Татьяна Гордиенко
Музыка жизни
Стихи Татьяны Гордиенко – до предела насыщенный различными жизненными событиями, состояниями души, настроениями, размышлениями, воспоминаниями, приметами каждого прожитого дня, – многообразный мир. Поэтесса средствами речи выражает – по-своему – сложную музыку бытия. Это медитативная лирика, в которой присутствуют и хроника, и документальность, и даже своеобразная эпичность. Изумление перед всем, что ежемгновенно дарит жизнь, соединяется в стихах Гордиенко с её личным жизненным опытом, романтическая восторженность – с трезвым осознанием действительности, радость – с грустью, и эти разные полюса дают особенный эффект присутствия, зажигают огонь творчества. Голос поэтессы – негромок. Но это её собственный голос. И везде – её, незаёмный, взгляд на вещи и явления, на всё, что происходит вокруг. Смена времён года и жизненные периоды, вехи судьбы и знаки сердечной приязни, биографические детали и закономерные обобщения, – всё, решительно всё образует непрерывный круговорот, неизменно пронизанный музыкой, в которой поэтесса чувствует себя, как дома. Время и пространство неразрывно связаны в стихах Татьяны Гордиенко, да и всё пережитое, увиденное, осознанное, выраженное в слове, – соединено прочными нитями внутренних связей. Откровенность и застенчивость, прямота и сдержанность, выплеснутое словно сгоряча и сознательно недосказанное, мечтательность и проницательность, тяготение к неизведанному и то сокровенное, женское, скрытое, что ведомо только самой поэтессе, что прячется в иносказании, но даёт весь тон стихам, – создают прочный сплав, продлевают дыхание строк, помогают им обрести выразительность и целостность.
«Так души раскрываются подчас…»
Так рождаются книги стихов.
Владимир Алейников
поэт, прозаик, переводчик, художник, организатор творческого содружества СМОГ, лауреат литературной премии Андрея Белого, член ПЕН-клуба и Союза писателей Москвы
Поэтическое анданте: Татьяна Гордиенко
Читатель, не спеши отложить этот сборник. Это как раз то, что не может не прийтись тебе по сердцу. Поэзия бывает разная: задушевная… пронзительная… негодующая… ироничная… умная… А эта – ещё и ароматная, бархатная и тёплая: «Мандариновая долька яркой каплей на паркете», «Как лакомо слагаются стихи, как запятые пахнут трюфелями». Её можно ощутить, ею можно любоваться, согреваться в часы печали, цитировать, потому что она легко ложится на память и в нужный момент вспоминается. Иногда она озорная, иногда песенная, бывает и задумчивой, размышляющей: «Сирый вечер. Печаль тиха. Пью в сочельник вино стиха». Но всегда и неизменно она обращена к душе и созвучна тебе.
Хочешь очутиться в Крыму и почувствовать солёный прибой? Татьянины строчки легко, играючи перенесут тебя на берег Коктебеля, и ты сам будешь ворошить ракушки и гладить волну.
Солнце село за Кара-Даг.
Розов цвет резного утёса.
И луны бледно-белый флаг.
И полынный дурман откоса.
Луч ползёт по седой гряде.
Сердцем слушаю шум рапана.
Заела тебя осенняя хмарь или придавили зимние невзгоды? Книга сразу заворожит весенними трелями и свистами, расстелется шёлковым полотном цветущей сакуры и клейкими берёзовыми листками.
Вновь берёзы ветви свесили,
все вокруг дождями пьяны.
На душе светло и весело,
сладко, розово, piano.
Эти строчки можно даже почувствовать на вкус: они пахнут вишнёвым летом, горьковато-пряной осенней листвой, чистотой и свежестью первого снега: «Капли падают малиново. Лужи плачутся вишнёво», «И снегопада тихий лепет, и мокрый пух на волосах».
Немного найдётся современных стихов, которые бы позволяли тебе, читая их, оставаться собой: не возвышались бы над тобой, заставляя тянуться за эверестами сложных построений, или наоборот – не окунали бы тебя в плоские шутки и приевшиеся, банальные любовные охи и вздохи, может, и искренние, но донельзя однотипные, трафаретные, без какой-то милой особинки. Стихи Татьяны Гордиенко – для сегодняшнего читателя в самый раз, впору. Наверное, поэтому они востребованы, и не только в виде поэтических сборников: Татьяну часто приглашают на телевидение, о её поэзии снимают передачи, записывают под музыку, в авторском чтении. Не случайны и победы на различных поэтических фестивалях. Да и то, что она является членом писательских союзов сразу двух стран – Союза литераторов России и Межрегионального Союза писателей Украины – тоже о многом говорит. Татьяна – москвичка, но её хорошо знают и любят в Запорожье, здесь прошла её юность и начиналась творческая дорога, здесь остались друзья и коллеги по перу, да и сама она не забывает дорогу в наш южный край. Отсюда, скорее всего, и чувственность, и музыкальность её стихов.
Если говорить о мастерстве, то достаточно отметить, что стихи Татьяны отточены, выразительны, профессиональны в лучшем смысле этого слова. Её поэзия метафорическая, порою афористичная, с разнообразием размеров и ритмов и изобилием художественных приёмов, даже самых современных. Чётко прослеживается русская напевность при уснащении ткани произведений красивыми аллитерациями и реминисценциями из истории литературы и живописи, мифологии, отдельными иностранными словами или – в самих названиях – целыми крылатыми выражениями.
Лирика Татьяны Гордиенко – и любовная, и пейзажная, иногда философская и гражданская, – при всей своей раскованной современности и ощутимости хорошего знакомства автора с вершинами мировой культуры, – всё равно остаётся тёплой, женской и какой-то очень своей. «Я знаю: им, конечно, глянутся лучей дрожащие персты», – пишет Татьяна о зелёных ростках. Вот так и людям «глянется» женственность её лирики. «Я купила платье и пару блуз и весь день твердила какой-то вздор», «ждать паруса сияющие Грея», «и аромат моей уютной кухни», «и память штопает прорехи», «Я праздника хочу», «Мне не хватало неба – обернуть мои давно озябшие колени», «и даже чашу радости испить, вдруг отключив рассудок и сознанье». Нам не трудно подставить себя вместо автора и самим погрузиться в мир её лирической героини, где живёт преданная любовь, домашние заботы, взрослеющие дети, вечные проблемы…
Переставить мебель, отдраить пол,
очертить кружок спасительный мелом,
и избавить душу от разных зол,
и воспрянуть безмерно уставшим телом.
В её сборниках неизменно появляется и образ Москвы: её бульвары и скамейки, церкви и голуби на парковых дорожках, фиалки зонтов и подмигивающие глаза фонарей, яркий маскарад окон и шум мимо мчащихся авто: «Прелесть арбатская, сердцу привычная, неба закатный коралл», «Трамваев звон и окрики машин, свидетели отчаянных желаний, признаний и ненужных расставаний», «Постираны полотна площадей, и вымыты парадные порталы. Дождливый серый городской этюд. В душе непреходящее анданте». Но больше – природы, в её приближенности к нам, сопереживании и обнажённости, больше – музыки ветра и ветвей, парусов на горизонте, звона цикад и садового ассорти сливовых и вишенных восьмушек.
Открыла сада нотную тетрадь —
Бекары слив и персиков диезы…
Даже Татьянины стихи о дочери и о любимом, о живописи и музыке, даже её мысли о судьбе России, сильные и трогательные, щемящие строки о близких, уже ушедших в мир иной, – всё-всё наполнено звуками Эоловой арфы ветров-менестрелей и цокотом дождя по асфальту, дышит жимолостью и жасмином, заглядывает в душу муаром сумерек или кружит в листопаде воспоминаний: «Сяду на пахнущий тёсом порог – ждать разноцветное гулкое лето». Эта поэзия – чистая, честная, близкая и ощутимая, и, открывая томики Татьяны Гордиенко, ты уже знаешь,
как радостно слагаются стихи,
как солнечно, как ангельски нетленно,
как чаечно, как солоно, как пенно…
Читатели да будут не глухи!
Светлана Скорик
поэт и литературный критик, редактор сайтов stihi.pro и literator.in.ua, зам. председателя Межрегионального Союза писателей Украины
Зимы и вёсны наперечёт
«Вся пестрота земного шара…»
Вся пестрота земного шара
так незатейливо стройна,
как будто кистью Ренуара
была отмечена она.
Кокетливы поля и реки,
и у деревьев томный взгляд,
едва приподнятые веки,
чуть-чуть приспущенный наряд.
И лёгкой дымки поволока
легла на водяную гладь.
И шелестящая осока.
И нежных лилий цвет и стать.
Почти творения Сислея,
полёт мазков Фантен-Латур.
Картин природных галерея —
явленья красок и фигур.
И, может, не осмыслить сразу,
что в нашей жизни на весах
большая радужная ваза
у человечества в руках.
«С разбегу – в зиму, в мокрые снега…»
С разбегу – в зиму, в мокрые снега.
В остатки листьев, дремлющих на ветках.
Вновь у дорог раскисли берега,
а солнца луч проглядывает редко.
Вновь в эру курток, шапок и шарфов,
в смешенье дня и сумерек кромешных,
в смятенье песен, в оторопь стихов
и уязвимость выводов поспешных.
Я со стекла испарину сотру.
Теплу, увы, уже не задержаться.
И снова лист трепещет на ветру
и каждый раз рискует оторваться.
Наступление зимы
У зимы свои законы,
свой особенный кадастр.
Отгорели быстро клёны
на глазах увядших астр.
Эльфы листьев откружили,
день скатился на минор,
травы головы сложили,
и умолк пернатый хор.
Заготовлены поленья.
Веет стужей над рекой.
Осень сгорбленной дуэньей
вновь уходит на покой.
Всё расписано гризайлью —
и дороги, и душа.
И метель в своих дерзаньях
бесконечно хороша.
«Знаю, зима…»
Знаю, зима,
и не вскрикнет горластый петух,
солнце не выкатит
спелую дыню рассвета.
Серого утра
потёртый овчинный кожух.
Сонный трамвай —
как осколок цветастого лета.
«Зима явилась на пороге…»
Зима явилась на пороге:
снегами подпоясан стан.
И взгляд её – холодный, строгий
блестит, как острый ятаган.
Желание жить
Холодно. Снег. Непроглядная стынь.
А на изогнутой мёрзнущей ветке —
сливы, как яркие платья кокетки,
лета прошедшего спелая синь.
Жертва, безумие или же рок?
Логика меркнет, тускнеет витийство.
Выцвели, вызрели вроде бы в срок
и – откровенное самоубийство?
Или желание редкое жить,
даже замёрзнув на сгорбленном древе?
Только бы вместе с листвою не сгнить
и не исчезнуть в прожорливом чреве!
В этом – стремление их естества.
Что им суровость снегов оголтелых!
Это не фарс и не суть озорства,
а безрассудная праведность смелых.
«Утро дарит пушистым снегом…»
Утро дарит пушистым снегом —
снова сыплет январь благодать.
А до рощи безлисто-пегой
по тропинке рукой подать.
Снегирей и синиц обитель
поменяет теперь наряд:
ей к лицу белоснежный китель
и рябин краснощёких ряд.
Продиктован природе свыше
этот яркий изящный стиль.
Вновь танцует метель по крыше
свою пламенную кадриль.
Построждественский снегопад
Ночью опять ворожил берендей,
снега насыпал на землю, на ветки.
Стройные ели – лесные кокетки —
в белых салопах до самых бровей.
Светлая сказка. Весь мир – тишина.
Крыши домов, словно в сахарной пудре.
Лопнула в небе метели струна —
посеребрила кустарника кудри.
Пышных мехов полотно раскроит
тропок протоптанных первосвященство.
Время, снимай скороходы свои,
вместе давай окунёмся в блаженство.
Весна не торопится
Ночью -2-4, днём 0 °C, ветер, облачно, временами снег, местами метель.
Прогноз погоды по Москве
Весна не торопится, радость пригрелась в сугробах,
а счастье оглохло навечно от стыни небесной,
деревья чернеют в истёртых поношенных робах
на самом краю необузданной грусти воскресной.
Вновь лес ощетинился иглами дремлющих сосен,
проталины съежились, кутаясь в снежную вату.
Весь этот раздрай невозможен и просто несносен —
за лето и солнце безумно безмерная плата.
Всё мимо и мимо тепло и весенняя благость,
всё время снега – с головой замело, завалило,
и бодрости в людях всего-то лишь самая малость.
Ну где она, эта весенняя вечная сила?!
Что так возрождает из самых глубоких депрессий,
что дарит нам крылья, восторг и любовь, и отвагу?
Но март обессилел от ярых зимы мракобесий,
и время поёт заунывную снежную сагу.
В той саге печаль и душевные горькие муки.
Она усыпляет и кутает нас в одеяла.
Нас вновь поглощают размеренно-мягкие звуки.
Мы снова в плену у небесно-святого вокала.
За окном
Проталины весенние порой
вгрызаются в снега беспрекословно,
уверенно, размашисто, неровно.
И души под продрогшею корой
открыты снова мартовским интригам.
Их зимним поизношенным веригам
уже выходит посезонный срок,
рождая половодье новых строк.
Меняются фасоны и размер,
течения и формы гибкой моды.
Начнётся скоро кастинг у природы.
И это не единственный пример
соревнованья каждой новой фазы.
Манишки дней, часов минувших стразы
поблёскивают в перечне времён,
которых ход пока не изменён.
«Я пыталась вновь рисовать весну…»
Я пыталась вновь рисовать весну
и раскрасить мысли в зелёный цвет.
Но вложила в жизни своей казну
на спектакль любимый один билет.
Я сыграть решила весенний блюз
и взяла аккорд ля бемоль мажор.
Я купила платье и пару блуз
и весь день твердила какой-то вздор.
Я весну манила в души капкан,
умоляла солнце светить и греть,
обещала лесу дождей канкан
и раскатов грома взрывную медь.
Только всё случилось, как ведал Хед[1]:
возвратились вновь облаков стада,
и замедлил март свой обычный ход,
и посыпал снег, и зажглась звезда.
«Ещё весна, но день безумно жаркий…»
Ещё весна, но день безумно жаркий.
Душа несокрушённая парит.
И май зелёный празднично и ярко
горстями одуванчиков горит.
«Заговорили небеса…»
Заговорили небеса,
согрели тёплыми лучами,
и зимней неги полоса
была расстреляна громами.
Земля открыла нам сама
умытые дождями дали,
и хочется сойти с ума
от первых листьев пасторали.
«Господи, как же они похожи…»
Господи, как же они похожи —
зимы и вёсны наперебой.
Трудно бывает их подытожить
или отметить одной строкой.
Я не могу их, как рукопись, вычитать
или легко, как птиц, отпустить.
Я не могу их приходы вычислить,
только могу безгранично любить.
Зимние клавиши, струны весенние.
Хрупкая разница, смытая грань.
Я проповедую, как исцеление:
сне́ги, фиалки, морозы, герань.
Всё – как единственно-сладкое целое:
переплетение снега и луж,
сине-зелёное, ласково-белое —
для искупленья неправедных душ.
Весеннее кимоно
Подарю самой себе кимоно
и порадуюсь сиянью весны.
Цветом сакуры цветёт полотно,
вкусом вишни мои мысли пьяны.
И хотя ещё балу́ют снега,
но цветы уже свежи и чисты.
Синий ирис засиял – как серьга,
и левкоя зеленеют листы.
Беззащитна, словно сердце в груди,
ипомея на холодном ветру.
Если ринутся на землю дожди,
обогрею, как родную сестру.
Амариллису без солнца темно,
и камелия всё ждёт новизны…
Ах, цветастое моё кимоно —
яркий вестник долгожданной весны!
Стихов ультрамарин
Сиянье дней раскляксила весна.
Мне не хватает слов для их огранки.
Я заключу, наверное, их в рамки,
чтобы отдельно: счастье – и вина.
Листы дорог листает солнца свет.
Навзрыд – ручьи: ведь скоро станет сухо.
И я шепчу им ласково на ухо,
что постоянства в этом мире нет.
Смахну с небес стихов ультрамарин,
и буду ждать батистовое лето,
и наложу своею властью veto
на долго не кончающийся spleen.
Пастелевый апрель
Пастелью нарисованный апрель —
сухим мелком по серому асфальту,
по мыслей вулканических базальту —
весенняя цветная карусель.
Басманная болтает о былом,
Садовая опять хранит молчанье.
Фиалками – зонты, и каждый дом
боится потерять очарованье.
Трамваев звон и окрики машин,
свидетели отчаянных желаний,
признаний и ненужных расставаний,
как вечной непокорности вершин.
Сегодня снова яркий свет манил,
но выберу, наверно, путь окольный:
я не хочу, чтоб сердцу было больно,
и не хочу, чтоб ты меня винил.
Mon cher
Mon cher, какая радость, посмотри:
ужели зацветают барбарисы?
Совсем весна и, что ни говори,
душе приятны солнца бенефисы.
O, mon ami, какой вокруг кураж,
какой расклад на праздники и будни.
Шумит прибой и паруса на судне.
Ну что зима? Она уже мираж.
O, mon amour, забудь печаль и боль,
открой глаза на глубину момента.
Оставим суету и сантименты
и на шкале любви отметим ноль.
Начнём с нуля. Откроем Montrachet[2].
O, mon ami, ведь капля камень точит.
Смотри: журавль – весенний атташе —
земле шальное счастие пророчит.
«Капли падают малиново…»
Капли падают малиново.
Лужи плачутся вишнёво.
Все дороги пахнут глиною.
В небе сумрачно, но клёво.
Разбужу подругу-тучу —
что молчишь? Греми громами!
Небо зонтом нахлобучу
над промокшими домами.
Что-то боги перепутали —
октябри теперь в июне:
дождь серебряными путами,
ветер по небу на шхуне.
Вновь берёзы ветви свесили,
все вокруг дождями пьяны.
На душе светло и весело,
сладко, розово, piano[3].
«Сияют, словно бок блесны…»
Сияют, словно бок блесны,
в лучах немеркнущего света
осколки прожитой весны,
наброски будущего лета.
Жасминовое облако
И солнечно, и день уже в разгаре.
Заманчиво сияет небосвод.
Над городом в изящном белом сари
жасминовое облако плывёт.
Ветра-менестрели
Мне ветры буйные стелили
к ногам седые ковыли.
Они кочевниками слыли,
а были просто бобыли.
Вот и сегодня нежным звоном,
небрежной дудочки игрой
они пройдут по тихим склонам
над мира чёрною дырой.
На флейте радужного неба
сыграют с ними облака.
Земля – кусок ржаного хлеба,
кувшин парного молока.
Я знаю: им, конечно, глянутся
лучей дрожащие персты.
Колосья дружно к солнцу тянутся,
как золочёные кресты.
Ветра-бродяги менестрелями
давно блуждают по земле.
Уходят звонкими апрелями,
чтобы вернуться в сентябре.
«Сменился ночью вечер жаркий…»
Сменился ночью вечер жаркий —
и небо звёздами рябит,
а месяц безрассудно яркий
как будто гвоздиком прибит.
Едва заметная прохлада
прокралась мне за воротник,
а силуэт ночного сада
к окну потухшему приник.
Он караулит наши мысли,
наш кратковременный покой.
И млечный путь, как коромысло,
Висит над дремлющей рекой.
Фрегат
Над заливом облака —
словно сахарная вата.
Как заманчиво легка
поступь быстрого фрегата!
В парусах стесняя дух,
он волну морскую режет,
и канатов крепкий скрежет
завораживает слух.
«Солнце село за Кара-Даг…»
Солнце село за Кара-Даг.
Розов цвет резного утёса.
И луны бледно-белый флаг.
И полынный дурман откоса.
Луч ползёт по седой гряде.
Сердцем слушаю шум рапана.
В предзакатной вечерней мгле
строгий профиль Максимильяна.
Безграничен души полёт,
парапланы парят безмолвно.
И уже ничего не в счёт:
ни «как будто», ни «вдруг», ни «словно».
Коктебель, 2012
«Я замираю от восторга…»
Светлый мир наш смел и светел…
М. Цветаева
Я замираю от восторга,
когда божественно с утра
сияет лучик милой сторге
нежней богемского стекла.
И всё внутри внезапно тает,
всё, что не выразить строкой,
и неизменно воскресают
невозмутимость и покой.
И я бегу под птичьи марши
к зелёной ласковой волне,
чтобы уплыть как можно дальше,
и чтобы солнце в вышине
сияло загорелым боком,
как будто ягода в вине,
и чтобы нега сладким соком
переполняла душу мне.
«Иероглифы чаек на ровной поверхности моря…»
Иероглифы чаек на ровной поверхности моря.
Белокрылые знаки, что пишут послания Бога.
Обессилела стая, с порывами воздуха споря,
и у берега волны замешкались, как у порога.
Я бесстрашно ступаю в солёную моря пучину.
Обнимает вода мои плечи и гладит ладони.
И плывут облака, словно белые добрые пони.
Солнца медный пятак – утра грешного Первопричина.
«Я уеду рано поутру…»
Я уеду рано поутру
к морю, ветру, солнышку и птицам.
Силы все и волю соберу
и оставлю душную столицу.
Все заботы, книги и друзей,
всё оставлю – подождите, братья! —
чтоб услышать шум волны скорей
и упасть лицом в её объятья.
«Летний вечер быстро минул…»
Летний вечер быстро минул.
Опустилась ночи шаль —
словно крылья серафима,
улетающего вдаль.
И не радость, и не горе —
просто тихая печаль.
Безграничный берег моря —
нескончаемая даль.
До звезды доставший тополь
и волны солёной плеск.
Древний дремлющий Акрополь.
Несказанный лунный блеск…
Отъезд из Алупки
Сада правильный ранжир.
Аромат струится редкий.
Спеет лакомый инжир
на согнувших спину ветках.
Улыбаюсь, хохочу.
Что мне душу-то печалить!
Даже думать не хочу,
что давно пора отчалить.
Чемодан уже готов,
утрамбованный до точки.
Для прощанья нету слов,
нету ни единой строчки.
Жаром напоён песок,
страшно даже прикасаться.
Ну а мне б ещё разок
с морем ласковым обняться.
Чтобы тёплая волна
мне весь год ночами снилась.
Чтоб сверкала и искрилась
чашей сладкого вина.
Осени кларнет
Деревьев роскошных оранжево-рыжие чёлки
вдруг выстрижет август. То осени скорой знаменье.
В зелёном останутся только лишь сосны да ёлки.
Нам жалко листвы, а у августа – пик настроенья.
И пафосно ветер отринет дурные приметы,
и дождь приготовит заботливо сети и снасти.
Щемящие звуки из самого сердца кларнета
помогут природе принять вековое причастье.
«Исчезли лета миражи…»
Исчезли лета миражи,
и словно суть земных законов —
осенних парков витражи
и барельефы ярких клёнов.
«Мне жалко зелени, не скрою…»
Мне жалко зелени, не скрою:
не медлит осени фагот,
и лето с гордой головою
уже идёт на эшафот.
«Листьев опавших первый пасьянс…»
Листьев опавших первый пасьянс
выложен августом на тротуаре.
Солнца и времени дружный альянс
чертит узор на зелёном муаре.
Хвалится лето нещадной жарой,
жжёт без оглядки, без слёз и без страха.
Жаль, поистреплет скоро с лихвой
осень роскошного клёна папаху.
Ветер подует – седой господин.
Солнце не будет зловещим и ярким.
Листьев шуршащих сухих палантин
станет земле драгоценным подарком.
На зиму снова заклею окно,
плотно запру деревянные створки.
В серое небо, как в полотно,
сосен высоких вонзятся иголки.
Смоют дожди акварели дорог,
сумерки лет продиктуют ответы…
Сяду на пахнущий тёсом порог —
Ждать разноцветное гулкое лето.
«Отгремели оркестры печали…»
В. Алейникову
Отгремели оркестры печали
уходящего тёплого лета.
Жёлтых листьев сияют медали,
клумба в яркое платье одета.
И мелькают в душе, как когда-то,
чередою очерченных линий
нереальные краски заката,
силуэты изнеженных лилий.
Несказанная тихая благость
растворяется в склянке тумана,
безвозвратная светлая радость
опустевшего птичьего стана.
Неокрепшая сила бузуки
вновь солирует голосом ветра,
а деревья, поправшие скуку, —
в модных шляпах из рыжего фетра.
Вновь в душе, отрезвлённой прохладой,
поселились и грусть, и усталость,
и заботы – сквозной анфиладой…
Ну, а отдыха – самая малость…
И у выцветшей улицы голос
приглушён, как мелодия сакса.
Бьет фонтана сияющий колос.
Солнце в небе – как жёлтая клякса.
И скитальцами вечными птицы
снова ринулись в тёплые страны.
дотянувшись до жизненной праны.
И моё беспокойное сердце,
как журавлик, всё рвётся в дорогу.
Пусть навстречу – сентябрьское скерцо
и природа, сменившая тогу.
И не важно, что время – бродяга,
и не страшно, что канули лета.
Я не вор, не разбойник, не скряга —
всё согласно судьбе и билету.
Но, отрезок пройдя по спирали,
возвратится нежданно и вскоре
ощущенье сияющей дали
в неусыпно бушующем море.
Каштановый дождь
Пусть осени призрак крадётся иудой
и прячется в каждом дворе.
Сегодня, как самое яркое чудо, —
каштановый дождь в сентябре.
Последнею негою солнце искрится,
беззвучен полуденный вздох.
Я улиц знакомых листаю страницы,
любуюсь на карий «горох».
Морщинятся листья, шуршат свои сказы.
Трамваи твердят о былом.
И лёгкого ветра негромкие фразы
слагаются в вечный псалом.
Пусть всё-таки осень – как времени веха,
как пёстрый ликующий пир.
Но жажду продленья, как жаждут успеха
и гласа божественных лир.
«Вновь сумрак осени нежданной…»
Вновь сумрак осени нежданной
переступил тепла порог,
и заключили нас в острог
туманов вязких караваны.
И это мне не по нутру.
У сентября свои забавы,
ведь с понижением октавы
щебечут птицы поутру.
И паутины тонкий пух,
и в деревнях готовят солод,
но очень скоро резкий холод
прогнозов оправдает слух.
Зелёный лист – и свеж, и чист —
исчезнет вдруг в пейзаже блёклом,
и застучит опять по стёклам
дождей небесных пианист.
А небо тихо развернёт
седую пелену экрана…
Но, Боже, почему так рано,
и почему так сердце льнёт
к последним солнца откровеньям,
к незабываемым мгновеньям
горячих, щедрых летних дней?..
Но времени, увы, видней.
Небыль – быль
Небыль, небыль, небыль – быль…
Плачет истово ковыль.
Обронили небеса
серебро на волоса.
Обронили тихий крик.
Громом крик к земле приник
и окутал поле, рожь.
Дождик, дождик, дождик – дрожь…
«Ты не грусти, мой старый добрый дом…»
Ты не грусти, мой старый добрый дом.
В том нет подвоха, как и нет обмана.
Пришла пора – и снова за окном
великие полотна Левитана.
«Осень листья насыпала дюнами…»
Осень листья насыпала дюнами,
Только ветры взяли и дунули.
Окна жмурятся, сердце жмурится.
В танце бешеном дом и улица.
Листья – бабочки, листья – фанты.
Встали деревца на пуанты.
Обойти бы им лужи-блюдца,
чтоб до небушка дотянуться.
«Роща оделась рыжей фефёлой…»
Роща оделась рыжей фефёлой:
снова осенний идет маскарад.
Но ни единственной маски весёлой
грусти парад.
«Бестолково синицы, дразнятся…»
Бестолково синицы, дразнятся.
Смелых галок чёрные сполохи.
И какая, казалось бы, разница!
Ветер мечется, листьев шорохи.
И небес беззвучная звонница
голосит безбрежным молчанием.
И осенняя рыжая конница
притупляет моё отчаянье.
Листьев пёстрых меняет запонки
день, гонимый упорно временем.
Воробьи на ветвях – как ладанки,
и ночной сапожок в стремени.
И когда вдруг опустят пологи
небеса. Затаив дыхание,
будут снова слагать астрологи
ярким звездам свое признание.
«Деревья слушали печаль…»
Деревья слушали печаль,
стволы ветвями обнимали,
а листья мимо мчались вдаль
и ничего не понимали.
Зачем их ветер гонит прочь
и дворники метут метлою?
Ужель не могут им помочь
ещё чуть-чуть побыть собою?
Зачем к ним руки рок простёр,
зачем шалит до неприличья,
чтоб после – бросить их в костёр
с привычным чувством безразличья?
Четырежды два
* * *
Не то чтобы тоска, а грусти омут.
И совы слов то ухают, то стонут.
И две судьбы, как рельсы, параллельно,
безмолвно, безгранично, беспредельно…
* * *
Фонарь рассвета небеса раскрасит
в коралловый и жёлтый. Ночь погасит,
сотрёт луну и нарисует просинь,
и обнажит дороги, души, осень…
Что в нашей жизни на весах?
Что в нашей жизни на весах?
«Я воскрешаю долгий путь…»
Я воскрешаю долгий путь
и вижу, где и что напрасно.
Я понимаю, как опасно
судьбу безгрешную спугнуть.
Как легкомысленно плести
интриги и пустые споры,
ведь жизнь кончается так скоро,
в ней радость надо обрести.
Сквозь толщу промелькнувших лет
всё кажется куда прозрачней:
несносной лжи анфас невзрачный
и правды осиянный свет.
Читает проповедь душа,
и память штопает прорехи.
Я жизни горькие огрехи
перебираю неспеша.
Часы проходят, день гоним,
в сугробах утопают звуки,
и тополь, заломивши руки,
застыл, как самый грустный мим.
А добрый ангел в небесах
из облаков снежинки лепит.
И снегопада тихий лепет,
и мокрый пух на волосах.
Цветёт акация
Цветёт акация. Её сладчайший дух
дурманит грудь, и голову, и мысли.
Уже закат безудержный потух,
и Млечный Путь сияет коромыслом.
Мельчайших звёзд неповторимый свет,
быть может, что-то в жизни переменит.
И я даю таинственный обет
и становлюсь пред небом на колени.
«Цвели цветных лесов короны…»
Цвели цветных лесов короны,
слабели птичьи голоса,
и отрешённо в небеса
с деревьев падали вороны.
И в скоротечности своей
часы и дни не замечали
осенней горестной печали
и дрожи сумрачной ветвей.
Они неслись куда-то вдаль
и не могли остановиться.
А как хотела им присниться
воды студёная эмаль!
Им не тревожили сердца
рассвета тягостные стоны.
И тихо падали вороны
в ладони Сущего – Творца.
Маковей
Спелый август в благостном дурмане.
Пред-Успенье, или Маковей.
Тают в поднебесном океане
золотые маковки церквей.
Соломия, будь благословенна,
за твоих взываю сыновей.
Вторят мне тепло и вдохновенно
травяные россыпи полей.
Освящу майоры и гвоздики.
Пусть любистка реет желтизна,
тает слабый запах базилика,
и звучит акафиста струна.
Настоятель в малом омофоре,
на престоле крест и антиминс,
и во всём божественном просторе
дух проникновения повис.
«Только голосу ветра внемли́…»
Только голосу ветра внемли́,
ни единому голосу кроме.
Пусть обмякшее тело земли
засыпает в глубокой истоме.
Тихий вечер, что сердцу милей,
будоражит души партитуры.
Разноцветные клетки полей,
и вороны – как шахмат фигуры.
Алых маков разбрызгана кровь
по зелёным обочинам трассы.
Раздобревшее облако вновь
поменяло и лик, и гримасы.
Мчит маршрутка, листает пейзаж.
Море дальше, проблемы всё ближе.
Вижу радость, но это мираж.
И читаю опять «…е́си иже».
Рождество
Корабли благозвучных стихов
паруса на рассвете поднимут.
Их везде и приветят и примут
как бредущих по миру волхвов.
И узнает из них целый мир
о рождении Божьего Сына.
Да осветится неба пучина
той звездой, что как яркий сапфир!
Снегири
Изба под снегом, словно добрый гном,
а ветер ей тропарь читает вслух.
Три снегиря на ветке за окном —
Отец и Сын и их Святейший Дух.
Светлая седмица
Розовым неистовым теплом
полыхнуло по сердцам и душам —
вишня зацвела! Так не нарушим
дерева цветущего псалом.
Колокол взрывает тишину —
славит благоденствие седмицы,
в центре суетящейся столицы
возвещает жизни новизну.
Купола вбирают солнца свет —
возвращает золото сторицей
чистотой и свежестью страницы
будущих минут, часов и лет.
Смертию Христос, поправши смерть,
утвердил небес обетованность,
и простил грехов нам окаянность,
и возвысил всю земную твердь.
08.05.13
Новодевичий монастырь
Мой путь не повторить
Натягиваю сердца тетиву…
Светлана Скорик
Натягиваю сердца тетиву
и растворяюсь в вечной круговерти.
Смотрю в глаза неодолимой смерти.
Но существую – стало быть, живу.
А если я живу, то я люблю —
колокола и воробьёв на ветках,
читать стихи и кофе пить с соседкой —
и в этом смысл таинственный ловлю.
А смысл один – мой путь не повторить
ни солнцу, ни ветрам, ни менестрелю,
ни соловью, ни даже свиристели,
и их за то не следует корить.
Всех создал Бог в единственном лице
и хочет видеть нас в оригинале.
И это всё отражено в астрале,
во времени, да и в самом Творце.
«Скандалили вороны поутру…»
Скандалили вороны поутру.
Шагали чинно – вдруг такая пруха!
Но было им совсем не по нутру
делить сухую серую краюху.
Тянули клювом, каждая к себе,
и каркали – ну разве что не матом,
предпочитая утра свет – еде
в таком вот споре, чуть жуликоватом.
Одна в настрое очень боевом
ударить в темя клювом норовила.
Другая, уклонясь, в порыве злом
над коркою расправу учинила.
Они валяли и клевали хлеб,
что равнозначен телу Иисуса.
Была Голгофа, но ведь был и хлев,
поправший жало адского иску́са.
Мы каждый раз, открыв свои грехи,
врачуемся священною просфорой.
Так почему же к хлебу мы глухи?
Его судьбу решаем очень скоро.
В ведро, на мусор, в урну, просто в пыль
выбрасываем часть святого тела.
Ужель забыли, что распятье – быль?
Ужели боль Христова отболела?
Паруса
Паруса по горизонту гуськом —
жёлтый, красный и белее луны.
Безуспешно ищут в море свой дом
и не познанной ещё новизны.
Их полощут бесконечно ветра,
наполняя безграничной тоской.
Им давно уже причалить пора
за какой-нибудь пологой горой.
Но безгрешной разноцветной гурьбой
всё плывут они в безбрежную даль,
позади давно оставив и боль,
и румяного рассвета эмаль.
И, быть может, в предзакатной тиши
обретут они желанный покой
и в глубинах безоружной души
обернутся безутешной строкой.
август 2013
Орджоникидзе
Дорога
Догоняет облако мой вагон.
Заглянув в окошко, мне шлёт привет.
И души натруженный саксофон
выдувает кварту ему в ответ.
Провода, как нервы, звенят струной,
от столба к столбу указуя путь.
Может, это кажется мне одной,
что не кровь по жилам – густая ртуть,
что в оттенках зелень – не хлорофилл,
а в палитре нежная акварель.
Из реки прохлады закат испил,
задрожал, как пойманная форель.
А колёса держат завидный такт,
монотонно на ухо – ре бемоль.
Здесь дымился раньше казацкий тракт,
а теперь ночная клубится смоль.
И когда развеет её рассвет
и лучи успеют траву лизнуть,
я порву ненужный теперь билет,
завершу свой долгий желанный путь.
Но пройдёт немного совсем недель,
соберу я вещи – и снова в даль
догонять июнь, а потом апрель
и глушить дорогой свою печаль.
«Сезон коротких проливных дождей…»
Как нежный шут о злом своём уродстве,
Я повествую о своём сиротстве.
М. Цветаева
Сезон коротких проливных дождей…
Так время пишет летние анналы.
Постираны полотна площадей,
и вымыты парадные порталы.
Дождливый серый городской этюд.
В душе непреходящее анданте.
Открою несравненный крымский брют
и отложу и Пушкина, и Данте.
Вновь натянулась грусти бечева.
А попросту – душевное сиротство,
и все благообразные слова
рифмуются с насмешкой и юродством.
И фабула куда уж как проста,
и у сирени выцветшие букли…
Я праздника хочу – как торжества,
как Музыки с большой, заглавной буквы.
Страничка осеннего дневника
Погода, признаюсь, не дарит радость.
Термометры, деления на градус
нам не сулят ни холода, ни гроз.
На деле – дни холодные, туманы,
и в результате этого обмана
сижу под крышей и кляну прогноз.
Мы до дождей уехать не успели.
Такие же промозглые недели
в Париже, Риме, Питере, Баку.
В Европе вновь нелётная погода.
Прощай на время, море и свобода!
И снова выливаю грусть в строку
о том, как развезло везде дороги,
как «небеса таинственны и строги»
и как деревья вымокли насквозь.
Что капли барабанят оголтело
и что земли измученное тело
с мечтой о солнце бесконечно врозь.
О том, что мне во сне приснились горы,
а мы вели бессмысленные споры:
что выбрали неправильно сезон,
что глупо в октябре тащиться в Канны,
что есть другие города и страны,
и Франция – ну вовсе не резон.
Но, может быть, изменится фортуна,
и вновь удачи ветреная шхуна
к нам повернётся в профиль или фас.
Тяжёлый «Боинг» перелётной птицей
печальных дней перевернёт страницу,
и мы ещё успеем на Кавказ.
«Уже тропинки дачные пусты…»
Уже тропинки дачные пусты,
темно на сердце дремлющего сада,
и лишь малины колкие кусты
и спеющие гроздья винограда.
И в гулкой нескончаемой тиши —
косых дождей пассаж невозмутимый.
И Ваш обман – такой неотвратимый,
как боль моей поруганной души.
«Пусть будет светом этот год богат…»
Пусть будет светом этот год богат.
Пусть каждый день нам будет интересен.
Достаточно и боли, и утрат —
пусть будет больше и стихов, и песен.
«Без пальто и даже без бот…»
Без пальто и даже без бот
канул в Лету прошедший год.
Сирый вечер. Печаль тиха.
Пью в сочельник вино стиха.
Снег пушистый колядам рад.
Месяц, в тысячи две карат,
ярким светом волнует кровь.
Воле рока не прекословь.
На тропе оставляю след,
как пустынник-анахорет.
Леса зимнего блажь и фарт —
сосен правильный арьергард,
тени ловкий, упрямый барс
и шагов хрипловатый бас.
За барханом плывёт бархан —
звёзд сияющий караван.
От сугробов полна арба.
Потерялись в душе слова…
Что тут плакать и горевать!
Буду ряженой щедровать.
Дай, хозяин, хотя б пятак —
это верный и добрый знак:
скоро ласточка прилетит,
светлой радостью одари́т,
Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.
Примечания
1
Хед – бог зимы, морозного ветра в германо-скандинавской мифологии
2
Montrachet – марка вина.
| 
