Берта Ландау

Потерянные половинки

«…душа не может в сей жизни прийти к совершенному познанию до самого конца…» Якоб Бёме

Часть первая

Варя

В ожидании встречи

Варя[1] сидела в маленькой пражской каварне под названием «Сладкий рай». Конечно, по-русски нужно сказать не каварна, а кофейня, но чешский язык стал для нее давно таким же родным, как русский, поэтому она не хотела заменять некоторые удачные слова и мысленно произносила их так, как звучат они здесь, в любимой ее стране. Судьба привела ее в Прагу, когда она училась на пятом курсе филфака МГУ. До этого она была уверена, что всю жизнь будет переводить с английского и немецкого, но когда предложили стажировку в Карловом университете, отказываться не стала, хотя и удивилась такому повороту судьбы.

Судьба ничего не предлагает зря. Но это понимание приходит с жизненным опытом. Тогда же опыт у Вари сложился еще небольшой, но удивительно горький. Она в тот момент только что пережила полный крах своих личных планов, лишилась всех надежд на счастливое будущее и даже желания жить. Теперь, спустя полтора десятка лет, Варя могла уже без боли вспоминать тот сокрушительный удар, который тогда казался непоправимым. Сейчас она даже была способна в несколько фраз вместить суть трагического события: в один прекрасный день (незадолго до свадьбы) она стояла на площадке у двери своей квартиры, нетерпеливо ожидая поднимающегося к ней по лестнице жениха. И в эту минуту соседка снизу остановила Вариного суженого и, не стесняясь, не таясь, наговорила ему всяких лживых и грязных гадостей про Варю, его будущую жену. А он, вместо того чтобы плюнуть на подлую старую дуру и подняться к ждущей его невесте, заключить ее в свои объятия и вместе посмеяться над злобной старухой, круто развернулся – и исчез навсегда. Варя после этого погрузилась в жесточайшую депрессию, не понимая, как жить дальше, если вокруг одни предатели.

Вот именно после этого кошмарного испытания Варе и предложили в МГУ поездку в Пражский университет. Отпала давно намеченная кандидатура, тоже по вполне личным причинам: девушка отказалась ехать в чужую страну, потому что вышла замуж и забеременела. А кто-то из университетских друзей, бывших в курсе Вариной ситуации, посоветовал отправить на стажировку ее.

Варе, конечно, тогда «все были жребии равны». Она легко согласилась, легко оформила все бумаги и равнодушно, не ожидая ничего хорошего, отправилась учиться – непонятно чему и зачем, раз никакое будущее ей так и так не светило.

И случилось чудо.

С первых же дней в Праге она поняла, что попала к себе, в заветное место своих детских фантазий и снов. Что-то родное, полузабытое, но прочно обосновавшееся в душе еще до рождения, таилось в каждом повороте узких улочек, в каждом домике, барельефе. Она очень быстро превратилась в настоящего пражского пешехода, без устали бродящего между прошлым и настоящим. Ей нравилось просыпаться рано-рано, бежать к Влтаве, здороваться с сонной рекой, вдыхать русалочий запах ее вод, потом подниматься на Страховское надворье и с замиранием сердца любоваться непостижимой красотой города, таящего в своих недрах неразгаданные тайны и чернокнижные чудеса.

Чешский язык ей дался удивительно легко. Она словно вспомнила то, что почему-то забылось, но бережно хранилось памятью. И вдруг – пелена забвения слетела, и Варя ощутила связь со всеми прошлыми веками, оказавшись у самых истоков. Так пришла к ней новая жизнь. Так поняла она, что любовь может таиться повсюду, что смысл жизни заключается не только в любви человека к человеку, но и в другого рода любви: к течению жизни как таковой, со всеми ее магическими и необъяснимыми изменениями.

С чешским языком сдружили ее с первых дней забавные несовпадения. Попав впервые в пражский супермаркет, Варя увидела лотки с хлебом, над которыми разобрала надпись: «Черстви хлеб».

«Какие же честные люди, эти чехи, – с восхищением подумала она. – Остался у них черствый хлеб, так и предупреждают об этом. А где же свежий хлеб у них?»

Металась-металась она вдоль лотков, но никаких надписей о свежем хлебе так и не увидела. Спросить кого-то она почему-то не решилась. Взяла два рогалика (из черствых). Они оказались мягкими, теплыми еще. Дома посмотрела в словарь и расхохоталась: «черстви» – по-чешски свежий! Вот так шутки! Черстви вздух – свежий воздух! Обсмеешься! А чего стоит «рыхли влак»? По-русски «скорый поезд». Вот как это – рыхлый может быть скорым? И почему «влак», то есть нечто волочащееся, может обозначать то, что стремительно мчится? Почему получается так, что у понятных любому славянину слов оказываются в разных языках противоположные значения? Чья тут воля? Чья шутка? Чья улыбка?

Этот детский пытливый интерес подгонял ее тягу к усвоению всех тонкостей милого ее сердцу языка.

Варя с ощущением мистического счастья и трепета принялась изучать древние славянские рукописи. Так возник главный интерес ее профессиональной жизни. А потом ради заработка образовались побочные виды деятельности: переводы документов, сопровождение всевозможных сделок и прочее, и прочее, и прочее.

Через несколько лет, когда в наследство от бабушки досталась Варе большая запущенная квартира в Москве, она без раздумья продала ее, купив в родном городе квартирку поменьше и просторную, поражающую воображение мансарду в доме постройки конца XIX века в Праге, что обошлось ей тогда в смешную сумму по сравнению с московскими ценами на жилье. Хватило денег и на тотальный ремонт, на полное обустройство кухни, туалетов и спален – своей и гостевой. В пражском ее обиталище имелось даже два маленьких балкончика, с одного она любовалась рассветами, а с другого – закатами. У нее появилось много друзей, без которых она скучала, как прежде скучала только по одной своей Марусе, верной подруге с самого раннего детства.

Пражское обиталище за эти годы стало свидетелем всех Вариных радостей и печалей. Именно здесь появлялся в последние годы время от времени Варин любимый, про которого она твердо решила, что он-то и есть «тот самый», «настоящий», которого она будет ждать до скончания собственного века, от которого обязательно родит ребенка, когда любимый окажется к этому готов. Но годы шли. Любовь переродилась, вместо нее появились привычка, досада, обида и страх. Привычка держала ее рядом с тем, кто и не думал считаться с ее чувствами и желаниями. А уж такие спутницы, как досада и обида, превращают любое светлое чувство в пыль. Дунешь – и нет его. И уже кажется: а было ли? И на уютном закатном балкончике с причудливой чугунной оградой пришло к Варе в самом начале этого лета понимание, что годы ожидания оказались годами пустыми и ни к чему не привели. Тут она и приняла решение расстаться, как бы больно это на первых порах ни было.

* * *

– Подождете подругу или желаете заказать что-то прямо сейчас?

Официант по имени Марек уже знал все Варины привычки и тех, с кем она обычно проводила здесь приятные часы в разговорах. Варя улыбнулась, отвечая на его приятельскую улыбку:

– Я сегодня пришла за два часа до встречи, представляете. Убежала от своей гостьи. Поэтому, конечно, сейчас что-то поем. А потом уж с подругой десерты закажем.

– Гость – это испытание, – подтвердил официант.

В каварне было пусто, и он мог себе позволить чуточку поболтать с постоянным клиентом.

– Знаете, что в Италии говорят? Гость, как рыба, протухает на третьи сутки.

– Точно! – восхитилась Варя. – А теперь представьте, что я уже семь дней терплю. Хотя гостья у меня интересная.

– Добро пожаловать в «Рай», – подмигнул официант. – Отдыхайте. Покой – это главное.

Варя заказала кучу еды, вызвав восторженное удивление Марека своим аппетитом.

– Времени много, что так просто сидеть? – пояснила довольная Варя.

– И то правда, – кивнул парень. – Вижу, интересная гостья вам сильно подействовала на нервы.

– Это – да. От нервов всегда есть хочется. Гостья хорошая, но у нее, знаете, обстоятельства…

– Много говорит? – понимающе кивнул официант.

– О да! – воскликнула Варя.

– Женщины! Все вы такие.

– Наверное. Вот наговоримся друг с другом, нарассказываем всяких страшных историй, а потом приходим к вам успокоить нервы, – подмигнула Варя.

– Для нас это великолепно! – воскликнул парень и убежал выполнять заказ.

Варя подозревала, что дело не только в нервах, испорченных гостьей, но эту мысль не обязательно было обсуждать с весельчаком Мареком.

Нежданная гостья

Гостья у нее и вправду в этот раз оказалась колоритная. Они никогда не были подругами. И даже хорошей знакомой Варя не смогла бы ее назвать. Девушка по имени Натали была из разряда «друзья друзей». Так, пару раз встречались у кого-то, болтали, Варя отвечала на вопросы о Праге, потом задружились в фейсбуке, никак при этом в Сети частным образом не общаясь. И вдруг от Натали пришло личное сообщение:

«Дорогая Варя! Я понимаю, что мое письмо покажется Вам диким, но я нуждаюсь именно в Вашей помощи, умоляю – не откажите мне в ней. Мне срочно нужно оказаться в Праге, я потом все объясню. Уверена, Вы поймете, насколько это важно. Мне надо срочно вылететь в Чехию. Но я переживаю такую трагедию, что одна в отеле просто не выдержу. Вы случайно не собираетесь в Прагу? Если да, могу ли я у Вас остановиться? Всего на несколько дней. Если Вы откажете, я пойму и не обижусь. Ваша Н».

Варя как раз собиралась в Прагу и отказать попросту не смогла, хотя первым ощущением было острое нежелание тратить на кого-то время, которое планировала провести в одиночестве. Но была в ее характере некоторая слабость. Она всегда остро реагировала на призывы людей о помощи, а тем более на слово «трагедия», потому и ответила, что готова принять несчастную Наташу, но сроком не больше чем на семь дней, так как потом квартира ее будет занята другим гостем.

Это было полной правдой. В ее жизни совсем недавно случилось нечто сказочное, во что ей самой до сих пор верилось с трудом. Как раз тогда, когда она нашла в себе силы и приняла окончательное решение о расставании с тем, кого слишком долго любила и ждала, – так долго, что смогла самой себе признаться, что любви давно уже нет, – ей повстречался, как дар небес, настоящий, долгожданный, заветный человек. И именно его Варя ожидала через неделю, его – чудом обретенного, можно сказать – посланного судьбой, когда она уже и не надеялась ни на что в личной жизни. И именно ему мечтала она показать Прагу, город своей любви.

Наталья прилетела незамедлительно. И началось. Если одним словом обозначить то, что ощущала Варя от присутствия незваной гостьи в ее жизни, слово это было бы – «много». Много жизни, много бешеной энергии, много страстей и много бреда. А еще – много разговоров и очень много нахально отнятого у нее гостьей времени жизни.

Суть свершившейся трагедии, пригнавшей Натали в Прагу, сводилась к следующему. Она семь лет жила спокойной жизнью верной жены своего мужа, а потом и любящей матери пятилетней дочки. (Насчет определения «спокойной жизнью» Варе вскоре вериться перестало совсем, но, впрочем, вопрос о ее личном доверии и не рассматривался.)

Ладно, допустим. Жила себе Натали спокойно и счастливо, но вдруг! Вдруг ей в голову пришла настойчивая идея порыться в вещах мужа. Торкнуло что-то. Внутренний голос присоветовал. Она, повинуясь неясному, но настойчивому побуждению, порылась в мужниных карманах, но ничего не нашла. Но это ее не успокоило. Напротив – раздразнило. Поиски были продолжены. И наконец – ура! Нашлось! Хотя – какое тут «ура!» Тут – вешаться можно было, а не ура кричать. Потому что нашла Наташа в мужнином айпаде копию электронного билета на самолет: Москва – Прага – Москва. Собственно, даже двух билетов. И бронь в отель на пять ночей! Конечно, если б не женская фамилия на втором билете, она еще бы могла подумать, что муж ей сюрприз готовит. Так огорошит в последнюю минуту: «Натаха, а вот смотри, что я придумал! Отвози Ляльку маме, мы в Прагу едем. Ага!» Но фамилия чужой бабы разбивала все возможные иллюзии.

Изо всех сил Натали крепилась и молчала. Ей было интересно, как ее благоверный будет выпутываться. Что именно соврет, какими глазами посмотрит ей в ее невинные любящие глаза. То-то он в последнее время все с потупленным взором перед ней представал. Неужели совесть мучила? Или уже и глядеть на жену не хотелось?

Она вообще-то читала, что в семейной жизни постоянно происходят кризисы. Кризис трех лет брака, потом – семи лет, потом – десяти… Ей даже страшно становилось, что столько кризисов, один за другим. Но что поделаешь? Значит, так природой устроено, надо как-то проживать их, эти проклятые кризисы, как грозу или снегопад. Кризис трех лет как раз прошел незаметно. А вот этот – подкрался так подкрался. Цунами, а не кризис. И нюхом своим исключительным учуяла Натаха, что ее вполне может смыть этой ураганной волной. А почему нет? С другими случается сплошь и рядом, а с ней все будет гладко? С какой такой стати?

Муж, конечно же, ни в какую Прагу ее не позвал. Объявил ей тускло, что вот, мол, посылают его в командировку в город… Наташа даже не запомнила, какой именно город он назвал. То ли Сыктывкар, то ли Стерлитамак. Каркающее какое-то название на букву «С». Видимо, первое, что ему в голову пришло, то и произнес. Ну, хорошо. Будет тебе Стерлитамак, любимый. Красавец Стерлитамак, где растет огромный мак… Что ей оставалось делать? Сидеть и ждать-пождать с утра до ночи возвращения любимого с бескрайних просторов родины?

Короче, она подсуетилась, взяла билет Москва – Прага – Москва, благо шенгенская виза у нее имелась, передала ребенка матери, договорилась с Варей о проживании и примчалась засвидетельствовать факт мужниной измены. В Праге она до этого еще не была, но освоилась быстро. Где-то в глубине сознания она даже отмечала, что город красив, как в сказке, что вот бы побродить по нему в обнимку с любимым человеком, не спеша, не держа камня за пазухой и черных мыслей в голове. Но не до того ей было в настоящий момент. Она четко осознавала, что долг ее перед самой собой – выяснить правду, какой бы уродской она ни оказалась.

– А что ты будешь делать с этой правдой, Наташ? – любопытствовала невольно вовлеченная в детали совершенно чужой для нее жизни Варя. – Может, лучше жить, как прежде, переждать, когда у него все пройдет? У тебя ребенок, семья.

– Не, – бурно отказывалась обманутая супруга, – если он начал, то уж не успокоится. А мне чего? Чего ждать-то? И с какой стати? Он-то не вспоминает, что у него ребенок, семья. Он делает, как ему хорошо. Устраивает себе праздник любви. Раз я ему не хороша для праздника, так и он мне больше не хорош. Пошел он знаешь куда! А то он загулы себе станет организовывать, а я время собственной жизни убивать почем зря. Десять лет потерплю ради семьи – что из меня станет? Уродина разморделая. Видела я таких терпил. Терпят-терпят, уродуются. Потом мужик все равно уходит, а они нюни только распускают: тяжело, предали, ах-ах, умираю. А надо было самой вовремя на хрен послать. И на душе веселее, и тонус бы не пропал.

Ну да, и Варя видела таких страдалиц, оплакивавших свою тяжкую долю, но не пытавшихся даже что-то изменить. Любовь и надежда сковывали бедных женщин по рукам и ногам. Но Натали к их числу явно не относилась. Она хоть и страдала, уже составила четкий план действий.

Первое: нужно было своими глазами убедиться, что муж действительно реально изменяет ей. Мало ли что? Вдруг эта баба просто главбух, например, с работы его? И он жене ничего не сказал только из страха пробудить ревность? Ну, и чтоб она не расстраивалась, что он ее в Прагу не берет. Смешно, конечно, такое предполагать, но – вдруг. Рубить сплеча ни в коем случае нельзя. Нужны неоспоримые факты.

Второе: если окажется, что он таки изменяет, она в долгу не останется. И зря время, проведенное в Праге, тратить не станет. Раз уж пришлось билет купить, найдет она себе тут же несколько достойных кандидатов. С помощью Вари, конечно.

От Вари требовалось составить список местных сайтов знакомств и помочь разместить там объявление о поиске спутника жизни для прекрасной русской женщины Наташи.

Общаясь с гостьей, Варя поняла главную тенденцию среди женского населения своей родины. Для себя она сформулировала ее так: «Судьбу теперь не ждут, не зовут, не подманивают вздохами. Ее догоняют, хватают и насилуют». Только так и никак иначе. В противном случае прокукуешь остаток дней с головой в навозе. И никому не станешь нужна. И сама в этом будешь виновата.

Варя, на какое-то время полностью подчинившаяся влиянию энергии Натали, нашла нужные сайты и разместила на них то, что требовалось. Произошло это буквально в течение первого часа пребывания гостьи в Варином доме.

– Может, подождем, пока все точно определится? Может, есть еще какой-никакой шанс, что он не изменяет тебе? – вяло сопротивлялась парализованная чужой волей Варя.

– Зря ждать – время терять, – решительно заявила обманутая жена политику осторожного выжидания. – Не изменяет – и ладушки. Улечу через семь дней с легким сердцем. А если изменяет, то хоть не с пустыми руками полечу. Мне ж еще познакомиться надо успеть с людьми, пока я тут.

– Тоже правда, – согласилась увлеченная силой натиска гостьи Варя.

И вот настал час мужества, или момент истины.

Наталья переоделась в купленную только что в Москве одежду, которую ее муж на ней, естественно, еще не видел, напялила жутковатый черный парик, накрасилась так, что наверняка родная мама долго бы всматривалась, прежде чем признала в ней собственное ненаглядное дитятко. Модный макияж – «смоки ай», морковная губная помада, такого же цвета румяна – замаскировали Натали капитально.

– Ну, пожелай мне удачи в бою! – бодро попрощалась отважная разведчица, спускаясь к ожидавшему ее у подъезда такси.

До отеля в принципе можно было и пешком дойти от Вариного дома, но Натали боялась заплутать с непривычки. Действовать-то надо было наверняка.

Она точно рассчитала время прибытия мужа в отель: прилет самолета, плюс паспортный контроль, плюс получение багажа, плюс дорога на такси от аэропорта до гостиницы. К этому часу Наталья сидела в роскошном помпезном холле отеля во всем великолепии своего «нью-лука». Она заказала эспрессо и бокал шампанского, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания многочисленных отельных лакеев: сидит себе дама, попивает шампанское – и пусть сидит, оживляет интерьер.

Ну что сказать? Увы, она ни в чем не ошиблась. Ни в подсчетах времени своего «тайного свидания» с мужем, ни во всем остальном. Он вошел, она, как говорится, «вмиг узнала, вся обомлела, запылала». Потому что вошел он не один, а буквально в обнимку с лебледью. С томной такой бабенцией лет тридцати, клево одетой, уверенной в себе до наглости. А может, и не особо уверенной. Может, просто свежевлюбленной. У влюбленных на первых этапах встреч бывает такой излучающий силу видоз. Но как бы там ни было, ничего приятного Наташа при виде мужа с его любовницей не испытала, хотя сидела по-прежнему безукоризненно прямо, уверенно держа в руке бокал с дорогущим шампанским. Кресло ее располагалось достаточно близко от стойки рецепции. Она слышала, как муж задает вопросы на своем псевдоанглийском о фитнес-центре, времени работы бассейна. В бассейн он собрался, орел степной! Потом он спросил насчет ужина – где тут поблизости можно красиво поесть, чтоб кухня национальная, и пиво хорошее, и обстановка. Парень-рецепционист тут же назвал ему ресторан. Несколько раз повторил. Две минуты ходьбы, сказал. Муж попросил зарезервировать столик через час, что и было немедленно исполнено.

«Через час!» – горестно подумала Наташа. Она понимала, как эта парочка собиралась готовиться к ужину. Наверняка займутся любовными играми, а потом потащатся восполнять потраченные силы.

Парочка была настолько занята собой, что конечно же не обратила ни малейшего внимания на брюнетку с айпадом, сидящую неподалеку от них в уютном кресле. И Наташа спокойно зафотила эпизоды их регистрации в отеле. Просто чтобы потом, когда наступит неминуемый час расставания с изменником, у него не возникло лишних вопросов и дурацких претензий.

Когда парочка направилась к лифту, обманутая жена, не спеша расплатившись за горькое угощение, проследовала в тот самый ресторан, который был рекомендован ее мужу.

Вполне можно было и не заказывать столик: народу там находилось еще немного. Впрочем, время ужина должно было наступить чуть позже. Зачем она поперлась в это распрекрасное заведение, Наташа даже себя об этом не спрашивала. С одной стороны, и так все было ясно как дважды два. Можно было брать такси и возвращаться к Варе, чтобы рассматривать возможно появившиеся уже варианты на сайтах знакомств. С другой стороны, чего теперь терять? Надо было испить терпкую чашу истины до самого дна, чтобы решимость ее потом не оставила. Вот она и уселась, заказала себе одно большое темное пиво и национальное блюдо, называвшееся непонятно, но по цене – дороже всех остальных, значит, стоило того, чтобы познакомиться именно с ним.

В положенное время объявились эти. Томные, усталые. Сделали, стало быть, свое дело, пришли новых сил набираться. Наташе очень хотелось заказать пару черных пив и вылить их на головы мужа и его любовницы. Одним резким движением. Вот будет сюрприз! А ей-то самой какой кайф! Но обманутой жене было просто лень затевать скандал. Из-за выпитого, наверное. Ну и оттого, что столько времени провела она в жутком напряжении. Ничего себе муж! Родной, типа, человек! Такое ей устроил! Она долго смотрела на него, буквально глаз не сводя. Но он даже не чувствовал. Утомился, видно, в номере. Ах да, еще же перелет… Тоже – испытание для организма. У него же такой нежный организм! Чуть только 37 и 5 на термометре – все, папа отходит в мир иной! Папа стонет, глаза закатывает, только что священника не зовет, чтоб в последний путь проводил. Но вопросы «как вы тут теперь без меня» звучали, было дело. А вот же, глянь-ка – эти самые вопросы его не заботят, когда он в любовном экстазе.

В общем, смотрела на него обманутая жена, смотрела и не понимала себя. Это вот с этим… она всерьез собиралась всю жизнь до гробовой доски прожить? Вот с таким пошлым предателем, у которого любовница ходит в ботфортах? И это к тому же летом! Это ж говорящий стиль. О многом повествующий. Вопиющая деталь. А он от восторга и гордости вообще, похоже, ослеп.

Наташа еще пофотила их на айпад, пока ей окончательно не надоело, съела свое дорогущее мясное блюдо, действительно вкусное невероятно, попросила вызвать такси и благополучно отбыла с места мужниного преступления. Ей все-все сделалось окончательно ясно и понятно.

Варя, невольно втянутая в бурное течение совершенно чужой ей жизни, с беспокойством ожидала свою гостью дома. Она на всякий случай купила в маленьком магазинчике рядом с домом, торгующем всякими копченостями, несколько сортов колбасы и ветчины, надеясь на то, что бесподобный запах деликатесов скрасит любой, даже самый траурный, вечер. В холодильнике стояло пиво и легкое южноморавское вино. Местный виноград гроздями свисал из огромной вазы. Абрикосы показывали свои бархатные оранжево-розовые бока в вазе поменьше. Расчет Вари был прост: буйство красок и запахов земных плодов не может не отвлечь внимания от горестных переживаний.

Вернувшись, Наташа с облегчением стянула парик и смыла наглый макияж. Она переоделась в уютную мягкую семейную пижаму, на которой были изображены пушистые мишутки с добрыми наивными глазками, круглыми ушками и мягкими пузиками.

Варя и Наташа уселись на закатном балконе.

– Что будешь пить? – спросила Варя. – Вино, пиво? К вину – фрукты, сыр… К пиву – колбасы. Выбирай.

– Вообще-то я пиво только что пила. И мясом объелась там, в ресторане. Фоток наделала – увидишь. Классный рестик, кстати. Можем завтра вместе сходить, я приглашаю. Давай вино!

За бокалом вина Наташа предоставила полный отчет о своих наблюдениях и продемонстрировала веселые картинки, не оставлявшие ни малейшего сомнения, что муж поехал в «командировку» не с главбухом. Главбухов обычно не трогают за коленки и не лезут им при всех за пазуху. В какой-то момент рассказа она все-таки всплакнула, но потом махнула рукой на печаль:

– У всех моих подруг мужья гуляют. На что можно было надеяться? Только вопрос времени. Хотя я почему-то надеялась. Думала, он не такой, я не такая. А все оказалось такое. Как у всех, среднестатистическое. У нас, по статистике, положено, чтоб мужики пускались во все тяжкие. А бабы чтоб за них боролись, жизни не жалея.

– Может, все-таки есть исключения? – думая о своем, спросила Варя.

– Может, и есть. Надежда умирает последней. Но – наверняка есть. Может, и мой благоверный остепенился бы. Вот дождался бы, как медовый месяц с этой… в ботфортах… пройдет, она потом бы стала его доставать, права качать, а он бы метался между домом и ее сиськами. И постепенно выбрал бы дом. Это если бы я была таким ангелочком и мишуткой, исправно раскрывающим свои безотказные объятия. Но я, знаешь, насмотрелась на то, что делается с нами, покорными судьбе телочками, когда у них мужья начинают ловить свой кайф, вот как мой сейчас, а они про это узнают и стараются изо всех сил все сохранить. А хранить-то уже нечего! Знаешь, что с ними делается?

– Очень хорошо себе представляю, Нат, – отозвалась Варя. – Мне пришлось пожить вместе с одним очень хорошим человеком по имени Василий. Врач-хирург. Веселый жизнелюб. Хорошо с ним было, радостно. Но он влюбчивым оказался. Причем никогда мне не врал. Так сразу и признавался, что влюбился, что это у него временно, надо только переждать, потому что любит он меня одну. От меня требовалось только уметь ждать, как никто другой.

– Фигасе! – изумилась Натка. – Прямо в открытую говорил, что влюбился?

– Ага. И в этом в нем что-то такое беззащитное даже было. Во всяком случае, я себе так объясняла. В утешение. И даже думала, что он – хороший, честный, правильный. И что я должна, как бы это сказать, тянуться до его уровня. Он же не врет мне, он честно хочет быть со мной и честно влюбляется в других, потому что он просто такой. От природы.

– Дотянулась? – с живым интересом спросила гостья. – Повысила уровень?

– Не смогла, ты знаешь. Такой конченой дурой себя никогда не чувствовала. Просто клушей стала. Ужинчики красивые готовила, гнездышко в образцовом порядке содержала, чтобы ему было приятно домой возвращаться, бедному, не в меня влюбленному. Даже о сексе не позволяла себе думать: надо же понимать человека, у него чувства! Ну, опомнилась потом. Разошлись. Даже друзьями остались. Друг из него отличный, кстати. Но второго такого варианта не вынесу. Одного горького опыта хватило.

– Вот и я о чем! Клуша – это ты еще мягко сказала. Из терпеливых покорных телочек получаются натуральные мясные коровы. Говяжьи туши. Правило без исключений. Или мне не попадались исключения. Так что, как в песне поется, «прости, что между нами выросла стена, я не могу любить кусок говна».

– В принципе правильно, – кивнула Варя, – только все это по нервам очень бьет.

– Бьет, – согласилась Ната и вздохнула. – А тут ничего не поделать. Вся жизнь по нервам бьет. Надо смотреть вокруг, за что зацепиться, чтобы не потонуть. И выходы постоянно искать, прикидывать.

Легкая летняя тьма уже опустилась на прекрасный город. Небо распахивало свои бездны, подмигивая мириадами звезд. Ясное ночное небо словно сулило защиту. Там, в вышине, не было места горю и боли.

– Ничего, – задумчиво произнесла Наташа, – вынырну. И не такое переживала. Ты как? Не засыпаешь еще?

– Ни в одном глазу, – покачала головой Варя.

– Вот я тебе про первую любовь свою сейчас расскажу. Скучно не будет.

Зигфрид

Да, о скуке рядом с Наташей и речи не шло. История ее первой любви полностью подтверждала впечатление о ней, как о яркой личности.

Первая настоящая любовь случилась у нее на втором курсе института. То есть раньше она, конечно, влюблялась, но вот чтобы точно понимать, что любовь пришла, такого не было. Она даже до этого удивлялась себе: может, ей вообще не дана способность любить? Или, возможно, слухи о существовании какого-то особого чувства людей друг к другу сильно преувеличены стихами и романами. Однако потом уверилась: любовь существует.

Она в свое время поступила в свой нефтегазовый институт только потому, что, во-первых, ей было все равно, куда идти, а во-вторых, это учебное заведение находилось рядом с ее домом. Пять минут пешком – зачем еще что-то искать? Она училась легко, хорошо, особенно по математике, физике, химии. Литература, история – это все казалось потерей времени. Не понимала она, зачем это все. Почитать ведь можно и так, без всякого школьного предмета. Захочется – и почитаешь. А не захочется, зачем мозг насиловать? Смысл какой? Вот с техническими предметами все было так четко и логично, что вопросов не было. Она собиралась получить диплом и выйти замуж. Работать, конечно, пришлось бы, чтобы дома не сидеть целыми днями, чтобы людей видеть и жизнь чтобы шла. Но до этого было еще далеко. Поступила легко, сразу после школы. И училась без проблем. Парней вокруг было много, причем очень даже приличных парней. Времени впереди было предостаточно, чтобы основательно оглядеться и выбрать себе достойного партнера. И вот в начале второго курса заглянула Наташа на кафедру в поисках препода, который назначен был ее руководителем по курсовой работе. Препода не нашла, зато познакомилась с Зигфридом.

Она как увидела его, так и обалдела от невиданной мужской красоты. Высокий, крепкий, загорелый, синеглазый и светловолосый человек вызвал у нее единственную ассоциацию. «Викинг!» – ахнула про себя Наташа.

После секундного замешательства она нашла в себе силы спросить у викинга, не знает ли тот, когда придет Вандышев.

– Скоро будет, я сам его жду, – ответил красавец с легким акцентом.

За то время совместного ожидания профессора они и познакомились. Прекрасного незнакомца звали Зигфрид. Приехал он из Германии. Оказывается, он когда-то окончил этот самый институт, потом сразу остался в аспирантуре и защитил кандидатскую. За этот период ГДР уже влилась в ФРГ, он стал работать в фирме, связанной с добычей и транспортировкой газа, а теперь вот набралось много материалов, решил, почему бы не защитить докторскую, если есть такая возможность. Профессор Вандышев был его научным руководителем, когда кандидатскую готовил. Сейчас вот собирался по докторской с ним проконсультироваться.

– Ничего себе, – наивно поразилась Наташка, – вы же молодой еще. А уже докторская.

– А зачем тянуть? – вполне по-русски ответил Зигфрид. – Жизнь короткая. Надо все успевать.

– Точно, – согласилась Наташа. – Только я ничего что-то не успеваю. Мне бы курсовую как-то соорудить.

– Главное, из Интернета ничего не скачивай. Вандышев не простит. Лучше сама делай, пусть не очень хорошо, но сама. Он тогда поможет. А заметит, что не свое ему принесла, прогонит.

– Да знаю я, – обреченно вздохнула Наташа. – Уже наслышана. Вот и боюсь его как незнамо кого.

– А хочешь, я помогу тебе? – предложил викинг. – Я на три недели приехал. Могу в свободное время быть полезным.

– Хочу. Очень хочу! – просияла она.

И принялся Зигфрид весьма усердно помогать. Очень дельные советы давал, план подробный составил, даже со списком литературы помог. В течение двух недель они виделись каждый вечер. Без исключений. Наташа сгорала от безответной любви, но даже виду на подавала. Она старательно работала над курсовой. И над своей влюбленностью работала тоже, объясняя себе, что нечего тратить время на несбыточные мечты. Помимо рабочих бесед происходили у них и простые разговоры о том о сем. Ей о себе особо нечего было рассказывать: папа-мама, школа, экзамены, мечты. Мечты у нее тогда бродили в голове смешные: путешествовать по всему миру, а еще выйти замуж по сильной любви, чтоб до конца жизни вместе быть неразлучно, ну и родить детей побольше.

– Сколько? – пытался уточнить Зигфрид.

– Много, – смеялась Наташа. – Откуда я знаю, сколько именно? Ну, сколько получится, хоть десять.

– Я тоже хочу много, – поддерживал ее стремление Зигфрид. – Я вот один у родителей, и это плохо.

– Я тоже одна, – вздыхала девушка, – скучно жить одной. Я своих столько просила, они никак. Жизнь, говорят, тяжелая. А она не такая уж тяжелая. Не знаю, чего они трусили.

– И я все детство мечтал о брате или сестре.

– И чего? У вас же все хорошо вроде было, лучше, чем у нас, – не понимала Наташа.

– Не знаю. Не могу понять. Они выстроили огромный дом. Просто огромный. И живут в нем одни. Я в другом городе работаю, редко приезжаю. Но они счастливы в этом доме. Исполнили свою мечту.

– Значит, им так правильно кажется, раз счастливы, – мудро подводила итог Наташа.

– Наверное, да. Но у них еще другое. Сложный разговор. И ты можешь не понять.

– Почему это я могу не понять? Пока на ум не жаловалась.

– А для некоторых вещей нужен не столько ум, сколько личный опыт. Или большая способность к сочувствию. У нашего народа ужасный исторический опыт. Поэтому ты вряд ли поймешь. У вас своя точка зрения на историю, своя боль. Поэтому ты можешь воспринять все по-другому.

Наташа настаивала, а когда она настаивала, отказать ей не мог никто. И однажды вечером она услышала рассказ Зигфрида о собственных ощущениях его – человека, ни в чем не виноватого перед другими, но по рождению, по приговору истории несущего на себе бремя вины за свой народ.

Наташа, конечно, знала про войну, у нее дед воевал, и она гордилась жизнью деда и тем, что он не струсил, не спрятался, а с июля 1941-го по май 1945-го отстаивал их (всего народа) право жить на своей земле, говорить на своем языке и по-своему обустраивать жизнь. Она слышала о том, как молодые парни освобождали города своей родины и находили там не дома, а пепелища, не родных, а могильные холмы. И как они мечтали о мести немцам. А когда оказались в поверженной Германии, желание мести куда-то улетучилось.

– Почему, деда? – настойчиво выспрашивала Наташа. – Надо было им наподдать как следует. Чтоб знали.

– Лежачего бить – грязное дело, – неизменно отвечал дед.

И вот сейчас она слушала историю Зигфрида, человека, как выходило, из стана бывшего врага, хоть и родившегося много лет после войны, но все равно – от тех, кто был противником.

Зигфрид говорил о том, что вырос с ощущением стыда. Он с детства знал, какие чудовищные вещи творились в Европе по вине его страны. Все ли были преступниками? Все ли были виновны? В том-то и дело, что преступниками были далеко не все. В его семье, например, так получилось, что никто не воевал. Деду его просто несказанно повезло: умер в 1939-м от воспаления легких. А отец на фронт не попал по молодости лет. То есть лично на их семье нет преступлений. А вина есть. Потому что историческая вина ложится на весь народ. И жить с грузом этой вины очень и очень тяжело. Оправданий-то никаких быть не может тому, что изобрели и совершили тогда нацисты.

– Ты догадываешься, что это такое – думать обо всем своем народе как о носителе вины? – вглядывался в глаза Наташи Зигфрид, пытаясь увидеть в них понимание.

– Я не знаю, – опускала она глаза, по уши влюбленная и потому не смеющая судить.

– У нас был философ, Карл Ясперс, он написал целый трактат «Вопрос о вине». Тебе надо прочитать, я знаю, на русском это тоже есть. Мне в свое время очень помогло это чтение. Я как-то разобрался в себе. Я там очень хорошо запомнил про принцип «горе побежденным». Да, мы были побеждены. И справедливо, и правильно. Но что нам оставалось? Умирать всем? Это не выход. Значит, жить. И делать то, что требует победитель. А это бывает нестерпимо. И Ясперс первый призвал к тому, чтобы с достоинством взять на себя вину, осознать ее характер и не увиливать от личной ответственности. У немцев много времени ушло на то, чтобы вернуть себе чувство собственного достоинства. Не уверен, что оно полностью вернулось. И это больно.

Зигфрид снова внимательно посмотрел на Наташу.

– Вот тебя не удивляет мое имя, конечно. Потому что для тебя оно обычное иностранное имя, правда? – спросил он.

– Нет. Не обычное, – сказала та. – Я как раз с самого начала, когда мы познакомились, подумала, что у тебя имя какое-то оперное, что ли. Не слышала в обычной жизни таких имен. Ну, часто встречались Дитрих, Ханс, Фридрих, Дитер, Мартин. А Зигфрид – это редкость.

– Ты молодец! Я не ожидал, – искренне восхитился собеседник. – Все точно. Имя оперное. Вагнер. Но до всяких опер есть сказания немецкого народа «Песнь о Нибелунгах». В них – народная душа, доблесть. У каждого народа есть свои герои, о которых из поколения в поколения детям рассказывают. У нас Зигфрид. Он был сыном короля и с юных лет прославился красотой, благородством, прекрасным воспитанием, смелостью. Его считали украшением страны. Для него долг и честь были превыше всего. И потом Зигфрид победил нибелунгов, овладел их кладом, золотом Рейна. Но он – герой трагический. В юности он убил дракона. Кровь убитого дракона попала ему на руку, и он почувствовал, что кожа его словно покрывается броней. Тогда он решил, что должен весь искупаться в крови дракона, чтобы стать неуязвимым и непобедимым.

– Фу, – сказала Наташа, – ни за что бы не стала купаться в крови дракона.

– Даже если это сделало бы тебя сильнее всех людей? – удивился потомок нибелунгов Зигфрид.

– А я не хочу быть сильнее всех людей. Все равно когда-нибудь умирать придется. Чего всю жизнь в этой бронированной коже ходить? И потом – это же какая гадость – драконья кровь.

– Видишь. У каждого народа – свое. А я в детстве мечтал встретить дракона, вступить с ним в схватку и победить его.

– А почему он трагический, раз непобедимый? – задумалась Наташа.

– Хороший вопрос. Очень правильный. Когда он купался в крови дракона, ему на спину между лопаток упал листочек с липы. И он не заметил этого. Но кровь дракона не попала на это место. Так что он был уязвим. И знал об этом. По наивности он рассказал об этом своей жене Кримхильде. А та поведала об этом Хагену. Она-то думала, что тем самым защищает своего любимого мужа, что Хаген будет страховать ее мужа со спины во время боя. А он только и мечтал убить Зигфрида. И у него это получилось. Кримхильда не знала, что Хаген на самом деле преданный вассал Гунтера, с которым у Зигфрида был конфликт. Хаген втерся к ней в доверие, она и мысли не допускала, что он такой жестокий и коварный. И зря. Верить никому нельзя. Язык надо всегда держать за зубами.

– Жаль, – сказала Наташа. – Глупо как происходит. У каждого героя находится уязвимое место. У греков, помнишь, был Ахилл? И у него пятка была беззащитная. Так это его, когда он был младенцем, богиня купала в специальной воде, держа за пяточку. Это как-то мило. А кровь дракона… Бррр…

– Да, – обреченно кивнул Зигфрид. – Да. У нас – кровь дракона. Я только сейчас подумал: может быть, у народа судьба такая, что в основе всего нашего представления о силе плещется кровь дракона.

– Так тебя в честь него назвали? В честь вашего героя?

– Именно так. И ты не понимаешь, что в этом был своего рода вызов. Хотя даже ты почувствовала, что имя необычное.

– Про вызов понимаю, – не согласилась Наташа, – это как если бы у нас вдруг ребенка Ильей Муромцем назвали. Люди бы удивлялись.

– Ну, и у нас удивлялись. Потому что все эти истории с героическим немецким духом очень культивировались в нацистские времена, понимаешь. А отец счел необходимым именно так проявить собственное достоинство. И всегда внушал мне, что на нас вины нет, есть ответственность за то, чтобы подобное не повторилось. Он считал, что мы должны помнить о наших древних героях.

– Ну и ладно, – миролюбиво заметила Наташа, – пусть. Красивое имя. И сейчас уже вроде все успокоились. Вы давно уже в полном порядке.

– Так кажется со стороны, – печально ответил Зигфрид.

На следующий день он принес ей ту самую книгу Ясперса на русском языке, о которой упоминал в разговоре.

– Вот, прочитай.

– Мы же все обсудили, Зигфрид. Все же ясно и понятно. Зачем мне это читать? – спросила Наташа.

– Потому что я люблю тебя! – пылко воскликнул ее прекрасный герой. – Люблю! И хочу, чтобы мы поженились. И чтобы у нас были дети. Много. Сколько ты захочешь. И жили бы долго и счастливо. И чтобы ты меня понимала. А я буду стараться понимать тебя.

– Ты – ты сейчас… Ты правда это сказал? – не поверила своим ушам Наташа.

– Да! – последовал решительный ответ.

Наташа выхватила из его рук книгу Ясперса о политической ответственности Германии и прижала ее к груди как самую заветную добычу.

– Да! – выкрикнула она. – Да! Да! Да! Я буду читать твою книгу. Я буду понимать тебя. И жить всю жизнь с тобой – буду. И все остальное – да!

И были они счастливы как два первобытных человека. Вообще ни о чем не думали, смеялись и радовались, говорили, как кто из них влюбился (оказалось, что оба – с первого взгляда), как долго боялись даже надеяться.

До Зигфрида у Наташи было несколько влюбленностей. Со всеми вытекающими последствиями, то есть с близостью и все такое. И то, что принято было называть отношениями, ее как-то не особо впечатляло. Ожидания были всегда прекраснее их торопливого и малоэстетичного осуществления. Она даже как-то смирилась с этим, решив, что прекрасные стороны секса придуманы сказочниками и лучше ничего не ждать.

Когда у них с Зигфридом все произошло, оказалось, что близость может быть прекрасной, гораздо даже прекраснее любой мечты о ней. Зигфрид думал о своей возлюбленной, стремился сделать ее счастливой, не спешил, был нежен, внимателен и великолепен в своей нежности.

Потом он улетел, они каждый день общались, скучали неимоверно. Она начала учить немецкий. Он вернулся через месяц, и она уже могла кое-как говорить с ним на его языке. В тот приезд Зигфрид сделал ей официальное предложение. Родные не возражали.

– Германия культурная страна, пусть едет, – разрешил дед. – А если что – мы в обиду не дадим.

Свадьбу решили сыграть летом, после Наташиной сессии. Как раз у Зигфрида в мае должна была состояться защита докторской. А потом и погуляют. Наташа почему-то очень боялась говорить подругам о грядущем невероятном счастье. Ей страшно было спугнуть свою удачу. Она решила, что, когда вернется осенью из Германии с кольцом на пальце, тогда и расскажет всем, какая радость с ней приключилась.

У Зигфрида, как и у легендарного немецкого героя, чье имя он носил, имелась генетическая тяга к подвигам. Но какие подвиги можно совершать в наше время, когда драконов всех перебили давным-давно? Однако – было бы желание, а возможности для геройства найдутся всегда. Зигфрид с юности увлекался альпинизмом. В покорении горных вершин он видел огромный смысл. Так укреплял он свой дух и свое человеческое достоинство. Наташа никогда не общалась с альпинистами и никогда не была в настоящих горах. Видела горные вершины, отдыхая у моря, любовалась, но что такое горы, представляла себе плохо. Она совсем не боялась за любимого: он был сильным, умным, рассудительным. Он столько гор уже покорил! Что с ним может случиться? И к тому же Зигфрид пообещал (хотя она его об этом даже не просила), что после свадьбы он берет на себя полную ответственность за свою семью, то есть за нее, Наташу, за их будущих детей, поэтому этим восхождением он завершит занятия альпинизмом. Наташа даже расстроилась за него:

– Зачем завершать? Если тебе нравятся горы, ты же вполне можешь продолжать. Я только рада буду, что тебе хорошо.

Зигфрид растроганно засмеялся:

– Ты просто не представляешь себе всю степень риска, любимая. И хорошо, что не представляешь. Впрочем, тебе не придется за меня волноваться. Мы всегда будем рядом.

В общем, все было совсем-совсем готово. Язык она освоила и говорила бесстрашно, хоть и с небольшими грамматическими ошибками (падежи в немецком не легче, чем в русском, для иностранца), но вполне чисто, почти без акцента. Виза невесты, билет, чемодан с нарядами для торжественных встреч с родственниками жениха. Они договорились, что Зигфрид встретит ее в аэропорту.

– Если получится, я еще позвоню накануне, но может и не получиться, не волнуйся, – заранее предупредил любимый.

Он не позвонил. Она не волновалась. Полетела ранним утренним рейсом. У него там было еще на два часа меньше, не до звонков.

Наташа летела в самолете, закрыв глаза. Она не спала, нет, все время полета она представляла себе их скорую встречу: его прекрасное лицо, его улыбку, распахнутые для объятия руки…

Она удивительно быстро прошла паспортный контроль, получила свой багаж, устремилась к выходу, чтобы быстрее, быстрее обняться со своим ненаглядным.

Зигфрид ее не встречал. Сначала она даже не встревожилась, решила, что жених опаздывает, и приготовилась спокойно ждать. Но тут взгляд ее упал на высокого пожилого человека, держащего в руках плакатик с ее именем и фамилией. «Не смог встретить, прислал таксиста», – так думала Наташа, подбегая к встречающему ее немцу.

– Здравствуйте! Это я! Вы меня встречаете! – радостно обратилась она к шоферу на немецком.

– Наташа! – воскликнул человек. – Ах, Наташа!

Ей показалось, что она слышит голос Зигфрида. И вообще… Встречающий был очень похож на жениха – и ростом, и всем обликом. Только волосы седые.

– Вы папа Зигфрида, верно? – догадалась Наташа.

– Да, это так. Поедем, девочка.

– А Зигфрид? Где он? Он здоров? – спрашивала она, стараясь успеть за быстро шагающим к парковке будущим свекром.

– Сейчас приедем домой, и ты все узнаешь, – ответил отец.

Что-то кольнуло ее в сердце. Чуть-чуть.

– Зигфрид заболел, да? – спросила Наташа снова, но ответа не дождалась. Может быть, отец не услышал ее вопрос?

Машина быстро и почти бесшумно мчалась, приближаясь к отчему дому ее любимого. Скоро все само откроется. Надо спокойно ехать и молчать, раз ей не отвечают. Она стала смотреть по сторонам на домики, садики, газончики. Красиво все выглядело, ухоженно, добротно. Но все-таки гораздо приятнее было бы ехать мимо всей этой красоты с Зигфридом.

Они подъехали к большой эффектной вилле с садом дивной красоты. Ворота сами собой открылись, пропуская хозяйское авто. Наташа вышла, ожидая, что вот теперь уж наверняка к ней выйдет Зигфрид. Даже если болен, все равно выйдет. Он такой. Упрямый и сильный. Но Зигфрид не вышел. На пороге дома появилась статная женщина с измученным лицом, невероятно похожая на Наташиного жениха. Ясно, что мама. Отец с матерью провели ее в дом, усадили за огромный стол в гостиной и только тогда сообщили все. Зигфрида больше не было на этом свете. Он перестал существовать. Разбился в горах уже на спуске с вершины, почти перед самым завершением своего заключительного путешествия в горы.

– Он много раз говорил, что это его последнее восхождение. Оно и стало последним, – повторяла несчастная мать.

Она не плакала. Глаза ее лихорадочно блестели, губы потрескались. Но голос почти не прерывался. Только говорила она очень медленно, словно переводя дух перед каждым словом.

– Мы не стали тебе сообщать заранее. Думали, так лучше. Зигфрид очень любил тебя и уважал. Мы одобряли его выбор. И сейчас… Нам хотелось, чтобы ты подольше побыла в неведении. Каждый день неведения – это лишнее время твоего безоблачного счастья. Как бы ты летела к нам, если бы знала, что летишь не на встречу с женихом, а на его похороны? – объяснял их молчание отец.

Наверное, они были по-своему правы. Выдержка их железная поражала. Правда, Наташа тоже не плакала. Она, конечно, верила тому, что рассказывали ей родители Зигфрида. Понимала, что сын их действительно разбился в горах. Понимала, верила… И – не понимала и не верила! Единственное, что она осознавала как данность: они не поженятся с Зигфридом. И больше никогда не увидятся. Никогда-никогда. Если только в ее снах. Но разве это считается? Кстати, она не была уверена, что, если бы ей сообщили о гибели жениха, когда она была еще дома, в Москве, у нее хватило бы сил прилететь сюда. Мало того. Даже если бы Лутц (так звали отца Зигфрида) сказал ей о трагедии в аэропорту, она вряд ли нашла бы в себе силы ехать в их дом. Скорее всего, тут же поменяла бы обратный билет и улетела домой, к своим. Дома легче зализывать раны. Стены помогают, воздух помогает, все вокруг словно окутывает тебя в незримый кокон, смягчая удар. Так что – правильно они все рассчитали. Если смотреть с точки зрения красоты траурной церемонии, людской молвы и былинной мощи страстей.

Похороны состоялись на следующий день. Наряд для Наташи был уже готов. Вместо белого платья с белой кисейной фатой – черный костюм по фигуре и маленькая шляпка-таблетка с густой черной вуалью. Родители позаботились обо всем.

Наташа очень жалела, что ей пришлось увидеть Зигфрида в гробу. Ей было бы гораздо легче не помнить его бездыханное тело, его почти до неузнаваемости загримированное лицо с незнакомым выражением бесполезной непреклонности. Лучше бы она думала о нем как о живом, просто уехавшем далеко-далеко. Но взглянуть пришлось. На долю секунды. Она наклонилась и сделала вид, что поцеловала Зигфрида в лоб. Только сделала вид. Ей совсем не хотелось прикасаться губами к этому гриму для мертвецов, которым они покрыли всю его кожу. И еще: он весь был пропитан каким-то странным запахом, не противным, но не живым, химическим, который хотелось поскорее забыть навсегда, как одну из примет ужаса.

На прощание с Зигфридом собралось очень много людей. Все подходили к ней, выражали свое соболезнование. Наташа кивала, радуясь, что несостоявшаяся ее свекровь позаботилась о густой вуали, что никто не может видеть ее лицо, глаза, губы. Только общие очертания. И этого вполне достаточно для жадно любопытных глаз.

Потом тело кремировали, все попрощались и разъехались по домам. Даже поминок не устроили, как это в России полагается. В тихом безжизненном доме они уселись за пустой огромный стол в громадной столовой. И все. Тогда Наташе, несмотря на ошеломление и ощущение, что она никак не может проснуться, находясь в самом эпицентре ночного кошмара, пришло в голову рассказать, как прощаются с ушедшими в мир иной у нее на родине. Они недавно хоронили дальнего родственника, так что она была в курсе всех деталей. Кутья, блины, красная икра (черную тоже можно, но она очень дорогая, а красная – в самый раз), водка. И пить нужно не чокаясь. И говорить о покойнике. Вспоминать, какой он был. И произносить: «Пусть земля будет пухом» и «Вечная память». Родители слушали с интересом. Видно было, что они цепляются за любую возможность смягчить свое горе.

– Хотите, я испеку блины? – предложила Наташа.

– А я съезжу в русский магазин за икрой и водкой, – подхватил Лутц.

– А я на стол накрою, – взялась за дело Бруна.

Через час они уже сидели на кухне перед горкой блинов и поминали Зигфрида по русскому обычаю.

– Я прошу тебя, оставайся у нас навсегда, будь нашей дочкой. Мы все бумаги оформим: вид на жительство и прочее. Нам пойдут навстречу. Это особый случай. Будешь жить с нами, мы все оставим тебе, – упрашивал Наташу Лутц.

– Зигфрид очень любил тебя. И я всегда мечтала о дочке, – подхватывала Бруна. – Оставайся с нами. Ты не пожалеешь. Тебе будет хорошо, увидишь.

Наташа и мысли не допускала, что останется жить в их доме. Она бы тут, у них, никогда не выкарабкалась из своего горя. Это ей стало понятно с первых часов пребывания там. Но и уехать сразу она не смогла. Уж очень жаль ей было этих несчастных родителей. В память о Зигфриде, ради него продержалась она достаточно долго, больше трех недель, рядом с ними. И это было незабываемое время. Несколько вечеров подряд Лутц и Бруна просили Наташу испечь блины. Им очень понравились поминки, то облегчение, которое им приносил алкоголь, и разговоры о детстве сына. Очень пышно, с разнообразными деликатесами и изысканными винами отметили девять дней. И потом Наташа велела передохнуть. Потому что, по всем приметам, после девяти дней немного легчает, отпускает чуть-чуть.

– Будем отвлекаться иначе, – сказала она, лихорадочно стараясь что-то придумать.

А Лутц и Бруна придумали для Наташи сюрприз. Они постучались к ней в ее спальню, когда она уже переоделась в ночнушку и готовилась улечься спать, и вручили непонятную коробку, перевязанную красивой ленточкой.

– Вот, – сказал Лутц, – это чтобы тебе не было грустно в кровати одной. Развлекись.

Бруна приветливо улыбалась, кивая тому, что произносил супруг.

– Это отличная штука, мы самую дорогую выбрали, – подбадривающе произнесла она.

Оставшись одна, Наташа открыла красивую подарочную коробку и глазам своим не поверила: в ней оказался мужской… ну, как это помягче сказать… член! Пенис, культурно выражаясь. Совершенно натуральный, как живой. Ей даже смотреть на это было неприятно. Как издевательство какое-то. Она поначалу никак не могла понять людей, которые невесте погибшего сына дарят такую штуку. Вот у них дома такое даже в голову никому бы не пришло. Все-таки существуют какие-то границы. Мы же не животные. У нас есть душа. И наша любовь – она другая, чем у животных. Во всяком случае, так принято считать. Разве, потеряв так жестоко и несправедливо любимого человека, она о его причиндалах тоскует? Ей души его не хватает, тепла! Наташа разглядела штуковину, поняла, что это какой-то многофункциональный вибратор, и снова оскорбилась. Неужели ей теперь вот этим надо довольствоваться?

Она встала перед зеркалом, скинула рубашку и посмотрела на свое молодое стройное тело, словно у него спрашивая, возможно ли ей обрести настоящее счастье, будет ли у нее любовь, нежность, страсть? Родятся ли дети? Что ее ждет вообще-то? «Все будет, – обещало тело. – Убери эту ерунду с глаз долой. Еще чего выдумали!»

Полночи Наташа не спала, пытаясь разобраться в мотивах такого подарка. Потом решила, что никакого желания оскорбить или даже унизить ее не было у несчастных родителей Зигфрида. Они действительно искренне хотели ее развлечь. Видимо, эта догадка оказалась верной, потому что как раз после нее она и заснула крепким девичьим сном.

Утром Наташа вернула коробку Лутцу.

– Это не живое. Мне нужен Зигфрид, а не это. Любовь, а не механика, – стараясь быть любезной, проговорила она.

– Я понимаю, – вздохнул несчастный отец. – Это холодное, да?

– Да. Холодное. Неживое, – нетерпеливо повторила Наташа, желавшая скорее избавиться от подарка.

Оставшееся время они куда-то ездили, смотрели достопримечательности, ходили по магазинам. Родители стремились накупить Наташе кучу дорогущей одежды, всякие бессмысленные вещи, которые могли бы подарить радость, если бы был жив человек, к которому она так стремилась.

Приглядываясь к немецкой жизни, Наташа убеждалась в том, что нравы и привычки их народов имеют ряд серьезных несходств. Например, в доме у Бруны и Лутца был бассейн. А она как раз обожала плавать. По утрам перед завтраком она проплывала раз десять туда и обратно и выходила из воды бодрая и полная сил. Однажды к ней присоединилась и Бруна. Она подошла к бортику в халате, скинула его и оказалась совершенно голой. Наташа потупила взор.

– Ты зря в купальнике плаваешь. Зачем? Гораздо приятнее так, – спокойно произнесла хозяйка дома, спускаясь по ступеням в воду.

И тут показался Лутц. Тоже совершенно голый! Спокойный такой. Как будто так и надо. Плюх в бассейн. И поплыл.

Ничего себе развратники, подумала тогда Наташа.

– Ты стесняешься? – спросила ее потом Бруна.

– Да, – ответила девушка. – У нас так не принято. Я не смогу.

– Хочешь, мы тоже будем плавать в купальниках? – участливо предложила мать Зигфрида.

– Вы делайте, как вы привыкли. А я буду – как я, – сказала тогда Наташа.

Но родители с тех пор при ней голышом не плавали.

То, что это был никакой не разврат, Наташа поняла, когда они ездили по всяким курортным местечкам, останавливались в отелях на водах. И всегда немцы плавали голышом. И никто не краснел, не стыдился, не убегал в ужасе. Такие традиции. Они проще относились к своим телам, без смущения. Наташа, обогащенная опытом путешествий, понимала теперь, что и тот странный подарок сделан был от души и чистого сердца, с искренним желанием доставить удовольствие. Ну разные мы в этом, что поделаешь!

Перед ее отлетом домой супруги торжественно показали свои завещания. По ним выходило, что тот из них, кто покинет этот мир первым, оставляет все имущество живому партнеру. А после смерти этого одинокого человека все, чем они владели при жизни, достанется ей, Наташе.

– Да мне не надо! – отказывалась она. – Зачем вы?

– А больше некому, – отвечали Лутц и Бруна. – И нам радостно сознавать, что все достанется тебе. Нам жаль, что ты решила уехать. Но это можно понять. И все же – навещай нас.

– Конечно. Обязательно, – обещала Наташа. – И ничего мне не надо, никакого имущества. Зачем?

Она с тех пор вот уже десять лет навещает этих одиноких людей в годовщину гибели их сына. Всегда одна. Мужу она ничего не рассказала о своей первой любви. Чего ради рассказывать? Это умерло и похоронено, глубоко-глубоко. И в институте никто так и не узнал о ее несостоявшейся свадьбе. Хорошо, что она тогда решила сообщить все задним числом. Как чувствовала. Знают о той беде только пятеро: Наташа и родители с обеих сторон.

К окончанию института она вышла замуж за этого своего нынешнего красавца. Он долго ее добивался, просто проходу не давал. Обещал вечную любовь. И она поверила. А ведь много было ухажеров, много других возможностей. Но этот был так убедителен! Сама в итоге увлеклась. И сама себе сказала: вот с ним и буду вместе – на всю оставшуюся жизнь. И вот оно как оказалось в итоге.

– А может, еще простишь? Может, он и не уйдет, когда ты ему о своем решении скажешь? – предположила Варя.

– Нет. Не прощу. И с ним не останусь. Кому как, а по мне, предательство – самая мерзкая штука. Вранье и предательство. Даже думать о нем не могу как о человеке. Все. Чужой и чужой. Отрезало. Ты бы видела эту картинку там, в ресторане, тогда бы и вопросов мне таких не задавала. Это же невозможно пережить. Вон Анна Каренина: просто так, из-за подозрений, что мать Вронского хочет его на ком-то там женить, что он ее разлюбил, занервничала до того, что под поезд бросилась. А мы теперь что? Железные? Мы даже в обмороки падать разучились. Сдерживаем эмоции. Так и эмоций вообще не останется. Никаких. А он пусть знает, что за все в жизни придется отвечать. И что любая ложь всплывет.

Славянские истории

– А скажи, Зигфрид тебе снился потом? – с интересом спросила Варя.

– Много раз.

– И как? Хорошо или плохо? Просто я как-то слышала, что, если хорошо снится покойник, значит, нет у него обиды на того, кому он снится. А если что-то плохое во сне, значит, сердится он на что-то.

– Не на что ему на меня сердиться, – покачала головой Наташа. – Приходил в снах, да… Знаешь, первый сон был очень яркий. Это еще там, у них в доме. Недели через две после его гибели. Мне приснилось, что я стою перед огромным, не обхватить, дубом. Я в старинной одежде, волосы по плечам. И вижу его, Зигфрида. Он в кольчуге, с мечом. Ну, примерно как наш Илья Муромец из «Трех богатырей» в Третьяковке. То есть лицом Зигфрид, а одет как русский богатырь. И у него с меча кровь стекает. Прямо ручьем. И я ему говорю:

– Так ты жив! Какое счастье!

А он мне широко так улыбается.

Я ему:

– А что это за кровь? Ты ранен?

– Нет, – отвечает. – Это кровь дракона. Я только что победил дракона. Пойдем, выкупаемся в его крови. Никто нас не сможет победить тогда.

А я, представь, ему отвечаю:

– Да, обязательно выкупайся в этой драконьей крови. А я послежу, чтобы тебе на спину не упал листок липы.

Потом смотрю: а мы же не под липой вовсе, а под дубом. И думаю: ну правильно! Это же тот, древний, Зигфрид под липой дракона убил. А мой – тут, под дубом.

– И как? – поторопила ее Варя. – Выкупался он?

– Да. Только я не видела сам процесс. Хотя и следила за листочками, чтоб на него не упали. Сам он как-то наклонился к земле. Там, видно, лежал этот дракон. А я смотрела наверх, на крону дуба. Зигфрид потом встал передо мной, светлый, красивый, как в жизни, и говорит, что теперь моя очередь, мне теперь надо вымазываться этой кровью. Я ему говорю:

– А по тебе не видно, что ты это сделал.

Он отвечает:

– Так это и не должно быть заметно. Свою силу чувствую только я.

И представь, Варь, я хоть и во сне, но думаю: ну его, этого дракона. Мало ли во что я внутри себя превращусь, если свяжусь с его кровью. Мне еще детей рожать. Так прямо и подумала. И Зигфрид говорит:

– Я вижу, тебе не хочется это делать, верно?

Я кивнула.

– Ну и правильно. Из двоих кто-то должен быть сильным, а кто-то слабым. Сильный защитит слабого. Ты – под моей защитой всегда. Запомни.

Это он мне так сказал. По-немецки. Хотя в обычной жизни мы чаще всего на русском общались.

Я его еще спросила:

– Ты не уйдешь больше?

А он ответил:

– Даже если ты меня не сможешь видеть, я буду рядом. Ничего не бойся. Будь счастливой.

Я хотела ему сказать, что смогу быть счастливой только рядом с ним, но он куда-то делся. Ну и потом я проснулась. И очень расстроилась, что это был сон. Так мне с ним хорошо было. И всегда он мне по-доброму снится. По-доброму и к добру. Правда, последние полгода ни разу не приходил. Вот интересно, эти сны – только игра моего воображения или правда он откуда-то приходит?

– Наверное, все же приходит откуда-то. Случаются же вещие сны. Их кто-то нам посылает, – отозвалась Варя.

– Но чаще всякая чепуха в голове мельтешит, это уже родной мозг обрывки дневных впечатлений прокручивает, – задумчиво заговорила Наташа. – Хотя я вот вспомнила, что пару месяцев назад мне приснилось, как я иду по Староконюшенному мимо школы. Там школа такая старинная стоит, дореволюционная еще, я все время этим зданием любуюсь. И вот иду я там, а навстречу мне мой муж с девушкой. Идет, обнимает ее. На улице – никого. Только я и они. И он уже почти ко мне подошел, а меня все равно не видит, смотрит сквозь меня. Я его окликнула, а он идет себе, целует ту. Словно я человек-невидимка. Такой гадостный сон. Я даже вскрикнула. И проснулась. И муж проснулся. Я только тогда и поняла, что это всего лишь сон. Рассказала ему. Он меня еще по головке гладил. Утешал. «Успокойся, малышка», – говорил. А ведь это мне предупреждение было!

– А вот зачем эти предупреждения, интересно? Мы же все равно им не верим. «Это сон, это во сне». Утешаемся. И стараемся забыть поскорее, – недоумевала Варя.

– Может, чтоб удар смягчить. Сама не понимаю. Но одно чувствую: вот сейчас бы я в крови того дракона искупалась. С ног до головы. Чтобы ничегошеньки не чувствовать, стать непробиваемой на веки вечные. Понимаешь?

– Да. Очень хорошо понимаю.

– А почему ты меня про сны спросила? – встрепенулась вдруг Наташа.

– Я сейчас одну балладу с чешского перевожу. Просто для себя, из любви к искусству. Сердце радуется. До того красивая! И тоже, как ты говорила: у каждого народа свое. Вроде мы и похожи, и языки родственные, а все равно – есть такие различия, в которых душа народа раскрывается, и любишь эту душу, и видишь, какая она прекрасная, иная, чем наша, и при этом родная. Хочешь, расскажу? На твою историю похоже.

– Расскажи, – попросила Наташа.

– «Свадебные рубашки» – так называется баллада, – начала Варя. – Девушка плачет и молится перед иконой Богоматери: «Господи! Где мой батюшка? Уже на могилке его травка растет! Господи! Где моя матушка? Там лежит, возле батюшки, сестры тоже нет, брат убит на войне. Был у меня, несчастной, милый, жизнь бы отдала за него, но он отправился в чужие края и до сих пор не вернулся. Собирался в дальние края, утешал меня, слезы утирал, говорил, чтобы я лен посеяла, а пока лен растет, вспоминала бы его каждый день, через год сделала бы изо льна нити, через два – из нитей соткала бы полотно, а на третий год рубашки бы ему и себе сшила-вышила. И когда рубашки будут готовы, можно будет сплести мне свадебный веночек. И вот – рубашки уже готовы, вышиты, сложены, уже скоро цветочки завянут на моем свадебном веночке, а о милом моем – ни слуху ни духу, три года – ни одной весточки, жив ли, здоров ли, только Боженька о том знает! Дева Мария, Ты одна можешь помочь мне! Верни мне милого из чужих краев, единственного моего, ненаглядного, верни мне милого! А если нет, то лучше забери мою жизнь: она мне и так без него не мила! Пресвятая Дева Мария! Пожалей меня, помоги!» И только она так помолилась, как образ на стене ожил, словно кивнул. Девушка вскрикнула испуганно. А тут и лампадка, что едва горела, вспыхнула и погасла. Может быть, от сквозняка? Или это – злое знамение? Вдруг послышались звуки шагов и в окошко постучали: тук-тук-тук! «Спишь, мое сердечко, или бдишь? Это я, твой милый, здесь! Помнишь ли еще меня или другой в твоем сердце?» – «Ах, мой милый! Я только о тебе и думаю! И сейчас о тебе молилась». – «Ну, оставь теперь молитвы, выходи, пойдем, пойдем, проводишь меня: месяц как раз освещает дорогу, по которой я пришел за своей невестой».

– О господи! – вздохнула Наташа, подливая в свой бокал вина. – Испокон веков у всех одно и то же. Ждем их, ждем, а потом они возвращаются.

«Они» Наташа произнесла с особой, загадочно-жуткой интонацией.

– Тебе дальше рассказывать или скучно стало? – взглянула на нее Варя.

– Не скучно. Грустно мне стало. Себя узнала. Рассказывай дальше, пожалуйста, Варь.

– Слушай и не перебивай, раз не скучно.

Девушка говорит жениху: «Ах, боже правый! Что ты такое говоришь! Куда бы мы шли сейчас ночью! Ветер воет, пусто вокруг, подожди, когда утро настанет!» «День – ночь, ночь – день? Какая разница? – отвечает жених. – Пойдем сейчас. Днем мне сон веки смыкает. Пойдем, пока петухи не проснулись, я должен с тобой навек соединиться. Не медли, выходи, уже на рассвете ты будешь моей супругой!»

Ах, как была ночь глубока!

Светил лишь месяц с высока,

И тихо, пусто все вокруг,

Лишь ветра вой и рядом друг…

Отправились они в путь: жених впереди, она за ним. И вдруг по всей деревне собаки завыли, как по покойнику. «Какая дивная ночь, – говорит жених, – в это время мертвые встают из гроба, ты ничего не боишься, милая моя?» «Чего же мне бояться? Ты со мной. А око Божье надо мной. Скажи мне, милый, живы ли твои отец и мать и рады ли будут нашей свадьбе?» – «Не спрашивай, не спрашивай, милая, иди скорее за мной, все сама увидишь. А что это у тебя в правой руке?» – «Это мой молитвенник». – «Выбрось его прочь! Эти молитвы тяжелее, чем могильная плита. Выбрось! Легче будет поспевать за мной!» Взял жених из рук ее книжку, выбросил, и разом миновали они десять миль. А дорога-то шла по скалам, по чаще лесной, где дикие звери выли, словно предупреждали о скором несчастье. А жениху хоть бы что! Он вперед, она за ним, по камням, скалам, белые ножки ее разбиваются о камни, кровь на них остается. «Дивная ночь, ясная, – снова говорит жених. – В это время мертвые с живыми встречаются, ты ничего не боишься, милая моя?» «Чего же мне бояться? Ты со мной, а рука Господа надо мной, скажи мне, мой милый, а готов ли твой домик, чиста ли светличка, весела ли? И близко ли от дома костел?» – «Не спрашивай, не спрашивай, милая, скоро все сама увидишь, иди скорее, время бежит, а дорога еще дальняя. А что у тебя за поясом?» – «Это мои чётки». – «Ха, эти чётки, как кольцо змеи вокруг тебя! Они дышать тебе не дают, выбрось их прочь, мы спешим!» Схватил он чётки, выбросил, и одолели они сразу двадцать миль. А дорога шла низиной, через воды, луга, и жабы кричали в болоте, как по покойнику. А жених все бежит вперед и вперед, а она уже еле поспевает за ним, осока режет ее бедные ножки, и трава на всем пути окрашена ее кровью. «Дивная ночь, ясная, – произносит жених, – в это время живые спешат к гробу, ты ничего не боишься, милая моя?» – «Ах, не боюсь, ведь ты со мной, а воля Божья надо мной. Дай только отдохнуть чуть-чуть, дыхание ослабло, ноги дрожат, в сердце словно ножи вонзились!» – «Поспеши, девочка моя, ведь скоро мы уже там будем. Гости ждут, ждет угощение, а время летит, как стрела. А что у тебя там на шее за веревочка? И что на той веревочке?» – «Это крестик от моей матушки». – «Ха-ха! Это проклятое золото, углы у креста острые, колют тебя, выбрось его, полетишь, словно птица». Сорвал он крестик с ее шеи и выбросил, и одолели они одним махом тридцать миль! И вот перед ними на широкой равнине высится строение с высокими окнами и башня с колоколом над крышей. «Вот мы и пришли, милая моя! Ничего не видишь?» – «Ах, боже! Это же костел!» – «Нет, не костел, это мое владение!» – «Твое владение? Это кладбище и ряд крестов?» – «Это не кресты, это мой сад! А ну-ка, милая моя, давай-ка, прыгай через ту стену». – «О нет! Оставь меня! Жуток и ужасен твой взгляд, дыхание твое как яд, а сердце словно твердый лед!» – «Не бойся ничего, милая моя, у меня весело, всего много. И мяса достаточно, хоть и без крови. Но сегодня впервые будет иначе. А что у тебя в узелке, милая моя?» – «Рубашки, которые я сшила». – «Нам больше двух и не нужно: одна тебе, другая мне». Он взял у нее узелок и с хохотом бросил его на могилу за оградой. «Ничего не бойся, смотри на меня и прыгай за узлом через забор», – велел он невесте. «Но ты же всю эту тяжкую дорогу бежал передо мной, прыгни и сейчас первым», – отвечала ему она. Жених перескочил через ограду, не думая о предательстве с ее стороны. Перескочил, а девушки снаружи не видать, только белая ее одежда мелькнула неподалеку. Бежит она, надеется укрыться в убежище. Увидела маленький домик с низенькой дверкой, скользнула туда, закрыла дверь на запор, огляделась: комнатка, как клеть, без окон, лунный свет сквозь щели пробивается. И видит она, в центре, на дощатом помосте – мертвец. А снаружи звуки раздаются: целый полк могильных тварей собрался, шумят, стучат, песни страшные воют. Тут в дверь раздался страшный стук, друг ее кричит снаружи: «Поднимайся, умерший, открой мне затвор!» И мертвый открыл глаза, поднял голову, огляделся… «Боже Святый, помоги! Не отдай меня дьявольской силе! А ты, мертвый, ляг и не вставай! Пошли тебе Господь Бог вечный покой!» – взмолилась девушка. Тогда мертвый положил голову и закрыл глаза, как раньше. Но снова раздался страшный стук в дверь, еще громче кричит ее друг: «Поднимайся, мертвец, отодвинь засов!» И от этого стука, от этого голоса мертвый снова поднимается и разворачивает свое тело к двери. «Господи Иисусе Христе, Спаситель душ! Смилуйся надо мной! – молится девушка. А мертвому велит: – А ты, мертвец, не вставай, лежи, да поможет тебе Господь Бог, и мне тоже!» И мертвец снова лег и вытянулся, как прежде. Но снова снаружи: бух-бух-бух! У девушки в глазах потемнело и в ушах зазвенело. «Вставай, мертвец, и отдай мне ту, живую!» Ах, беда, беда ей, несчастной! Покойник встает в третий раз, и огромные свои мутные глаза поворачивает в сторону полумертвой от страха девушки. «Дева Мария! Не покидай меня! И Сына своего моли обо мне! Негодно я Тебе молилась, прости мне мои прегрешения! Мария, Матерь Божия, освободи меня от злой силы!» И вдруг совсем рядом раздался крик петуха, а за ним словно целая дружина петухов закукарекала. Тут мертвый как стоял, так и повалился наземь, а снаружи воцарилась тишина: ни криков, ни топота. И злого ее друга не слыхать. Утром люди пришли на литургию и остолбенели в ужасе: наверху пустой гроб, в покойницкой дрожащая девушка, а на каждой могиле лоскут от новых свадебных рубашек! Хорошо ты, девушка, сделала, что о Боге думала, а злого друга отвергла. Иначе с телом твоим белым, прекрасным сталось бы то же, что с теми рубашками[2].

– Такая вот баллада! – заключила Варя. – Мне после твоей истории жутко захотелось ее рассказать.

– Прямо Гоголь, – заметила Наташа. – Похоже чем-то на «Вия», да?

– А я все про Жуковского думаю. Хотя, конечно, есть какое-то сходство и с «Вием». Но помнишь «Светлану»?

– Еще как помню! Мы еще с Зигфридом о ней говорили. Он мне показывал на немецком стихи, их поэта. Жуковский его перевел, русский колорит добавил. Получилась «Светлана». Бюргер фамилия поэта, вроде так. Мы вместе сидели, сравнивали. Точно! Похожая история с твоей. Только у Светланы все это был сон. Просто такой страшный сон. И все. Проснулась – и ура! А в этой чешской истории – все как в жизни. – Наташа вздохнула.

– Ну прямо как в жизни! – засмеялась Варя. – Ага! Шестьдесят миль в целом пробежали за несколько часов. И мертвец прямо за ней пришел! И тот труп, у которого она пряталась, прямо так и вставал! Реальность зашкаливает, нечего сказать.

– Ну да. Не все реальность, – согласилась печально Наташа. – Но знаешь, иногда я думала, что вот ожил бы Зигфрид, позвал, пошла бы за ним, куда скажет. И это моя реальность. А кстати, интересно: как девушка из баллады назад добиралась? Там же про сон ничего не говорится. Все реально: люди пришли на службу утром, увидели, удивились. Что с девушкой-то потом стало?

– Ну, это мистика такая. Чешские истории сплошь и рядом из мистики состоят. Такой народ. Уютный-уютный. А когда очень уютно живется, почему-то сочиняются всякие жути. Но я тебе в прозе пересказала, а в стихах это непередаваемо красиво.

– Да, – подтвердила Наташа, – у каждого народа свое. У немцев – своя жуть, у нас своя, у чехов – вон как, оказывается. Но Прага вообще – город, я смотрю, такой… С жутковатинкой. За каждым углом свои покойники с косами.

– Один Кафка чего стоит, – подтвердила Варя. – Тут, кстати, его музей неподалеку.

– Надо сходить. Для полного счастья, – меланхолически заметила Наташа.

– А представь, я вдруг чего-то вспомнила, – встрепенулась Варя. – Про Жуковского заговорили – и вспомнила: имя Светлана-то придуманное. Чисто русское и придуманное Востоковым, филолог такой был и литератор двести лет тому назад. А потом Жуковский как балладу «Светлана» назвал, так и постепенно стали к имени привыкать.

– Интересная вещь, однако, филология, – зевнула Наташа.

– Идем спать. Отоспимся, завтра будет новый день, пусть плохое старое останется в прошлом, – утешительно проговорила Варя.

– Оно и останется. Завтра женихов буду выбирать, – решительно поднялась Наташа.

Город давно спал. Небо зыбко колыхалось, сияя звездами, как кисейный полог над люлькой младенца.

Варя долго еще не могла уснуть. Думала о Наташе, о странной ее судьбе и характере. Варя давно уже поняла, что народные сказания могут поведать все о характере народа и отдельных людей, принадлежащих к определенному народу. Все истории складывались веками, ходили от дома к дому, от деревни к деревне. Им верили, их передавали друг другу, узнавая себя и своих близких в их героях. Поэтому, чтобы понять народ, надо знать его сказки.

«Так просто? – спросила себя Варя. – Наверное, просто. Только не надо никому. Не осталось у людей желания понять чужую душу. Хоть человека, который рядом, хоть народа, у которого язык так близок к твоему…»

Наш героический характер

Она вздохнула и стала думать о русском характере. Вот взять Наташу. Характер у нее героический. Сильная и полная жизни. Не может быть, чтобы не было о такой силе и красоте наших сказаний.

И вдруг ее осенило: что тут думать! Это же Наташа! Купеческая дочь из «Жениха» Пушкина! И имена даже совпали! Вот он, характер! И вот он, русский экшен: «Три дня купеческая дочь Наташа пропадала…» Все, конечно, встревожились, она вернулась, оказывается, в лесу заблудилась. Погрустила, потом отошла, зажила, как раньше.

Вот в наше время паника бы поднялась, если бы девушка исчезла! Хотя… Они там наверняка тоже паниковали, но дело ж не в том. Не стал бы Пушкин всю балладу рассказывать только о том, как было страшно Наташиным родным. Короче, вернулась девушка, погрустила, отошла, стала, как прежде, сидеть с подружками на завалинке. И вот однажды промчались мимо лошади, а в повозке такой красавец лихой. И как глянул на Наташу своим хищным глазом! Оценил, значит, ее красоту. А потом и сватов к ней заслал. Те хвалили жениха, обещали богатство и ласку. А Наташа и говорит, что согласна, устроим, мол, помолвку при всем честном народе. Собрались, значит. Там жених, тут Наташа. Гости, то да се. И вдруг невеста начинает рассказывать свой сон. Что вот заблудилась она во сне, увидела в лесу избушку, во сне опять же, зашла, спряталась за печкой, а тут входят добры молодцы и девицу-красавицу за собой ведут… Жениху явно не хочется слушать этот ее рассказ. Он все прерывает ее, прерывает. Типа – ну мало ли что во сне привидится… И все к добру… Наташа доходит до того места, когда злодей рубит девице руку. А жених говорит, мол, это вообще ерунда какая-то.

Она глядит ему в лицо.

«А это с чьей руки кольцо?»

Ну, после этого, естественно, злодея вяжут, судят и казнят. Так Наташа и победила разбойника. В одиночку.

«Женщина-разоблачительница, женщина-победительница – это про нас, – думала Варя, – самый что ни на есть типический образ. И почему же мы всегда со всем самым важным должны справляться одни? Где наши заступники? Хотя у той чешской девушки с женихом-мертвецом тоже никаких заступников не наблюдалось, кроме, конечно, небесных».

«Что ж это делается-то!» – поразилась Варя своему открытию.

И, уже совсем засыпая, вспомнила почему-то про Муху-Цокотуху. Нашелся же у той защитник, да еще какой! Отважный, боевой, с саблей! Спас и женился потом. Не все так страшно и безысходно. Не все, не все, не все…

Поиски вариантов

На следующий день проснулись они поздно. Первая после пробуждения Варина мысль была о Марусе. Мысль эта почему-то тревожила. Какой-то страх, связанный с самой близкой подругой, неотступно беспокоил.

«Что там у нее происходит? Надо позвонить, узнать», – сказала себе Варя.

И в ту же минуту поняла, откуда пришел к ней этот страх. Все ясно: дело не в Марусе. Это Наташин рассказ о Зигфриде навеял. Марусин муж, как и Зигфрид, с ранней юности увлекался альпинизмом. Не мог долго оставаться дома. Побудет-поживет обычной жизнью, а потом словно лихорадка им овладевает: в горы! Он еще перед свадьбой Марусю предупредил об этой своей особенности. Просил понять и принять его таким, какой он есть. Маруся и приняла. И только сейчас Варе стало понятно, как мучительно дается ее подруге ожидание. С горами не шутят. Вот как у Наташи случилось. Это ведь с каждым может? Или не с каждым? Почему так? И что делать? Может быть, все же позвонить скорее Марусе и предупредить? Сказать ей про Зигфрида. И чтобы мужа больше в горы не пускала.

Глупые девчонские мысли, – тут же определила Варя. В чем смысл звонка будет? «Марусь, а Марусь! Ты знаешь, тут у меня знакомая гостит. Так вот. У нее жених в горах разбился. Насмерть. Не пускай своего. А то вдруг тоже разобьется. В горах опасно, учти».

Хороший такой дружеский сигнал, поддержит на все сто. И главное, такое для Маруси открытие сделает: в горах опасно, люди гибнут. И так подруга после этого успокоится! Пойдет к мужу и скажет: «Все, дорогой, больше ни-ни. Мне Варя сейчас позвонила и сказала, как это оно бывает с альпинистами. В общем, больше не пойдешь. Ты семье нужен живым».

«Какую же силу духа надо иметь, чтобы терпеливо и безропотно ждать, когда муж снова и снова отправляется в горы? – думала Варя, открывая для себя новые грани Марусиного характера. – А если рассудить, что она может сделать? Не пустить? Но как не отпустишь взрослого человека, который давным-давно выбрал именно такой путь и способ жизни? Он, зная себя, предупредил заранее. Однако как за него не тревожиться? Марусе многие завидуют: семья, дети, налаженная жизнь, сама красавица. А если хоть на секунду представить, что она думает, когда остается одна, что чувствует, какая тревога ее съедает!»

Варя удивилась себе: казалось бы, ближе нет у нее человека, чем Маруся, но только сейчас она по-настоящему, через свой страх, ощутила глубину переживаний подруги. И ведь ничем не поможешь! Ни слова нельзя сказать, иначе только хуже можно сделать. Как же поступить?

«А никак, – ответила себе Варя, – просто быть с ней рядом. Чтоб она знала, что не одна. А она и так не одна. И я и так рядом. Значит – что? Все в порядке? С добрым утром? Жизнь продолжается. А пока это так, лучше, чтоб текла она без страха, во всей своей яркой и ясной красе».

Завтракать не хотелось, вчера на ночь съели столько ветчин и колбас, что даже думать о еде не могли. Только кофе, ничего больше.

– Ну что, – нетерпеливо спросила Натали, – заглянем на сайтики? Посмотрим, кто к нам в сети попался?

– Ты думаешь, все так быстро произойдет? – усомнилась Варя.

– А почему нет? Я такую фотку разместила! И ты все так классно описала. Обязательно кто-то да отзовется. Главное, отсечь лишнее. Времени-то у меня в обрез.

Варя, уже не удивляясь победительной уверенности своей гостьи, полезла в Интернет смотреть их совместный улов. Надо же! Желающих познакомиться с Наташей оказалось немало. Они вместе рассматривали фотки, Варя переводила тексты. Наталья вглядывалась, давая четкие и однозначные определения:

– Ну-ка, ну-ка. Что пишет? Мечтает о любви, найти свою половинку, тын-тын-дын, работы временно нет, пишет роман. Прощай, писатель.

– А может, встретиться? Смотри, хорошенький какой. Улыбка, глазки, – сомневалась Варя.

– Нет. Барахло. Всю жизнь будет свой роман писать. И не допишет ни при каких условиях. Их много, а я одна, да и времени совсем нет на рассусоливания. В корзину его! – решительно отвергала Наташа.

– А этот, смотри: разведен, двое детей с женой остались, небольшой бизнес… – начинала Варя переводить данные следующего кандидата.

– Ну, погулял, значит, не по-детски. Двое детей с женой. Зачем мне такое счастье? Мне и своего хватит, да только поделиться не с кем. В корзине ему самое место, – делала заключение гостья.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.