Том Митчелл

С пингвином в рюкзаке: путешествие по Южной Америке с другом, который научил меня жить

Посвящается W, A, M и C

Предисловие

Если бы в пятидесятых годах прошлого века мне, тогда еще ребенку, сказали, что в один прекрасный день я буду жить вместе с пингвином и мы будем помогать и поддерживать друг друга, то я совершенно спокойно отнесся бы к такому заявлению. Дело в том, что у моей матери в Эшере жили три крокодила. Когда они выросли и стали опасными для жителей нашего городка, животных увезли сотрудники зоопарка в Чессингтоне. Моя мать совершенно не планировала держать у себя дома крокодилов. До шестнадцати лет она жила в Сингапуре, и перед отъездом в Англию ее лучшая подруга подарила на память три яйца. За время долгого путешествия матери в ее корабельной каюте из яиц вылупились три крокодильчика; естественно, их пришлось взять домой. Спустя годы в моменты грусти мать говорила, что это был, пожалуй, самый неожиданный подарок, который она когда-либо получала.

Я вырос в сельской местности и смотрел на мир глазами реалиста, поэтому хорошо знал повадки диких и домашних животных. Я отлично понимал, что ожидает лис и домашний скот. Но экзотических животных мне доводилось видеть лишь в зоопарках. Их образы рисовало мое воображение, которое вдохновлялось фильмами компании Walt Disney и гением Редьярда Киплинга. В его книгах «Ким» и «Книга джунглей» я узнавал собственное школьное детство, хотя они были написаны более полувека назад, когда я был ребенком.

Честное слово. Я воспитывался на миропонимании и ценностях эдвардианской эпохи[1]. Мои родители появились на свет в разных частях Империи, поэтому мои бабушки, дедушки, дяди, тети и двоюродные братья и сестры были разбросаны по всему миру. Мои родственники жили в Австралии, Новой Зеландии, Канаде, Южной Африке, Индии, Сингапуре, Родезии (в настоящее время Зимбабве), Ньясаленде (ныне Малави) и на Цейлоне (теперь Шри-Ланка). Эти географические названия были мне понятны и близки. Несколько раз в год мы получали из этих краев письма, и временами к нам в гости приезжали их авторы, разжигавшие мое детское воображение рассказами о Черной Африке и тому подобной дремучей экзотике. Однако во мне зрело желание исследовать какие-нибудь другие, незнакомые края, найти собственную Terra Incognita[2]. Среди моих родственников и знакомых не нашлось никого, кому довелось побывать в Южной Америке или кто мог бы рассказать что-нибудь внятное про этот регион, поэтому еще в школьные годы я решил: вот вырасту и обязательно поеду в Южную Америку. Когда мне было двенадцать лет, я купил словарь испанского языка и тайком от родителей начал учить испанские слова и фразы. В ожидании возможности поездки я не хотел терять времени даром.

Примерно через десять лет такая возможность замаячила в виде небольшого объявления под заголовком «Ищем сотрудников», опубликованного в приложении газеты The Times. Это было объявление о вакансии учителя в аргентинской школе-интернате, входящей в объединение «Ассоциация директоров»[3]. Работа учителем идеально подходила для моих целей, и через час после прочтения объявления в почтовом ящике уже лежал конверт с моим резюме и письмом, в котором сообщалось, что школе не надо искать других кандидатов, потому что я подхожу им, как никто другой. Я был убежден, что дело сделано и работа мне гарантирована.

Накануне отъезда я изучил экономическую и политическую ситуацию в стране. Один из моих дядьев, работавший в МИДе, объяснил мне, что положение правительства Перона[4] очень нестабильно и в ближайшее время в Аргентине армия может совершить очередной кровавый переворот. Так, по крайней мере, сообщала наша разведка. Терроризм цвел махровым цветом, а похищения людей ради выкупа и убийства были обыденным явлением. Все сходились во мнении, что только армия в силах установить порядок. Мой банк в Лондоне предоставил мне сводку экономической ситуации в стране, которую можно выразить одним словом – хаос. В общем, все, с кем я советовался, по-дружески говорили мне, что поездка в Аргентину – это верх глупости и безответственности и в сложившейся ситуации поездка в эту страну лишена всякого смысла. «Ни один человек в здравом уме даже помышлять не станет о поездке в Аргентину», – в один голос говорили все. Это было лучшее напутствие, которое я мог услышать.

Мне предложили должность заместителя директора школы. В контракте говорилось, что проживать я буду на территории школы, но все остальные условия договора оставались весьма туманными. Школа брала на себя обязательство оплатить мой обратный билет в Англию при условии, если я проработаю полный учебный год. Школа обязалась также делать перечисления в мой пенсионный фонд в Англии и выплачивать зарплату в валюте страны проживания. Директор школы затруднялся ответить на вопрос, сколько именно я буду получать, потому что местная валюта постоянно падала. Единственное, что директор пообещал, это то, что платить мне будут одновременно и наравне с другими преподавателями школы. Школа возьмет на себя расходы на проживание и питание. Вот, собственно говоря, и все, что я знал.

Я зашел в свой банк и удостоверился, что на счету есть достаточно денег на крайний случай, если понадобится самому покупать авиабилет из Латинской Америки до Лондона. В банке сказали, что в случае необходимости деньги я смогу снять в местном отделении Banco de Londres y América del Sur в Буэнос-Айресе. Но тогда денежный вопрос меня совершенно не интересовал. Меня захватил дух приключений, и я отправлялся в судьбоносное путешествие, о котором мечтал с детства. В ту пору я даже представить не мог, что судьба пошлет мне в качестве друга и попутчика пингвина, а через много лет я буду рассказывать о наших путешествиях своим детям. Но тогда, перед отъездом в Аргентину, все это было скрыто за далеким горизонтом будущего.

Хуан Сальвадор (так звали моего пингвина) оказался милейшим созданием, который радовал всех, кто его знал в те сложные времена, когда правительство Перона пало: страна погрузилась в пучину хаоса, процветал терроризм, затем последовала революция, и Аргентина существовала на грани анархии. В то время гражданские свободы, возможности населения и отношения между людьми были совсем другими, чем в наши дни. Тем не менее мы с неустрашимым и упорным пингвином по имени Хуан Сальвадор, которого я спас при самых драматических обстоятельствах на побережье Уругвая, стали неразлучными друзьями и жили весело и счастливо.

Глава 1. О том, как я нашел пингвина, или Как одно приключение заканчивается и начинается другое

Морской курорт Пунта-дель-Эсте расположен на побережье Уругвая – на берегу Атлантического океана в дельте реки Ла-Плата, в нижней, южной части изгиба материка. Этот курорт находится в девяноста километрах к востоку от столицы Уругвая Монтевидео. По другую сторону широкой реки простирался Буэнос-Айрес, столица Аргентины. В шестидесятые и семидесятые годы прошлого века для жителей Монтевидео и Буэнос-Айреса этот курорт был своего рода Ниццей, Каннами и Сен-Тропе одновременно. Летом в Пунта-дель-Эсте съезжались состоятельные жители двух латиноамериканских столиц, чтобы провести время вдали от городской жары, в роскошных апартаментах и виллах с видом на океан. Насколько я понимаю, эта ситуация не изменилась, и обеспеченные слои населения по-прежнему отдыхают в этом милом курортном городке.

Ключи от одной из таких роскошных квартир передали мне друзья – семья по фамилии Белламиз, – которые зимой не жили в этой квартире. Я приехал в Уругвай после прекрасно проведенного в Парагвае времени. Во время путешествия я посетил водопады Игуасу[5]. Я возвращался в Аргентину после нескольких недель захватывающего, но непростого пути и был рад возможности немного отдохнуть в тихом Пунта-дель-Эсте, в котором в период межсезонья в то время было очень мало людей.

В свой последний день пребывания в Пунта-дель-Эсте я вернулся в квартиру во второй половине дня. Нужно было упаковать вещи, чтобы рано утром на следующий день отправиться в Аргентину. Я забронировал место на катере на подводных крыльях, который должен был переправить меня через реку Ла-Плата. Катер отбывал в полдень. До пристани я планировал добраться на colectivo, то есть на общественном транспорте, а именно на автобусе из Пунта-дель-Эсте до Монтевидео, отправлявшемся без четверти шесть утра.

Водители автобусов украшали свои машины всевозможными амулетами и оберегами, которые, вероятно, должны были компенсировать то, что на их транспортных средствах стояли совершенно лысые шины.

Перед отъездом я навел в квартире порядок и решил перед последним ужином в городе пройтись по побережью.

Маленькая пристань была расположена с западной стороны Пунта-дель-Эсте. Она вмещала только небольшие рыбацкие и туристические лодки, которые мирно покачивались у причала в унисон с понтонными мостками, перекинутыми между лодками и пристанью, чтобы владельцы могли перейти на свои суда. Несмотря на то что бухта была хорошо защищена от волн Атлантического океана с востока, от западного ветра, который дул в тот день, скрыться было невозможно.

В воздухе раздавались крики чаек, хлопки фалов и другой корабельной оснастки; всюду пахло рыбой. Бухта была залита солнечным светом. Белые чайки, дома и лодки выделялись на фоне лазурного моря и синего, как драгоценный сапфир, неба. Я внимательно следил за огромными косяками рыбы, проплывавшими в хрустально прозрачной холодной воде. Косяки кильки зигзагами стремительно носились в водах бухты, расступаясь и через секунды снова сходясь, чтобы держаться подальше от хищных рыб. Я стоял как завороженный и смотрел на переливы в серебряной чешуе рыбы, которая, казалось, светилась в солнечных лучах.

Рядом со старыми ржавыми бензоколонками, счетчики которых были размечены в галлонах, под навесом из проржавевшего железа стояла мускулистая рыбачка и вытягивала из воды большой зеленый невод, конец которого был привязан к воткнутой в землю высокой бамбуковой палке. На рыбачке были резиновый фартук и резиновые сапоги, а на ее лице сияла довольная улыбка. Я обратил внимание на то, что у нее не было перчаток. Ее волосы закрывал коричневый платок, а на лице были глубокие морщины. У ее ног стояло три деревянных ящика, доверху наполненных килькой, что, как я догадывался, и послужило причиной ее радости. Она стояла по щиколотку в прыгающей серебряной рыбе, которую вынимала из сети. Эту сеть рыбачка равномерно вытягивала из океана. Кружащие над рыбачкой чайки наблюдали обилие рыбы у ее ног и жалобно кричали. Она улыбалась беззубой улыбкой, вытряхивая рыбу из невода. Рыбу, застрявшую в ячейках сети, рыбачка вынимала руками. Я понял, что ей было бы трудно справиться с этой задачей в перчатках. Маленькие чайки с черной спинкой и раздвоенными, как у ласточек, хвостами проносились в паре метров от поверхности воды, бесстрашно ныряли, а потом взмывали вверх, держа в клюве блестящую и подвижную, как ртуть, рыбу, которую через секунду жадно проглатывали.

Поблизости оказалось несколько пингвинов, которые тоже охотились. Я наблюдал, как они молниеносно и грациозно рассекали воду в погоне за рыбой. Пингвины выглядели еще более стремительными, чем чайки. Со скоростью молнии они врезались в самую гущу косяка, мгновенно налево и направо хватая клювом серебристых рыбешек, в ужасе проносящихся перед ними. Казалось, что килька совершенно беззащитна от таких хищников, как пингвины, и спасало косяк только огромное количество рыбы. Я удивился малочисленности пингвинов, потому что добыча в водах бухты была в изобилии.

Я мог бы бесконечно смотреть на эту картину, но через некоторое время пингвины уплыли. Обогнув расположенный на востоке мыс, я решил прогуляться до следующего волнореза. Небольшие, украшенные белой пеной океанские волны разбивались о песок пляжа. День был прекрасный. Я шел по пляжу, наверное, минут десять-пятнадцать, вспоминая изумительные красоты, которые мне довелось увидеть во время отпуска. Вдруг я заметил на песке какие-то черные неподвижные кульки или горки. Сначала этих черных форм было немного, но постепенно становилось все больше и больше, отчего мне стало казаться, что песок накрыли черным ковром. Это были мертвые тела сотен пингвинов, попавших в пятно от разлива нефтепродуктов. Они лежали вдоль тянувшейся на север линии прилива так далеко, насколько видел глаз. Мертвые тела были покрыты толстым слоем нефти или нефтепродуктов. Это было настолько страшное и ужасное зрелище, что я невольно задумался: что ждет нашу цивилизацию, если мы допускаем и можем спокойно смотреть на проявления подобного вандализма в отношении природы. Стало понятно, почему совсем недавно в бухте, несмотря на обилие рыбы, я увидел лишь нескольких пингвинов. Судя по всему, бо́льшая часть стаи погибла, и только единицы птиц не попали в чудовищный нефтяной разлив.

Я поднялся чуть выше уровня прилива и продолжал идти вдоль берега, пытаясь сосчитать количество мертвых птиц на пляже. Но даже если бы мне и удалось подсчитать количество лежащих на песке тел, зачастую кучами по несколько мертвых особей сразу, я вряд ли бы смог оценить количество мертвых птиц, колыхавшихся в волнах прибоя. Каждая волна выносила на берег все новые трупы, выбрасывая из океана черные тела мертвых птиц.

Полоска пляжа от линии прибоя до стены, отделявшей автодорогу, была в самом широком месте не более тридцати метров. Как я уже отметил, тела мертвых пингвинов расстилались по всему пляжу, насколько видел глаз. Вот уже миллионы лет пингвины в это время года двигались на север, но во время этой сезонной миграции тысячи и тысячи птиц погибли ужасной смертью.

Даже не знаю, почему я не развернулся назад, а продолжал идти по пляжу. Наверное, мне хотелось оценить потери и понять, сколько птиц погибло в результате разлива нефти. Я не читал в прессе и не слышал из других СМИ о том, что в этом районе произошел выброс нефти. Однако в те годы законодательство об охране окружающей среды в здешних местах не было таким строгим, как сейчас. Многие смотрели на подобные инциденты сквозь пальцы, а случаи подобного загрязнения океана были довольно частыми. В те времена танкеры сливали свой груз нефти в порту, после чего выходили в океан, где морской водой промывали трюмы по пути к следующему порту назначения.

Именно такие случаи варварского отношения к природе постепенно донесли до людей осознание необходимости перемен. То, что я тогда наблюдал, явилось следствием человеческой жадности и полной безответственности. Если путь сезонной миграции птиц будет регулярно проходить через огромное пространство, загрязненное нефтепродуктами, то в конце концов все пингвины вымрут. Я не мог взять в толк, как люди, зная последствия своих действий, все равно допускали варварское отношение к живой природе. Мой ум отказывался понять и был не в состоянии объяснить увиденное.

Я шел быстрым шагом, не желая в деталях разглядывать тела мертвых пингвинов. Вдруг краем глаза неожиданно заметил движение среди лежащих на пляже мертвых птиц. Это был не прилив волны, а именно движение среди трупов на песке пляжа. Я остановился и присмотрелся. И действительно, я не ошибся: среди сотен трупов своих собратьев одна птица оказалась живой. Я был потрясен. Как пингвину удалось уцелеть, когда нефть или мазут поголовно уничтожили его собратьев?

Хотя эта птица лежала на животе и была покрыта нефтепродуктами, она двигала крыльями и держала голову кверху. Не буду утверждать, что птица активно двигалась; она периодически разводила крыльями, то поднимая, то опуская голову. «Наверное, это предсмертные конвульсии», – подумал я.

Я стал наблюдать за птицей. Как мне поступить? Пройти мимо и спокойно оставить ее, покрытую липким толстым слоем нефтепродуктов, медленно умирать? Я решил, что совесть не позволяет мне так поступить, поэтому должен избавить птицу от страданий и как можно быстрее ее убить. Поэтому я направился к ней, уважительно и осторожно ступая между телами ее мертвых собратьев.

Я не представлял, как именно собираюсь убить бедную, умирающую птицу. Скажу честно, в моей голове не было никакого определенного плана, как это сделать. Однако когда совершенно неожиданно вымазанная нефтепродуктами птица, мало отличимая от сотен других таких же тел, но все же живая, поднялась и встала на лапы, чтобы встретить своего противника, то есть меня, мысли об убийстве моментально исчезли. Пингвин начал хлопать липкими крыльями и поводить из стороны в сторону своим острым клювом. Птица была готова бороться за свою жизнь! И при этом она была такой маленькой, что едва доходила мне до колена.

Я остановился и осмотрелся по сторонам. Пляж вокруг меня был завален телами мертвых птиц. Может быть, я оказался неправ и окружающие меня птицы не мертвы и через некоторое время встанут на лапы? Может быть, они просто отдыхают? Носком ботинка я перевернул пару лежащих около меня тел. Нет, эти птицы, несомненно, были мертвы. Их перья были покрыты нефтью, а из раскрытых клювов высовывались страшные изуродованные языки. Глаза и клювы птиц были также залеплены едкими нефтепродуктами. Все мертвые птицы были похожи друг на друга. Живой была только одна. В воздухе так сильно пахло битумом, что, кажется, птицы могли умереть только от одного запаха. Я бы сам и не рискнул идти вдоль пляжа, если бы не находился с подветренной стороны. Ветер дул с запада и уносил вонь в сторону океана.

На пляже среди скопища мертвых птиц одиноко стоял живой пингвин с открытым клювом, в котором был виден красный язык, и черными живыми глазами. И этот пингвин просто кипел от злости. Я почувствовал, что для этого пингвина еще не все потеряно. Интересно, а он выживет, если его отмыть? Может быть, мне стоит попытаться это сделать? Но как помочь агрессивной и грязной птице? Мы стояли, с подозрением рассматривая друг друга, пытаясь оценить своего соперника.

Я быстрым взглядом окинул разбросанный на песке мусор: обломки дерева, пластиковые бутылки, куски пенопласта и гниющие рыболовные сети – в общем, все те «подарки» нашей развитой цивилизации, которые «украшают» многие пляжи. В кармане у меня был пластиковый пакет с яблоком. Я немного отошел в сторону. Пингвин снова улегся на песок и потряс хвостом, словно старался устроиться на пляже поудобнее. Я быстро собрал кое-какой мусор, который, как мне казалось, мог помочь поймать пингвина. Едва я начал медленно приближаться к птице, словно вооруженный до зубов гладиатор, пингвин снова встал в полный рост и угрожающе начал поводить клювом. Я бросил рядом с ним обрывки сети, чтобы его отвлечь, а потом с быстротой бесстрашного Ахиллеса, помогая себе палкой, набросил ему на голову большой кусок сети. Пингвин оказался в сети, и я схватил его за лапы, предварительно обмотав ладонь пластиковым пакетом.

Потом я поднял разгневанную, извивающуюся птицу, которая стремилась вырваться из моих рук, и, держа ее от себя на расстоянии, чтобы не испачкаться, понес ее с пляжа. Тут я понял, что пингвины, оказывается, бывают довольно тяжелыми.

Я двинулся по направлению квартиры моих друзей Белламиз, неся на вытянутой руке вырывающуюся пятикилограммовую птицу. Если моя рука устанет держать ее, то я не только испачкаюсь мазутом, битумом или нефтью, но и острый клюв пингвина пропорет мне ногу. Мне очень не хотелось причинять птице боль, но при этом на протяжении полутора километров я должен был также думать о собственной безопасности.

По дороге я размышлял, как мне лучше поступить, если у окружающих возникнут вопросы по поводу птицы. Возможно, законодательство Уругвая запрещает подбирать пингвинов, попавших в нефтяной разлив? В то время большая часть стран Латинской Америки были полицейскими государствами, поэтому я не удивился бы существованию каких-нибудь абсурдных законов, запрещающих спасать пингвинов.

Двигаясь кособокой трусцой, я надеялся, что мне удастся отмыть пингвина. Я вспомнил о том, что в детстве мы удаляли смолу с пляжных полотенец при помощи масла, и я точно знал, что в квартире есть сливочное масло в шкафу и маргарин в холодильнике, а также оливковое масло и стиральный порошок.

Нести птицу на вытянутой руке было тяжело, поэтому мне часто приходилось менять руки. Я держал пингвина за лапы и боялся их сломать, поэтому, чтобы они не переломились, вставлял между его лапами палец. Я не пытался себя обманывать – птица испытывала большие неудобства от подобной позы. Слава богу, мы добрались до дома без происшествий! Несмотря на старания пингвина, ему так и не удалось меня поранить, а у меня не возникло желания по пути домой его прибить.

Когда мы подошли к дому, я понял, что есть одна небольшая проблема, а именно: как незаметно пронести птицу, чтобы ее не увидела сидевшая под лестницей злобная консьержка. На протяжении всего моего пребывания в доме эта дама, как цербер, выскакивала из своего укрытия каждый раз, когда в подъезд кто-нибудь входил или из него выходил. Казалось, эта дама жила в убежденности, что на свете не осталось людей, заслуживающих доверия. В общем, характер консьержки как нельзя лучше соответствовал тем задачам, которые ставили перед ней владельцы здания, и, видимо, поэтому ее и наняли на эту работу. Однако в тот раз, когда беспокойство консьержки могло бы быть полностью обоснованным, дамы на посту не оказалось, и я смог спокойно войти в дом.

Глава 2. О магелланских пингвинах, или Что вы знаете об этих птицах?

За последние сорок лет популяция пингвинов уменьшилась примерно на восемьдесят процентов из-за активного рыболовства, загрязнения океана и других последствий человеческой деятельности.

Несмотря на все угрозы их существованию, представителей вида магелланских, или магеллановых, пингвинов (лат. Spheniscus magellanicus) можно встретить вдоль всего южного побережья Южной Америки. Рост этих птиц колеблется от сорока пяти до шестидесяти сантиметров, а вес – от трех с половиной до семи килограммов. Впрочем, вес пингвина сильно зависит от того, как давно он ел и как много съел в последний раз. У пингвинов этого вида черные спинки и мордочки, а на груди есть белая «манишка», по краю которой вдоль всего туловища имеется черная окантовка в виде перевернутой буквы U.

На суше эти создания довольно неуклюжи. Плечи пингвинов, по латыни scapula[6], имеют низкую посадку, а тонкие плоские кости крыльев своей формой напоминают бумеранг. Естественная поза пингвина – колени чуть согнуты, шея изогнута в форме буквы S. Впрочем, пингвины могут выглядеть по-разному в зависимости от выбранной ими позы. Например, когда они лежат или сидят, то становятся округлыми, что помогает им сохранять тепло, а когда держатся прямо, выглядят очень худыми, высокими и элегантными.

Когда пингвины стоят прямо, они широко расставляют перепончатые лапы, таким образом, их «пятки» оказываются выше уровня пальцев, а в положении сидя их хвосты и «пятки» одновременно упираются в землю. Получается очень устойчивая треугольная опора. Если человек садится на низкий табурет, кости ног принимают положение, очень похожее на то, в котором сидят пингвины, однако у последних в хвосте много костей, поэтому они могут сидеть на гузке, как мы на стуле. Большая часть костей нижних конечностей у пингвинов находится не в коротких лапах, а располагается в низко посаженном и доходящем практически до «пяток» туловище (именно поэтому у них не мерзнут лапы). В общем, как известно, у них очень короткие лапки, которые, кажется, растут прямо из живота. Из-за такого расположения костей в теле косолапые пингвины ходят, смешно переваливаясь с боку на бок.

Пингвины этого вида являются моногамными и всю жизнь живут с одним партнером. Оба родителя по очереди высиживают птенцов, сменяя друг друга каждые десять-пятнадцать дней. Та птица, которая не высиживает, добывает корм для себя и своего партнера, сидящего на яйцах. У молодых особей кожа на лапах пятнистая, но постепенно, по мере роста птицы, она темнеет и становится однотонной. На лапах пингвина, которого я подобрал, не было пятен, следовательно, это была уже взрослая особь.

В воде пингвины преображаются. Когда они плавают на поверхности, то похожи на немного сдувшуюся утку, потому что над поверхностью воды видны лишь хвост и голова. Однако под водой в искусстве плавания им нет равных. Ни гепард, ни жеребец, ни альбатрос или орел не способны двигаться с такой элегантностью и грацией. Пингвины – настоящие короли морских вод.

Конечно, когда я подобрал пингвина в Пунта-дель-Эсте, я ничего не знал об этих птицах. Однако мое незнание пингвинов быстро подходило к концу.

Глава 3. О том, как мы мылись, и каждый из нас принял ванну, хотя совершенно к этому не стремился, а на помощь приходила чайка

Я вошел в квартиру и сразу понял, что, спасая пингвина, совершенно упустил из виду некоторые сугубо практические моменты очистки птицы от нефтепродуктов. Элегантное жилище семьи Белламиз было обставлено с большим вкусом. Квартира выглядела как фото дизайнерского интерьера в рекламном проспекте и совершенно не была приспособлена для очистки пингвинов, попавших в нефтяной разлив. Мне показалось, что мои шансы отмыть пингвина резко уменьшаются, в то время как вероятность того, что я начисто «убью» квартиру, расстрою семью Белламиз и при этом получу серьезные травмы или ранения, явно увеличиваются. Пингвин оказался очень грязным и весьма агрессивным. Он постоянно вертел клювом, издавал звуки наподобие сухого металлического клацанья и старался меня клюнуть.

На какое-то мгновение я даже подумал, что мне, возможно, не стоит затевать канитель с мытьем пингвина, чтобы потом не пожалеть, а отнести его назад на пляж. Как я могу отмыть птицу, не поранив ее и не поранившись сам? Вдруг меня осенило.

У меня в багаже была старая, добрая авоська; эту практичную вещь я всегда брал с собой в путешествия. Это была обычная авоська наподобие сетки, в которой в магазинах продают апельсины, только моя была синей, и у нее были крепкие плетеные ручки. Я пользовался авоськами с детства, когда носил в них обувь для игры в регби и мяч. Это было очень удобно, потому что грязь с обуви и мяча проходила через ячейки сетки. В путешествиях авоська была просто незаменима: она занимала минимум места, при желании в нее всегда можно засунуть какое-нибудь неожиданное приобретение. Держа авоську в одной руке, я положил в нее птицу, потом просунул сквозь ручки швабру и повесил ее на спинки близко поставленных стульев, под которыми предусмотрительно положил на пол газету El Día. Довольный тем, что мне удалось так удачно расположить пингвина, я пошел искать все необходимое для очистки птицы от грязи.

Я принес в ванную сливочное, оливковое и кукурузное масло, маргарин, шампунь и стиральный порошок. Как я уже упоминал, вся квартира обставлена дорого и со вкусом, и ванная комната не была исключением. Стены выложены плиткой с мозаикой в виде розовых рыб, а пол покрывал полированный черный мрамор. Ручки кранов с золочеными вставками были сделаны из фарфора цвета слоновой кости. В общем, более неподходящее место для отмывания пингвина сложно себе представить.

Я налил в биде теплой воды, поднял авоську с пингвином и аккуратно посадил птицу внутрь. Пингвин продолжал сопротивляться и умудрился схватить меня своим огромным клювом за палец. Вот она, первая кровь! Чертыхаясь, я попытался высвободить палец из его клюва, но пингвин вцепился в меня мертвой хваткой терьера и не отпускал. Я просто не представлял себе, сколько у этой птицы силы; его клювом можно с легкостью открывать консервные банки.

– Черт подери, да отпусти же! – заорал я и аккуратно, чтобы не поранить птицу, раздвигал пальцами второй руки сцепленный клюв. Из глубокого пореза на моем пальце текла кровь, и боль была такая, словно я прищемил его тяжелой дверью. Я удивился тому, что маленькая птица способна так мощно обороняться. Оставив пингвина в биде внутри сетки, я пошел заниматься своим пальцем. Я подставил его под струю холодной воды и был поражен глубиной пореза, шрам от которого остался у меня по сей день. Я держал палец под струей воды и материл себя за то, что не оставил пингвина там, где его нашел.

Я злобно косился на пингвина, а тот – на меня. Его маленькие глазки, не моргая, уставились на меня с враждебным выражением. Казалось, птица негодует.

«Ну, давай, монстр, тоже мне! Хочешь еще получить? Тогда подходи!» – словно говорил он.

– Черт тебя подери, глупая, глупая птица! – ответил я. – Ты что, не видишь, что я хочу тебе помочь? Пойми же ты это своими куриными мозгами!

Я замотал палец туалетной бумагой, которая быстро пропиталась кровью. Я несколько раз менял «повязку», после чего решил держать руку над головой. Палец пульсировал от боли. Интересно, являются ли пингвины переносчиками каких-нибудь страшных заболеваний? Минут через пятнадцать мне удалось остановить кровь при помощи марлевой повязки, и я без всякой охоты вернулся на поле боя с птицей.

Было совершенно очевидно, что мне надо лучше контролировать пернатого, чем я это делал раньше. Я недооценил своего питомца, сочтя его маленькой птичкой, хотя на самом деле пингвин оказался большим и опасным, почти как орлица, защищающая свое гнездо. На сей раз я должен был сделать так, чтобы птица меня не клюнула. Я снова повесил авоську на швабру между спинками двух стульев, после чего, удерживая щелкающий клюв птицы, обмотал резинками и веревками ее лапки. На лапках у пингвинов есть острые, как у орла, когти, которые могут легко расцарапать что угодно. Любопытно, что снизу лапы пингвина похожи не на птичьи, а на обезьяньи: они мясистые, мускулистые и очень подвижные. Лапы пингвину я перевязывал, стоя позади него, чтобы он меня не клюнул.

Пингвин хлопал крыльями и дергался всем телом, но я накинул ему на голову газету и крепко держал ее. На кухне во время поиска чистящих средств я нашел несколько толстых резинок, которыми несколько раз обмотал клюв птицы, внимательно следя за тем, чтобы не закрывать резиной ноздри. Последний виток резинки я обмотал прямо по острому кончику клюва. Лапы висящего в авоське пингвина словно опирались на воздух, а сам он пытался повернуть голову, чтобы меня клюнуть, но он не смог достать. Птица тяжело дышала, и по венам на шее я видел, как учащенно бьется ее сердце. Пингвин продолжал брыкаться и извиваться, но уже безрезультатно, потому что я был недосягаем.

Маленькие глазки пингвина, в спокойном состоянии размером с горошину, вылезали из орбит от ярости и ненависти.

«Да как ты смеешь! – словно говорил он своим видом. – Ты за это еще поплатишься, дай только срок!»

Даже не верилось, что совсем недавно эта птица, казалось, умирала. Я понял, что должен подойти к вопросу очистки пингвина профессионально и без эмоций, как ветеринар. Если я не смою с него всю нефть, пингвин погибнет.

– Слушай сюда, хулиганская птаха, – сказал я. – Терпи! Чтобы я мог тебе помочь, придется немного потерпеть.

Мой покусанный палец пульсировал от боли, и казалось, что все мои добрые чувства к пингвину исчезли вместе с кровью, которую смыла вода, когда я держал руку под краном. Я проверил, хорошо ли связаны лапы пингвина, и обвязал ручки авоськи вокруг его туловища, чтобы тот не хлопал крыльями.

Удостоверившись, что пингвин надежно связан, я снова поставил его в биде и вылил ему на спину средство для мытья посуды. Теперь, когда мне уже не угрожал острый клюв птицы, я мог спокойно намылить покрытую короткими толстыми перьями спину пингвина. Мне мешала повязка на раненом пальце. Кроме того, птица постоянно шевелилась, однако авоська прекрасно, но при этом не слишком жестко сдерживала все телодвижения пернатого, что позволило мне заняться мытьем пингвина.

Вдруг, совершенно неожиданно, пингвин успокоился и затих. Это произошло моментально, быстрее, чем читатель успел прочитать предыдущее предложение. В мгновение ока пингвин из испуганной, враждебно настроенной и возмущенной птицы (которая хотела мне отомстить как представителю расы, без зазрения совести погубившей тысячи его сородичей) превратился в спокойного и покладистого пингвина, который совершенно не возражал против того, что я его мою. Изменение настроения пингвина произошло в тот момент, когда я в первый раз смывал с него пену. Было ощущение, что пингвин понял: я смываю с него липкую нефть, а не собираюсь его убивать. Я слил грязную воду в биде и налил чистую. Глаза птицы уже не вылезали из орбит, словно у китайской золотой рыбки. Пингвин перестал вертеться, пытаться взмахнуть крыльями, крутить головой, а также клюнуть или поцарапать меня, а спокойно смотрел, как с его тела стекает вода. Его пульс пришел в норму, и он перестал с вызовом смотреть на меня, как взятый в плен, но не сломленный духом солдат. Он поворачивал голову из стороны в сторону, вопросительно глядя на меня то одним, то другим глазом. Пингвины – хищные птицы и могут смотреть прямо вперед (зрение у них, кстати сказать, очень острое), тем не менее им присуща свойственная всем пернатым привычка рассматривать что-либо не двумя глазами, а поочередно то одним, то другим глазом.

«Но чего же ты от меня хочешь? – казалось, спрашивали его глаза. – Зачем ты это делаешь? Ты вообще представляешь, как от этой вонючей грязи избавиться?»

Когда я стал намыливать его во второй раз, он уже не отдернулся. Я понял, что наши отношения налаживаются, и решил вынуть его из авоськи, чтобы было легче мыть. После этого мне уже было проще намыливать ему спину и крылья. Он приподнимал крылья, чтобы я ничего не пропустил и намылил все его тело. Я намазал его туловище пеной, а потом эту грязную пену снял руками. После обливания водой он трясся, как собака.

Пингвин начал себя хорошо вести, и я решил снять резинки с лап и клюва. Это облегчило мою работу. Он не делал попыток клюнуть меня или убежать и постоянно с любопытством крутил головой, следя за моими руками и за тем, что они делают. Он то одним, то другим глазом внимательно следил за моими руками и периодически посматривал мне в лицо, чтобы проверить, как я отношусь к своей важной и очень тонкой работе.

Я израсходовал всю посудомоечную жидкость и перешел на шампунь, которым несколько раз тщательно вымыл тело пингвина. Он спокойно стоял в биде и совершенно не мешал мне это делать. Он не пытался снять грязную пену клювом и не возражал, когда я промывал ему мордочку вокруг глаз и голову. Последнюю операцию я выполнял исключительно маслом.

Через час работы передо мной уже стоял вполне узнаваемый пингвин. Его перья на спине снова стали черными, хотя не такими блестящими и гладкими, как раньше, а «манишка» была серовато-белой. Я вылил воду из биде в последний раз и больше воды наливать не стал. Пингвин вопросительно на меня посмотрел. Мы некоторое время глядели друг на друга. Я с любопытством оценивал результаты своего труда.

«Ну что, закончили? Больше не будет? Ты ничего там ненароком не пропустил?»

Я медленно перевел взгляд с пингвина на стены ванной комнаты. Пингвин отряхивался после каждого ополаскивания, и от этого на стенах ванной появился слой пены и грязной жижи. Потом я посмотрел на себя в зеркало и увидел, что весь перепачкан грязной пеной.

Пингвин был уже более-менее чистым, но тем не менее у меня не было желания отпускать его на прогулку по квартире, поэтому я посадил его в ванну и начал вытирать стены и пол. Пингвин, казалось, устал. Он лег на живот и, время от времени тряся хвостом, смотрел, как я убираюсь в ванной комнате и мою лицо, руки и волосы.

Как я уже упоминал, квартиры, наподобие той, которой владели мои приятели, семья Белламиз, не приспособлены для мытья пингвинов, поэтому я сходил в магазин, чтобы купить израсходованные бумажные полотенца и моющие средства. Кроме того, я купил банку консервированных сардин, чтобы скормить их птице. В это время меня начали одолевать сомнения. Я начал вспоминать все, что знал о пингвинах, и понял, что смыл с птицы ее естественный защитный водонепроницаемый слой; скорее всего, птица нырнет в воду, промокнет и утонет. Я неоднократно намыливал пингвина, поэтому был уверен, что весь защитный водонепроницаемый слой был смыт с его перьев. Я спас этого пингвина, поэтому хотел, чтобы птица выжила, а не умерла. Я пытался ему помочь, но в те времена у меня не было возможности погуглить в поисковике фразу «как очищать пингвинов от нефти», поэтому я руководствовался здравым смыслом, а также скромными познаниями об этих птицах.

Возвращаясь по вечерним пустым улицам из магазина в квартиру, я вспомнил о собственных планах. На следующее утро я отбывал в Буэнос-Айрес, где в самое ближайшее время мне надо было выходить на работу. Это была данность. Я не мог и не хотел ее изменить. Что теперь делать с пингвином, которого, судя по всему, пока еще нельзя отпускать на волю? У меня не было никакого желания оставлять себе этого пингвина в качестве домашнего животного. Да и жить в Буэнос-Айресе в квартире с пингвином представлялось совершенно невозможным. Мне пингвин был нужен приблизительно так же, как этому пингвину нужен был, скажем, мотоцикл. Замечу, именно на мотоцикле и я перемещался в Аргентине. Но у пингвина очень короткие лапы, поэтому он не может ездить «стрелком» или, другими словами, в качестве пассажира на мотоцикле.

Потом я подумал о том, что, в конечном счете, у меня нет точной информации, можно ли мыть морских птиц. Может быть, и можно, и все, что я думал о защитном водонепроницаемом слое на перьях, – чистые выдумки. Я решил отпустить пингвина в океан, чтобы вернуться к обычной жизни и готовиться к новому учебному семестру, и ускорил шаг. Пингвин должен жить в естественной среде обитания, твердо решил я, возвращаясь из магазина. Я ничего не знаю о пингвинах, не умею о них заботиться, и к тому же шансы выжить у пингвина гораздо выше, когда он находится в кругу своих сородичей, а не со мной.

Во время моего отсутствия пингвин находился в ванной. Когда я вернулся, то при виде меня пингвин забегал от одного края ванны к другому и замахал крыльями. Его маленькие глазки сияли от радости.

«Где же ты был? – казалось, спрашивал он меня. – Я уже начал переживать. Ты чем занимался?»

Если бы пингвин был собакой, то он точно завилял бы хвостом. У меня не оставалось никаких сомнений в том, что он рад меня видеть.

Я открыл банку с сардинами при помощи ключа, приваренного к крышке, и протянул ему одну рыбину. Сардина из банки не произвела на него никакого впечатления. Я попробовал положить ему кусок рыбы в клюв, но он с раздражением потряс им, и кусочек вылетел. Я не сдавался и снова протянул ему кусочек сардины. Пингвин опустил голову, прижал клюв к груди и закрыл свои многослойные веки. Он даже не хотел смотреть на консервированные сардины.

– Послушай, я принес тебе сардин, – объяснил я.

«Мерзость какая! Убери! Что это еще за гадость?!» – словно возмущался пингвин.

Я понял, что кормить его консервированными сардинами бесполезно, поэтому вытер его клюв бумажным полотенцем и начал намазывать его перья сливочным и оливковым маслом, надеясь, что его оперение снова станет водоотталкивающим. Через минуту пингвин был обильно обмазан маслом и напоминал тщательно смазанного маслом пловца. Я убедился в том, что нанес масло на всю поверхность тела пингвина, после чего поставил его в бумажный пакет, чтобы скрыть от глаз цербера-консьержки. Я взял пакет и направился к океану.

Между домом, в котором находилась квартира Белламиз, и побережьем океана проходила автотрасса. Песок пляжа был чистым, и иногда в нем встречались редкие камни. На этой части побережья не было ни мертвых пингвинов, ни следов нефтяного загрязнения.

Я быстрым шагом перешел через дорогу, подошел к воде, поставил пингвина у кромки прибоя и отошел. Я думал, что пингвин обрадуется своей свободе, бросится в воду и уплывет. Однако пингвин развернулся и подошел ко мне. Он поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и, казалось, сказал:

«Зачем ты отправляешь меня назад, в океан, где плавает огромное нефтяное пятно, мы ведь только что встретились и стали друзьями?»

– Послушай, – сказал я, – плыви к своим пингвинам. Ты не можешь со мной оставаться.

Но он никуда не двигался и смотрел на меня трогательным взглядом.

«Но я не могу вернуться в океан! Я не могу плавать после того, как с перьев смыли водонепроницаемый слой».

Ах, черт подери! Все пошло совсем не так, как я планировал. Я поднял пингвина и отнес его к камням около воды.

– Я не могу тебя с собой взять, – терпеливо объяснил я. – Завтра возвращаюсь в Аргентину. Мне в понедельник надо выходить на работу. Поэтому у меня не получится взять тебя с собой. Так что тебе надо плыть.

Волны Атлантики бились о берег совсем рядом. Я улучил момент, поставил пингвина на камни поближе к воде и быстро отошел. Накатившаяся волна накрыла пингвина, и он исчез. Я напряг глаза в надежде увидеть, как пингвин отплывает от берега, но ничего не увидел. Наверное, я не заметил его из-за бликов на воде.

– Прощай, маленькая птичка, – произнес я. – Удачи! Пусть у тебя все будет хорошо!

Но тут я увидел, что несчастный пингвин выбирается из воды. Наверное, он сделал круг в воде, потому что сбился с пути и не понял, в какую сторону надо плыть, чтобы выйти в открытый океан. Ну что ж, на этот раз мне придется поставить его на камни подальше от кромки воды, чтобы он мог спокойно плыть в океан.

Я принялся высматривать камни, расположенные в воде подальше от берега. Между волнами был промежуток в несколько секунд. Я взял птицу в руки и стал выжидать момент, чтобы броситься вперед и водрузить пингвина на камень, расположенный подальше от берега.

К тому времени солнце уже зашло, стемнело, и вода была очень холодной. Выбрав подходящий момент, я кинулся вперед, поставил птицу на камень, развернулся и, считая в уме секунды, бросился назад к берегу. Однако волна меня опередила. Она накрыла расположенные впереди меня камни, я оступился и упал на колени в пену прибоя.

– Черт подери! – закричал я, чувствуя, что окунулся по пояс в холодную воду. Я встал и побрел к берегу, но по пути снова поскользнулся и упал, вытянув вперед руку, чтобы не окунуться в воду с головой. По ходу дела я умудрился поцарапать себе ладонь.

– Да что ж это такое! – в негодовании закричал я. – Когда же эта птица оставит меня в покое?

Стоя на ветру на пляже, я дрожал от холода и ощущал прилипшую к телу мокрую одежду. Вода из промокшего рукава вылилась на песок. Глядя вниз, я заметил, что рядом со мной на песке кто-то стоит.

Я поднял глаза и увидел пингвина.

«Холодная сегодня вода, правда?» – казалось, спрашивал он меня своим взглядом.

– Послушай, я из-за тебя еще и промок, – сказал я пингвину, который осматривал меня с головы до ног.

«Ага, значит, и у тебя нет водоотталкивающего слоя?» – словно спросил он.

Потом я посоветовал ему возвращаться к своим собратьям, развернулся и пошел в сторону дороги. Вода хлюпала в ботинках, и я надеялся, что консьержка в подъезде все еще не появилась. Я знал, что она не будет в восторге, если я нанесу на пол подъезда песок и водоросли.

В этом месте пляж от дороги отделяла метровая стена из камней. На этих камнях не было ступенек, но я легко мог преодолеть преграду.

Я обернулся и увидел, что птица последовала за мной и тоже добежала до каменной стены. Мне было холодно. От соленой океанской воды рану на пальце жгло, и я был совершенно не рад тому, что пингвин так упорно меня преследует. Однако каменная стена была слишком высока для пингвина, и он не сможет через нее перебраться. Поэтому я решил, что, как только уйду, у него не останется иного выбора, как вернуться в морскую стихию. Я должен был относиться к нему, как фотограф к диким животным, и не вмешиваться в его жизнь. Я решил, что больше ничем не могу ему помочь.

Я перебрался через каменную стену, встал у дороги и подождал, пока по ней проедет машина. Потом я перешел дорогу и направился в сторону дома. Тут я оглянулся и увидел, что пингвин перебрался через каменную стену и пересекал дорогу, следуя за мной.

– Стой! – заорал я одновременно и пингвину, и водителю приближавшегося грузовика. Увы, ни пингвин, ни водитель грузовика меня не услышали. Я с ужасом ждал звука удара, который последует после того, как машина собьет пингвина, но этого звука не последовало. Грузовик пронесся мимо, а пингвин продолжал переходить дорогу. Не теряя ни секунды, я бросился назад и схватил птицу, которая оказалась на ощупь очень холодной и мокрой.

– Ну, что ты предлагаешь с тобой делать? – спросил я.

В моей голове послышался голос: «Я же говорил тебе, что морских птиц нельзя мыть моющими средствами. Они после уже не могут выжить в воде!» Интересно, почему этот внутренний голос был так похож на голос моей матери?

Я аккуратно опустил пингвина в пакет, примял его сверху, чтобы никто не смог заглянуть внутрь и увидеть его содержимое, обнял пакет, чтобы согреть птицу, и вошел через стеклянные двери подъезда.

– О, сеньор! Что с вами произошло? У вас все в порядке? – спросила меня консьержка. Она увидела мокрые следы, которые я оставлял на полу, и кровь, которая сочилась из моего раненого пальца. На ее лице появилось участливое выражение, и она даже вышла из-за стола, за которым сидела.

– Поскользнулся и упал в океан, – ответил я. – Не волнуйтесь, все кости целы, так что все в порядке. Надо побыстрее душ принять, а то очень холодно.

– Вы с камней упали? О, они очень скользкие. Вы уверены, что вам не нужна медицинская помощь?

– Нет-нет, спасибо! Все в порядке. Просто надо переодеться, – ответил я, обходя консьержку. В моих туфлях хлюпала вода, и я оставлял лужи на полу. Мне хотелось поскорее от нее уйти, потому что не хотел, чтобы она заметила пингвина.

– Простите, ради бога, за всю эту грязь, – сказал я. – Сейчас переоденусь и уберу, – и, не дожидаясь ответа, бросился вверх по лестнице.

– Сеньор, я все вытру! – услышал я голос консьержки снизу. – Не волнуйтесь и спокойно принимайте душ!

Это была консьержка из другой смены, не та страшная церберша, которую я встречал в подъезде. Видимо, судьба не отвернулась от меня окончательно.

В квартире я снова посадил пингвина в ванную, вытер его бумажными полотенцами, быстро принял душ и повесил свои мокрые вещи сушиться на батарею. После этого я принялся прибираться в квартире, чтобы замести следы пребывания в ней пингвина. Уборка квартиры заняла у меня приблизительно столько же времени, сколько и мытье пингвина. После этого я проверил, все ли вещи уложены в рюкзак, убедился, что правильно запомнил время отплытия катера на подводных крыльях, и решил, что мне надо поужинать. Холодильник был пуст, за исключением одного яблока и открытой банки сардин, которую я купил для пингвина. Ни то, ни другое не подходило в качестве последнего ужина во время хорошо проведенного отпуска. Вообще-то, я планировал поесть в ресторане, но эти планы строились еще до того, как на мою голову свалился этот пингвин. Я проверил, хорошо ли его вытер, и поставил в ванну. После этого я взял книжку и решил, что теперь-то могу спокойно пойти ужинать.

Соображая, как поступить с пингвином, я постепенно приходил к мысли, что мне придется взять птицу с собой в Аргентину. Мой маршрут передвижения был настолько плотным, что у меня просто не оставалось времени отвезти его в зоопарк в Монтевидео. Кроме всего прочего, я подумал о том, что если оставлю птицу в зоопарке Буэнос-Айреса, то смогу иногда навещать ее. Я принял решение, успокоился и перестал ломать голову на эту тему.

Недалеко от дома, в котором жил, я присмотрел один небольшой ресторанчик для прощального ужина перед отъездом из Уругвая. Я заказал оливки, стейк с картофелем фри и бутылку моего любимого аргентинского красного вина из винограда сорта мальбек, выращенного в провинции Мендоза.

Посетителей в ресторане в этот час было мало, общаться было не с кем, и я открыл книгу. Я читал новеллу под названием «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»[7], очень популярную в начале семидесятых годов прошлого века, но читал я ее в испанском переводе, который назывался Juan Salvador Gaviota. Я глядел в книгу, но никак не мог сосредоточиться на чайках, потому что мои мысли были поглощены пингвином, сидевшим у меня в ванне. «Скорее всего, бедная птица умрет. Наверняка к тому времени, когда я вернусь, она будет уже мертва», – подумал я. Бедняга точно наглотался нефтепродуктов и погибнет от отравления. Это просто неизбежно. Не могу поверить, что одна птица может уцелеть, когда тысячи ее сородичей на пляже погибли. Она точно умрет к моему приходу, решил я и подумал о том, что своим мытьем в последние часы ее жизни ничем не смог ей помочь. Эти грустные мысли вертелись в голове, и взгляд упал на строчку книги: Хуан Сальвадор, Хуан Сальвадор…

Вдруг, совершенно неожиданно, я понял, что не хочу, чтобы пингвин умирал. Я искренне надеялся, что птица выживет, потому что у нее появилось имя – пингвин Хуан Сальвадор – Juan Salvador Pingüino. А вместе с этим именем зародились надежда и начало дружбы на всю жизнь. В тот момент он стал моим пингвином. Я не знал, что ждет меня в будущем, но понимал, что в этом будущем мы будем вместе.

Я быстро поел, расплатился и бросился назад в квартиру, надеясь, что ничего плохого не произошло. Едва открыв дверь квартиры, я услышал, как он бегает туда-сюда в ванне и хлопает крыльями, приветствуя меня. Когда я вошел в ванную, он посмотрел на меня своим неповторимым взглядом.

«Я так рад, что ты вернулся! Ты отсутствовал очень долго», – казалось, говорил его взгляд. Увидев его, я улыбнулся. На самом деле я улыбался до ушей от радости, которую испытывал.

– Да, Хуан Сальвадор, я вернулся и очень рад тому, что ты хорошо выглядишь!

Глава 4. Про штормовое предупреждение в районе Фолклендских островов и потасовку в баре, благодаря которой рождается план

В ту ночь я лег спать, размышляя над планом, как провезти пингвина в Аргентину через таможню. Этот план опирался на мое глубокое понимание особенностей национальной психологии местного населения, которое я в избытке приобрел, прожив в Аргентине всего полгода. Уже после первой недели пребывания в пригороде Буэнос-Айреса под названием Квилмес я считал себя специалистом в этом вопросе благодаря опыту, полученному с коллегой, учителем истории по имени Эуан Маккри.

Школа-интернат под названием «Колледж Св. Георга» была организована по образу и подобию английских государственных школ и располагалась в великолепном здании, построенном в колониальном стиле. С двадцатых годов прошлого века в школе, похоже, ничего не изменилось. Эта школа была основана в 1898 году неким Кэноном Стивенсоном и предназначалась для обучения детей проживающих в Аргентине англичан, которые занимались экспортом замороженного мяса, работали на строительстве железных дорог или владели огромными ранчо, но для которых отправка детей в школу на родине была не по карману. Однако к семидесятым годам состав учеников существенно изменился. Несмотря на то что многие из них были детьми или внуками тех, кто учился в этой школе, эти дети уже были аргентинцами во втором или третьем поколении и не считали Англию своей родиной. При этом большая часть учеников появилась на свет в обычных испаноязычных аргентинских семьях.

Колледж Св. Георга – единственная школа-интернат в Аргентине, входившая в Ассоциацию директоров, то есть у школы был высокий статус. Она считалась одной из лучших средних школ в Южной Америке, и в этом учебном заведении были школьники из различных латиноамериканских стран. Бо́льшая часть обучения велась на испанском языке по школьным образовательным программам Аргентины, и преподавали здесь высококвалифицированные латиноамериканские учителя. Обучение в школе главным образом на испанском языке велось из тех соображений, что выпускники останутся жить в Латинской Америке. Только двадцать процентов программы преподавали на английском языке на основе английской системы уровней, когда ученик сам выбирает предметы и специализацию для дальнейшего обучения в институте. Эту часть программы обслуживали английские учителя. Таким образом у учащихся поддерживался хороший уровень знания английского языка, а обучение в школе было платным, и отнюдь не дешевым.

С Эуаном я познакомился еще по пути из Англии в Аргентину. Мы были двумя новыми учителями, которых в тот год наняла школа. Он был примерно на пять лет старше меня, ростом сто девяносто два сантиметра, с бородой и непричесанными, хотя и не очень длинными каштановыми волосами, которые подчеркивали светлый цвет его кожи. Он был как две капли воды похож на капитана Хэддока из «Приключений Тинтина»[8], однако на этом сходство и заканчивалось. Эуан был наделен совершенно потрясающим интеллектом. Он обладал поистине энциклопедическими знаниями практически по любому вопросу. Все это было вдвойне удивительно, потому что он вырос в неспокойных местах в Белфасте в Северной Ирландии, которую он называл Ольстером.

Его отец был цеховым старостой[9] в одном из цехов на верфях компании Harland and Wolff. Он говорил с самым невообразимым акцентом и произношением, так что мне, англичанину, особенно во время нашей первой встречи было сложно его понять.

Эуан обладал недюжинной памятью и мог цитировать наизусть большие отрывки прозы и стихов после одного прочтения. Он всегда был очень собранным и сконцентрированным. За завтраком он мог, например, начать обсуждать Ницше, и, если ты вяло поддерживал беседу, он начинал злиться и подозревать собеседника во всевозможных прегрешениях, например в сочувствии обязательной эвтаназии. В конце концов я понял, что надо делать вид, что ты погружен в чтение газеты и тебе необходимо сконцентрироваться на какой-нибудь критически важной информации вроде расписания движения кораблей в порту Буэнос-Айреса. Но к этому я пришел через некоторое время, когда лучше узнал Эуана.

В первые дни пребывания в Аргентине мы решили расширить свои познания о стране простым образом – съездить в центр Буэнос-Айреса и окунуться в ночную жизнь. На пригородном поезде мы проехали от Квилмеса до главной пересадочной станции под названием «Конституция», потом пересели на метро, или subte (сокращение от subterráneo – «подземка»), добрались до главной и самой широкой улицы города – авеню 9-го Июля[10]. В этом районе на этой улице и на перпендикулярно отходящих от нее улочках и переулках располагалось бесчисленное множество магазинов, театров и кинотеатров, баров и ресторанов. Отовсюду в теплом февральском воздухе раздавалась музыка, и везде кипела жизнь. Мы были молоды, нам хотелось приключений; и мы были там, где эти приключения могли произойти.

Мы выпили по маленькой кружке пива (или по паре кружек пива) в двух-трех, а может, и в четырех барах и потом отправились в ресторан, чтобы съесть стейк. После ужина на улице стемнело, и мы решили зайти в один многолюдный бар. Двери бара были гостеприимно распахнуты, в воздухе витали звуки танго, и толпа посетителей выплеснулась на улицу. Повсюду слышались разговоры людей, довольных хорошим вечером. (Другими словами, этот бар ничем не отличался от остальных баров Буэнос-Айреса.)

Мы уже начали чувствовать себя коренными жителями этого города, поэтому заказали пиво местной пивоварни, расположенной в районе Квилмес. Хотя народу было много, в конце зала мы нашли два свободных места за столом, за которым уже сидела компания из шести молодых людей.

Пиво нам принесли так, как принято подавать в местных барах: на горлышки бутылок были надеты стаканы. Вместе с пивом нам подали две плошки с недорогой закуской из корнишонов. Свернутый пополам счет лежал под одной из мисок. Здесь было принято оплачивать все счета за один раз, перед тем как клиент покидает заведение.

Мы принялись рассматривать посетителей. Судя по тому, что здесь находились люди в приличных костюмах и в рабочих комбинезонах, среди посетителей были представители разных классов.

Мы стали вполголоса переговариваться о том, как провели этот вечер. Мы проехали на пригородном поезде, смогли разобраться в схеме метро, съели по отличному стейку и чувствовали себя немного опьяневшими и приятно расслабленными. Вот выпьем еще по паре пива и решим, что делать дальше.

Вскоре один из сидевших за столом парней обернулся и сказал: «Привет». Очевидно, наши соседи хотят завязать с нами разговор. В то время я еще довольно плохо говорил по-испански, а Эуан вообще не знал этого языка. Но, как часто случается во многих странах мира, наши собеседники немного понимали по-английски, и мы начали разговор на этом языке.

– Да, мы впервые в Буэнос-Айресе.

– Да, нам тоже очень нравится этот город.

– Нет, мы не туристы. Мы здесь работаем и совсем недавно приехали в страну.

Наши собеседники представились: Карлос, Рауль, Андре и так далее. Мы также представились, и разговор продолжился.

– Да, мы заметили, что здесь очень много красивых девушек.

– Нет, на футбольном матче мы еще не были, но скоро сходим. Насколько нам известно, в районе Квилмес есть своя хорошая футбольная команда.

– Да, мы в курсе того, что чемпионат мира по футболу 1978 года пройдет в Аргентине.

Я подозвал официанта, или mozo по-испански, и заказал еще пару пива.

– Не-не-не, мы точно не американские гринго. Мы британцы.

– А-а-а, я понимай, значит, вы англичане? Вы живете в Лондрес, верно? – спросил Карлос.

– Ах, нет! Йа не англичанин! Йа из Олста, – сказал Эуан.

На лицах наших собеседников было написано полное непонимание.

– Йа из Ойрлендии!

Не забывайте о том, что даже мне зачастую было очень непросто понять Эуана, а нашим новым друзьям и подавно. К тому же Эуан сильно выпил и стал растягивать и слегка зажевывать слова. Я быстро объяснил, что Ольстер – это не Англия и не Ирландия. Мне казалось, что я удачно разрулил и разрядил потенциально опасную ситуацию, но был крайне удивлен следующим вопросом:

– Значит, вы англичане. Что скажете по поводу Las Malvinas[11]?

Я был совсем молодым парнем и в то время понятия не имел о каких-то Фолклендских островах, расположенных примерно в четырехстах тридцати километрах к востоку от самой южной точки материковой части Аргентины. Я не подозревал, что вот уже много лет эти острова являются предметом споров между Аргентиной и Англией. До войны между двумя странами оставалось еще десять лет, но уже тогда я понял, насколько важным и болезненным для политического самосознания аргентинцев был вопрос о принадлежности островов Las Malvinas.

В общем, я был в полной «непонятке», но Эуан, естественно, знал все, что можно знать об этих островах.

– Ах! Все это полная ерунда, чушь полнейшая!

Тут тон и настроения наших собеседников изменились. Всего несколько секунд до этого ребята расплывались в улыбках и поддерживали наш дружеский, хотя и неуклюжий из-за недостаточного знания языка разговор, но после этой фразы стали очень серьезными. Все они заметно напряглись.

Частично на ломаном английском, но большей частью по-испански, который я переводил Эуану по мере своих сил, они стали обвинять злых английских пиратов, укравших их острова. Все это могло напоминать, как в свое время испанцы обвиняли Фрэнсиса Дрейка[12] в разбое и в том, что он отобрал у них золото, которое те в свою очередь украли у индейцев.

У Эуана, как я уже упоминал, была прекрасная память, из глубин которой он начал извлекать один за другим аргументы, говорящие о том, что парни заблуждаются. Он напомнил им некоторые правдивые и весьма нелицеприятные факты покорения их испанскими предками Южной Америки. Он говорил о судьбе коренного населения, пережившего самый настоящий геноцид. «Британцы, – вещал Эуан, – никогда не позволяли себе такого поведения».

Я с удивлением посмотрел на окружавших нас аргентинцев. Я еще никогда не сталкивался с подобной ситуацией. Ребята начали говорить на повышенных тонах, и окружающие стали бросать на нас самые недоброжелательные взгляды. Все это было очень не похоже на отношение аргентинцев, с которым мне до этого приходилось сталкиваться. Я заметил, что к нашему столику подтягивается пара внушительного размера персон, и внутренний голос подсказывал мне, что вечер может закончиться совсем не так, как мы планировали.

В это время Эуан распалялся все больше и больше, акцентируя свой каждый новый аргумент громким ударом ладони по столу. К тому же он начисто игнорировал мои намеки и увещевания о том, что нам пора идти. Он не замечал, что вокруг нашего столика собирается толпа людей и на их сердитых лицах было весьма враждебное выражение. Стало совершенно очевидно: парни, с которыми у нас завязалась эта дискуссия, находят ее крайне неприятной и не желают ее продолжать. Некоторые ребята пытались унять своих товарищей и советовали им не обращать внимания на разглагольствования Эуана.

– О’кей. Достаточно. Хватит! Мы больше не хотим с вами разговаривать. Хватит! Заканчиваем! – сказал Карлос и повернулся к нам спиной. Но сказал он это по-испански, и звучало это так:

– Okay. ¡Ya suficiente! ¡Basta! No queremos hablar mas contigo. Déjalo. ¡Basta! ¡Basta!

И тут время замедлилось, как случается, когда падаешь с велосипеда и понимаешь, что уже не в состоянии остановить свое падение.

– Ты кого назвал гребаным бастардом, а, гребаный бастард?! – заорал Эуан Карлосу и вскочил на ноги. Молниеносным движением он схватил пивную бутылку за горлышко, привычным жестом разбил ее о край стола, после чего в руках у него оказалась «розочка» – самое страшное и убийственное оружие, которое можно себе представить во время драки в баре. Острые обломки стекла угрожающе блеснули в поднятой руке Эуана. Второй рукой он схватил Карлоса.

Тут же один из вышибал сильно ударил Эуана палкой по руке, державшей «розочку», отчего тот ее уронил на пол, где она и разбилась. Два других охранника скрутили Эуана, схватив его за голову и плечи, а четвертый вцепился мне в воротник. В мгновение ока вокруг нас на пол попадали столы, стулья и бокалы, и охранники не без помощи некоторых посетителей выбросили Эуана на улицу. Меня же просто вывели. Я в ужасе смотрел на долговязую фигуру Эуана, распластавшегося на мостовой. Я просто не мог поверить в случившееся. Эуан стал медленно подниматься на ноги. На его лице появилась дурацкая бессмысленная улыбка, и он начал петь. Судя по всему, ему нравилось, как мы проводим свободное от работы время.

Я был в шоке от поведения Эуана и от того, что с нами произошло. Если честно, я вообще не любил драться. Я был обычным парнем, выросшим в сельской местности в графстве Сассекс, в небольшом и спокойном городке Даунс. За всю свою сознательную жизнь я всего пару раз участвовал в мальчишеских спорах, которые заканчивались обменом несколькими ударами с противником и были проведены по правилам Куинсберри[13]. Я быстрым шагом направился к станции подземки, быстро трезвея от свежего вечернего воздуха. Эуан поднялся с мостовой и стоял, покачиваясь, посреди улицы, выкрикивая «Гребаные бастарды!» и зачем-то подняв вверх два пальца в форме буквы V (в Аргентине никто не знает, что этот жест означает Victory («победа»). Охранники, уперев руки в боки, выстроились перед входом в заведение и смотрели на этот спектакль. Я шел, стараясь не шататься и идти по прямой.

Вскоре Эуан меня нагнал.

– Эй, ты куда собрался?

– Назад в школу! – ответил я, даже не взглянув на него. Я бы вообще с радостью от него отделался, подумывая, как объяснить директору школы, почему вернулся один. Как ни странно, я почему-то чувствовал за него ответственность, иначе уже давно затерялся бы в толпе и исчез.

– А че, ты не хочешь продолжить?

– Продолжить? ПРОДОЛЖИТЬ?! – своим вопросом он просто сразил меня наповал. – Нет, точно не хочу. У меня другое представление о том, как надо веселиться.

– Так он же назвал меня бастардом! – с негодованием ответил Эуан. – Я ж не мог ему такое спустить, – и он громко икнул.

– Он тебя бастардом не называл, – огрызнулся я. – Он сказал basta, что по-испански значит «довольно». Там даже и мухи-то не было, а ты из этого сделал слона.

Я уже был готов закончить фразу выражением «тупой ты бастард», но передумал. Кто знает, может, поблизости валяются пустые пивные бутылки?

Мы сидели в полупустом вагоне подземки, и Эуан разглядывал свои руки и трогал лицо, которые поцарапал о мостовую, когда его вышвырнули из бара. Потом он закатал рукав и показал мне огромный зловеще-синий синяк на том месте, по которому вышибала ударил его палкой.

– Гребаные бастарды! – пробормотал он. И через несколько секунд спросил: – Может, дернем по маленькому пиву перед возвращением?

– Нет! – ответил я. – Только не это. Меня еще никогда в жизни не выкидывали из бара.

Он посмотрел на меня искоса, словно никогда не встречал человека, которого регулярно не выставляли из бара или паба.

– Ты лучше расскажи, где ты так профессионально научился из бутылки «розочку» делать? – спросил я, пытаясь в уме соединить два образа Эуана: суперэрудированного интеллектуала и пьяного психопата.

– Там, где я вырос, это приходит с молоком матери, – прозаично ответил он.

Я охотно ему поверил, хотя внутренне содрогнулся при мысли, какие жуткие раны может нанести это страшное оружие.

Он уставился в окно и снова запел.

Я сделал вид, что его не знаю и с ним не знаком.

– Если бум вместе держаться, то весело время проведем, друг мой! – произнес он после короткой паузы.

Мой рот непроизвольно открылся, но я не проронил ни слова. Что он имеет в виду?

– Мы сегодня бесплатно пива попили, понимашь? – объяснил он. – Скажи мне за это спасибо, приятель!

Он был совершенно прав: мы не расплатились за пиво в баре, из которого нас выкинули. Мы выпили по два, а может, и по три пива. Кошмар какой, теперь, оказывается, я этой оторве еще что-то должен!

Он начисто сразил меня своей логикой, и я не знал, что ответить. Потом решил, что лучше всего вообще промолчать, чтобы не усугублять ситуацию. Впервые он загнал меня в угол своими аргументами и поставил мне мат.

В любом случае больше с ним связываться не буду. Из этой истории я сделал два важных и полезных вывода: понял, как близко к сердцу принимают аргентинцы вопрос о Фолклендских островах, а также то, что жители этой страны – пламенные патриоты.

Я лежал в кровати, думая о предстоящей на следующее утро поездке, и постепенно в моей голове созрел план, как вывезти Хуана Сальвадора из Уругвая. Я пока еще не разработал этот план в деталях, но за основу этого плана взял уроки, извлеченные в обществе Эуана Маккри. Кто знает, может, я и был ему кое-чем обязан…

Глава 5. Про странные обычаи и еще более странную таможню, или Как почти все прошло по плану

Мой будильник прозвенел в пять часов утра. Прошлым вечером я принял твердое решение привезти Хуана Сальвадора в Аргентину, однако волновался, удастся ли мне осуществить свой план. На улице было еще темно. Я быстро встал с кровати, зашел в ванную, чтобы проверить, как чувствует себя мой питомец, и широко улыбнулся, когда увидел, что он не только жив и здоров, но и рад меня видеть. Пингвин бегал от одного конца ванны к другому, хлопал крыльями и крутил головой, осматривая меня то правым, то левым глазом.

«О, доброе утро! Хорошо выспался? Ну, ты и лежебока, замечу я тебе. Ладно, лучше поздно, чем никогда. Пора делами заниматься. Какие у нас на сегодня планы? Какие сегодня нас ждут приключения?» – вопрошал он меня взглядами.

– Сегодня мы плывем на катере на воздушных крыльях в Аргентину, – ответил я, – так что веди себя смирно, друг мой, и все будет в порядке. И лучше помалкивай – говорить буду я.

Я собрал свои вещи, засунул Хуана Сальвадора в авоську, в последний раз проверил, что в квартире все в порядке, и запер за собой дверь. Я шел по темным улицам в сторону автобусной станции и надеялся, что Белламиз никогда не узнают о купании пингвина в их ванной. Вчера я очень тщательно убрался в квартире, чтобы не осталось никаких следов пребывания пингвина. Разве что запах морской птицы, который скоро должен был выветриться.

Я дошел до развилки. В холодном воздухе слышался плеск черных, как чернила, волн, и вокруг меня не было ни души. На востоке небо начинало светлеть. На развилке дороги я должен был выбрать ту, по которой пойду. Я знал, что, выбрав одну из них, уже с пути не сверну. Первый путь был прямым, простым и понятным. Чтобы пойти по нему, мне надо было оставить пингвина на пляже, где он вскоре умер бы от холода, потому что его потерявшие жировой слой перья намокали. После этого я мог бы быстро направиться на автобусную станцию. Я мог легко объяснить свое решение тем, что пингвин все равно скоро умер бы, хотя я приложил много сил для его спасения. Меня не должны мучить угрызения совести, верно? Но я мог бы пойти и другой дорогой. Она была тернистой, непростой, разбитой, в колдобинах. Я не имел ни малейшего представления о том, что меня ожидает за первым же поворотом. Однако, если я пойду этим путем, у Хуана Сальвадора появится шанс выжить.

Так как же мне поступить? Что выбрать?

Манили меня две дороги, а я —

Неторную выбрал в иные края,

И прочее сразу утратило смысл. Роберт Фрост, «Неизбранная дорога»[14]

Я принял решение и, держа в руке авоську, в которой сидел накрытый бумажным пакетом пингвин, на рассвете двинулся в сторону автобусной станции.

В тот ранний час в Монтевидео направлялось не так много помятых и невыспавшихся пассажиров. Я с накрытым бумажным пакетом пингвином в авоське среди них ничем не выделялся. Когда подошел автобус, опоздавший всего на десять минут, пассажиров набралось только на половину салона, и я занял место рядом с симпатичной девушкой моего возраста, которая приветливо улыбнулась мне во время посадки.

За время пребывания в Латинской Америке я на собственном горьком опыте познал, что в полупустом автобусе лучше самому выбирать себе соседа и подсаживаться к человеку, чем садиться на пустое место для двоих и предоставить выбор своего будущего соседа судьбе. Однажды в Боливии я совершил такую ошибку и сел один. Потом рядом со мной уселась очень крупная (не в смысле высокая) индианка в котелке на голове и яркой шали. С нею было трое маленьких детей и множество багажа, среди которого оказались несколько кур и поросенок в небольших клетках (в которых вся эта живность находилась, по крайней мере часть пути). Эта женщина заняла не только свое сиденье, но и часть моего, на которое она не имела никакого права. К тому же на протяжении пяти часов пути мне пришлось терпеть поведение ее невоспитанных детей, оказавшихся очень активными и изворотливыми, как ужи, и наблюдать, как дама вынимает и засовывает назад в клетки своих кур и поросенка.

На сей раз во время поездки в Монтевидео все мои вещи были аккуратно уложены в рюкзак, а Хуан Сальвадор был в авоське. Я надел коричневый бумажный пакет прямо на авоську, в которой сидел пингвин, а ручки пропустил через две прорези в бумаге. В результате пингвина вообще не было видно. У меня не было никакого желания обсуждать с кем-либо содержание моей ручной клади. Честное слово, мне были совершенно не нужны толпы доброжелателей, которые выстроились бы передо мной и начали давать ценные советы типа: «На твоем месте я бы точно так не поступил!» Я свой выбор уже сделал и стоял перед лицом свершившегося факта. Я вез этого пингвина в Аргентину, и меня ничто не могло остановить. И как бросить его на пляже, если он не выразил никакого желания там остаться? Сомневаюсь, что Хуан Сальвадор в состоянии самостоятельно о себе позаботиться. Если он не умер от отравления нефтью, то вполне может умереть от голода. Мы с ним знакомы уже двенадцать часов, и за это время он ничего не съел. Кто знает, сколько дней он голодал до нашей встречи? Я намерен приложить все силы для того, чтобы он выжил. И все, точка. Я больше не хотел ни обсуждать этот вопрос, ни находить каких бы то ни было оправданий своего поведения, ни выслушивать советов посторонних.

Время в пути до Монтевидео составляло около двух часов. За окном автобуса проносились сельские пейзажи и небольшие деревушки. Солнце встало и начало припекать. Я разговорился с сидевшей рядом симпатичной девушкой. Ее звали Габриэлла. Она ехала в Монтевидео, чтобы навестить свою тетю. Мы болтали о том о сем, и ни Габриэлла, ни другие пассажиры автобуса не замечали Хуана Сальвадора, стоявшего у меня в ногах в авоське, прикрытой бумажным пакетом.

Незадолго до прибытия автобуса на автовокзал Монтевидео в салоне появился странный запах. Пассажиры стали оглядываться, втягивая носом воздух, чтобы понять, кто достал и развернул какую-то сильно пахнувшую рыбу. Запах становился все сильнее и неприятнее. Пассажиры принялись рассматривать подошвы своей обуви, чтобы удостовериться, что они не наступили на что-то вонючее, а также проверять свой багаж на предмет того, не идет ли мерзкий запах оттуда. Лишь один из пассажиров ничего не проверял, а краснел все сильнее и сильнее. Я прекрасно знал, что является причиной появившегося в салоне мерзкого запаха. Я был единственным пассажиром, который понимал, что источник запаха у меня под ногами, но у меня не было никакого желания рассказывать всем пассажирам о помете пингвина.

Сидевшая рядом со мной Габриэлла решила, что мерзкий запах исходит от меня, и смотрела на меня с отвращением и презрением. Увы, я и ей не хотел объяснять причину запаха.

«Простите, это не я, это пингвин», – поздно уже объясняться, потому что автобус подъезжал к станции. Габриэлла была, конечно, красивой девушкой, но это еще не повод, чтобы я мог доверить ей свой секрет.

Наконец автобус остановился. Я даже не посмотрел, сколько помета оставил на полу пингвин, а схватил свои вещи, выбросив из головы все мысли о Габриэлле и о том, как могли бы сложиться наши отношения, если бы этого инцидента не произошло.

Я свернул в переулок и пошел по направлению уличного указателя в сторону одной из городских площадей. Через некоторое время я вышел на красивую площадь с газоном, деревьями и скамейками. На площади был разбит небольшой парк, окруженный домами в колониальном стиле. Отсюда открывался вид на изумительной красоты церковь в барочном стиле. Однако в тот момент самым главным для меня было то, что я находился не в закрытом помещении, а на открытом воздухе.

На террасах выходивших на площадь баров и ресторанов сидели люди. Я присел и заказал завтрак. Потом внимательно осмотрел коричневый пакет: он почти не испачкан, за исключением небольшого пятна помета. Я придвинул пакет, чтобы он не бросался в глаза, приподнял его и с облегчением увидел Хуана Сальвадора в целости и сохранности и, судя по всему, совершенно довольного своей судьбой. Пингвин никуда не убегал, а спокойно стоял и смотрел на меня.

«Ну что, мы уже приехали?» – казалось, спрашивал его взгляд, в котором я не заметил ни капли раскаяния за все то, что он недавно натворил.

– И зачем я только связался с тобой?! – воскликнул я. – Ты разве не понимаешь, в какое неловкое положение меня поставил, Хуан Сальвадор?

Пингвин продолжал смотреть на меня ясным и невинным взором, видимо, не понимая, сколько неудобств мне доставил.

Я глубоко вздохнул, подумал и решил, что эту ситуацию уже не смогу изменить. Жребий брошен – что сделано, то сделано. Я же сам принял решение отвезти пингвина в Аргентину, верно? Я предвидел, что могу столкнуться с трудностями, – значит, надо набраться терпения и все это достойно выдержать. Теперь-то наверняка хуже уже не будет. Так, по крайней мере, думал я.

– Смотри, скоро мы поедем на катере на подводных крыльях. Нас ждет захватывающее путешествие, понимаешь? Так что, пожалуйста, без фокусов, договорились? – обратился я к Хуану Сальвадору.

До отправления катера оставался час, поэтому я снова накрыл Хуана Сальвадора пакетом и, наблюдая за прохожими, приступил к завтраку. Мне принесли чашку горячего кофе, и я почувствовал прилив хорошего настроения.

В Южной Америке большинство мальчиков школьного возраста в то время, когда они не ходят в школу и не играют в футбол, стараются заработать всеми возможными способами. Многие из них подрабатывают чистильщиками обуви, коих в латиноамериканских городах пруд пруди. Впрочем, такое положение вещей выгодно всем, потому что у горожан всегда чистая обувь, а мальчишки не дурака валяют, а честно зарабатывают на карманные расходы.

Один из таких мальчишек – чистильщиков обуви подошел ко мне. Он присел около меня и поставил рядом самодельную деревянную коробку, к которой была приделана специальная резная перекладина, на которую клиент ставил свой ботинок. Общение клиента и чистильщика обуви чаще всего было бессловесным. Если клиент хотел, чтобы ему почистили ботинки, он ставил ногу на коробку. Если клиент считал, что ботинки у него достаточно чистые, он игнорировал мальчишку, который спокойно и без обид отходил в поисках другого клиента. Я поставил ботинок на коробку, и мальчишка принялся за дело. Он стер с ботинка пыль, после чего из соображений экономии взял мизерное количество обувного крема и принялся натирать мой ботинок, компенсируя недостаток крема тем, что для пущего блеска тер мой ботинок собственным рукавом. Убедившись в том, что мой ботинок сияет, как солнце, мальчишка два раза аккуратно стукнул по нему тыльной стороной сапожной щетки, чтобы показать, что я могу поставить на коробку другую ногу.

Мальчишка начал чистить мой второй ботинок, а я задумался о том, как сделать так, чтобы помет пингвина не оказался прямо на полу катера, на котором нам предстояло проплыть более трех часов. Я сидел на солнышке на террасе кафе и чувствовал вину за то, что Хуан Сальвадор наложил кучу на полу автобуса. Мое воспаленное воображение рисовало сцены полицейского разбирательства, которое могло произойти после этого инцидента. Я представлял себе, как полиция Монтевидео начинает поиски «светловолосого европейца в красной лыжной куртке и синих джинсах, несущего в авоське пингвина». Я начал чувствовать себя неловко, словно все на меня смотрят.

Тут мальчишка снова два раза постучал тыльной стороной сапожной щетки по моему ботинку, давая мне понять, что работа закончена. Я внимательно осмотрел свои ботинки, после чего положил в его ладонь несколько песо.

Обычно чистильщики обуви не задерживались около своих клиентов. Как правило, они успевали обслужить клиента за одну-две минуты, потому что из-за обилия чистильщиков обуви в городе обувь горожан была практически всегда чистой. Мальчишки не спорили по поводу платы, которую получали, и быстро переходили от одного клиента к другому. Однако этот мальчишка почему-то не торопился уходить.

– Сеньор, – сказал он.

Я с удивлением посмотрел на него взглядом, которым представитель социальных властей, ответственный за работу с бедняками, мог смерить Оливера Твиста.

– Я вижу, что у вас здесь в сумке пингвин, – произнес сидевший на корточках мальчишка, который заметил Хуана Сальвадора. – Можно на него взглянуть?

Я посмотрел вокруг, чтобы удостовериться, что на нас никто не смотрит, и немного приподнял бумажный пакет. Пингвин и мальчик молча посмотрели друг на друга. Я наблюдал за ними, и мне показалось, что между ними возникло какое-то бессловесное общение, словно мальчик и пингвин поговорили на каком-то неизвестном мне языке.

К действительности меня вернул вопрос мальчишки, который я и сам себе задавал всего несколько минут назад.

– Сеньор, а зачем вы носите с собой пингвина?

Что, интересно, сказал пингвин мальчику? И что этому мальчишке обо мне известно?

– Ну, потому что… – промямлил я. – Как это сказать…

Я замялся и не знал, как ответить на этот простой вопрос. Я начинал говорить, но не находил нужных слов. Действительно, почему я сижу в кафе в центре Монтевидео и в авоське у меня пингвин? Я снова попытался объяснить ситуацию мальчишке.

– Потому что…

– Потому что вы англичанин, – высказал предположение юный чистильщик обуви с задумчивостью, словно директор школы. И это было утверждение, а вовсе не вопрос.

– Послушай, – поспешно сказал я, чувствуя, что совсем потерял инициативу и должен поставить точки над «i», – давай не будем об этом. Мне, чтобы его нести, нужен крепкий пластиковый пакет. Если ты мне принесешь такой пакет, я дам тебе пятьдесят песо.

Мальчишка посмотрел мне прямо в глаза. Я понимал, что он пытается прикинуть: сколько денег сможет заработать, полируя обувь идущим на работу людям, и сравнить это с предложенной мною суммой и временем, потраченным на поиски крепкого пластикового пакета. И тут мальчишка начал торговаться.

– Давайте за сотню, а? – произнес он. На его перепачканном грязью лице появилась дерзкая улыбка. Я знал, как надо торговаться, и понимал, что мне не стоит так легко соглашаться на его цену.

– Хорошо. Только при одном условии: ты должен принести мне пакет до того, как я успею выпить вот этот кофе, – заявил я.

Мальчишка не сказал ни слова – только заглянул в мою чашку, чтобы понять, сколько в ней осталось кофе, и моментально исчез.

Я заканчивал свой завтрак и был приятно удивлен тем, что мальчишка прибежал с пакетом, который прекрасно подходил для моей цели. Я передал парнишке двести песо, и тот убежал, ухмыляясь до ушей.

Путешествие на катере на подводных крыльях (по-испански – aliscafo), который курсирует между Монтевидео и Буэнос-Айресом, достаточно долгое, поэтому любой путешественник, перевозящий пингвина, мог придумать объяснение для сотрудников таможни в Аргентине, когда те обнаружат в его багаже дикую птицу. Катер на подводных крыльях довольно шумный. Он несется, подпрыгивая на волнах. Пол салона был грязным от копоти. А пассажиры во время путешествия предоставлены самим себе и своим мыслям. Читать или разговаривать при таком шуме и тряске невозможно, и надо заметить, я был вполне доволен тем, что у меня нет возможности общаться с другими пассажирами. Катер мчался по волнам реки Ла-Плата, моторы оглушительно ревели, холодный ветер свистел. Все три часа пути я был поглощен размышлениями о природе пингвинов. Постепенно у меня сложился план, задуманный еще прошлой ночью, а основой плана послужил урок, полученный мной в тот памятный вечер, когда мы с Эуаном Маккри впервые выбрались в центр Буэнос-Айреса. Я решил, что спокойно, с Хуаном Сальвадором в авоське, пойду по зеленому коридору для тех, кто ничего не собирается декларировать. Если меня остановят и найдут пингвина, то скажу, что пингвины мигрируют, и я везу аргентинского пингвина, пострадавшего при независящих от него обстоятельствах и путешествующего со мной только потому, что состояние здоровья не позволяет ему сделать это со своими сородичами. После чего пингвина должны отпустить на свободу. Собственно говоря, именно это я и планировал, когда решил, что передам птицу в зоопарк Буэнос-Айреса.

«Господа, – скажу я, – неужели существуют законодательство или правила, запрещающие мне проявить гуманное отношение к животным?»

Я обязательно подчеркну аргентинское происхождение птицы, что должно взывать к национальной гордости таможенников, а национальная гордость, как мне на горьком опыте пришлось убедиться, когда нас с Маккри вышвырнули из бара, – штука совсем не шуточная. Я очень надеялся, что мне удастся доказать свою невиновность в нарушении запрета на ввоз экзотических животных, а также снять подозрения по поводу террориста, провозящего биологическое оружие. Я продумал линию своего поведения на таможне и успокоился, положившись на волю судьбы, хотя, не скрою, у меня оставались определенные сомнения, пройдет ли все без сучка без задоринки.

В те дни аргентинская таможня и служба иммиграции выглядели как практически любая таможенная и иммиграционная служба на границах во всех странах мира. Сейчас в иммиграционных службах попросторнее, да и отношение к людям более уважительное. А в те дни проходить иммиграционный контроль было делом безрадостным.

Я уже не раз прежде проходил паспортный и таможенный контроль в порту Буэнос-Айреса. В первый раз я приехал в Аргентину по туристической визе. Для того чтобы получить разрешение на работу и долгосрочную визу с правом неограниченного выезда и въезда в страну, надо было добиться разрешения иммиграционных властей. Работающие в стране иностранцы должны были убедить, что обладают знаниями и умениями, которых нет у аргентинцев, и, следовательно, результат их труда послужит на благо нации. Я тогда был нетерпеливым молодым человеком и крайне удивился тому, что получить разрешение на работу – дело гораздо более сложное, чем мне думалось.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания