мускулистыми телами, причудливо изогнувшись, держали барочный балдахин.

– Представляете, инспектор? Вздумай я втащить этот шедевр в свою спальню, пришлось бы снести стену. И для чего такое, по-вашему, нужно?

– Не поняла вопроса.

– Ну, я хочу сказать: и эти мужики в тюрбанах, и столько занавесок вокруг – они ведь не для того придуманы, чтобы там спать, а вроде бы для чего-то другого.

– Очевидно, они дают своего рода вдохновение, – съязвила я.

За нашими спинами раздался голос:

– Привет! Как дела?

Мальофре был из числа тех торговцев-художников, которые всегда обращаются с клиентами как с самыми близкими друзьями. Он повел нас к себе в кабинет, всеми способами демонстрируя, что воспринимает наш визит как самую обычную вещь и что интерес полицейских его ничуть не беспокоит, а такое поведение меня сразу насторожило. Как же надо растеряться, чтобы так явно перегибать палку, изо всех сил изображая беспечность и раскованность?

– Сеньор Мальофре, мы посетили вас в связи с гибелью Эрнесто Вальдеса.

– Какой ужас, правда? Я только сегодня утром прочитал об этом в газете.

– Вы прочитали сегодня, а на самом деле убили его несколько раньше. Поэтому нам хватило времени, чтобы найти в его личных бумагах свидетельства того, что он был вашим клиентом, так ведь?

– Он был очень известным человеком, очень популярным.

Я сразу обратила внимание на уклончивость его ответа:

– Так был он все же вашим клиентом или нет?

– Да, да, я знал его, он сюда захаживал.

Гарсон взглядом попросил меня, чтобы я передала дело в его руки.

– Сеньор Мальофре, в бумагах Вальдеса мы нашли счет, выписанный в вашем салоне. Счет на три миллиона песет. Там стоит и дата – весьма недавняя, так что, надеюсь, вам будет нетрудно восстановить в памяти всю историю.

Я заметила, что декоратора прошиб пот и ему стало явно не хватать воздуха.

– Ну разумеется! Я занимался его гостиной. И очень доволен результатом. Получилось просто, но мило.

– Вальдес оплатил этот счет?

Мальофре фальшиво, как-то через силу рассмеялся, но смех его больше напоминал вопль ужаса:

– Неужели полиция теперь занимается еще и долгами убитых?

Гарсон без всякой жалости гнул свое:

– На банковских счетах Вальдеса нет сведений о чеке, выписанном на ваше имя, и он не снимал соответствующей суммы в указанное время.

Мальофре изменился в лице и повернулся ко мне, начисто забыв про свои светские замашки:

– Инспектор, мои клиенты – не рядовые люди, они, как правило, зарабатывают много и платят большие налоги в государственную казну. Я сам, спешу вас заверить, почти до последней мелочи декларирую свои доходы. Но если иногда… Я хочу сказать, если они выражают желание…

Я все поняла:

– Мы не из налогового управления, и эта тема нас не волнует.

– Мне бы не хотелось, чтобы из-за ерунды…

– Можете не беспокоиться, это останется между нами. Мы хотели бы выяснить совсем другое. Вальдес заплатил вам, что называется, мимо кассы, так?

– Он настаивал на этом. Сказал, что у него имеются некие суммы, официально не учтенные, то есть такие, происхождение которых ему затруднительно объяснить, и я… В конце концов, три миллиона – это такая мелочь…

Гарсон достал свой блокнот и начал записывать. Когда я задала Мальофре следующий вопрос, он с удивлением поднял глаза.

– Сколько раз вы встречались с Вальдесом?

– Ну… трудно сказать, наверное, раза два или три. Думаю, три: два раза я ездил к нему домой, а потом мы виделись здесь.

– Он был один при ваших встречах?

Несколько растерявшись, Мальофре ответил:

– Ну… с ним была женщина, наверное, его жена.

– Как выглядела эта женщина?

Дизайнер начал успокаиваться и повел себя так, как, на его взгляд, должен вести себя нормальный свидетель:

– Среднего роста, лет тридцати с небольшим, короткая стрижка, волосы каштановые… Самая обыкновенная женщина.

– А почему вы решили, что она его жена?

– Не знаю, инспектор, она выбирала цвета, мебель… И очень хорошо разбиралась во всех этих вещах! То есть в разных стилях, фирмах, модных тенденциях… Я был изумлен – такое редко встретишь.

– И он обращался с ней так, словно она была его женой?

– Ну… если честно признаться… ему постоянно звонили на мобильник, и он то и дело выходил из зала.

– Вальдес называл ее по имени?

– Я не обратил внимания. Послушайте, а что, сеньор Вальдес не был женат?

– Он жил один. Был разведен.

Дизайнера явно одолевало любопытство:

– В таком случае…

Я не стала слушать дальше и встала, мы быстро вышли. Как правило, такое поведение очень хорошо срабатывает: надо коротко поблагодарить и попрощаться, разом положив конец встрече.

– Боюсь, у нас нарисовались срочные дела, – сказал Фермин, когда мы очутились на улице.

– Ну и чему мы отдадим предпочтение – деньгам или любви?

– Деньгам, само собой!

– Тогда я запрошу справку о финансовом положении Вальдеса?

– Да, и самую подробную.

Инспектор Сангуэса, наш эксперт по экономическим вопросам, обещал проверить все самым тщательным образом. Судя по всему, было довольно просто отследить счета Вальдеса в испанских банках, гораздо труднее обнаружить компании-ширмы, которые он мог основать. Выявление мест, куда Вальдес вкладывал деньги, займет несколько дней, но самое сложное – разобраться со швейцарскими банками. Пока инспектор Сангуэса проделает и то и другое… Короче, полную информацию нам придется ждать не меньше месяца. По моей прикидке, если до сих пор мы действовали сравнительно быстро, то дальше дело может застопориться. Сведения экономического порядка были для нас чрезвычайно важны. Если только не всплывут какие-то новые и неожиданные факты, мы будем ждать, с каждым днем лишь чуть продвигаясь вперед, то есть терпеливо делая свою работу. Надежды на то, что удастся раскрыть преступление по горячим следам и в кратчайшие сроки, таяли на глазах. Я много раз над этим раздумывала, но так и не сумела понять, почему все мы, полицейские, неизменно мечтаем о мгновенном завершении дела, хотя случается такое крайне редко. Тем не менее Гарсон упрямо твердил, что нельзя расслабляться, что нам вполне по силам добиться заметных сдвигов уже и в эти, самые первые, дни. Мне не хотелось с ним спорить, в ближайшее время нас ожидало столько работы, что взяться за нее сейчас же и засучив рукава было бы самым верным решением. Но я устала. И порой у меня просто вылетало из головы, что Гарсон обладает такой энергией и такой жизненной силой, что угнаться за ним мало кто способен. Младший инспектор старел медленно и хорошо. Он не знал проблем психологического порядка. Встав утром, сразу включался в настоящее, словно прошлое испарилось вместе с ночным сном, а будущее как-то само собой сложится из следующих двадцати четырех часов. Подобный характер можно было бы определить исключительно как дар божий. Он не имел ничего общего с моим отношением к жизни. Я вечно тащила за собой воз, груженный воспоминаниями, противоречиями, ошибками и неудачами. А чтобы справиться с этим возом, требовались немереные силы. Силы, которых потом не хватало на многое другое. Что уж говорить про будущее – оно представлялось мне в виде горизонта, затянутого сомнениями, и они в любой миг могли пролиться непредвиденными неприятностями. И тем не менее Гарсон был прав, твердя, что мы должны поднапрячься и быстрее шагать вперед. На сегодняшний день дело об убийстве, которым мы занимались, выглядело довольно обычным. С каждым днем все более важными становились экономические факторы, следовало покопаться в отношениях убитого с бывшей женой, а еще возникла загадочная женщина, прятавшаяся в тени. Ничего вроде бы не выделяло это преступление из ряда тех, что нередко совершались в высших сферах нашего общества. Однако не было никаких гарантий, что все останется в обычных же рамках, после того как нам придется заглянуть в профессиональный мир, окружавший Вальдеса. Ведь речь шла о прессе розового цвета, стремящегося перейти в желтый, а также о женских журналах. Какого рода территории нам предстояло исследовать? Признаюсь, я не имела об этом ни малейшего понятия, но заранее они виделись мне чем-то вроде огромной грязной лужи, где барахтались какие-то люди, так что брызги летели во все стороны. Если расследование вырулит на этот путь, оставив в стороне частную жизнь Вальдеса, нам крышка. Вряд ли желание Гарсона двигаться побыстрее и понапористее было основано на той же боязни грядущих осложнений, которые мучили меня, но и он, безусловно, тоже видел надвигавшуюся на нас опасность. Что мы с ним знали, черт побери, о любовных увлечениях, неприятностях или скандалах, наполнявших жизнь знаменитых людей? Для начала хорошо было бы решить, а кто они вообще такие, эти знаменитые люди? И ведь речь шла не только о том, что нам плохо знакома определенная среда. Нет, просто как только в ходе следствия мы перешагнем известную границу, за ней, возможно, окажется слишком много участников драмы. Возникнув где-то в мозгу, дрожь пробежала по всему моему телу. Может, напрасно я уже сейчас, опережая события, гоню волну? Задай я этот вопрос Гарсону, он ответил бы утвердительно, но мне и в голову не пришло проверять на нем свою догадку. Всем известно, что с оптимистами надо держать ухо востро. Я сложила пальцы крестом, с каждой минутой все меньше надеясь, что нас ждет гладкая дорожка.

На следующий день мы собирались допросить Ракель, дочь Вальдеса. Оставалось надеяться, что девушка хоть немного осведомлена о личной жизни отца, только тогда мы сделаем пусть маленький, но шаг вперед. Однако удача нам не сопутствовала, Ракель манерой поведения напоминала свою мать – была бесстрастна и держалась с ледяной холодностью. Она все время отводила в сторону свои прекрасные темные глаза и на любой наш вопрос отвечала отрицательно.

– Твой отец рассказывал тебе о своей работе?

– Нет.

– Он был с тобой откровенен?

– Нет.

– Он упоминал когда-нибудь о том, что ему угрожают.

– Нет.

Нет, нет и еще раз нет. “И чего ради мы теряем с ней драгоценное время?” – подумала я и сразу же прямо заявила об этом девушке, устав от ее уклончивости. Как ни странно, моя не слишком вежливая реплика на Ракель подействовала, и она позволила себе каплю искренности:

– Простите, если я заставила вас напрасно тратить время. Не думайте, что я просто не хочу ничего говорить. Я и на самом деле всегда мало что знала про отца. Да и предпочитала не знать лишнего. Всякий раз, когда он собирался рассказать мне про свою работу или про свою жизнь, я разговор сворачивала. И в конце концов он уже и не пытался заводить со мной откровенные беседы.

– А можно поинтересоваться, почему ты так себя вела?

Она закатила глаза, старясь показать, что вопрос ей крайне неприятен. Я даже подумала, что она вообще не станет на него отвечать, но девушка после долгой паузы посмотрела на меня в упор и спросила в свою очередь:

– А вам нравились передачи моего отца?

Пойманная врасплох, я замямлила:

– Понимаешь, это… должна признаться, я нечасто их видела.

– А я часто, – выпалил Гарсон.

Девушка повернулась к нему и с вызовом повторила вопрос:

– И что вы о них думаете?

– Грязь и мерзость, – ответил Гарсон, не моргнув и глазом.

Ракель Вальдес грустно улыбнулась:

– Выходит, тут не о чем больше и говорить. Иногда я обедала с ним по воскресеньям, потому что он все-таки был моим отцом. Мы встречались, проводили вместе какое-то время – и все. Но у меня не было ни малейшего желания прикасаться к этому свинству.

– А его личная жизнь тоже была свинством?

– Этого я не знаю. Об этом он никогда не заговаривал.

Тут я решила завершить допрос, который не принес нам ни единого интересного факта:

– Хорошо, Ракель, ты можешь быть свободна.

Не знаю почему, но девушку поразила резкость, с какой я прервала нашу беседу. На ее лице вспыхнуло что-то похожее на чувство вины. Она стала извиняться:

– Поверьте, я ничего больше не знаю.

– Да, очень хорошо. Можешь идти.

Но она не двинулась с места.

– Вероятно, вам кажется странным, что я выгляжу такой спокойной, хотя совсем недавно убили моего отца, и что не хочу помогать вам.

Я попыталась вытянуть из нее хоть что-нибудь еще, воспользовавшись столь необычной реакцией:

– А разве это не так?

– Нет, конечно же не так! Но что я могу сделать? Да, наверное, иногда он что-то такое мне и говорил, но чаще всего это были совершенно нелепые темы.

– Например?

– Ну… например, не так давно он рассказал, что встретил чудесную девушку и что жизнь его скоро переменится.

Словно пара шлюзов со скрежетом раздвинулись у меня в голове. Гарсон впился в девушку взглядом – совсем как ястреб, выследивший ягненка, и спросил, напрасно стараясь, чтобы вопрос прозвучал по возможности деликатнее:

– И кто же эта девушка?

– Поверьте, ничего больше я не знаю.

Я пододвинула свой стул поближе, чтобы беседа наша выглядела более доверительной, хотя до сих пор мне это казалось лишним.

– Ракель, надеюсь, ты понимаешь, что любая мелочь, которую ты вспомнишь, может быть полезной. Это ясно?

Она пробормотала, еще не осознав всю важность того, что только что сказала:

– Вы про его девушку, да? Но отец не в первый раз сообщал что-то в том же роде. Иногда он вдруг начинал уверять меня, что в один прекрасный день женится, что у него снова появится семья… И все! Потом больше ни разу об этом не упоминал.

– А что-то конкретное о своей новой девушке он тебе не рассказывал? Как ее зовут, как она выглядит, кем работает, сколько ей лет?

– Нет. Только то, что он с ней недавно познакомился и что его жизнь теперь переменится.

– А он описывал тебе обстановку в своей квартире?

– Что?

– Ты не заходила к нему в последнее время?

– Я никогда не была у него дома! – выпалила она с вызовом.

– И он не говорил, что поменял мебель в гостиной?

На лице ее вспыхнуло раздражение, она встала и в первый раз заговорила с нескрываемым возмущением:

– Послушайте, я не знаю, как вы себе представляете наши отношения, но, уверяю вас, их нельзя было назвать нормальными отношениями отца с дочерью. Как я вам уже сказала, мы иногда вместе обедали по воскресеньям – только и всего. Я ничего не знаю про обстановку в его новой гостиной, и мне на нее наплевать. Можно я наконец уйду?

Я кивнула и перевела взгляд на бумаги, лежавшие у меня на столе, – лишь бы не смотреть в глаза Ракели. Гарсон дал волю возмущению, едва мы остались вдвоем:

– Вот ведь чертова девка! Интересно, к наследству своего отца она отнесется с таким же презрением?

– Скорее всего, она не унаследует всего, чем он на самом деле обзавелся. Надо полагать, кто-то уже успел прибрать к рукам тайные накопления ее изворотливого папаши.

– Вы имеете в виду ту женщину? Но куда она нас приведет?

– Вопрос следует сформулировать иначе, он должен звучать так: как нам выйти на эту женщину?

– Может, помогут счета, которые, дай бог, отыщет Сангуэса?

Я с досадой швырнула карандаш на стол:

– Я пыталась избежать этого, но…

– Чего именно?

– Фермин, у вас есть резиновые сапоги?

Гарсон, окончательно сбитый с толку, уставился на меня:

– Сапоги? Зачем?

– Затем, что, если Господь нас от этого не избавит, нам с вами придется лезть в грязное болото – в мир гламура и розовой прессы.

Глава 2

Я всегда мечтала позавтракать в постели – и чтобы вокруг меня были эдак небрежно разбросаны газеты. Скорее всего, такую сцену я увидела в каком-нибудь фильме пятидесятых годов, и с тех пор – на протяжении всей юности и всей зрелости тоже – это казалось мне верхом изысканности. Так вот, в то утро я позволила себе нечто подобное. Но сперва достала из ящика почту и сварила отличный крепкий кофе. Суббота обещала быть совершенно бездарной, то есть одним из тех дней, когда и думать не хочется о том, что надо чем-то заняться, если только, конечно, сама собой не всплывет куча отложенных раньше дел и обязательств. Но от судьбы не убежишь, особенно ежели судьба твоя накрепко связана со службой. Вот и теперь со всех газетных страниц, посвященных происшествиям, на меня смотрела весьма непривлекательная физиономия Эрнесто Вальдеса. Сообщение о его смерти появилось накануне, но новость была достаточно сенсационной, чтобы пресса продолжала обсасывать ее еще и сегодня. Говорилось о важной роли, которую играл Вальдес в журналистском мире, о том, как ему удалось укоренить свой, весьма далекий от традиционного, стиль в розовой прессе, из-за чего, правда, цвет ее стал отдавать желтизной. Насколько я могла понять, Вальдес показал, что нет нужды относиться к знаменитым людям с прежним почтением, напротив, он безжалостно атаковал их, не останавливаясь перед откровенным глумлением. Между прочим, найденный им прием оказался очень востребованным, особенно на телевидении, хотя было у него и много противников, прежде всего в традиционных журналах, которые отказывались принимать участие в охоте на знаменитостей – не в последнюю очередь, конечно, и потому, что именно знаменитости и кормили эти журналы. Сведения показались мне интересными, наконец-то журналисты снабжали информацией полицию, а не наоборот. Я внимательно прочла статью, где рассказывалось о том, как именно действует “розовая мафия”. Выяснилось, что новости журналам и телепрограммам поставляют специальные агентства, и не всегда эти новости добывают честным путем, чаще используются услуги осведомителей и папарацци-фрилансеры. Чтобы у читателей не осталось на этот счет ни малейших сомнений, газета приводила очень красноречивые цифры: у таблоидов насчитывается около двенадцати миллионов читателей, при этом всего на семь главных журналов приходится годовой доход в двадцать пять миллиардов песет за счет продажи экземпляров и четырнадцать миллиардов – за счет рекламы. Цифры, относившиеся к телевидению, были не менее поразительными. Что ж, вывод напрашивался сам собой: где крутятся хорошие деньги, там вряд ли обойдется без правонарушений. Я поняла, что мы столкнулись с делом, у которого могут быть очень серьезные ответвления. Для начала следовало признать: версия об участии в преступлении наемного убийцы становилась все более убедительной. Людям, занятым в сфере, где миллионы летают, как голуби над городом, куда легче расправиться с человеком чужими руками, то есть наняв профессионала, чем хоть в минимальной степени рисковать собственной шкурой. Спасительное объяснение, будто это бывшая жена Вальдеса, мстя за поруганную любовь, всадила в него пулю, а потом еще и перерезала ему горло, с каждой минутой казалось все менее правдоподобным. Зачем искать любовные страсти там, где царствуют деньги? Только в низкопробных бестселлерах оба эти мотива соединяются – и результат получается совсем дохлым. Кроме того, кому придет в голову убивать из мести бывшего мужа через много лет после развода? Нет, по всей вероятности, мы делаем лишь первые шаги по поверхности едва открытой нами планеты, и прежде всего нам следует заново научиться ходить.

Далее в статье утверждалось, что больше всего нынче ценится информация, так или иначе связанная с продолжением рода человеческого. То есть с беременностями, родами, крещениями, родными детьми и детьми приемными. На миг даже вкус кофе показался мне отвратительным. Ну, хоть убейте меня, не пойму, как кто-то способен заплатить пусть даже одну песету из своих кровных за то, чтобы его ввели в курс такого рода событий из совершенно чужой ему жизни. Господи, да ведь все младенцы как две капли воды похожи один на другого! Неужели кому-то и вправду важно увидеть их фотографии? Нет, в этом деле точно не обходится без мистики, лично мне совершенно недоступной. Бывая в парикмахерской, я никогда не беру в руки таблоиды, даже чтобы просто полистать. Всегда предпочитала те женские журналы, где говорится о моде, красоте, убранстве дома и прочей приятнейшей ерунде. Какое, например, умиротворение приносит в душу изучение рекламы косметических средств, или чтение комментариев к ним, или знакомство со сложными названиями химических продуктов, с помощью которых кожа так счастливо разглаживается, или разглядывание фотографий молодых прелестных лиц рядом с изображением маслянистых кремов, которые хочется попробовать на вкус, словно это мороженое или пирожное. Разве можно не поддаться таким соблазнам, не клюнуть на предложение сделаться красавицей без малейшего труда? Кроме того, в последнее время я стала замечать, что в подобного рода материалы очень часто помещают и фотографии красивых мужчин. Мужчины-манекенщики с пухлыми губами, позируя перед камерой, стараются выглядеть прежде всего сексуальными. Не случайно ведь они всегда надевают до невозможности обтягивающие брюки. В общем и целом утрату традиционных табу я воспринимаю как нечто безусловно положительное. И дело тут не ограничивается картинками: если порой, чтобы убить время, я заглядываю в тексты, меня неизменно поражает, насколько свободно авторы подходят к некоторым темам и как смело обращаются с языком. Например: “Твой парень слишком робок в постели? Вот двадцать способов подхлестнуть его”. Все это доказывает, что современные молодые женщины гораздо раскрепощеннее любой представительницы моего поколения. Такова жизнь, подумала я, поэтому сегодня они воспринимают как нечто само собой разумеющееся и как игру то, ради чего мы в свое время устроили настоящую революцию. Хотя, пожалуй, прежде чем играть, надо заплатить – пережить эту самую революцию. Не знаю, можно или нет и вправду посчитать подобный аргумент утешением, но я, взглянув на проблему под таким углом, по крайней мере, перестала чувствовать себя полной идиоткой.

Сложив газеты и журналы в стопку, я решила встать и принять душ. Я была сыта по горло Эрнесто Вальдесом. Этот тип не имел никакого права вторгаться в мою частную жизнь, хотя он и привык именно так поступать с другими людьми! Но отделаться от него будет ой как не просто. После душа я направилась на кухню, чтобы приготовить тосты и сварить яйца, потом включила телевизор, и уже через пару минут на экране снова всплыла хищная рожа Вальдеса. Это был выпуск новостей, и диктор уверял, что убийство журналиста – преступление на любовной почве и что у полиции до сих пор нет серьезных версий. Какой, интересно знать, кретин рискнул поделиться такими откровениями с репортерами? На ум мне пришли фамилии нескольких коллег, но я сочла за лучшее не углубляться в поиски виновного. Ладно, пусть болтают что хотят, будет даже лучше, если обстановка накалится. Журналисты именно так понимают свою работу, а сама я не собираюсь делать никаких заявлений. Им нужны любовь и ревность? Отлично, пусть получают любовь и ревность! А может, кто знает, они и не так далеки от истины. Если подумать хорошенько, то во всем этом скандальном происшествии нетрудно усмотреть своего рода компенсацию для общества: человек зарабатывал на жизнь тем, что совал нос в чужое грязное белье, а теперь публика без малейшего стеснения разглядывает его смертный саван, бесстыдно выставленный на всеобщее обозрение.

После завтрака я почувствовала себя куда лучше. И тем не менее ощущение вялости и расслабленности оставалось настолько непобедимым, что я даже не рассердилась, когда позвонил Гарсон и предложил немного поработать. Он получил очень вежливый ответ:

– Нет уж, за работу по субботам мне жалованья не платят, поэтому чувство долга меня временно покинуло.

– Инспектор, речь идет, собственно, не совсем о работе, я тут собрал кое-какие материалы и хотел, чтобы и вы на них взглянули.

– Жесткое порно?

– Что-то вроде того. У меня есть несколько записей телепередач Вальдеса, а также его последние журнальные публикации. По-моему, будет не лишним поинтересоваться, чем конкретно он занимался, а поскольку в рабочие дни у нас дел невпроворот…

Я промычала нечто, не поддающееся расшифровке.

– Вы что-то сказали? – переспросил мой помощник.

– Нет, просто из меня завтрак попер назад, как только я представила себе, что скоро буду наслаждаться записями передач Вальдеса.

– Там всего на пару часов – только и успеем, что выпить по рюмке и обсудить впечатления.

– Сегодня утром я занята – иду на выставку Шагала.

– А днем?

– Днем тоже не получится, я собралась в кино. Показывают фильм, который я давно хочу посмотреть.

– И небось на том языке.

– Да, точно, фильм датский! Ладно, а если мы встретимся в воскресенье после обеда?

– Можно, только как раз в воскресенье вечером…

– Это обычно самое спокойное время.

– Как раз тогда по телевизору будут показывать интересный футбол.

– Да ладно вам, Фермин, все футбольные матчи всегда похожи один на другой как близнецы.

– Ага, но и картины вашего Шагала всегда останутся такими, какими были; он ведь помер, а значит, ничего новенького нарисовать уже не сумеет!

– Может, конечно, вы и правы, но только мысль поработать в выходные посетила вас, а не меня.

Гарсон уступил, а что еще ему оставалось, если он и вправду, как всегда, был одержим чувством долга? В чем загадка Фермина Гарсона? Неужели ему и на самом деле так нравится его работа, что он не в силах даже на время забыть о ней? Боюсь, свою роль тут играют возраст и привычка, иначе говоря, нельзя исключить, что нечто похожее в свой час случится и со мной.

В воскресенье, когда время стало близиться к вечеру, я вдруг сообразила, что мы не сговорились, у кого дома состоится наша встреча. Я позвонила Гарсону. К моему изумлению, он сообщил, что уже позаботился об ужине, поэтому ровно в девять я как штык стояла у его двери.

Все было готово для добросовестной работы. На журнальном столике лежала стопка журналов, а рядом с ними – коробка с видео. Господи, как это выдержать? Гарсон меня подбодрил. Не стоит беспокоиться, немного грязи – только и всего, немного грязи… И вообще, заметил он, какой только мерзости мы с ним прежде не насмотрелись, попадая на городское дно. Неужто те картинки мне больше по вкусу?

– Не знаю, Фермин, оказавшись на городском дне, ты веришь, что там собраны отбросы общества, люди, по той или иной причине выкинутые из нормальной жизни. Но здесь-то мы имеем дело с мерзостью, которую с наслаждением глотает восемьдесят процентов наших соотечественников.

– Ну и что с того? Это даже внушает надежду. Иначе пришлось бы признать, что преступники составляют некую отдельную расу, но вы-то, как никто другой, знаете, что это не так. Оказывается, все кругом упиваются сплетнями, мечтают подсмотреть в замочную скважину, смакуют всякое непотребство. Короче, никого не назовешь безгрешным, инспектор.

– Да, эстетическое чувство…

Я наугад открыла один из журналов. Крестины. Гости стоят тесной группой, чтобы все до одного непременно попали в кадр. Впечатление они производят кошмарное: женщины нарядились в обтягивающие платья пастельных тонов, которые открывали их увядшие коленки; шляпы с большими полями сидели на головах как вороньи гнезда. К тому же они были так увешаны драгоценностями, что от золотого блеска рябило в глазах. На всех мужчинах были костюмы из легкой шерсти с опаловым отливом и галстуки небесно-голубого цвета. Ноги свои они обрекли на страшные муки, втиснув в лаковые ботинки с острыми носами. Честно признаюсь, дрессированные обезьяны в цирке показались бы мне куда более симпатичными.

– Вы только посмотрите на эту пошлятину! И кто же это, интересно знать?

Гарсон заглянул мне через плечо:

– Ну, Петра, вы даете! Если уж таких людей вы называете пошляками!.. Прочтите-ка подпись под фотографией: это крестины кого-то из детей маркиза де Ос, и гости – самые что ни на есть сливки общества, самая наша знатная знать.

– А я-то считала, что наша знать уже давно скатилась ниже некуда. Выходит, еще есть куда, как видно, осталось еще несколько ступенек.

– Подождем, что вы скажете, когда увидите третьесортных певцов, или тех, кто трудится на ниве фольклора, скажем, исполняет фламенко, или телеведущих и детишек знаменитостей, когда они достигают возраста…

– Лучше не продолжайте, я ведь еще могу дать задний ход.

– Не горюйте, сейчас сами убедитесь, что коньком Вальдеса было припереть таких к стенке. Вы его еще полюбите. Откройте-ка этот журнал там, где напечатана его заметка.

Я угрюмо перелистывала страницы – одна была ужасней другой. Наконец дошла до места, где Гарсон велел мне остановиться.

– Читайте, читайте, – воскликнул он вдохновенно.

Я стала читать, отнюдь не испытывая такого же восторга:

Альбертито де лас Эрас, который наделал кучу долгов и оставил невесть сколько неоплаченных счетов в Марбелье, теперь заявляет, что хочет открыть ресторан в Мадриде. Честно признаться, мы затрудняемся сказать, в какой части заведения сам он намерен обосноваться – стать подручным повара или сесть за кассу, чтобы завладеть выручкой, прежде чем придет пора платить жалованье нанятым им же самим работникам ресторана. Но, скорее всего, он займется клиентами, вернее клиентками, на которых наверняка сумеет произвести неизгладимое впечатление, как оно всегда и случалось, – ведь главное, чем славится наш Альбертито, это то, что он живет в угоду дамам… и за счет дам.

Нет, такого я все-таки не ожидала. Я молча повернулась к младшему инспектору, который с самодовольным видом наблюдал за моей реакцией.

– Убедились? Я так и знал, что вас это огорошит.

– Но ведь он его беззастенчиво оскорбляет! Знаете, я одного не могу понять: почему тип, о котором тут идет речь, немедленно не подал на Вальдеса в суд?

– Только потому, что этот самый Альбертито, как легко догадаться, – еще тот проходимец. К тому же ему, небось, очень нравится, когда о нем говорят, даже в таком вот духе. Большинство подобных типов живут за счет своей известности, а уж хорошая это слава или дурная, никакой роли не играет.

– Но какие-то разоблачения могут им здорово навредить.

– Вне всякого сомнения, однако они терпят, потому что в большинстве случаев обвинения имеют под собой вполне реальную почву, так что лучше не возникать. На самом деле случались и протесты, и не раз. Люди, на которых наехал Вальдес, иногда пытались обвинить его в клевете, а вот до суда дело редко доходило.

Гарсон очень глубоко изучил этот вопрос, явно забегая вперед в нашем расследовании. Мне подумалось, что он, видно, был уверен: рано или поздно мы все равно начнем интересоваться профессиональной деятельностью убитого, после того как познакомимся с его ближайшим окружением в частной жизни. Я опять принялась читать вслух, неожиданно почувствовав любопытство:

Нача Домингес, младшая из семейства Домингесов, судя по всему, наконец-то собралась замуж. Новоиспеченным женихом стал латиноамериканский певец Чучо Альварес. Нам ничего не известно об успехах этого самого Чучо у себя на родине, но тут, у нас, о таком певце уж точно никто и слыхом не слыхивал. Впрочем, какая разница? Зато у невесты нет проблем с деньгами – как всем известно, совсем недавно она получила кучу денег в наследство от своей бабушки. Правда, до нас не дошли сведения, все деньги или нет она истратила на пластическую операцию, сделанную перед самой свадьбой. Вполне возможно, ей уже никогда не суждено снова стать богатой, зато не возникает ни малейших сомнений в другом: в губах у нее отныне столько силикона, что она всегда будет целовать своего суженого с немыслимой прежде страстью.

С большим трудом, даже чуть заикаясь, я наконец выдавила из себя:

– Но ведь это ужасно, Фермин, это постыдно!

Гарсон громко расхохотался:

– А вы как думали, инспектор!

– Но разве можно быть таким подлым, таким злобным? Да еще этот его хамский стиль!

– Это для Вальдеса обычная манера, и он особо себя не утруждал, чтобы подыскать более приличный тон.

– Ну и тип!

– Да, вот таким был Вальдес, и таков мир, в котором он вращался и в который теперь придется окунуться нам, вам и мне.

– Я ведь как чувствовала, поэтому и пыталась потянуть время и как можно позднее явиться на этот бал, но мне и в голову не приходило, что все там до такой степени гнусно.

– Ну, теперь давайте перекусим, а потом займемся телевидением.

– Кажется, мне теперь кусок в горло не полезет.

– Полезет-полезет, вы только гляньте, какую я эмпанаду[10] приготовил, вам точно понравится.

Сколько бы ингредиентов ни вошло в приготовленную Гарсоном эмпанаду, в том блюде, которым обычно потчевал публику Вальдес, было намешено всего куда больше – включая пошлость, безвкусицу, злобу и подлость. Теперь я поняла, о каком новом стиле шла речь в прочитанной вчера статье. Но непонятно мне было другое: почему это имело такой успех? Разве можно с наслаждением барахтаться в такой грязи? Да, я согласна, что среди людей, на которых он выливал помои, не найдешь ни нобелевских лауреатов, ни по-настоящему крупных личностей, ни людей, хоть что-то совершивших во славу человечества. Нельзя даже с уверенностью утверждать, что это всегда были честные и порядочные люди, но в любом случае что за радость наблюдать за их публичным унижением?

Однако Гарсон не спешил со мной согласиться. По его мнению, большая часть рода человеческого живет, изнемогая под грузом повседневных забот. На службе, дома, в привычном общении средний гражданин вынужден неизбежно смиряться с тем, с чем смиряться ему совсем не хочется, и чересчур часто терпеть всякого рода удары судьбы.

– Именно поэтому людям очень даже приятно убедиться, что и тем, кому на первый взгляд повезло больше, в конце концов тоже случается кое-что испытать на своей шкуре! – сделал он вывод, доедая остатки эмпанады.

– Печальное утешение.

– А веселых утешений и не бывает, инспектор. Но это средство к тому же всем и всегда доступно – обсуждай сколько угодно с приятелями, подбавь, если угодно, перцу, сравни с другими громкими скандалами и…

– Сейчас вы сообщите мне, что мы имеем дело с социальной панацеей!

– В какой-то мере так оно и есть, хотя не скажу, что это тот способ, который следует еще активнее вводить в оборот; нет, зато он вдобавок ко всему приносит очень и очень хорошие деньги, вот что нельзя забывать.

– Способ-то больно грязный и подлый.

– Картошка тоже грязная, а вон сколько людей ее ест. Кстати, о еде, как вам понравилась моя эмпанада?

– Без преувеличения скажу: это что-то фантастическое. И как вам только удалось сочинить такое?

– С терпением и любовью.

– А рецептом поделиться не хотите?

– По мне, так бравым полицейским не к лицу сидеть и обмениваться кулинарными рецептами. Лучше перейдем к десерту – пора хлебнуть густой грязцы.

Он сунул кассету в видеомагнитофон и убавил свет.

– Сейчас мы опять порадуемся подвигам убиенного Вальдеса, как если бы он был Сидом Воителем[11].

Титры, бежавшие под громкий шум в студии, известили нас, что начинается передача под названием “Пульс”. На площадке, где царили кричащие цвета, были полукругом расставлены стулья, на них сидели мужчины и женщины. Перед ними высилось что-то вроде небольшого помоста с единственным креслом – в нем расположился главный гость. Гарсон тихим голосом сообщил, что трибунал состоит из журналистов, а их действиями руководит Вальдес, который занимает особое место и направляет в нужное русло вопросы и ответы. Первой ответчицей стала разодетая в пух и прах молодая женщина.

– Это жена актера Виктора Домингеса, он только что бросил ее ради стюардессы из “Иберии”, – поспешил пояснить мне Гарсон.

Далее мы наблюдали занятный спектакль, что-то вроде отвратительной игры, в ходе которой журналисты ловко провоцировали гостью программы, добиваясь, чтобы она самозабвенно и без малейшего стеснения обличала бывшего мужа, который теперь превратился в ее врага. Хорошо разбираясь в человеческой психологии, а также правильно оценив скудные умственные способности своей жертвы, сидевшие полукругом журналисты задавали ей острые вопросы, стараясь коснуться самых больных точек – в уверенности, что в ответ она разразится потоком скандальных откровений. Так вот, когда ее довели до нужной кондиции и она стала описывать злодеяния мужа – например, что он был человеком вздорным, к тому же тайным пьяницей и нанял адвокатшу, чтобы лишить ее, бывшую жену, всяких средств к существованию, – пробил час Вальдеса. Теперь уже он ястребом кинулся на нее, разом превратив обвинительницу в обвиняемую. Хлопая глазами, я смотрела на этого мелкого мужчину с пронзительным взглядом и крючковатым носом, который, пылая праведным гневом, изрыгал фразы вроде такой: “А разве не правда, что это вы толкали его к бутылке, бесстыдно кокетничая с вашими общими друзьями?” Или: “Но ведь и вы тоже наняли адвоката, который действует под лозунгом «Все средства хороши» и не останавливается перед подкупом свидетелей?” Несчастная защищалась, как могла, нередко демонстрируя, что даже у набитых дур имеется орган, вырабатывающий яд, которым они очень ловко плюют в противника. Честно признаюсь, все увиденное показалось мне зрелищем возмутительным, оно заставляло почувствовать стыд за братьев по разуму и пожалеть, что волки стали видом на грани исчезновения, освободив место цивилизованному человеку.

Когда все это безобразие, все эти истошные вопли закончились, Гарсон молча перекрутил кассету назад и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну и как вам?

– Мерзость и мерзость.

– Так и знал, что вы скажете что-то в этом духе.

– Но то, как отношусь к передаче лично я, не самое главное, Фермин. Хуже другое. Теперь понятно, что любой из этих людей – да, абсолютно любой из тех, кого Вальдес публично унижал, – мог его убить.

– Не будьте такой наивной, Петра, типы, которые идут в программу к Вальдесу, берут за это деньги и прекрасно понимают, что их ждет.

– Можно подумать, вам неизвестно, какие бездны порой таятся в потемках человеческой души. Да, верно, эти люди вроде бы были готовы на все, соглашаясь на роль добычи для свирепого тигра, а потом? Когда оставались наедине с собой у себя дома? Ведь они наверняка восстанавливали в памяти, обдумывали и прокручивали передачу шаг за шагом – туда и обратно. Готова спорить, что кто-то не смог смириться с навязанной ему ролью. Ну-ка, вообразите себя в шкуре человека, который пытается заснуть после того, как Вальдес выставил его на всеобщий позор. Разве не всплывут у вас перед глазами некоторые моменты программы, злобное лицо наскакивающего на вас Вальдеса, его подлые глазки, брызгающий слюной рот?

Гарсон задумался. Он восстанавливал в уме только что нарисованные мною мелодраматические картины.

– Ну, знаете!.. Если, конечно, взглянуть на это с такого бока!.. Ладно, значит, теперь, насколько я понял, мы склоняемся к версии убийства из мести?

– Минутку! Я ничего подобного не говорила! Ни к чему и ни перед кем мы не склоняемся. Просто, на мой взгляд, очевидно, что поиски надо будет вести там, где Вальдес работал.

– Но и про его бывшую жену не забывать.

– А также про дочку и про неведомую любовницу.

– Ни про кого и ни про что!

– Да, именно так. Давайте подумаем. Вы, Фермин, должны подготовиться к нашим визитам в оба журнала, где печатался Вальдес, а также на телевидение. Поинтересуйтесь структурой этих организаций, тем, где и кто был начальником Вальдеса, а кто – подчиненными, а еще – распорядком рабочего дня и тем, какими ресурсами он располагал для съемки своих программ.

– Редакции журналов находятся в Барселоне, а вот из-за телевидения придется ехать в Мадрид. Вальдес проводил там два дня в неделю – записывал передачу и возвращался в Барселону.

– Хорошо, переговорите с комиссаром Коронасом и введите его в курс дела, кроме того, нужно наладить связь с каким-нибудь мадридским комиссариатом. И узнайте, где останавливался Вальдес, наезжая в столицу.

– Я всем этим займусь, не беспокойтесь.

– Но есть еще одна вещь, которую мы оставляем без внимания.

– Что именно?

– Удалось вам узнать что-нибудь новое про киллеров?

– Нет, но я договорился завтра в десять утра встретиться с инспектором Абаскалем; именно у него и его помощников имеются все данные по наемным убийцам, и сейчас они изучают наше дело.

– Отлично.

– Правда, вы надавали мне столько поручений, что я вряд ли поспею к десяти.

– Я сама побеседую с Абаскалем. Надо как-то специально подготовиться к этому разговору?

– Да нет, просто послушайте, что он вам скажет, вот и все.

– За свою жизнь только это я и научилась делать как следует.

Мы тщательнейшим образом разметили план работы, потратив на это остаток воскресного вечера. И наверняка заслужили по медали, но так как никто нам их давать не собирался, с меня хватило внутреннего удовлетворения. Вернувшись домой, я хотела поскорее лечь спать, хотя и понимала, что если начну вспоминать сцены из просмотренной передачи, вряд ли сумею заснуть. Проходя через гостиную, я заметила мигание автоответчика и с большим удивлением услышала голос моей сестры Аманды:

Петра, позвони мне сегодня вечером, даже если вернешься очень поздно.

Я глянула на часы – было двенадцать ночи. В обычной ситуации мне и в голову не пришло бы звонить ей в такое время. Аманда была женщиной, во всем привыкшей к порядку и свято чтившей общепринятые правила. Она была замужем за известным хирургом, у них было двое детей-подростков. После свадьбы она перебралась жить в Жирону, где вела счастливую и спокойную жизнь домохозяйки. Она была на два года младше меня, однако всегда казалась взрослее и разумнее. Поэтому я так удивилась, прослушав ее сообщение с просьбой позвонить, как бы поздно я ни вернулась.

Голос ее звучал сдержанно и сухо.

– Что-то случилось? – спросила я с тревогой.

– Ничего не случилось, просто я хотела бы приехать к тебе на несколько дней, ты не против?

– Нет, конечно! Но учти, я не смогу освободиться от работы.

– Я на это и не рассчитываю. И мешать тебе не собираюсь.

– Я оставлю ключ в баре на углу. Когда приедешь, скажи им, что ты моя сестра, и никаких проблем не возникнет. А теперь все-таки признайся, у тебя точно все в порядке?

– Поговорим позже, – буркнула сестра, только усилив мое беспокойство.

Повесив трубку, я стала раздумывать, с чего это она так неожиданно решила навестить меня. Я перебрала кучу всяких вариантов, и под каждый можно было подвести вполне реальное и весомое основание: неприятности с одним из сыновей, тяжелый медицинский диагноз, измена мужа… При этом ничего глупого или легкомысленного мне в голову не приходило. Аманда была не из тех женщин, которые способны вот так с бухты-барахты в воскресенье перед сном придумать, что хорошо бы завтра съездить в Барселону и побегать там по магазинам. Но какой смысл строить догадки? Похоже, это у меня профессиональная болезнь. И я легла спать, прихватив с собой книгу, где не было и намека на преступления и на журналы, печатающие светскую хронику.

На встречу с Абаскалем я пришла за пятнадцать минут до назначенного срока. К моему удивлению, на пороге его кабинета мы столкнулись с Молинером – он как раз оттуда выходил. Значит, тоже решил проконсультироваться. Вероятно, и убийцей той девушки, чьей-то там любовницы, мог быть профессионал. Но по виду Молинера я бы не сказала, что он доволен результатами беседы.

– Ни одной зацепки, пропади оно все пропадом. Все исполнено так, что не подкопаешься, и совершенно непонятно, чьих это рук дело. Какой-то тип с железными нервами… Работает он в одиночку. Вот и все выводы. Абаскаль дал мне пару контактов, можно будет попробовать ими воспользоваться – и больше ничего.

– А ты надеялся, что убийца оставил какие-то следы?

– Ну да, если честно! А дело получается совсем дохлое. Ладно, поглядим, ведь с какой-то стороны к нему все-таки надо подруливать.

– Да, не шутка.

– Не говори! Послушай, если у тебя есть время, пойдем выпьем кофе? Абаскаль с тобой все равно пока побеседовать не сможет, ему только что позвонили из Мадрида.

Мы неспешно отправились в “Золотой кувшин”. Настроение у Молинера было хуже некуда, он все время ругался, проклинал и убийства, за которые не знаешь, с какого бока взяться, и то, что у нас, полицейских, нет никаких выходов на наемных убийц. Мы с Молинером довольно редко общались, но, насколько я помнила, он обычно излучал оптимизм и был человеком вполне доброжелательным. И вдруг, когда перед нами уже стояли чашки с крепким кофе, он пристально на меня посмотрел и сказал:

– Петра, ты ведь два раза была замужем, правильно?

Удивившись резкой перемене темы, я попыталась отшутиться:

– А что, киллеры предлагают тебе брачный союз?

Он ответил, изумив меня еще больше:

– Нет, они ничего хорошего мне не предлагают, а вот моя жена хочет меня бросить.

Ну и как следует себя вести, услышав такого рода признание от едва знакомого человека? Тихо улыбнуться? Нет, разумеется. Поэтому я скроила серьезную мину и выдавила из себя:

– Упаси Господь!

– Да, но тут хоть Господа Бога призывай на помощь, хоть черта рогатого, она все равно уйдет.

Я попробовала спокойно оценить ситуацию. В конце концов, нет ничего странного в том, что кто-то вздумал пожаловаться тебе на жизнь. Обычно людям хочется поговорить о таких вещах с кем-нибудь малознакомым. Я рискнула спросить:

– А почему она от тебя уходит?

– Понятия не имею, Петра, не знаю, честно. И в том, что между нами случилось, я способен разобраться не лучше, чем в убийстве этой бабы, которым сейчас занимаюсь. Я в полной растерянности, как на духу тебе признаюсь.

– А она, она-то что говорит?

– Она говорит, что за те десять лет, которые мы прожили вместе, я никогда по-настоящему ею не интересовался, что она не нравится мне как личность, что она никогда не чувствовала себя героиней в нашей истории. Можешь такое объяснить? Героиней! Чего она хочет – чтобы я разыгрывал перед ней любовные сцены, как в кино?

– Ну, у тебя ведь всегда работы было выше головы, а нам, женщинам, иногда нужно особое внимание. Но, будем надеяться, скоро она выйдет из кризиса.

– Ага, только у выхода ее будет ждать другой мужчина.

– Что ты хочешь сказать?

– Что она уходит к мужику, который намного моложе ее. Тренер из спортзала, она у него там занималась, если вдаваться в детали.

Я не знала, как на это реагировать. Тушé! Что ж, выходит, мы, женщины, начинаем летать все выше и выше. Что ему можно ответить? Что меня это радует, что в глубине души я считаю настоящим рывком к свободе то, что его жена решилась уйти, раз не чувствовала себя с ним счастливой? Но Молинер смотрел на меня так, словно ждал официального заключения, сделанного от лица всей женской половины рода человеческого. Я прочистила горло. И вдруг сообразила, что даже не знаю его имени.

– А дети у вас есть?

– Нет.

– Тогда это будет легче, ты не думаешь?

– Для кого легче?

– Понимаешь, я не знаю, что тут сказать. К тому же я не знакома с твоей женой…

– Но ведь у тебя свой, женский, взгляд на такие вещи, и ты уже дважды разводилась, значит, можешь что-то мне объяснить.

Я не переставала удивляться. Как объяснить моему коллеге, что каждая женщина думает по-своему, что не все мы разделяем какие-то общие взгляды на жизнь, что нет у нас коллективного женского сознания, а играют свою роль характер, мировосприятие, эпоха и воспитание, ведь не были же по одной мерке скроены, скажем, Мэрилин Монро и Мария Кюри. Но, если честно, я боялась, что будет очень трудно внушить ему хотя бы минимальное представление о женском мире, поэтому и решила выкрутиться с помощью банальных фраз, это ведь всегда и в любых обстоятельствах служит надежным средством:

– Послушай, главное – полное спокойствие. Дай ей все как следует обдумать, не дави, не делай никаких глупостей.

Он мог бы послать меня ко всем чертям, но, очевидно, я отыскала какую-то скрытую пружину, которая продолжала действовать вполне адекватно. Он явно взял себя в руки:

– Спасибо, Петра. Да, конечно, никаких глупостей. Я ведь много на что за свою жизнь успел понасмотреться, поэтому даже к краю пропасти никогда не позволю себе приблизиться.

Мне тоже стало спокойнее. Я не знала, на какие безумства способен Молинер, но, когда человек имеет доступ к оружию, всегда лучше, чтобы он воспринимал события хладнокровно.

Входя в кабинет Абаскаля, я больше думала о недавнем разговоре с Молинером, чем о предстоящем деле. И то, что я узнала от Абаскаля, не заставило меня скакать от восторга. Он был опытным полицейским, и, по его мнению, расправиться с Вальдесом вполне мог наемный убийца. Только вот зачем тому понадобилось уже после смерти перерезать своей жертве горло? Вскрытие показало, что он сделал это сразу после точного выстрела. Вывод напрашивался сам собой: предполагаемый убийца получил именно такое задание, то есть речь вполне могла идти о мести. Что-то вроде убийства по заранее намеченному плану.

– Такое часто случается?

– Нет, – признался инспектор. – Как ты понимаешь, заказывая убийство, подобные детали обычно не уточняют. Бывают случаи – скажем, при мафиозных разборках, – когда расправа должна выглядеть показательной; но если надо просто убрать кого-то с дороги, достаточно одного пистолетного выстрела – быстро и надежно.

– То есть можно сказать так: месть в данном случае маловероятна, но не невозможна.

– Да, именно так можно сказать применительно к данному случаю. Убийца выполнил заказ, выстрелив из пистолета, а потом уже не удержался…

– Если только он не хотел специально дать понять, что это месть, чтобы сбить нас со следа.

Абаскаль кивнул, соглашаясь и с такой версией.

– А что бы ты сказал про исполнителя?

– Я помогу тебе выйти на пару наших осведомителей. Они знают, кто пользуется таким оружием, но должен предупредить: вытянуть из них информацию будет очень трудно.

– А что, разве твои информаторы – не надежные люди?

– Профессиональное убийство – дело слишком серьезное. Спрашивать про киллера – все равно что помянуть дьявола. Опасная почва, это все знают.

Он протянул мне листок бумаги с именами и адресами. Я вздохнула. Меня тоже не соблазняла мысль соваться в эти дебри, и я, разумеется, предпочла бы заниматься сейчас простым ножевым ударом, нанесенным любителем, – такие истории нам знакомы и привычны. Потом инспектор обрисовал мне общую картину, касающуюся деятельности наемных убийц в Испании, и от этих сведений мне стало совсем тошно. По словам Абаскаля, еще несколько лет назад все киллеры здесь были иностранцами, людьми без гроша в кармане, и они часто проникали в нашу страну нелегально. Стоила их работа дешево – независимо от того, поручалось им избить кого-то или прикончить, да и полиция сравнительно легко отлавливала таких. Затем ситуация усложнилась: нанимать стали более подготовленных киллеров, но тоже иностранцев. Поймать их становилось все сложнее, потому что, выполнив заказ, они мчались в аэропорт с готовым билетом в кармане, и к поискам приходилось подключать Интерпол. Цены подскочили до полумиллиона песет за один заказ. А раз деньги платились завидные, то свои услуги начали предлагать испанцы. Для них главное – гарантия безопасности, потому как они редко хотят бежать за границу. Они действуют крайне осмотрительно, и мало кто готов сдать их полиции, иначе как за весьма приличную сумму. К сегодняшнему дню гонорар за одно убийство поднялся до двух миллионов песет. Некоторые нашли себе крышу в виде контор по выбиванию долгов. Мы эти конторы тщательно проверяли, но ни разу ни в чем таком уличить их не удалось.

– Тебя послушать, так Испания – идеальное место для киллеров.

– Виной всему наш хороший климат, вот иностранцы и повалили сюда снова – на сей раз мафиози или просто уголовники, бежавшие от правосудия. Сама знаешь, во что превратилась Марбелья.

– Да, и полагаю, охота на такого крупного зверя – дело не самое легкое.

– Правильно мыслишь, Петра, так что держи глаза пошире, даже если в них налетит пыль.

Конечно, подумалось мне, всегда одно и то же: пыль в глазах и грязь на обуви – мало кто позавидует такой жизни.

Гарсон ждал меня в комиссариате, приготовив полное досье. Я вручила ему записку Абаскаля с именами двух осведомителей. Он глянул на них своими добрыми оленьими глазами, потом нахмурился.

– Что-то знакомое? – спросила я.

– Нет, эти – не из моих людей. Мои – мелкие пташки, инспектор. С их помощью нам никогда не выйти на киллеров.

– Разумеется, ведь наемные убийцы – это своего рода элита.

– Хорошие, да. А плохие обычно бывают из самых отбросов, из тех, кому падать ниже уже некуда. Их мы ловим дня за три. Они или принадлежат к маргинальным группам, или безнадежно больны, так что терять им уже нечего, или это обычные уголовники, которым срочно понадобились деньги. Халтурщики, одним словом.

– Наш-то на халтурщика мало похож. Абаскаль считает, что это настоящий профессионал.

– Тогда от моих информаторов, как я и сказал, толку – шиш. Не беспокойтесь, я этим займусь и допрошу обоих.

– Нет уж, я сама с ними побеседую.

– Это небезопасно. Любой осведомитель может быть двойным агентом.

Я какое-то время с улыбкой смотрела Гарсону в глаза, пока он не смутился.

– Что-то не так? – спросил он наконец.

– Разве мы заключили с вами некий негласный договор, Фермин? Мол, вы берете на себя самое опасное, а я – что попроще?

– Да нет же, нет, инспектор. Я просто хотел показать себя джентльменом.

– Именно так я и подумала.

Он глянул на меня с досадой. И был бесконечно прав, придя к выводу, что не заслуживал начальницы вроде меня.

По правде сказать, фигура киллера, маячившая за этим убийством, сильно меня беспокоила. За время работы в полиции иметь дело с киллерами мне еще не случалось. И я очень мало что про них знала. Однако, признайся я Гарсону в своих затруднениях, у него тотчас возникло бы желание меня защитить, а этого я допустить не могла. Когда Гарсон начинал проявлять отеческую заботу обо мне, он становился совершенно несносным. Я должна быть осмотрительной, удерживать равновесие и не брать на себя никакой ответственности, прежде не изучив как следует ситуацию. А еще нам сообщили, что записная книжка Вальдеса, как назло, тоже никаких следов не давала. Мы по-прежнему находились в тупике. В книжке имелись номера телефонов либо коллег-журналистов, либо людей из близкого окружения Вальдеса, скажем, дантиста.

Барселонский журнал, где работал Вальдес, не был, строго говоря, таблоидом. Он определял свое направление как “новости для женщин” и назывался “Современная женщина”. Я придирчиво его изучила, прежде чем явиться в редакцию, но не нашла ничего, что можно было бы посчитать новостями в привычном значении этого слова. Мало того, все, о чем там сообщалось, запросто могло происходить, допустим, в Древнем Египте. Моды, макияж, прически, дизайн, кулинарные рецепты, а также кое-какие сплетни из жизни актеров или представителей светских и финансовых кругов. Именно в разделе, отданном под сплетни, и помещалась колонка Вальдеса. Я прочитала ту, что была у меня под рукой, не надеясь обнаружить что-то исключительное. И была права. На сей раз Вальдес обратил свое внимание на телекомментаторов, хотя упомянутых там имен я никогда даже не слышала. Писал он также о певцах и танцорах, тоже мне не известных. А вот его стиль – полный яда, напористый и оскорбительный – я узнала сразу. Правда, мне трудно было понять, зачем печатать материалы такого рода в женском журнале. Неужели даме, решившей узнать, как бороться с целлюлитом, или как правильно одеться к званому ужину, или как приготовить морского леща, захочется заглянуть в помойную яму, устроенную Вальдесом. По сути своей все, что предлагал журнал читательницам, носило характер умиротворяющий и совершенно чуждый агрессивности. Разве имелась какая-то логическая связь между рекомендациями по поводу модных штор для гостиной и описанием скандальных подробностей развода некой пары из актерской среды? Но следом у меня возник другой вопрос, наверное, столь же нелепый, как и предыдущие, и он заставил меня вернуться на несколько страниц назад. Я нашла раздел, посвященный домашнему интерьеру. Вот оно! Раздел вела женщина – Пепита Лисарран. Фотографии ее не было. Мне почудилось, что стиль мебели, представленный в ее статье, чем-то напоминал то, что я видела в квартире Вальдеса. Однако я была недостаточно сведуща в искусстве дизайна, чтобы выделить конкретные детали. Схожим казалось мне все: шторы неброских тонов, картины, лишенные индивидуальности… Да и сам текст не помог узнать хоть что-нибудь о личности авторши. Она могла быть как молодой девушкой, так и дамой средних или даже преклонных лет. Про кресло бутылочного цвета она писала: “Теплые тона обивки в сочетании с формой кресла, рассчитанной прежде всего на удобство, обещают нам долгие часы чтения и отдыха. Это само наслаждение на четырех ножках”. Черта с два кому-нибудь удастся выразить свою личность, описывая кресло! Если бы мне поручили сочинить несколько строк на такую тему, я бы наверняка тоже не выжала из себя ничего, кроме штампов и банальностей. И тотчас меня заинтересовал вопрос: а что придумает Пепита Лисарран в следующем номере, когда ей придется рассказывать уже про другое кресло? Однако совсем не эти вопросы должны были волновать меня сейчас, просто я невольно заразилась царившим в журнале легкомысленным и фривольным настроением. А вдруг оно будет неотделимо и от расследования, которым мы вплотную занялись?

Я отправилась на поиски Гарсона.

– Младший инспектор, вам придется пойти со мной в редакцию “Современной женщины”.

– Я пока еще занят подготовкой материалов для нашей поездки в Мадрид.

– Закончите позднее, я очень хочу, чтобы вы пошли со мной.

– Не в обиду вам будет сказано, инспектор, но на беседу с бандитами вы меня брать с собой не желаете, а вот в женском журнале вам без меня вроде как не обойтись. Хоть режьте, не в силах я этого уразуметь.

– У меня может сложиться весьма субъективное мнение, и я хочу проверить свои выводы на вас. Теперь понятно?

– Еще меньше прежнего.

– Ладно, это не имеет значения. Если бы мы делали только то, что нам понятно, мы бы всю свою жизнь не вставали с кресла – наслаждения на четырех ножках.

– Как скажете, инспектор. Я всегда готов.

Гарсон счел за лучшее не спорить со мной – так обычно ведут себя с сумасшедшими. При этом он был уверен, что куда лучше было бы, если бы его шефом был Граучо Маркс[12]. А почему, собственно, я должна вести себя логичнее, чем общество, в котором нам выпало жить, общество, где типы, подобные Вальдесу, пользуются успехом – пока их, конечно, не ухлопают – и где в каждом номере журнала непременно надо описать очередное кресло?

Редакция журнала “Современная женщина” располагалась в цокольном этаже здания на проспекте Диагональ. Возглавляла ее женщина лет сорока, которая сразу словно постарела лет на десять, узнав, что мы из полиции. Ее гламурное мировосприятие просто не выдержало подобного удара. Она занервничала и никак не могла сообразить, следует ли выражать нам соболезнования, как если бы мы были родственниками погибшего, или достаточно будет держаться соответственно своему профессиональному статусу. На нашу беду, она выбрала первый вариант и пустилась в непомерные восхваления покойного, конца которым не было видно. Терпение мое лопнуло, и я довольно резко ее оборвала:

– Сеньора, мы уверены, что Вальдес был хорошим журналистом и замечательным товарищем, но вы же не станете отрицать: многие считали его самым настоящим сукиным сыном. Не станете?

Щеки ее сделались густо-пунцовыми, и это было особенно заметно по контрасту с красивой белой шелковой блузкой. Она забормотала:

– Инспектор, я…

Гарсон явно счел мою резкость излишней и поспешил взять на себя роль переводчика:

– Инспектор Деликадо хочет сказать, что, учитывая остроту статей сеньора Вальдеса, нетрудно предположить, что он нажил себе немало врагов. Не знаете ли вы, не получал ли он угроз, или, возможно, кто-то выражал свое возмущение – по телефону либо в письмах?

Она очень решительно замотала головой.

– А был у него в редакции свой компьютер?

– Да, он писал статьи здесь, но потом все черновики удалял. Он был очень-очень осторожен, как вы, надеюсь, уже знаете. Если желаете, я попробую скопировать для вас на дискету его архивы, но боюсь, там пусто.

– Вы можете сделать для нас и еще кое-что. Скажите, а редактор, которая ведет отдел интерьеров, сейчас в журнале?

Она глянула на меня так, словно мой вопрос был верхом эксцентричности:

– Да, разумеется, она занята своей работой.

– А если мы на несколько минут отвлечем ее?

Пока сеньора куда-то ходила, Гарсон слегка меня подколол:

– Что, тоже решили поменять мебель в гостиной?

– Теперь понимаете, зачем вы нужны мне в редакции – чтобы в случае надобности послужить противовесом моей субъективности.

– Ну, для начала ваша субъективность уже сыграла свою роль.

– Что вы имеете в виду?

– Вы резковато вели себя с главным редактором.

Я понизила голос:

– Этот журнал меня просто бесит, Фермин.

– А ведь он почти не занимается сплетнями!

– Знаю, но… Ладно, потом объясню.

За дверью раздались шаги, и в кабинет вошли главный редактор и Пепита Лисарран. Она была миниатюрной, не красавицей и не уродкой, но сейчас выглядела напуганной… Неужели мы видели перед собой любовницу Вальдеса, женщину, которая сумела тронуть его каменное сердце и ради которой он готов был изменить свою жизнь и уже изменил свою гостиную? Откровенно скажу, так вот сразу, с первого взгляда, ответить на этот вопрос я бы не рискнула. Если судить по внешности, она не принадлежала к тому типу женщин, ради которых мужчина согласится хоть что-нибудь переменить у себя дома, даже воду в вазе. Но Вальдес был не из числа обычных мужчин, на самом деле он вполне мог увидеть в этой невзрачной тихоне идеальный противовес собственному буйному нраву. То, как держалась сейчас Пепита, тоже не вызывало особых подозрений. На лице ее застыла подходящая к случаю мина – ведь убили ее коллегу.

Как я легко догадалась, редакторша решила присутствовать при нашей беседе, поэтому я поспешила непонятно за что ее поблагодарить, и она, уловив намек, удалилась.

– Простите, но мы всего лишь хотели задать вам несколько вопросов о вашем коллеге сеньоре Вальдесе.

– Слушаю вас. – Ее тоненький голосок дрожал, а в круглых глазах, казалось, навечно поселился страх.

– Вы поддерживали отношения с сеньором Вальдесом вне работы?

– Нет, конечно. Мы даже кофе ни разу вместе не пили. Эрнесто надолго в редакции не задерживался. Писал статью – и все. Он ведь каждую неделю ездил в Мадрид из-за своей передачи на телевидении, работать ему приходилось ужасно много.

Я заметила, что она слишком торопилась, порой опережая наши вопросы, и слова лились из нее неудержимым потоком. Для детектора лжи это было бы плохим признаком.

– А вы не помогали ему в оформлении квартиры, вы ведь в таких делах профессионал?

– Я? Нет, он меня ни о чем таком не просил.

– Где вы были двадцать третьего числа в девять вечера?

– На конференции, посвященной дизайну, она проходила в отеле “Мажестик”. Мне поручили написать материал для журнала.

– И вы, разумеется, готовы это доказать.

– Да, я была аккредитована вместе с другими представителями прессы, и у меня есть фотографии, где меня сняли во время заседания рядом с коллегами.

Как только мы сели в машину, Гарсон заявил, что, на его взгляд, алиби у Лисарран надежное. А еще, как он считал, ей не было никакого резона врать относительно своих отношений с Вальдесом. Она ведь могла, ничем не рискуя, сообщить, что по-дружески помогла ему получше обставить квартиру.

– Это вряд ли! Тогда бы получалось, что она бывала у него дома, что она может знать убийцу… короче, у нее могли бы возникнуть сложности.

– Но зачем ей врать, если мы без труда докопаемся до истины, скажем, опрашивая других журналистов, работавших вместе с ними?

– Насколько я понимаю ситуацию, они держали свои отношения в тайне. Вокруг таких, как Вальдес, всегда вертится куча людей, которые только и поджидают удобного случая, чтобы покопаться в их частной жизни.

– Инспектор, вы потащили меня с собой якобы для того, чтобы я дал вам знать, когда ваша субъективность перехлестнет через край. Так вот – даю вам об этом знать.

– Доказательством моей объективности, к вашему сведению, служат кисти.

Гарсон отвел взгляд от дороги, чтобы полюбопытствовать, какого голубя я на сей раз вытащила из рукава.

– А при чем здесь кисти?

Я помахала у него над ухом номером “Современной женщины”:

– На фотографиях в разделе дизайна все украшено большими кистями цвета корицы: шторы, обивка кресел, скатерти… И вот ведь какое совпадение: в гостиной Вальдеса повсюду висят точно такие же.

– Ну и хрен с ними, с кистями, небось это сейчас модно!

– Нет, Гарсон, просто вы ничегошеньки не смыслите ни в моде, ни в дизайне!

– Да я и вообще ни в чем ничего не смыслю, правда ваша. А еще я не понимаю, с чего это вы вдруг так возненавидели этот журнал.

– Я вам уже пыталась когда-то объяснить. По-моему, такого рода женские журналы еще хуже, чем журналы, посвященные сплетням. В конце концов, любовные истории знаменитостей – тема общая, а вот то, к чему стремятся здесь, – это настоящее рабство для женщин.

Я воспользовалась остановкой перед светофором, чтобы показать ему несколько мест:

– Вот, прочитайте, пожалуйста. Раздел, посвященный красоте: ухаживай за своей кожей с помощью соответствующих кремов. И тут же на выбор: очищающий, утренний, вечерний, для солнца, для после солнца, для кожи вокруг глаз, для кожи вокруг губ, для отшелушивания мертвых клеток, для тела, для бюста. Раздел здоровья: здоровые диеты для похудения, для того, чтобы волосы были блестящими, чтобы ногти были крепкими. Гимнастика на каждый день. Сеансы ультрафиолетового облучения. Возможности косметической хирургии: веки, липосакция, увеличение или уменьшение груди, увеличение губ. Раздел кулинарии: меню, чтобы твоя семья каждый день питалась по-разному. Раздел дизайна: иди в ногу с модой. Ты сама сумеешь сменить обои.

Наша машина уже какое-то время снова ехала.

– Ну что, продолжать?

Младший инспектор помотал головой и погрузился в тяжелое молчание. Я решила, что он обдумывает услышанное, и даже понадеялась было: а вдруг наши мысли совпадут?

– Вы думаете, женщина способна заниматься всем этим одновременно? Думаете, у нее в голове или в распорядке дня останется место для чего-то по-настоящему интересного, ну хотя бы для личных радостей?

Гарсон по-прежнему молчал. И я уже собиралась продолжить свою речь, становившуюся все более пламенной и воинственной, когда мой спутник выдавил из себя:

– Но ведь мы, мужчины, тоже читаем спортивные журналы и газеты.

– Ну и?..

– И если тебя слишком волнует место твоей команды в турнирной таблице, смена тренеров, очки в лигах, заявления игроков и прочая ерунда, ты тоже рискуешь кому-то показаться ненормальным.

– Ну наконец-то мы с вами хоть в чем-то пришли к согласию! В первый раз за целый день. Вы закинете меня домой, Фермин? На сегодня с меня хватит.

– А кисти?

– Что?

– Как вы намерены поступить с Пепитой Лисарран?

– Постараемся, чтобы ее опознал Мальофре.

– Что?! И каким образом, позвольте спросить, вы собираетесь это проделать?

– Что-нибудь придумаю. Сейчас у меня просто нет времени на размышления, вернее, пора начать размышлять, каким кремом намазаться, прежде чем натянуть пижаму.

Подойдя к двери, я заметила свет на кухне. Боже, неужели я могла забыть про Аманду? Ни в коем случае. Я прекрасно помнила, что она известила меня о своем приезде, и я даже запланировала ужин в одном из ближайших ресторанов. Открыв дверь, я окликнула ее. Сестра тотчас откуда-то вышла, и я поразилась, насколько ее подлинные черты стерлись из моей памяти за время, прошедшее с нашей последней встречи. Ощущение получилось странное: искренняя радость переплеталась с сознанием, что все эти месяцы я была лишена общения с дорогим мне человеком.

Мы со смехом обнялись прямо в прихожей, нас радовало, что, в конце концов, мы все-таки чувствуем себя сестрами. И тут, почти сразу же, я увидела, как Аманда перешла от смеха к слезам.

Глава 3

Сейчас я приготовлю ей чай. Такой способ успокоить человека, невесть почему, обычно срабатывает у англичан. Мы сели поговорить за кухонный стол. Она вытерла слезы, стараясь взять себя в руки.

– Это из-за Энрике, – начала она, строго следуя классическим образцам. – Он спутался с одной медсестрой и, как мне кажется, уйдет.

– Куда?

– Петра, это просто так говорится. Я хочу сказать, что, вероятнее всего, они решат жить вместе и Энрике от меня уйдет.

– Он сам тебе об этом сообщил?

– Был у нас такой разговор. Он от нее просто без ума, как сам выразился. У него есть кое-какие сомнения относительно планов на будущее, но я уверена, что он уйдет.

– Теперь понятно.

– Девушка гораздо моложе меня.

– Ты ее знаешь?

– Надо полагать, видела когда-нибудь в больнице, но кто она такая, понятия не имею.

– Женатый врач влюбляется в молоденькую медсестру – ничего нового тут, кажется, нет?

– Ну, такие история всегда похожи одна на другую.

– Даже не сомневайся. И что ты собираешься делать?

– Пока я приехала сюда – чтобы иметь возможность как следует подумать. Его я оставила одного с детьми. Они прекрасно справятся и без меня.

Время от времени она поглядывала в мою сторону, наверняка ожидая от родной сестры более внятной реакции. Потом печально вздохнула:

– Жизнь – сплошное дерьмо!

– Святая правда! Но ты, видно, решила и ему тоже дать подумать?

– Сама не знаю, что я решила, до сих пор у меня как-то не получалось всерьез поразмыслить о том, чего я действительно хочу.

– Я бы тебе посоветовала начать подыскивать работу.

Я тотчас уловила в ее голосе намек на обиду, она изобразила, будто не желает верить собственным ушам:

– Петра, я, конечно, очень ценю твою практичность, но прежде чем что-то планировать, я хотела бы понять.

– Понять что?

– Поведение моего мужа.

– Аманда, но ведь любовь, она из тех вещей, которые не поддаются анализу, ее чувствуют или не чувствуют, и в ней трудно обнаружить рациональное зерно.

Она поставила чашку на стол со стуком, который прозвучал куда громче обычного:

– Рациональное зерно! Это надо же! Откуда ты только берешь такие бездушные выражения – из полицейских протоколов?

– Аманда, пойми, я ведь говорю о…

– Нет, ты скажи мне, есть или нет рациональное зерно в том, что мы прожили вместе бог знает сколько времени, что у нас двое детей, что я бросила учебу, чтобы выйти за него замуж?

– Ладно, согласна, я выразилась неудачно, но суть дела от этого не меняется: Энрике никогда не даст тебе разумных объяснений, которые ты смогла бы принять, – и только потому, что у него таких объяснений нет.

– Скажи, Петра, что больше всего ценят мужчины? Ты должна это знать, у тебя за спиной два замужества. Как работают их убогие мозги?

Меня покинули последние силы, я почувствовала, как тяжелеют мои мускулы. За совсем короткий срок мне во второй раз задают один и тот же вопрос. Мужчины и женщины. Бессмысленное обобщение. Желание максимально обезличить свою боль, чтобы разделить ее со всеми членами некой древней родовой общины. Тут нет ничего удивительного, занятно только, что я считаюсь экспертом в этом вопросе, хотя в багаже у меня одни неудачи. Разве развод – не следствие неудачного брака? Да и что я могла знать о многих и многих поколениях, которые начало берут аж от Адама и Евы, изгнанных когда-то из Рая? Хотя, скорее всего, от меня и не ждут никакого ответа, им надо только, чтобы я исполнила роль терпеливой и отзывчивой слушательницы.

– Мужчины – страшные эгоисты, – нашлась я с ответом, не поборов искушения прибегнуть к помощи самого избитого штампа.

– Энрике всегда был идеальным мужем.

– Но тогда…

– Тогда?

– Тогда отпусти его с миром и не держи на него зла.

Она снова заплакала, и так отчаянно, что я испугалась. Слезы катились у нее по щекам и быстро капали на свитер. Если бы мы, люди, умели одолевать любовные невзгоды, мы стали бы всесильными, подумалось мне. И никаких утешений тут не придумаешь. К тому же Аманда и сама толком не знала, из чего соткано ее отчаяние: из боли утраты, из страха за собственное будущее, раненого самолюбия, унизительности самой ситуации, разочарования, досады на то, что столько времени потеряно зря… И все это вместе по прошествии нескольких лет будет считаться жизненным опытом и добавит очков в ее пользу. Но разве смягчат такие выводы страдания сестры, вздумай я с ней ими поделиться? Нет, наверняка она огреет меня чайником по башке, если я рискну заикнуться о чем-то подобном. Кроме того, я отнюдь не была убеждена, что между знанием и опытом так уж много общего. Разве не предпочтительнее учиться у книг, размышлять о вещах абстрактных, а не идти по жизненному пути, спотыкаясь на каждом шагу? Разве с приходом так называемой опытности не теряется способность всему искать объяснение? Я налила ей новую чашку чаю. Аманда ревела в три ручья, а мне не пришло в голову ничего лучше, как пуститься в философские рассуждения. И я спрашивала себя: что именно она ждет от меня в такой ситуации? Но не было никакого смысла притворяться – я такая, какая есть, поэтому прямо спросила Аманду:

– Ты считаешь, что чувства – это часть какого-то общего знания?

Аманда опять расхохоталась, не переставая при этом всхлипывать:

– Господи, Петра! Ты что, именно таким манером расследуешь преступления? Стоишь в морге перед выпотрошенным трупом и сосредоточенно размышляешь: быть или не быть?

Я засмеялась:

– Да, иногда все происходит именно так. Из-за чего у моего коллеги Гарсона сразу портится настроение.

– Вот кого я прекрасно понимаю.

Дома в нас обеих с детства воспитывали чувство юмора. И оказалось, что нет наследства богаче этого. Я воспользовалась тем, что тучи вроде бы начали разбегаться, и попыталась разогнать их совсем – хотя бы на нынешний вечер.

– Как раз сейчас я веду расследование, которое заставляет меня окунуться в мир милых женских радостей.

– Это замечательно, тут и я могу поучаствовать.

– Хорошо, я расскажу тебе все, что позволяют рамки служебных правил. Но прежде послушай, какие у меня планы. Завтра я освободила себе вторую половину дня, и мы с тобой отправимся туда, где можно на себе испробовать все вещи, которые теоретически я презираю, но которые на практике могут оказаться не такими уж и отвратительными.

– Во что ты намерена меня впутать?

– Пусть нам сделают сперва расслабляющий массаж, потом дренажный и все остальное. Потом – чистка лица. Потом – хорошая стрижка. Макияж, маникюр, педикюр и искусственное солнце. Потом мы выйдем на улицу и постараемся пробить себе дорогу сквозь толпы восхищенных и обезумевших от нашей красоты мужчин, а потом отправимся ужинать.

– Неужели такие приготовления ради китайской забегаловки?

– Китайской забегаловки, говоришь? Дорогая моя, я поведу тебя в ресторан, где подают самые немыслимые вещи: еду с афродизиаками, медовуху и закуски с манной небесной.

– А хорошую отбивную котлету они там смогут для меня поджарить?

– Даже ребро Адама на медленном огне.

– Боюсь, оно встанет у меня поперек горла.

Мы посмеялись, но постепенно смех у Аманды опять начал переходить в плач. Тогда мы пошли готовить ей комнату и стелить постель.

Ранним утром следующего дня будильник зазвонил так внезапно, словно над ухом у меня кто-то выстрелил, но уж если я и вправду решила ради сестры освободить себе вторую половину дня, придется собрать волю в кулак и поскорее просыпаться, иначе ничего не успею. В комиссариат я приехала, как мне показалось, ни свет ни заря. Узнала, не передавал ли мне кто-нибудь что-нибудь, потом взяла адреса, полученные от Абаскаля, и пулей вылетела на улицу, чтобы не попасться кому-либо на глаза. Голова у меня должна оставаться ясной. Никто не объяснил мне, как следует вести себя с осведомителями, так что предстояло напрячь мозги и извлечь из самых тайных закутков побольше фантазии для импровизаций.

По первому адресу располагался бар. Информатора звали Франсиско Пассос. Я подошла к стойке и спросила про него хозяйку, она ответила, что обычно он является завтракать около десяти. Выходит, можно было поспать еще пару часов, подумала я и безвольно опустилась на табурет, как сделала бы проститутка после утомительной ночи. Хозяйка бара словно что-то почувствовала, во всяком случае, она без лишних церемоний спросила:

– Хочешь кофе? Тут не положено просто так рассиживать, если ничего не заказываешь.

– Да, конечно, дайте кофе, а еще – круассан.

Женщина глубоко вздохнула и покачала головой. Вне всякого сомнения, она пожалела меня и готова была посочувствовать моей горемычной доле. Я метнула взгляд в старое зеркало, украшавшее стену за барной стойкой. Неужели я и вправду была сейчас похожа на проститутку? Жестокое зеркало вернуло мне весьма неприглядный образ. Растрепанные волосы, черный свитер, словно полученный от кого-то в наследство, плащ, тоже явно приобретенный не вчера и только усиливавший впечатление полной одичалости. Да уж, если я и дальше буду пренебрегать своим внешним видом и позволю себе так распускаться, то не сегодня завтра меня обвинят в нищенстве и посадят в кутузку. Ни одна проститутка не рискнула бы выйти на улицу в таком виде. Однако в глубине души я потешалась над тем, что меня приняли за особу легкого поведения. А может, сошла бы за немолодую американку? Я скроила гримасу отвращения, увидев перед собой чашку кофе, и мне вдруг страшно захотелось и дальше поразыгрывать эту комедию. Словно в изнеможении я поставила локти на стойку и как-то сбоку подула на кофе. Женщина долго смотрела на меня и наконец не выдержала:

– Ночка у тебя была нелегкая, как я погляжу?

– Кошмарная, – ответила я, вроде бы вызывая ее на разговор.

– Это ведь какой смелой-то надо быть, чтобы всю ночь вот так прошлендать. Я ведь часто думаю о таких, как ты, и о вашем непутевом житье-бытье. Да неужто нельзя как-то иначе заработать себе на кусок хлеба?

– Небось, и впрямь можно, – рискнула согласиться я.

– Можно-то можно, только ведь тогда придется как следует повкалывать, разве нет?

Я хмыкнула, слегка испугавшись, как бы шутка не зашла слишком далеко. И окунула кусок круассана в кофе, моля Бога, чтобы эта женщина забыла про меня. Хватит, поиграли. Но Бог меня не услышал, и она задала следующий вопрос:

– Ну а детки-то у тебя есть?

– Нет.

– И то хорошо. Хуже всего, когда за наши грехи невинным созданиям приходится платить.

Я уже прикидывала, не послать ли ее ко всем чертям, чтобы оставила меня в покое, но тут разговор повернул в неожиданную сторону:

– Знаешь что? Как раз вчера от меня ушла девушка, она на кухне помогала. Говорит, нашла место получше. Ее дело, само собой. Да только я-то осталась без помощницы. Утром и вечером еще могу как-то управиться одна, но вот в полдень приваливает куча народу. Надо накануне начистить картошки и овощей, а с этим мне уж никак не успеть, и без того разрываюсь на части…

Я не сразу сообразила, что она вот-вот предложит мне работу. Так оно и вышло:

– Если бы ты захотела… Жалованье тут не слишком чтобы очень, но прожить на эти деньги все-таки можно, если, понятно, не шиковать.

Я глядела на нее с испугом. И чуть не поперхнулась. Но в этот миг в бар вошел человечек бандитского вида, который тем не менее показался мне настоящим рыцарем-спасителем. Женщина осеклась и с пренебрежением кивнула в его сторону:

– Вон он, кого ты спрашивала.

Я повернулась к тому, кого в полиции знали как Франсиско Пассоса, и, забрав свою чашку, сделала ему знак головой, приглашая сесть за столик. Сейчас я меньше всего хотела, чтобы хозяйка бара услышала наш разговор.

Мужчина, как и следовало ожидать, спросил:

– А вы кто такая?

Я поставила чашу на стол, расположенный подальше от ушей моей доброжелательницы, и ответила:

– Я Петра Деликадо, инспектор полиции.

Тип, который, хоть и скорчил недовольную мину, но уже собирался сесть рядом, услышав мое имя, подпрыгнул не хуже циркового акробата и рявкнул:

– Что? Да вы что, спятили? Какого черта вы сюда явились?

Женщина тотчас крикнула от своей стойки:

– Эй, Пассос, ты там поаккуратней. Чтоб у меня тихо все было! Никаких безобразий я не потерплю, сейчас же полицию вызову. Понял?

Он заговорил тише и при этом глядел на меня с отчаянием:

– И как вам только в голову пришло искать меня здесь?

– А вы знаете место получше? – в свою очередь набросилась на него я.

Он вздохнул, как будто ему достался совсем тупой ученик, но тут же на лице его снова мелькнул страх.

– Вы на машине?

– Да, оставила на стоянке, на улице Комерс.

– Идите вперед, а я за вами.

Я заплатила за кофе и круассан, чувствуя, что женщина внимательно за мной наблюдает. Когда я уже выходила на улицу, она напомнила:

– Ты все-таки подумай, о чем я тебе говорила! По крайней мере, не придется якшаться с типами вроде этого. Глядишь, и жизнь как-нибудь наладится!

– Я подумаю, – ответила я машинально. И услышала, как она пробурчала усталым голосом:

– Да не будешь ты ни о чем думать.

Оказавшись на улице, я пошла вперед, время от времени осторожно оглядываясь. Пассос следовал за мной. Как только я села в машину, он открыл противоположную дверцу и устроился рядом. Он буквально осатанел:

– Ведь тысячу раз говорил комиссару: если не будете соблюдать осторожность, ничего от меня больше не получите. Это надо же – явиться в бар, где я всегда завтракаю!

Было ясно, что я сваляла дурака, но теперь у меня не было другого выхода, как извлечь из своей промашки выгоду. Я взяла такой жесткий тон, что даже мне самой он показалось перебором:

– Слушайте, Пассос, хватит тут выламываться. Встреча в баре – это первое предупреждение, чтобы освежить вам память, если вдруг сегодня она у вас заработает со скрипом.

Он не испугался. Он удивился:

– Что? Да кто вы такая, черт побери? Со мной полицейские никогда так не разговаривают.

– Уж простите, но такие у меня манеры, и я не собираюсь их менять, чтобы только не ранить вашу чувствительную душу.

Он с возмущением покачал головой:

– Ну и что вы хотите узнать?

– Эрнесто Вальдеса, журналиста, убил профессионал. Мы считаем, что тебе известно, кто это сделал.

Он фальшиво расхохотался, так что раскаты смеха заполнили весь салон моей машины.

– Ни хрена себе! Желаете, чтобы я вам прям сейчас имя назвал или лучше факсом в комиссариат послать?

– Не очень остроумно, – прошипела я.

– Про убийство Вальдеса я ничего не знаю. А вы хоть имеете представление, сколько стоит разузнать что-нибудь о том, кто профессионально выполняет такую работенку?

– Мы тебе и заплатим больше обычного.

– Дело тут в другом, дело в том, что я не знаю. Думаете, это как в школе, когда учительница вопросы своим ученикам задает, да? Неужто до сих пор недотумкали?

Нет, я не могла допустить, чтобы он так нагло со мной разговаривал только потому, что почуял мою неопытность в делах вроде этого. Я выхватила пистолет и сунула дуло ему между ног. Ошарашенный, он напрягся и вжался в спинку сиденья.

– Послушай, ты, я хоть и не школьная учительница, но кое-чему тебя сейчас научу. Если ты немедленно не расскажешь мне все, что тебе известно, я разнесу к чертям собачьим тот дохлый недоросток, который ты прячешь в штанах.

– Со мной полицейские никогда…

– Хватит долдонить одно и то же! Здесь для тебя полиция – это я. А если ты все еще сомневаешься, прямо сейчас легко тебе это и докажу. Я буду ходить за тобой по пятам, Пассос, да, и непременно в полицейской форме, ты ведь уже убедился, что от меня можно ждать чего угодно. Я буду ходить за тобой по пятам и буду поджидать тебя у дверей твоего дома. И буду указывать на тебя пальцем. И если тебя никто не прихлопнет в первые же четыре дня, я сама тебя кастрирую, клянусь Господом Богом.

Его прошиб пот, как только он окончательно понял, что сумасшедшая баба вроде меня запросто может наплевать на его неприкосновенность в качестве полицейского осведомителя.

– Я очень сожалею, инспектор, очень сожалею. Я не хотел вас обидеть, правду говорю. Но поверьте, я честно не знаю, кто убил Вальдеса.

– Тогда скажи, что ты про это дело слышал.

– На днях Ихинио Фуэнтес что-то там болтал, но, похоже, говорил он с чужих слов.

– И что именно он болтал?

– Да ничего особенного. Что легавым, мол, будет не по зубам это дельце – ну и все такое прочее. Ничего конкретного. Поговорите с ним сами.

Я спрятала пистолет. Он перевел дух. Но больше задирать меня не решался и смотрел так, будто по-прежнему считал сумасшедшей.

– Не пойму, какая муха вас укусила, инспектор. С чего это вы так взбеленились? Я хороший информатор.

– А чем ты занимаешься, когда не работаешь на нас?

– Ну, проворачиваю кое-какие делишки.

– Сутенер, что ли?

– Есть у меня девушки, и бизнес идет неплохо.

– Не пойму, почему ты вызываешь у меня такое омерзение, Пассос, то ли потому, что ты сутенер, то ли потому, что стукач. Но в любом случае ты вызываешь у меня омерзение, слышишь? Вали отсюда. И слово даю: если до меня докатится, что ты что-то знаешь и не хочешь колоться, я заявлюсь к тебе прямо в полицейской форме, как и сказала. А форма мне идет.

Он испарился, исчез, словно его ветром сдуло. И наверняка в голове его отныне твердо засядет мысль, что в полиции что-то перестало крутиться как положено. Кажется, я взяла слишком круто, но в целом номер мне удался. Видно, воспоминания о хозяйке бара, пожалевшей несчастную женщину, раззадорили меня. Да уж, проституция – это не шутка, особенно если тебя опекает такой тип, как Пассос.

Я заглянула в записку Абаскаля и убедилась, что под вторым номером в ней фигурирует именно недавно упомянутый Ихинио Фуэнтес. Что ж, выходит, я двигалась правильным путем. Я сразу же позвонила Фуэнтесу, и он назначил мне встречу на следующий день в одном из баров Олимпийской деревни. Надо же, в конце концов оказалось, что идти по следу киллеров – не так уж и сложно. Главное – показать характер и сразу бросаться в атаку. Тем не менее я прекрасно понимала, что трудности, о которых меня предупреждали, отнюдь не выдуманные, да и пугать меня никто специально не собирался. Наверняка еще нахлебаюсь дерьма с этим киллером.

Чуть позднее я встретилась с Гарсоном и поведала ему о своих достижениях, правда, опустила некоторые подробности, которые могли бы чуть подпортить мой героический образ. Кстати сказать, первое, что я сделала, добравшись до комиссариата, это пошла в туалетную комнату. Мне надо было причесаться и по возможности привести себя в порядок – уж слишком неприятными были воспоминания о том, какое жалкое впечатление я произвела на хозяйку бара. Вот еще одно очевидное подтверждение, подумала я, что обстоятельства определяют наш внешний вид.

Гарсона волновало другое: за каким дьяволом мне понадобилась Пепита Лисарран?

– Позвоните ей, и пусть явится в комиссариат.

– С какой целью?

– А еще позвоните Мальофре.

– Но послушайте, инспектор, мы ведь таким образом полностью откроем им свои карты. Я-то считал, что вы намерены прежде понаблюдать за этой женщиной, если она именно та, за кого вы ее принимаете. А вдруг она навела бы нас на какой-нибудь важный след?

– Хватит ворчать, Фермин. Нельзя попусту терять время, мы здесь на эту тихоню как следует надавим – и дело сделано. Если она и вправду была любовницей Вальдеса и скрывала сей факт, пусть объяснит, по каким таким причинам. Если объяснение нас не убедит, отправим ее к судье. Нечего с ней валандаться. Думаю, заговорит как миленькая.

– Не знаю, не знаю, но вам оно виднее. А мне, как на духу признаюсь, в вашу теорию, ну, с этими самыми кисточками, плохо верится.

– Просто вы привыкли все ставить под сомнение, а еще любите грузить меня всякой лабудой.

– Что-то вы сегодня особенно ласковая.

– С тех пор как я имею дело со стукачами и киллерами, мне пришлось поменять манеры. Знаете, кстати, что мне предложили работу помощницы на кухне в одном убогом баре?

– Вот это повезло! И вы, надеюсь, тут же согласитесь?

– Нет, сперва гляну на повара, и если он окажется не таким шибанутым, как вы…

– Только не забудьте меня известить. Непременно наведаюсь туда поесть картошечки с острым соусом, он у вас наверняка получится лучше некуда.

Он обожал устроить такого рода словесную пикировку, прежде чем включиться в работу, это каким-то образом расширяло его профессиональные возможности и помогало напрячь мозги. Уже покидая мой кабинет, он вдруг обернулся и посмотрел на меня прямо-таки с христианским смирением:

– А кому позвонить сначала – Пепите Лисарран или Мальофре?

– Позвоните обоим сразу. И позаботьтесь, чтобы они не столкнулись на пороге моего кабинета. Она пусть войдет первой, ну а потом проведите ко мне дизайнера.

– Ох и нравятся вам, инспектор, всякие театральные эффекты.

Между водевилем и классической трагедией имелся еще один жанр помельче, в котором мне приходилось упражняться каждодневно, – обзор последних событий. Так что я включила компьютер и принялась составлять детальный отчет о том, что произошло сегодня с самого утра. Это было одно из тех занятий, что давались мне с наибольшим трудом, и совсем невыносимым был перевод рассказа о текущих событиях на официальный язык. Вряд ли я когда-нибудь смогу привыкнуть к тому, что для сотрудника полиции “осмотреть” должно превращаться в “произвести осмотр”. Не говоря уж о выражениях вроде “явиться лично”, “осуществлять процессуальные действия” или “вести ночное наблюдение”. Поначалу я всеми силами старалась избежать таких стандартных формул, но, стоило мне убедиться на опыте, что составлять ежедневный отчет никто за меня не будет, я тотчас забыла свои пуристские заморочки и думала только о том, как бы поскорее покончить с ненавистным делом. “Лицо, за которым осуществлялось наблюдение, явилось на место, где обычно пребывало в течение ночи”.

Примерно через час, когда я закончила наслаждаться своими бюрократическими изысками, чуть приоткрылась дверь и в щель просунулась голова Гарсона, он объявил:

– Сеньора Лисарран уже здесь, инспектор.

Пепита Лисарран, такая же манерная и невзрачная, какой показалась мне в первый раз, вошла в кабинет, даже не пытаясь скрыть, насколько она напугана. Если и вправду собаки кидаются на тех, кто показывает свой страх, эту женщину любой пес сожрал бы, не оставив ни косточки. На ней был костюм тускло-бежевого цвета и узенькие очочки, которые лишали ее последней привлекательности. Я постаралась ни разу не улыбнуться и обойтись без лишних любезностей.

– Садитесь, пожалуйста, – произнесла я почти приказным тоном.

Гарсон тотчас спросил меня не без иронии, которую могло уловить только мое натренированное ухо:

– Инспектор, вы желаете, чтобы я остался в кабинете?

– Нет, отправляйтесь на свое рабочее место и ждите распоряжений.

От такого по-военному строгого тона у бедной специалистки по мебельным кистям едва не остановилось сердце. Она смотрела на меня, молясь в душе, чтобы все это поскорее закончилось.

– К сожалению, нам пришлось вызвать вас в комиссариат, так как я хочу получить подтверждение тем показаниям, которые вы дали на днях в редакции журнала.

– Я готова, – проговорила она слабым голоском.

– Вы по-прежнему настаиваете на том, что вас с покойным Вальдесом не связывали ни дружеские, ни какие-либо иные узы?

– Я… – Она хватала ртом воздух и пыталась найти подходящие слова, чтобы уклониться от прямого ответа.

Но я не дала ей продолжить:

– Вы не были ни его приятельницей, ни любовницей. Так?

– Именно так, – выдохнула она.

– И вы не выполняли никаких работ по его просьбе, не давали ему профессиональных советов?

Вопреки моим ожиданиям, она ответила очень твердо:

– Нет, никаких.

Эта тихоня еще пыталась хлопать крылышками. Неужели я так ошиблась, решив, что ни о каком характере тут и речи быть не может? Я сняла телефонную трубку:

– Младший инспектор, у вас все готово?

Гарсон ответил:

– Все в порядке.

– Тогда я вас жду у себя в кабинете.

На нее я даже не взглянула. И стала листать бумаги, как будто срочная работа целиком завладела моим вниманием. Я чувствовала, какое напряжение повисло в кабинете, но Пепита Лисарран по-прежнему молчала. Выдержка у нее была что надо. Тут появился мой помощник в сопровождении Мальофре. Я кивнула дизайнеру на свободный стул рядом с женщиной. У меня мелькнула было мысль, что, возможно, я все-таки ошиблась, так как ни он, ни она поначалу не показали виду, что знакомы. Но уже секунду спустя я заметила, как в глазах дизайнера вспыхнул огонек, в ее же глазах полыхнула настоящая молния. Дизайнер поздоровался с ней, явно чувствуя себя не в своей тарелке:

– Добрый день, как дела?

Пепите Лисарран не оставалось ничего другого, как кивнуть в ответ. Судя по всему, это дело пройдет у нас без сучка и задоринки. Я тотчас, опережая события, взяла инициативу в свои руки:

– Сеньор Мальофре, вы знакомы с этой сеньорой?

Дизайнер все еще не понимал до конца, что нам от него нужно.

– Да, да, разумеется. Поверьте, я всем сердцем сожалею о том, что случилось с сеньором Вальдесом, – обратился он к ней самым искренним тоном.

– Не могли бы вы рассказать, при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство с сеньорой Пепитой Лисарран?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания