Ян-Филипп Зендкер

Голос одиночества

Посвящается Анне, Флорентине и Джонатану

ЯН-ФИЛИПП ЗЕНДКЕР родился в Гамбурге. Долгое время работал корреспондентом журнала «Штерн» в Америке и Азии. В настоящее время живет с семьей в Потсдаме. В 2000 году в издательстве «Блессинг» вышла книга его очерков о Китае «Трещина в Великой стене». За бестселлером «Искусство слышать стук сердца»(2002) последовали романы «Шепот теней» (2007), «Голос одиночества» (2009) и «Сердце, живущее в согласии» (2012). В настоящее время Ян-Филипп Зендкер – один их самых успешных немецких писателей. Его романы переведены более чем на 30 языков. По всему миру распродано более трех миллионов экземпляров его книг.

Потрясающий детективный роман и одновременно прекрасная книга о любви и доверии. Blick

Эта книга о путешествии в поисках самого себя поможет каждому, кто хочет разобраться в себе. Shelf Awareness

Увлекательное чтение, обязательное для каждого, кто интересуется Китаем. Deutschlandradio Kultur

Зендкер – прекрасный писатель. Heilbronner Stimme

История человеческих отношений, детектив и портрет современного Китая во всей его противоречивости. Пожалуй, многовато для одной книги. Но Зендкер, пять лет проработавший корреспондентом журнала «Штерн» в Азии, умеет писать увлекательно. Süddeutsche Zeitung

Пролог

Я оказалась в аду. Сама я ничего для этого не сделала и не помню за собой никакой вины. Должно быть, просто ошиблась. Свернула не в тот коридор в запутанном лабиринте жизни и не заметила. Пошла налево, а нужно было направо, или наоборот. Я не увидела ни вывески, ни указателя, которые могли бы меня предупредить. Немудрено, ведь я летела вперед, не глядя по сторонам. Впрочем, как и всегда.

Конечно, многие прошли здесь до меня. Я должна была разглядеть их следы на длинной, утоптанной дороге в преисподнюю. Должна была расслышать их голоса, почувствовать запахи. Но что мы видим, слышим и обоняем? Только то, что хотим.

Здесь я не одна. Ад – довольно населенное место, что совсем меня не утешает.

Жизнь покидает меня с каждым выдохом. Я как старая стена, которую разбирают по кирпичику. С каждым днем от меня остается все меньше.

Тело мое подобно глухой пещере. Там тьма непроглядная, ни единый лучик не проникает в меня. Холодно и сыро, я мерзну круглые сутки.

Внешний мир померк в моих глазах. Сначала размывались краски. Дом, поля, деревня – все стало черно-белым. Как в старых фильмах, которые мы с тобой так любили смотреть. Потом начали расплываться контуры, как будто между мной и миром встала стена воды. Наконец все погрузилось в темноту.

Я больше ничего не чувствую, не обоняю, не осязаю. Ничего не осталось от красоты и порядка, которые прежде окружали меня. Кроме тебя и музыки. Только это еще и привязывает меня к миру. Я вижу тебя. Твой образ навсегда выжжен в моей душе. Твои нежные руки с тонкими, изящными пальцами. Улыбающиеся глаза. Губы. То, как ты сидишь, склонившись над миской риса. Без тебя я не смогла бы вынести ни секунды этой пытки.

И еще в моей памяти всплывают партитуры. Я отчетливо различаю пять тоненьких чернильных линеечек на белоснежном листе бумаги с похожими на головастиков нотными знаками. Аллегро, модерато, адажио. Я слышу каждый звук, высокий и низкий, легкий и тяжелый. Чувствую, как быстрые молоточки ударяют по струнам, как скользит, вздрагивая, смычок. Фуги, этюды, сонаты. Здесь целый оркестр – скрипки, духовые, тромбоны. Я даже слушаю оперы. Мими, Альфредо, Фигаро, Царица ночи – мои постоянные спутники. Я поздно открыла их для себя, поэтому не успела ими насладиться. Это словно неутоленный голод, прости. У меня в голове музыка. Она облегчает боль и прогоняет мрачные мысли, как ветер тучи. Я потеряла почти все, но музыку никто у меня не отнимет.

ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ?

Да, конечно. Я потеряла способность двигаться и не могу ни протянуть тебе руку, как бы мне того ни хотелось, ни повернуть голову. Но, будучи не в силах поблагодарить тебя, я могу слышать. Каждый твой шаг, каждый вздох, звук, слово. То, как ты гремишь посудой или подметаешь пол. Двигаешь стулья. Опорожняешь в туалете судно с моими экскрементами. Ложишься рядом и греешь меня – я ведь вечно мерзну. И это те моменты, ради которых стоит жить.

СЛЫШИШЬ ЛИ ТЫ МЕНЯ? ГДЕ ТЫ?

Я ничего не желаю так, как заговорить с тобой. Но не получается. Я заперта в этом проклятом теле и могу сколько угодно барабанить в стены своей темницы и кричать… Все равно меня никто не услышит. Ш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш-ш-ш… Я пробовала совсем недавно. Округлила губы, прижала язык к нёбу, к внутренней стороне зубов. Произнесла три слова, только три… Ты меня не понял. Ты подставил ухо к моим губам и попросил повторить, но у меня больше не получалось. «Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…» – вот все, на что я оказалась способна. Я целиком ушла в это «ш-ш-ш», но только на пару минут, пока – молчание снова не захватило меня, после чего осталось только бульканье, урчание и хрип… Какая мука для того, кто так любит человеческий голос!

Теперь язык лежит у меня во рту бесполезным обрубком. Губы мои неподвижны. Все, что я еще чувствую, – твое дыхание на моей щеке, когда ты целуешь меня на ночь. Дыхание моего старого возлюбленного, его не спутаешь ни с чьим. Дыхание нашей с тобой жизни.

Но самое страшное – это ночи, хотя тьма и окружает меня круглые сутки. Это тишина снаружи, я переношу ее тяжело. Дом, двор, деревня – все вокруг меня умолкло.

Я еще слышу, как где-то проезжает грузовик. То там, то здесь лают собаки. А кошки давно мертвы. Твое дыхание – вот единственный звук, который еще остается мне после полуночи.

Они убеждают тебя, что я не более чем пустая оболочка плоти. Старая, высохшая кукла. Но их обманывает видимость вещей, как это часто бывает. Все они носят форму – белые халаты. Я знаю, хотя ничего не вижу. У всех, кто носит форму – не важно какого цвета, – одинаковые голоса. Уверенные, не терпящие возражений. Анализы свидетельствуют: все безнадежно.

Но эти люди сами не понимают, что говорят. Тот, кто произносит «безнадежно» без дрожи в голосе, не имеет ни малейшего представления о безнадежности. Все безнадежно только в царстве мертвых, но оно закрыто для нас. Чего мы с тобой только не наслушались от одетых в форму мужчин и женщин! Не верь ни единому их слову. Они ничего не знают. Стоит им закрыть глаза – и их мир погружается в сплошной мрак. В них нет музыки.

А меня не стоит жалеть. Меньше всего мне нужны слезы на моей подушке. Я не жалуюсь, нет. Пока ты со мной, во всяком случае. Если я правильно понимаю, это только преддверие ада. Сам ад предназначен для одиночек, то есть не для меня.

Не для меня, пока я чувствую на щеке твое дыхание.

I

– У тебя любовный голод.

Он впервые слышал такое от женщины. Любовный голод. Что это – жалоба или комплимент?

– А у кого его нет? – спросил он тогда, не особенно задумываясь над тем, что она имела в виду.

– У всех есть, – усмехнулась она. – Только у одних чуть больше, у других чуть меньше.

– А у меня? Больше или меньше?

– Больше. Больше, чем нужно.

Он взял ее на руки. Бережно, потому что боялся когда-нибудь раздавить это хрупкое тело, которое возбуждало его, как никакое другое, лишая разума долгими бессонными ночами. Потом глубоко вдохнул и прикрыл глаза.

Больше. Больше, чем нужно. Любовный голод. Времена, когда его можно было обидеть такими словами, давно прошли. Тогда он, пожалуй, возмутился бы, но сегодня – другое дело. Хотя понятия «голод» и «любовь» все еще плохо сочетались в его сознании. Любовь, по крайней мере с Кристиной, воспринималась им как изобилие, полнота жизни. Голод же, напротив, означал недостаток, нужду. С голодом следует бороться любой ценой. Голод не знает ничего, кроме себя, а любовь обращена к миру. Голодный человек слаб, любящий – всесилен. Если у любви и есть что-то общее с голодом, то только то, что и то и другое невозможно утолить.

Он спросил, что она имеет в виду. Что это – претензия или лесть?

– Ни то ни другое, – отвечала она. – Просто констатация факта.

На этом дискуссия прекратилась. До поры до времени.

«А что, если она была права?» – рассуждал теперь он. Что, если те три года оставили в его жизни более глубокий след, чем казалось до сих пор? Три года, когда он желал лишь быть один. Три года, когда считал большой удачей за весь день не перекинуться ни с кем ни единым словом. Мир ограничился для него стенами дома, пределами малонаселенного островка в Южно-Китайском море, где не было даже машин. Он целиком ушел в себя, в свои воспоминания, и не любил никого, кроме одного мертвого мальчика. Но так ли это было на самом деле?

Любовный голод. В этих словах было нечто такое, от чего его коробило. И он непременно возразил бы Кристине, если бы заранее не знал ее ответ.

«У одних больше, у других меньше».

«А у меня?»

«Больше. Больше, чем нужно».

Он ничего не сказал, только поцеловал ее в лоб. А потом, погрузив длинные пальцы в ее волосы, принялся ритмичными движениями массировать ей голову. Кристина прикрывала глаза, когда он касался ее лица и губ. Он чувствовал, как учащается ее дыхание, как в ней поднимается волна желания – верный знак, что этим все не кончится. Когда он целовал ее в шею, она прошептала, что хочет заняться любовью. Прямо здесь, на террасе.

Вокруг стрекотали цикады, громко чирикали птицы, откуда-то издалека раздавались голоса соседей. Он хотел возразить, что это неосторожно, не лучше ли подняться в спальню? Но она увлекла его поцелуями и не дала сказать ни слова.

Потом Кристина принесла ротанговый стул и усадила Пола, мягко, но решительно надавив на плечи. По счастью, она была в юбке. Кристина задавала ритм, который становился все неистовей, и под конец издала короткий крик – не радостный, как обычно, а какой-то сдавленный, утробный, почти как от отчаяния. Как будто была с ним в последний раз.

Они еще долго сидели, вцепившись друг в друга, молчали, прислушиваясь к постепенно успокаивающемуся дыханию. Потом она встала, обхватила его за виски и поцеловала в глаза. Прежде чем подняться, спросила, понимает ли он, как она его любит и что он значит для нее? Он кивнул несколько рассеянно и пробормотал что-то вроде того, что никогда ее не забудет. Потом кивнул еще раз, слишком усталый, чтобы задавать вопросы.

Когда он провожал ее до парома, она молчала, чем даже напугала его. Был душный тропический вечер, они спускались по склону в деревню Юнсювань, окруженные непроходимыми зарослями, в которых вечно что-то шипело, пищало и стрекотало. Он спросил, о чем она думает.

«Ни о чем», – ответила Кристина. Все ли в порядке? Этот вопрос она пропустила мимо ушей. Время подгоняло, под конец они побежали. Кристине никак нельзя было опаздывать на паром, она обещала маме и сыну быть дома самое позднее к ужину.

Как же он ненавидел беготню! Следующий паром на Гонконг отходил через сорок минут, поэтому Пол не видел необходимости в такой спешке. Сам он, опаздывая к парому, проходил последние метры спокойным, размеренным шагом, обгоняемый толпой рвущихся на пристань пассажиров, и нередко один-единственный не успевал взойти на борт. Но и тогда, вместо того чтобы сыпать проклятиями, садился на скамейку в тени пиний, где стоял передвижной шкафчик с книгами, и смотрел на море. Или присаживался на корточки у самой воды и следил, как плещется под ногами белая пена.

Еще ребенком он любил наблюдать за солеными хлопьями, которые исчезали, едва коснувшись воды. Они состояли из мельчайших капелек, что на считаные секунды отделялись от Мирового океана. То, что каждая из них прекращала существование, становясь частью целого, из которого только что вышла, странным образом утешало десятилетнего Пола. «Жизнь человеческая подобна капле, упавшей на раскаленную плиту, – говорил его отец, – и оборачивается в ничто с таким же пшиком». Это сравнение, правда, нравилось Полу гораздо меньше.

Зато он любил наблюдать за волнами, которые играли рыбацкими лодками и мягко набегали на камни. Он слушал голос моря. Случалось, даже пропускал паром, зазевавшись.

У него ведь не было сына, который ждал его на том берегу, как выразилась однажды Кристина.

Что правда, то правда, его сын был мертв.

Кристина извинилась, как только поняла, что сказала не то. Она всего лишь имела в виду, что у Пола ни перед кем нет никаких обязательств. Он никому не должен – ни шефу, ни клиентам, ни семье, поэтому может позволить себе не спешить. Даже если опоздает на свидание, она, так и быть, простит.

И здесь Кристина была права. Хотя, что касается пунктуальности, как поспешил заметить Пол, он до сих пор ни разу не провинился. Если встреча была назначена, он не мог пропустить паром ни под каким видом и всегда был на пристани минут за пятнадцать-двадцать до отправления. Ожидание не пугало его, совсем наоборот. Он воспринимал эти минуты вынужденного безделия как подарок судьбы.

На прощание Кристина поцеловала его в щеку. Пол видел, как она поднялась по трапу, не оглянувшись, и в считаные секунды исчезла в чреве судна. Пол постоял на пирсе еще некоторое время, махая рукой в темноту, пока паром не скрылся за прибрежными скалами.

Вечер выдался безлунный, море лежало перед ним черное, только где-то вдали маячили огни Ченг-Чау и Лантау. Мимо прогрохотала джонка с туристами, Пол слышал радостные детские крики и урезонивающие голоса взрослых. Такие же звуки и смех доносились со стороны променада в Юнсюване. Пол прошелся вдоль мола, наслаждаясь мягким, как шелк, воздухом, и присел за столик ресторана «Грин коттедж», у самой воды. Заказал свежевыжатый яблочно-морковный сок с имбирем. В ресторане он один был без пары. Как же ему сейчас не хватало Кристины! А ведь паром до Гонконга всего минуты две как отчалил.

Месяц назад они сидели на этом самом месте, любовались красными фонарями, чей свет отражался в воде, и снующими туда-сюда рыбацкими лодками. Тогда они впервые всерьез заговорили о том, стоит ли им съехаться. Джош мог бы добираться до школы на пароме. Дом достаточно просторный. Насколько под силу Полу вынести присутствие чужого ребенка в комнате Джастина? Идея насколько чудовищная, настолько соблазнительная. Попытка создать новую семью в пятьдесят три года. Другого шанса не будет.

Эта мысль не оставляла Пола весь день. Он пытался поделиться ею с Кристиной, но та увильнула от ответа, ушла в себя и замолчала. Любовный голод. Как только она додумалась до такого! И почему именно сегодня? Разве Пол дал ей повод? Он пытался вспомнить, каким тоном она произнесла эти слова. Тогда ему показалось, что с нежностью, но теперь он в этом сомневался.

В воскресенье вечером она всегда звонила ему из дома, говорила, что все в порядке, как здорово прошло их свидание и что ей уже не хватает его. Пол отвечал, что с ним творится то же самое. Это был такой ритуал. Вероятно, для кого-то он значил бы не больше чем любая другая привычка – встречи и прощания, совместные ужины и завтраки, пожелания доброй ночи и признания в любви. Только не для Пола Лейбовица, с некоторых пор придававшего большое значение каждой бытовой мелочи.

Он решил настичь красоту там, где она прячется, – в мелочах. Впервые в жизни.

Смерть сына стала для него хорошим учителем. Суровым и придирчивым, который не прощал ошибок и не терпел пререканий. От нее Пол усвоил один важный урок: никакого «естественного» хода жизни не существует, поэтому в этом мире ничего нельзя знать наверняка.

Раньше Полу казалось естественным, что каждый младенец со временем развивается в подростка, а подросток во взрослого и что заболевший ребенок в конце концов обязательно выздоравливает. Когда же на теле мальчика появлялось фиолетовое пятно, Пол наверняка знал: тот обо что-то ударился.

Теперь он понимал, что счастливый исход болезни не более чем случайность, прихоть судьбы. И тот, кто однажды осознал это, кто принял эту банальную истину в качестве единственного и непреложного закона жизни, обречен скитаться до конца своих дней. Превратиться в бродягу, который будет строить планы, производить детей, покупать недвижимость, не забывая при этом ни на секунду, что предается иллюзии. Что будущее – это обещание, которому нельзя верить. Что счастье всей жизни подвешено на одной-единственной, до предела натянутой нити. Настолько тонкой, что ее почти никто не замечает.

К моему величайшему сожалению, вынужден вам сообщить…

Когда-то детский врач одной этой фразой перерезал нить, на которой держалось счастье Пола. Раз и навсегда. До скончания века, как выразился бы его сын. Жизнь продолжалась, но будущее для Пола перестало существовать. Пока он не встретил Кристину.

Как будто доверие – это глупость. Как будто у нас есть выбор.

Эти ее фразы сразу крепко засели у него в голове. Поначалу Пол не воспринимал их всерьез. Даже удивлялся про себя, как взрослая женщина может быть такой наивной. Он-то не сомневался, что недоверие – нечто вроде предусмотренной природой реакции, защищающей нас от ненужных разочарований. «С какой планеты свалилась эта женщина, – подумал тогда Пол, – Кристина У, мечтательница?»

Себя он, разумеется, считал реалистом.

О каком доверии можно говорить, когда у человека отняли то, что составляло смысл его жизни? Отняли среди ночи, по-разбойничьи. Просто потому, что размножение красных кровяных телец вдруг ни с того ни с сего вышло из-под контроля и эту лавину нельзя было остановить никакими медикаментами. На что же после этого полагаться, кому и чему доверять? Кому, Кристина?

Любовь и преданность стали ее ответом. Кристина У не оставляла Пола, как бы тот ее ни отталкивал. «Это заразно, предупреждаю», – смеялась она. И оказалась права.

* * *

Время было за полночь. Огни в ресторанах уже погасли, разговоры и смех в деревне стихли. Ламма погрузилась в сон. Пол осторожно открыл большую раздвижную дверь и вышел в сад.

В кронах деревьев стрекотали цикады. В ближнем болотце квакали жабы. В кустах что-то шевелилось – не иначе вышла на охоту гадюка. Легкий бриз гнул стебли бамбука. Ночь в тропиках полна звуков, но до сих пор это не мешало Полу спать.

В это время Кристина обычно звонила, чтобы пожелать спокойной ночи. Пол еще раз проверил телефон: включен и с аккумулятором все в порядке. До сих пор он не мог припомнить ни одного воскресенья без ее ночного звонка. Неужели это Джош ее так ее вымотал? А может, мать? Пол представил себе, как Кристина, валясь с ног от усталости, падает в постель и сразу засыпает. Следовало хорошенько подумать, стоит ли ее будить. Дело даже не в том, что Пол хотел слышать ее голос. Она нарушала ритуал, и это его беспокоило.

Любовный голод… Вероятно, она права. Пол решил отправить эсэмэску.

Почему ты молчишь, любовь моя?

Нет, слишком похоже на упрек.

Куда ты запропастилась, любовь моя? Ты же знаешь, как я жду твоего звонка?

Тоже не годится. Что значит «куда запропастилась»?

Сладких снов тебе, радость моя. Спасибо за все. Я люблю тебя все больше и больше.

Пол задумался. Добавил «ты нужна мне» и стер – не хотел выглядеть навязчивым. Потом перечитал текст еще раз.

Он сомневался. Не так-то часто приходилось ему отправлять короткие сообщения. В конце концов нажал кнопку «Отправить», выключил телефон и лег в постель с чувством выполненного долга. Она, конечно же, ответит ему рано утром, и тогда все недоразумения рассеются.

* * *

Он сразу провалился в сон, тяжелый, без сновидений. Спал дольше обычного, а когда открыл глаза, первая мысль была о Кристине. Какое счастье просыпаться рядом с ней, когда она еще дремлет, чувствовать тепло ее тела, ее равномерное дыхание.

Счастье словно сидит в укрытии где-то рядом. Как часто мы проходим мимо, не замечая его. Но достаточно одного нашего взгляда, чтобы его почувствовать.

Пол нащупал телефон – никаких сообщений. Вчерашнее беспокойство вернулось. «Слишком рано, она еще спит», – утешал он себя. Или нет. В это время Кристина обычно принимала душ, собиралась на работу. Сообщения она посылала уже из метро, на пути в Ваньчай.

Пол встал, завязал узлом москитную сетку и отправился на кухню ставить воду на чай. За ночь воздух охладился лишь на несколько градусов. Термометр за окном показывал плюс двадцать пять и влажность восемьдесят процентов. И это в восемь утра! Полу следовало поторопиться. Еще немного – и солнце наберет полную силу. О китайской гимнастике тай-чи на крыше можно будет забыть.

Обычно Пол занимался ею около часа. Упражнения помогали ему начать день после душной тропической ночи и внушали чувство покоя, пусть даже и обманчивое.

Только не сегодня. Плечи не слушались, мышцы на бедрах спазматически дрожали. Пол встал в позу «журавля, расправляющего крылья», но так и не смог добиться нужной точности движений.

В тот день они обменялись лишь несколькими фразами. В туристическом бюро была запарка, а вечером у Джоша поднялась температура, так что Кристине пришлось обратиться за помощью к матери.

Разумеется, Пол все понимал. Ей незачем было оправдываться и не в чем извиняться.

Во вторник утром пришла эсэмэска: в ближайшие выходные она не сможет вырваться на Ламму. Пол звонил ей три раза, разговоры получались короткие. В первый раз потому, что некий скандальный клиент застрял в аэропорту в Джакарте, второй раз – потому что авиакомпания «Катай пасифик» отменила рейс. В третий раз Пол застал Кристину за беседой с детским врачом. Она обещала перезвонить, как только освободится, но, как видно, забыла.

Пол пытался найти объяснение ее молчанию. В то утро он убрался в доме тщательнее обычного. Протер каждую книжку на полке. Во всех комнатах подмел и вымыл полы. До блеска отполировал антикварный китайский шкаф. Отключил холодильник и до мельчайшей детали протер его мыльной щелочью.

И следите за чистотой в доме. При ослабленной иммунной системе малейшая инфекция может оказаться смертельной.

Одна из тех фраз, которые он обречен слышать до конца жизни. Джастин мертв вот уже четыре года. А Пол все моет и чистит и каждую бумажку на полу воспринимает как угрозу жизни.

Вот уже в который раз Пол прокручивал в голове события последних двух дней. Что, собственно, так его взволновало? Что за сорок восемь часов у Кристины не нашлось ни минутки сесть и поговорить с ним спокойно? Разве он раньше не знал, что она очень занята? Кто он такой? Подросток, сходящий с ума от первой любви? Ему ведь давно известно, каково ей приходится. И разве впервые она не сможет навестить его на выходные? В конце концов, мать тоже имеет право на дочь, какими бы чужими они друг другу ни были. И Кристина обязана ее уважать. Или его смутил резковатый тон ее сообщений? Но так ли уж обязательно каждый раз напоминать ему о «любви до гроба»? Его беспокойство начисто лишено основания, тем не менее…

По мере размышления Пол все больше утверждался во мнении, что волнуется вовсе не из-за Кристины. Иначе с какой стати он стал вдруг так придирчив к формулировкам и в чем причина лавинообразного нарастания страха?

Не так давно Кристина назвала его изгнанником, и это слово очень задело Пола. Изгнанник – человек, удалившийся на чужбину в силу тех или иных обстоятельств, внешних или внутренних. Первой реакцией было желание возразить. Пол не изгнанник, потому что его никто не изгонял. И потом, чтобы жить на чужбине, нужно иметь родину, а ее у Пола не было. Родители давно умерли, оборвав тем самым последнюю ниточку, связывающую его с местом рождения – Германией. Он помнил только множество судов в порту Гамбурга да громкий гудок парохода, который должен был доставить семью в Америку. Годы мюнхенского детства также канули в Лету, равно как и воспоминания о бабушке с дедушкой.

Он был американцем, о чем свидетельствовал синий паспорт в его сумке, но в возрасте девятнадцати лет покинул и эту страну. Потому что мать умерла и Пол остался один-одинешенек на белом свете. В разговорах он обычно называл себя гражданином мира, и собеседники воспринимали это как шутку.

В Гонконге Пол прожил без малого тридцать лет и считал себя кем угодно, только не изгнанником. Напротив, если и было на свете место, где он не чувствовал себя чужаком, так это здесь. Этот город просто принял его, не пытаясь изменить под себя, и за это Пол Лейбовиц испытывал к нему нечто вроде благодарности. Чувствовал в нем родственную душу.

Кристина сразу объяснила, что не имела в виду ничего такого. Она думала, что это смерть Джастина заставила Пола сбежать от людей на Ламму. Разве это нельзя назвать добровольным изгнанием? Может быть… Пол задумался. Изгнанник, бежавший от жизни, потому что она стала вдруг невыносимой. Вероятно, Кристина была права, ведь именно она помогла ему вернуться к людям. Ангельским терпением, с которым выносила перепады его настроения в первые месяцы знакомства, а также редким талантом не требовать от него больше, чем он мог дать.

И Пол все глубже окунался в жизнь, личным опытом подтверждая справедливость старинной китайской поговорки: «Один человек – не человек». Так стоило ли после этого удивляться его раздражительности? Он не первый отшельник, столкнувшийся с проблемами по возвращении в мир. В конце концов, на карту поставлены редкие в его жизни моменты покоя и счастья. Если, конечно, раздражительность и страх вообще нуждаются в объяснении.

На дисплее его мобильника загорелось сообщение о пропущенном звонке. От Кристины. Пол тут же набрал ее номер – занято. Попробовал еще раз – с тем же успехом. Она, конечно, тоже получит сообщение и перезвонит, как только выпадет свободная минутка.

За любым занятием Пол постоянно косился на телефон. Как Джастин на запретную для него плитку шоколада. Он взял было книгу, но тут же отложил. Попробовал отвлечься музыкой, но Брамс и Бетховен не помогли, а Пуччини только еще больше разбередил сердце. В начале двенадцатого она позвонила. Он с трудом подавлял волнение в голосе. Лучше выглядеть в ее глазах циником или неблагодарным нахалом – только бы не выдавать любовного голода.

– Что-нибудь случилось? – был ее первый вопрос.

– Нет. А с чего ты взяла?

– У тебя такой голос…

– Какой?

– Взволнованный.

Все получилось только хуже. Как же он ненавидел телефоны! Разве мыслимо говорить о серьезных вещах в эту маленькую трубочку? Задавать важные вопросы и не слышать в ответ ничего, кроме треска, который неизвестно когда прекратится. Ждать, когда появится человеческий голос, которому трудно доверять. Пол предпочел бы видеть собеседника перед собой, смотреть ему в глаза, сопоставлять его слова с мимикой и жестами. Насколько проще солгать по телефону. Малейшего изменения тона было достаточно, чтобы вызвать у него подозрение, которое тут же стало бы нарастать подобно снежному кому и непременно вылилось бы в ссору. Для Пола телефон был чем-то вроде усилителя настроения. Малейший испуг, передаваясь по трубке, разрастался до навязчивого страха, а уверенность в собеседнике делалась железобетонной. Но сейчас для Пола актуальней был страх. Чем он мог объяснить этот ее резкий тон, не имея возможности даже заглянуть в глаза? И о чем мог говорить, какие вопросы ставить после этого?

– Я просто хотел услышать твой голос, – тихо ответил он.

– Ты разбудил меня.

– Извини.

Они замолчали.

– Где ты? – спросил Пол.

– То есть? – не поняла она.

Это был совсем не тот голос, который ему хотелось услышать. Завершить разговор – вот все, что оставалось после этого. Лишившись опоры в жизни, человек становится ранимым, в этом нет его вины.

– Мы с тобой так и не поговорили как следует с воскресенья. Я пытался, отправлял тебе эсэмэски, но ты…

– Пол, я верчусь как белка в колесе, если бы ты только знал… Джош простудился и звонит мне по пять раз на дню. У мамы боли в груди, и она не хочет одна идти на обследование. На работе настоящий ад. Из первого полугодия мы вышли в большом минусе. Май на дворе, и если нам не удастся наверстать… Мне даже подумать страшно, что тогда будет.

– Я все понимаю, Кристина. Объясни мне только…

– У тебя слишком много свободного времени, вот в чем твоя проблема. Если бы я ничем не занималась целый день, а только готовила, гуляла и убиралась в доме, мне тоже лезли бы в голову разные мысли.

Что ему было на это отвечать?

– Прости. Я не думал, что все так сложно.

– Тебе не за что извиняться.

– Я не хотел тебя будить. – Пол чувствовал себя измотанным, как после двухчасового спора. – Что ты там сказала о времени? Его слишком много, ты полагаешь?

– Слишком? – Досада в ее голосе росла. – Да, для меня это слишком, если хочешь знать.

– Я понял, для тебя это слишком. Но не думал ничего такого, пойми…

– Что же ты думал?

– Я беспокоился.

– За меня?

– За нас.

Она чуть слышно вздохнула:

– Уже поздно, Пол. Я завела будильник на полседьмого. Мы можем поговорить об этом как-нибудь в другой раз?

Только теперь он расслышал, как устало звучит ее голос.

– Да, конечно, а когда?

– Скоро. Совсем скоро.

– Я люблю тебя. Спокойной ночи.

– Я тебя тоже. Спокойной ночи.

– Целую крепко, много-много раз…

Но она уже положила трубку. Что ж, все-таки она его любит. Пол услышал то, что хотел. Как ребенок…

Он вспомнил Джастина.

От восхода до заката и снова до восхода… Так они прощались каждый вечер после того, как Пол выключал в его комнате свет. «Я тоже…» – уже в темноте уверял его детский голос.

Кристина права. Завтра же он поедет в Гонконг, пригласит ее на обед и извинится.

Как будто доверие – это глупость. Как будто у нас есть выбор.

Самое время было уснуть, но что-то мешало Полу впасть в забытье. Чувство, которому он не находил названия.

II

Она задумалась. Время совсем неподходящее: в бюро слишком много работы. Но когда услышала, что Пол уже на пароме, согласилась. Прямо с пирса он отправился в магазин подарков в здании Международного торгового центра, купил коробку ее любимых конфет и бордовую розу на длинном стебле.

Они встретились в «Уорлд пис» – ресторане на Тайвон-стрит-ист, в Ваньчае. Он располагался на первом этаже буддистского центра, в пяти минутах ходьбы от туристического бюро Кристины. В зале с высокими потолками и окнами во всю стену столики стояли, по гонконгским меркам, чересчур свободно. Меню включало три вегетарианских блюда, названия которых были выписаны на доске мелом. Из динамика под самым потолком лилась негромкая джазовая музыка. С многочисленных полочек вдоль стен смотрели будды, самых разнообразных расцветок и размеров. Столики украшали изящные композиции из цветов и свечи с ароматом зеленого чая. Все являло собой полную противоположность тем шумным ресторанам, где привыкла обедать Кристина.

Пол заметил ее смущение.

– Что-то не так?

– Нет, нет…

По голосу чувствовалось, что она сказала неправду.

– Может, пойдем в другое место?

– Нет, нет…

Они заказали свекольный суп с тофу и баклажаны в желе, воду, чай и свежевыжатый сок для Пола.

– Повар живет на Ламме, – ни с того ни с сего сообщил Пол. – Он рассказывал мне, что официантки, уборщицы и посудомойки трудятся здесь бесплатно.

– Тогда у них должны быть богатые содержатели, – сухо возразила Кристина.

Они сидели друг напротив друга. Пол чувствовал, как нарастает напряжение. По телефону все было иначе. Теперь он видел ее глаза. Ловил взгляд, который то упирался в стол, то скользил по стенам. Он заглянул ей в лицо – губы сжаты, складочки в уголках рта стали еще заметнее. Определенно что-то случилось.

Пол медлил с расспросами. Боялся в очередной раз услышать, что все в порядке, и оказаться обманутым.

– Кристина?

Уже одно это прозвучало как вопрос.

Она молча подняла глаза. Атмосфера накалялась с каждой секундой.

– Ничего, ничего… – торопливо ответила она. – Или наоборот, слишком всего много. – Она вздохнула и прикрыла лицо руками. – Даже не знаю, как тебе объяснить…

Внезапно в ее глазах заблестели слезы. Похоже, момент настал… Но Пол молчал. Тело отяжелело, словно его затянули в свинцовый корсет. Что, если она влюбилась в другого или к ней вернулся бывший муж? А может, она побывала у врача, не предупредив Пола, и тот…

К сожалению, вынужден вам сообщить…

Пол никак не мог сосредоточиться.

– Дай мне время, – вдруг сказала Кристина. – Мне нужно побыть одной.

Это прозвучало как начало конца.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Ни в чем? Месяц назад мы у меня на террасе обсуждали твой переезд на Ламму, а теперь ты хочешь оставить меня? Почему?

Полу захотелось уйти. Просто встать и уйти… На пристань, домой, на Ламму…

– Останься, прошу тебя.

Она схватила его за рукав. Пол остановился. Прикрыл глаза, попытался успокоиться. Кровь стучала в висках.

– Пол, я люблю тебя. – Ее полный отчаяния голос как будто доносился откуда-то издалека. – Это совсем не то, что ты думаешь.

– А что я думаю?

– Что я влюбилась в другого мужчину.

Он вскинул голову:

– Как ты догадалась?

– Ну… это первая мысль, которая приходит вам в таких случаях. Разве не так?

Пол почувствовал, как у него из-под ног уходит почва.

– А ты влюбилась в женщину?

– Нет. – Она улыбнулась.

– Почему тогда ты хочешь меня оставить? Я тебе надоел? – (Она затрясла головой.) – Или это мой «любовный голод» слишком осложняет тебе жизнь?

– Нет. – Тень улыбки снова скользнула по ее лицу.

– Почему ты хочешь от меня удалиться?

– Это ради тебя.

– Ради меня? – На его лице отразилось недоумение.

– Да, я боюсь…

– Ранить меня? – закончил за нее Пол.

– Нет.

– Тогда что?

– Убить тебя.

– Что ты сказала? Повтори!

Она повторила. Пол чувствовал, что теряет рассудок. Если это шутка, то странная… Что, если у Кристины проблемы с психическим здоровьем, которые до сих пор ей удавалось скрывать? Может, она слышит голоса? Или боится, что Пол ее бросит, как бывший муж, и она не переживет очередного разочарования?

Он тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться:

– Что значит «убить»? Как тебя понимать?

– Буквально. Я боюсь за тебя.

– С чего ты это взяла?

– Трудно объяснить… Тебе угрожает опасность, этого недостаточно?

– Нет. Я хочу знать, с чего ты это взяла.

– Мне об этом сказали.

– Кто?

– Астролог, – одними губами прошептала она.

– Кто-кто?

– Мне обязательно кричать на весь зал? Я была у предсказателя, китайского астролога, который читает будущее по звездам… Называй его как хочешь.

Пол не смог подавить смешок. Вот она, причина его беспокойства, объяснение тому кошмару, в котором он жил последние дни. Кристина побывала у астролога! Пол прожил в Азии почти сорок лет, из них тридцать – в Гонконге, и знал, как суеверны здесь люди. Кристина не была исключением. Она носила в сумочке маленькую нефритовую рыбку и обязательно что-нибудь красное на теле, будь то чулки, трусы или платочек, или повязывала ленточку вокруг запястья. В ее крошечном туристическом бюро на комоде стоял алтарь, на котором курились ароматические свечи, а в мисочке лежали подношения – апельсиновые дольки, кусочки банана или печенье. Каждый год в начале февраля, в китайское новолетие, Кристина сообщала Полу новый номер мобильного, составленный из ее «счастливых чисел» на этот год. Он подозревал, что ее консультирует астролог, но до сих пор воздерживался от расспросов. Меньше всего Пол ожидал вмешательства астрологии в их отношения.

– Я принесу тебе несчастье, поэтому нам следует держаться подальше друг от друга, ты это хотела сказать?

– Нет, Пол. Речь не обо мне, а о тебе.

– То есть это ты принесешь мне несчастье? Так прикажешь тебя понимать? – (Она молча кивнула.) – Прости, Кристина, но это смешно. Как давно мы друг друга знаем?

– Один год, три месяца, двенадцать дней и… – она взглянула на часы, – двадцать два часа.

Официант поставил на стол чай, воду и суп, но они не обратили на него внимания.

Пол взял руку Кристины и поднес к губам:

– Последние месяцы были самыми счастливыми в моей жизни. Я не помню ничего подобного…

– Речь о будущем, Пол, не о прошлом.

– Как ты все-таки себе это представляешь? Набросишься на меня в припадке безумия? – Пол осекся. Он не хотел, чтобы это прозвучало с таким пренебрежением.

– Если ты не воспринимаешь это всерьез, давай сменим тему.

– Я серьезен как никогда.

– Нет, Пол.

– Да. Просто я не верю предсказателям и астрологам.

– Почему?

– Потому что не представляю себе, каким образом звезды могут влиять на нашу судьбу.

– Но я-то им верю.

Пол тяжело вздохнул. Потом пожелал Кристине приятного аппетита и принялся за суп. Меньше всего ему хотелось сейчас спорить об астрологии. Но для Кристины это, похоже, было очень важно.

– Что же именно он сказал? – наконец спросил Пол. – Каким образом ты убьешь меня?

– Ты действительно хочешь это знать?

– Иначе не спрашивал бы.

Кристина отложила ложку:

– Это год Свиньи, и он сулит мне много неприятностей. В сфере бизнеса, но прежде всего в личной жизни – болезнь мамы, проблемы с сыном… Астролог вычислил это по звездам… – Она замолчала и выжидающе посмотрела на Пола.

– И?

– Что «и»? Все так и вышло!

Пол хотел возразить, что для этого не надо быть ясновидящим. Нечто подобное можно предсказать любой женщине за сорок. Их матери уже стары, а дети вступили в тот возраст, когда проблемы с родителями почти неизбежны.

– А про твоего отца он ничего не говорил?

– Он сказал, что мой отец умер.

Официант поставил баклажаны в желе и убрал тарелки из-под супа.

Пол мог бы ответить, что и в этом предсказании нет ничего сверхъестественного, учитывая низкую продолжительность жизни мужчин того поколения. Но и на этот раз он счел благоразумным промолчать.

Кристина же восприняла это по-своему и продолжила рассказ:

– Астролог говорил, что в моей жизни есть мужчина, который много значит для меня и в этом году станет еще ближе… – Она смолкла и вскинула глаза. Голос ее понизился почти до шепота. Пол перегнулся через стол, чтобы расслышать последнюю фразу. – Но для него это плохо кончится… – продолжила Кристина. – Он не переживет этот год…

Пол встряхнулся:

– Да, но это же не значит, что ты убьешь меня?

– Я не имела в виду, что сделаю это своими руками. Просто мое общество представляет для тебя сейчас смертельную угрозу.

– И как долго это будет продолжаться?

– Весь год Свиньи.

– То есть еще девять месяцев.

Пол откинулся на спинку кресла и остановил взгляд на ее лице. Самое время было высмеять ее. Или поцеловать в лоб, обхватив лицо ладонями. Может, тогда призраки рассеются. Но взгляд ее темно-карих глаз не оставлял сомнения: Кристина была очень серьезна.

– Это ведь не какой-нибудь шарлатан из забегаловки возле храма Вонтайсинь, – снова заговорила она. – Я была у самого Вона Ка Вэя. Это один из лучших астрологов в Гонконге. К нему приезжают и европейцы, и американцы и платят за его гороскопы целые состояния. Его даже в Лондон приглашали, консультировать королевскую семью. Мне повезло: я давно его знаю, поэтому и плачу меньше, чем они. Все предсказания записываются на кассету. В любой момент можно поставить и проверить.

– И что в случае ошибки? Он вернет тебе деньги?

Момент для насмешек был самый неподходящий. Глаза Кристины загорелись злобой.

– Ты знаешь миф о царе Эдипе? – спросил Пол.

– Нет. – Она ответила одними губами, ожидая, очевидно, очередной шутки.

– Это греческая легенда. Одному царю предсказали, что он падет от руки собственного сына, который потом женится на родной матери. Царь поверил оракулу и повелел убить сына, но мальчика – его звали Эдип – спас один пастух. Потом Эдипа усыновила бездетная пара, тоже царского рода. Эдип знал о предсказании оракула, поэтому оставил своих приемных родителей, дабы не навлечь на них беду. Во время странствий он повздорил с незнакомым стариком и убил его, а тот оказался его родным отцом. А потом избавил город от Сфинкса и, по обычаю, взял в жены вдову тамошнего царя, оказавшуюся, по случаю, его родной матерью. Вот так. И все из-за того, что царь послушал оракула. На твоем месте я бы проигнорировал предсказания.

– Ты ничего не понимаешь. – Кристина замотала головой. – Твоя история лишь подтверждает, что у каждого есть судьба, которой не избежать. Неужели ты в нее не веришь?

– Нет.

– А во что ты веришь?

Пол посмотрел ей в глаза. Он еще надеялся обратить все в шутку, сказать нечто такое, после чего они оба неизбежно рассмеялись бы. Но в голову ничего не приходило. И чем дольше они молчали, тем пронзительнее отдавался у него в голове ее вопрос. В самом деле, во что верил он, Пол Лейбовиц? Сын немецкой католички и американского еврея, родившийся в Мюнхене и выросший в Нью-Йорке, пятидесяти трех лет от роду, без определенных религиозных убеждений, переживший смерть собственного сына, развод и множество увлечений и романов разной силы и продолжительности, во что он верил?

Кристина ждала. Джастин тоже спрашивал его, верит ли он в Бога. Нет, ответил тогда Пол, я верю в мисс Рамфиус.[1]

По лицу мальчика пробежала улыбка. История мисс Рамфиус была из числа его любимых. Когда-то давно одна маленькая девочка пообещала папе сделать нечто такое, отчего мир стал бы еще краше. Но вскоре она забыла свое обещание и вспомнила о нем, лишь когда состарилась. Тогда она собрала свои сбережения и на все деньги купила семена разных цветов. А через год, когда выросли первые растения, старушка собрала еще больше семян и засеяла ими еще большую площадь. И скоро весь город, где она жила, со всеми его окрестностями, превратился в огромный цветник.

«Ты имеешь в виду, что веришь людям, которые выполняют свои обещания?» – спросил его Джастин. «Да, – ответил Пол. – И людям, которые делают этот мир краше». Тогда Джастин его понял. Так, во всяком случае, показалось Полу. Но Кристина… она просто-напросто решит, что он не воспринимает ее всерьез.

– Не знаю, что бы ты хотела услышать в ответ на свой вопрос.

– Я не понимаю тебя. Тебе что, трудно ответить?

– Нет. Просто мы с тобой староваты для дискуссий о смысле жизни, тебе не кажется? Это скорее для подростков.

– Почему? По-моему, задаться подобными вопросами никогда не лишнее.

– Ну… тогда… – Пол тяжело вздохнул, – я верю в музыку, в хорошую еду, в прекрасные вечера в твоем обществе…

– Я спрашиваю не о том, что доставляет тебе удовольствие, – перебила Кристина.

– Разве это не одно и то же?

– Нет.

Она закатила глаза и взглянула на часы. Меньше всего Пол хотел ее разозлить. Но чем дольше он молчал, тем больше она досадовала. Во что он верит? Только не в Бога, как бы его там ни называли. И не в управляющие судьбой высшие силы. Не в Предопределение и не в Воссоединение. В Его Величество Случай, если уж на то пошло. В Хаос и Произвол. В Несправедливость. К сожалению, вынужден вам сообщить…

И если уж совсем честно, ответа на вопрос Кристины у него не было.

– Я должен подумать, – помолчав, произнес он. – Можно я отвечу тебе позже?

– Когда угодно, – пожала она плечами.

– А ты, во что веришь ты? В предсказателей и астрологию?

– Ты же знаешь. В фэншуй, в Инь и Ян, в силу Гармонии. Я представляю себе мир в виде огромного мобиля, увешанного разнообразными фигурками. И все они должны находиться в равновесии, иначе он развалится. Поэтому и существует судьба. И то, что мы с тобой встретились, тоже не случайность. Все предопределено свыше. – Она быстро взглянула на часы. – Хотела рассказать тебе об одной своей подруге, которой этот астролог предсказал удивительные вещи, и все они сбылись, но некогда… Если хочешь, можешь сам его расспросить. Позвони мастеру Вону… – Она вытащила из сумочки карандаш и набросала на салфетке номер телефона.

– Ты помнишь его номер? – удивился Пол.

– Я его постоянная клиентка. Спроси его сам, о чем хочешь. Может, хоть это тебя убедит. Я ему ничего не рассказывала о тебе.

Кристина приподнялась, но Пол удержал ее за рукав:

– А что, если он предскажет мне удачу и много счастья в этом году? Что тогда будем делать?

– Не могу представить себе такого.

– Ну а все-таки?

– В этом случае мы сходим к нему вместе и обо всем хорошенько расспросим. Извини, мне пора. – Она встала, взяла конфеты и розу и поцеловала его в щеку. – Я позвоню тебе вечером, как только уложу Джоша. Обещаю.

Пол проводил ее взглядом. У дверей она еще раз обернулась, вытянула губы трубочкой, изображая поцелуй, коротко улыбнулась. Не видеть ее целых девять месяцев, как такое возможно! И все из-за предсказаний какого-то китайского астролога. Из-за того, что Свинья плохо ладит с Драконом, а заготовленные на зиму дрова лучше хранить подальше от воды. Потому что Лошадь препятствует продвижению Крысы по карьерной лестнице… Абсурд! Но если его визит к мастеру Вону Ка Вэю – единственный способ ее успокоить, Пол пойдет и на это. Добровольно подставит голову и позволит китайскому астрологу вылить на него очередное ведро этой чуши.

Пол набрал номер, ему ответил женский голос. Нет, к сожалению, ничего не получится. На сегодня у мастера Вона все занято. На завтра тоже. Все расписано на полтора месяца вперед. Через полтора месяца его устроит? Пол распалялся по-кантонски, умолял, возмущался. Начался торг, и в итоге женщина выкроила для него «окошко» на сегодня во второй половине дня. За сумму втрое выше обычной.

Во время долгих странствий по Азии Полу не раз приходилось сталкиваться с разного рода предсказателями, астрологами и тарологами. Из любопытства, желания развлечься или просто шутки ради, особенно если кто-нибудь из знакомых горячо рекомендовал ему подобное посещение. Слепой духовидец с острова Суматра предостерег его от морских путешествий и категорически воспретил когда-либо подниматься на борт судна. Бывший монах из Бангкока разглядел на его ладони знаки предстоящей пышной свадьбы с индийской принцессой, а китаец из Куньмина предрек богатство на сороковом году жизни. Пол улыбался про себя, слушая их. Ни на секунду не обольщался насчет правдивости предсказаний и оказался прав. Потому что не стал ни миллионером, ни принцем и по-прежнему много плавал на кораблях и паромах без всякого ущерба для здоровья.

Разумеется, ему приходилось слушать рассказы о друзьях, знакомых или знакомых знакомых, которым хироманты или астрологи напророчили чистую правду. У кого в запасе нет пары-тройки таких историй? Но для Пола это были не более чем глупые сказки.

Мастера Вона он представлял себе седовласым старцем из какого-нибудь богом забытого закоулка в Матхаувае или Вонкоке. Полу виделась затхлая каморка, чьи замшелые стены насквозь пропитались экзотическими ароматами, хрустальный шар, мерцающий в свете одной-единственной тусклой лампочки под потолком, и карты Таро на груде старинных манускриптов.

* * *

Все оказалось не совсем так. Мастер Вон принимал клиентов на восьмом этаже высотного офисного здания в квартале Куинс-роуд-сентрал – одном из самых дорогих районов Гонконга. В приемной Пола встретила госпожа Иу – элегантная дама лет пятидесяти. Она предложила гостю кресло и ушла на кухню приготовить чай.

Занимаемое миссис Иу помещение показалось Полу слишком просторным для секретарши. В углу плескал фонтанчик, у стены напротив плавали в изящном аквариуме маленькие красные рыбки, полочка возле кресла была уставлена глиняными китайскими фигурками. На мониторе мерцали столбики цифр – последние биржевые сводки из Шэньчжэня, Шанхая и Гонконга. Судя по «плюсикам» на зеленом поле, финансовый прогноз был благоприятен.

Внезапно распахнулась дверь, и на пороге появился тощий человечек. Некоторое время он молча разглядывал Пола. Строгое лицо делало его похожим на банкира, будто Пол явился просить кредит. Без особой надежды на благоприятный исход.

– Мастер Вон?

Тот кивнул и жестом пригласил Пола к себе.

В кабинете первым в глаза Полу бросился монитор с такими же столбиками цифр, как в кабинете секретарши. В углу, рядом с набитым книгами шкафом, была прислонена клюшка для гольфа. На столе, среди фолиантов и бумажных кип, одна поверх другой лежали две газеты, с множеством карандашей и авторучкой «Монблан» на раскрытых страницах. Судя по разворотам, астролога интересовали результаты вчерашних скачек в Хэппи-Вэлли.

Не успел Пол в очередной раз посетовать на судьбу, забросившую его в эту захламленную обитель современного оракула, как услышал голос астролога. Мастер Вон говорил тихо, почти шепотом, тем не менее его слова странным образом заполняли все помещение и вмиг разогнали мысли в голове Пола. Этот голос внушал почтение, невольное, граничащее даже со страхом, так не вязавшимся с тщедушным видом его обладателя.

– Вас интересует гороскоп по китайской системе?

– Да.

– В таком случае прошу вас уточнить, что именно вам хотелось бы знать.

– Какими будут для меня оставшиеся месяцы текущего года Свиньи. Чего мне стоит опасаться и на что я могу рассчитывать.

– Полагаю, речь идет о финансовых инвестициях? Куда именно, в недвижимость? Хотите знать наиболее благоприятные сроки вложения денег?

– Не совсем, – замялся Пол. – Меня интересует прогноз в целом.

– В таком случае будьте добры сообщить мне дату и место своего рождения. И точное время, если знаете, конечно.

– Разумеется.

Астролог достал чистый лист бумаги и записал ответы Пола:

– Для начала я расскажу о вашем прошлом. И если это у меня получится, я перейду к будущему. Если же мои выкладки на ваш счет окажутся ошибочными, расстанемся по-хорошему. Платы с вас в этом случае я, разумеется, не возьму. Согласны?

Пол кивнул. Мастер Вон приступил к расчетам. Минуту спустя он встал, достал с полки потрепанную книгу, пролистал, взял другую. У Пола возникло неприятное чувство, что астролог занялся чем-то своим и забыл о его существовании. Колени дрожали, поэтому Пол закинул ногу на ногу и скрестил пальцы в замок на затылке.

– Ребенком вы поменяли место жительства, – раздался вдруг голос Вона.

Пол кивнул. «Ничего удивительного, – подумал он. – Такое бывало со многими детьми».

– О-о… вы даже переехали на другой континент…

– Верно.

– Молодым человеком вы оставили родительский дом.

– Все так.

– Но члены вашей семьи… скажем так, не были особенно близки друг другу.

– Да, – кивнул Пол и тяжело вздохнул.

В горле пересохло. Он чувствовал себя обвиняемым на суде, которому прокурор задает вопросы.

– Ваши родители умерли.

– Верно.

– Сначала мать, потом отец.

Пол кивнул.

По лицу мастера Вона пробежала улыбка.

– Вам нет необходимости подтверждать каждое мое предложение, вы ведь не на допросе. Просто дайте мне знать, когда заметите ошибку. – Он замолчал и через минуту продолжил: – Между сорока и пятьюдесятью годами вы женились. – (Пол кивнул.) – Это был ваш первый брак.

– Да, – отвечал Пол, как в трансе.

– Но у вас остался ребенок.

Пол заерзал в кресле. Больше всего на свете ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать того, что мастер Вон скажет дальше.

– Сын.

Вон снова замолчал. Пролистал книгу, чиркнул что-то на листе бумаги. Потом перечеркнул, чиркнул еще раз. Пол не мог разобрать его кривые китайские иероглифы, да еще и вверх тормашками.

Он раскрыл рот, чтобы закричать, что этого вполне достаточно. Что мастер все угадал и можно переходить к будущему. Но продолжал слушать, не в силах вымолвить ни слова.

Астролог поднял голову и посмотрел ему в глаза:

– Ваш сын умер.

* * *

Пол сидел за столиком уличного кафе в самом конце Стэнли-стрит. Было жарко, рубаха прилипла к груди, пот стекал по подбородку, спине и затылку. Даже кожаный ремень взмок. Перед ним стоял бокал холодного пива и миска жареной китайской лапши. Сознание до сих пор не прояснилось. Он не хотел верить тому, что сейчас с ним произошло. Откуда этот человек мог узнать о нем так много? От Кристины? Но она уверяла, что ничего не рассказывала Вону о Поле, и не верить ей не было никаких оснований. Может, мастер с утра успел навести справки о предполагаемом клиенте? Или вмешались какие-то общие знакомые, о которых Пол не знал? Что, если Мередит, его бывшая жена, тоже когда-нибудь обращалась к Вону за консультацией? Не исключено. Почти невероятно, и все же поверить в это легче, чем в то, что его судьбой управляют звезды. Или он все-таки заблуждается?

Услышь Пол эту историю от кого-нибудь другого, не поверил бы ни единому слову. Он пытался сосредоточиться, но мысли путались. Он хотел найти этому хоть сколько-нибудь разумное объяснение, но смутное предчувствие подсказывало ему, что такового не существует. Только не сейчас. Он подумает об этом позже. Второй раз за день Пол чувствовал себя сбитым с толку. Беспомощным. Брошенным на произвол каких-то непонятных сил.

Стемнело. В кафе стало многолюдно. За складными пластиковыми столиками не осталось свободных мест. Повара без устали помешивали в чугунных котлах. Воздух наполнился запахами жареного мяса, чеснока и лука. Что-то шипело и дымилось, поминутно темноту озаряли вспышки пламени. За соседним столиком ужинала группа мужчин. Все с обнаженными торсами, вероятно строительные рабочие. Они внимательно смотрели на Пола, пока один не поднял бокал, провозглашая безмолвный тост в его честь. Пол отблагодарил его короткой улыбкой.

Потом достал из сумки кассету с предсказаниями астролога и стал думать, что с ней делать.

Господин Лейбовиц, я должен вас предупредить…

Говоря о будущем, мастер Вон уделил много внимания тому, что обычно интересовало его китайских клиентов: финансовому прогнозу на ближайшие месяцы. В этом плане перспективы Пола не были особенно радужными, но и не давали поводов для беспокойства. Астролог предостерег его от рискованных инвестиций. Хотя эта сторона вопроса волновала Пола меньше всего. Он вложил деньги в надежные ценные бумаги, процентов хватало на скромную, но вполне обеспеченную жизнь. К небольшому страховому капиталу, который Пол держал в банке на крайний случай, он не прикасался вот уже три года.

Внезапно астролог запнулся и снова с головой погрузился в вычисления. Потом пролистал книгу, другую, наморщил лоб, как будто не мог поверить в собственные выводы. Наконец откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрел на Пола поверх очков и скрестил руки на груди. Он долго молчал, прежде чем огласить результаты расчетов.

Господин Лейбовиц, я должен вас предупредить…

У астрологов своя профессиональная этика, и она запрещает им говорить некоторые вещи. В таком случае мастер отказывается от гонорара и отпускает клиента с миром. Пол может идти.

Несколько секунд тишины растянулись в вечность. Может, стоило принять предложение мастера и добровольно закрыть глаза на собственное будущее? Пол вспомнил царя Эдипа и подумал о том, какой силой наделяет пророчества вера в них. И тут же разозлился на самого себя, потому что именно отказ выслушать астролога означал бы, что Пол придает его предсказаниям слишком много значения. Разумеется, он должен знать все. Что он будет с этим делать – вопрос другой. Пол выпрямился в кресле и объявил, что пришел сюда за информацией. Он выдержит, ему не впервой выслушивать плохие известия. Господин Вон остановил на нем задумчивый взгляд.

Нет. Больше он ничего не скажет. Профессиональная этика…

И только решительный отказ Пола покинуть кабинет, не услышав самого главного, заставил китайца заговорить.

– Послушайте меня. Вы никому не должны передавать то, что сейчас услышите. Это предназначено только для вас, я прошу вас отнестись со всей серьезностью.

Итак… Весь прогноз уместился в три коротких предложения. Пол понятия не имел, что с ними делать. До сих пор он выслушивал пророчества как сказки, но на этот раз душу охватило смутное чувство. Неуверенность, которую он не мог подавить.

Самой большой проблемой была Кристина. Ведь она обязательно станет его расспрашивать. Захочет знать, чего такого наговорил ему мастер Вон. А Пол должен будет молчать, что, конечно, утвердит ее в самых страшных предчувствиях и заставит прекратить всякое общение с ним. Так не годится. Нужно срочно придумать, чем заговорить ей зубы. Неизбежность обмана лишь добавляла беспокойства. Пол не помнил, когда в последний раз врал близким людям.

Он покрутил в руках кассету. Такая хрупкая… Достаточно положить ее на землю и разок топнуть ногой… Или все-таки стоит приберечь ее, как это сделала Кристина? Но зачем? Он и так не забудет то, что услышал о своем будущем. Пол глотнул пива, подцепил зубочисткой обмотанную вокруг колесика коричневую ленту и потянул… Потом встал и бросил липкий клубок в мусорный бак.

III

Она обнаружила письмо между счетами «Гонконг-электрик» и телефонной компании. В первый момент ее удивил почерк. Иероглифы были изящно выписаны черной тушью, как на старинной каллиграфии. Имени отправителя на конверте не было. Кристина не помнила никого из своих знакомых, кто бы умел так писать. Она взглянула на почтовую марку Китайской Народной Республики и подавила в себе неприятное чувство. Потом села и вскрыла конверт.

Моя дорогая мэй-мэй…

«Мэй-мэй» – младшая сестра. Руки задрожали, она опустила листок.

Брата нет в живых вот уже сорок лет. Он умер от истощения, усох, надорвался или сошел с ума от непосильной работы на рисовых полях. Его хлипкое тело не могло вынести таких тягот. Он жертва Культурной революции. Таких миллионы. Четырнадцатилетним подростком его угнали в деревню помогать крестьянам. По приказу Великого Параноика, которому никто не смел возразить. Слабый, болезненный мальчик, он был сослан в горы, в провинцию Сычуань, потому что его отец принадлежал к презренной интеллигентской клике. У него не было шансов выжить, это Кристина прочно усвоила от матери. Та часто повторяла: «Лун Лун мертв».

И снова в памяти всплыло: теплый осенний день 1968 года. Топот у двери, громкие мужские голоса. Потом оглушительный треск… Смертельный ужас на лице отца. Брат… Где был в это время брат? Почему не с ними? Кристина не видела его на этой картинке. Она представила себе мать – худощавую женщину в форменном кителе времен Мао. Ее выпученные от страха глаза. Потом себя саму, маленькую девочку, скорчившуюся под столом. Наконец дверь поддалась, и они ворвались в комнату. Отец вскочил на подоконник, раскинул руки и стал похож на огромного ворона. Он выпрыгнул, прежде чем они успели его схватить. А потом все погрузилось в темноту.

Несчастный случай – такова была официальная версия, которую они повторяют по сей день. Вскоре брата угнали в деревню, а через несколько месяцев девочка с матерью сели в лодку и поплыли в Гонконг. Они держались до последнего. Трое из их группы утонули, но их с матерью спас случай. Или судьба, как говорила мать. Просто их время еще не пришло, повторяла она. Кристина слышала, как мать молилась в воде.

Но о брате с тех пор мать не говорила. Кто же это осмеливается называть Кристину «мэй-мэй», младшей сестренкой? Она перевернула листок и на обратной стороне прочитала его имя: «У Да Лун». Да Лун – Большой Дракон.

Моя дорогая мэй-мэй, с чего мне начать это письмо после стольких-то лет? Вы, наверное, думаете, что я давно умер. И вы правы, я действительно был мертв. Я пережил медленную смерть на глазах всей деревни. Я не мог причислить себя к живым, хотя и дышал, и двигался. Меня спасла одна деревенская девочка, на которой я женился и с которой живу по сей день. Но что я все о себе. Я стал болтлив, как старая баба. Помнишь ли ты меня, сестра? Когда меня назвали Лун Лун, тебя еще не было на свете.

Я держал тебя за руку, когда ты училась ходить. Тогда ты была такая маленькая, но крепкая. Подвижная девочка с косичками и пробором, прямым, как бамбуковая трубка. Мне достаточно прикрыть глаза, чтобы увидеть тебя такой. Ты, наверное, очень изменилась, сестренка? Сможем ли мы узнать друг друга при встрече? Кем ты стала? Есть ли у тебя семья, дети? Помню, ты мечтала стать врачом. Странствующим лекарем. Такие ходили из деревни в деревню и лечили людей, хотя зачастую не имели даже обуви. Ты всегда восхищалась ими. Уверен, твоя мечта сбылась и теперь ты сама помогаешь больным. Ты, конечно, спрашиваешь меня, почему я молчал столько лет. Это справедливый упрек, но на то у меня были свои причины, о которых я надеюсь рассказать тебе при встрече.

В этом, собственно, и состоит цель моего письма: я прошу тебя о встрече, и как можно скорее. Небо наградило меня крепким здоровьем, но кто знает, сколько нам еще осталось. К тому же – открою тебе сразу – я оказался в трудном положении. Короче говоря, мне нужна твоя помощь. Время работает против меня. Я не смогу изложить тебе суть дела ни в письме, ни по телефону. Поэтому, поскольку сам я приехать к тебе не могу, вынужден просить тебя к себе в гости. Как бы тяжело мне это ни было. Мой дом в трех часах езды от Шанхая. У меня есть сын Сяо Ху и дочь Инь-Инь оба живут в Шанхае. Инь-Инь встретит тебя в аэропорту и доставит к нам. Она знает об этом письме. Нужно ли мне говорить, как она будет рада познакомиться со своей тетей! Инь-Инь – очень хорошая девушка. Она учится музыке в консерватории и скоро сдаст последний выпускной экзамен. Понимаю, что требую от тебя слишком многого. Одно это письмо должно быть для тебя большой неожиданностью, поэтому перехожу к последнему вопросу: жива ли мама? Если да, на что я, конечно, очень надеюсь, прошу тебя не рассказывать ей об этом письме. Известие о беде, в которую я попал, омрачит ее радость. Но надеюсь, тебя не отпугнут мои зловещие предупреждения и ты меня навестишь. Твой гэ-гэ Да Лун

Ниже был адрес и телефон Инь-Инь.

Гэ-гэ. Старший брат. Кристина отложила письмо в сторону. Потом взяла конверт, открыла, понюхала, потрогала пальцами. Как будто сложенный листок бумаги мог сообщить ей о брате то, о чем умолчал текст. Странно, но за время чтения письма волнение отступило и сменилось чувством умиротворения, которому, впрочем, Кристина не вполне доверяла.

Кто же написал эти строки? Неужели брат? Возможно, ведь то, что он писал о ее детстве, известно только ему. Но кто этот человек, что ее с ним связывает?

Кристина вслушивалась в себя, пытаясь уловить хоть какое-нибудь определенное чувство: радость, симпатию, умиление, наконец. Напрасно. В то время как голова буквально разбухала от мыслей.

Мне нужна помощь… Как можно скорее… Он просит денег – вот первое, что пришло ей в голову. Спустя сорок лет он обращается к своей семье, потому что ему нужны деньги. И так как я приехать к тебе не могу… Что он себе вообразил, в конце концов? Что она отправится в Шанхай ближайшим самолетом, чтобы передать ему чемодан с банкнотами? Почему он не объявлялся все эти годы? Это он виноват, что его считали мертвым. И откуда это странное требование: не рассказывать о письме матери? Кристина чувствовала, как ее переполняет ярость. Он все объяснит при встрече. Но она совсем не уверена, что захочет выслушать его оправдания.

Есть ли у нее выбор? Проигнорировать письмо невозможно. Она могла бы написать ему и попросить все объяснить. Это означало бы его обнадежить. Или ответить ему, что она никакой не врач и живет не на вилле с видом на море. Что у нее крошечное туристическое бюро и она не представляет себе, как будет выплачивать проценты по ипотеке в ближайшие месяцы. Кристина сама не понимала, как далеко простираются ее обязательства перед этим человеком. У нее не было опыта общения с братьями и сестрами.

Когда она вообще вспоминала о нем в последний раз? Он давно стал ей чужим. Но она должна встретиться с ним, чтобы принять решение, и в Гонконге есть только одно место, где такое возможно, – Лоуэр-Нгау-Тау-Кок-Эстейт.

* * *

В метро было не протолкнуться. Пассажиры целеустремленно неслись кто к выходу, кто к поезду. Кристина в нерешительности остановилась. Когда она была там в последний раз? Сколько лет прошло с тех пор? Одно время она хотела показать это место сыну, но так и не смогла себя пересилить.

Она посмотрела туда, где над железнодорожными путями и станцией высились тоскливые многоэтажки. Отсюда они выглядели пусть не слишком уютными, но и не такими устрашающими, как вблизи. Всего около десятка пятнадцатиэтажных зданий. Крохотные окна, сине-зеленые бетонные фасады – и никакого кафеля. Общежитие для переселенцев из континентального Китая, массовая застройка начала шестидесятых.

Кристина поднималась из метро по ступенькам, как будто воспользоваться эскалатором означало отрезать последние пути к отступлению. Спустя несколько минут она пробиралась по оживленному переулку с многочисленными магазинами и ресторанами, пока не оказалась в подъезде серого бетонного дома с широкими лестницами и яркими неоновыми лампами под потолком.

Кристина медленно поднялась на четвертый этаж, потом пошла по коридору мимо дверей справа и слева. Она явилась сюда навестить одну маленькую девочку, которая прожила на этом этаже вместе с матерью целых шесть лет. 444 – такой номер стоял на их двери. Несчастливое число, но мать так и не нашла в себе смелости попросить другую комнату.

Шесть лет на девяти с половиной квадратных метрах. Вчетвером: мать, она, жирный черный ворон, который не умел летать, и призрак…

Коридор походил на бесконечный туннель, своды которого нависали все ниже. Их комната была в самом конце. Где-то за дверью работало радио или телевизор, в остальном все было тихо. Кристина шагнула в темноту.

Двери были зарешечены, тишина сгущалась. Кристина глубоко вдохнула и выдохнула и пошла дальше. Двести метров – такова длина коридора. Шестьсот маленьких детских шагов. К горлу подступала тошнота. Тогда – это тогда, а теперь – это теперь… Она повторяла это как мантру, пока не оказалась перед комнатой 444.

Железная дверь была приоткрыта.

– Эй…

Тишина поглотила ее голос.

Кристина постучала – никто не ответил. Тогда осторожно заглянула внутрь.

Комната казалась нежилой, несмотря на чисто выметенный пол. Сквозь маленькое окошко проникал тусклый свет уличного фонаря. Но хуже всего была пустота, она наполняла пространство призраками, которых Кристина предпочла бы не видеть.

Тогда здесь стояла двухъярусная кровать. Складной столик. Если надавить пальцем на столешницу, на ней останется отпечаток. Два складных пластиковых стула и пара картонных коробок в углу. Все их вещи умещались в несколько пакетов, которые висели на протянутом под потолком шпагате.

Они никогда не бывали одни. Стены пропускали малейший шорох. Поэтому мать с дочерью жили в окружении звуков – скрипа, ругательств, поцелуев. Мать в основном молчала, как будто оставила свой голос в Китае. Вместе со смехом. Каждый из здешних обитателей что-то оставил в Китае, но об этом было не принято говорить.

Иногда до девочки доносились всхлипывания. Она не понимала, почему мать плачет, и изо всех сил старалась ей угодить. Впрочем, со временем слезы становились реже, а потом и вовсе прекратились.

Однажды девочка нашла у матери под подушкой фотографию брата, которого узнала сразу.

Соседние комнаты были больше – по двенадцать, пятнадцать, двадцать квадратных метров. В них жили многодетные семьи. Коридоры были вечно перегорожены шкафами, комодами и картонными коробками. И среди всего этого хлама сидели дети с тетрадками и книжками, пока взрослые беседовали в комнатах за чашкой чая или играли в маджонг.

Влажность и духота становились порой невыносимыми. В комнатах стоял удушливый пар, даже если все двери и окна были открыты.

Но девочка никогда не слышала, чтобы кто-нибудь жаловался. Вчерашние обитатели хижин и бараков, они были рады и водопроводному крану, даже если он протекал и был один на весь этаж. Беженцы – самые нетребовательные жильцы.

Внезапно она вспомнила о человеке с конфетами. Он жил в комнате под номером 411 и носил голубые шорты, на которых отчетливо вырисовывалось каждое пятнышко, особенно белое. У него были бледные ноги и серая от пота майка. На левой руке не хватало пальца, во рту сильно недоставало зубов, хотя человек с конфетами был далеко не старик. Он имел привычку угощать детей леденцами, сладкими и мягкими, которые липли к зубам. Но дети его не любили. Он вечно подстерегал их там, где они меньше всего ожидали его встретить. В бетонной многоэтажке много укромных уголков и ниш. Лестничных клеток, слишком темных для детских глаз. И коридоров, слишком длинных для маленьких ножек.

Однажды он заявился к ним в комнату – в потной майке и с пакетом конфет. Смеялся. Дыра между передними зубами зияла, как вход в преисподнюю. Спросил, дома ли мать. Она была на работе. «Так поздно?» – удивился он. «Обычно она приходит домой еще позже». Девочка осеклась, потому что сказала не то. Она поняла это по нехорошему блеску в глазах человека с конфетами.

Он погасил свет и спросил, не страшно ли ей. Нет, соврала девочка. Он подошел и остановился совсем рядом. В нос девочке ударил запах пота, а потом и смрадное дыхание мужчины.

Открой рот, велел он. Она повиновалась, и на язык легла сладкая конфета. Некоторое время он молчал, а девочка сосала леденец. Потом мужчина вложил ей в руку что-то мягкое и тяжелое, на ощупь напоминавшее кусок мяса, и стал водить по нему ее ладошкой. Кусок набух и как будто увеличился в размерах. А потом стал влажным и горячим.

Мужчина достал бумажный платок и насухо вытер ей ладошку. Уходя, оставил на столе еще три конфеты. «Это для тебя», – услышала девочка из темноты.

Она очнулась, лишь когда он ушел. На столе остались пятна, комната пропахла потом. Мать, конечно, обо всем бы догадалась. Поэтому девочка протерла столешницу, вымыла пол и забилась в угол за коробки.

Она уже легла, когда мать вернулась. Ожидала слез, ругани, потому что мать должна была все понять. Как будто мужчина с пакетиком конфет все еще стоял посреди комнаты, наполняя ее смрадным табачным дыханием.

Но мать только стонала от усталости, как всегда. Потом вскипятила воду, застучала чашками. Когда мать взяла со стола конфету, девочка содрогнулась.

Мать работала швеей на фабрике «Коулун-бей». После случая с конфетами девочка боялась оставаться в комнате одна и, если у матери была ночная смена, бежала к воротам фабрики. По другую сторону забора стрекотали сотни швейных машин, раздавались мужские голоса. Однажды девочка так и уснула на улице под фонарем. Ее разбудил гневный окрик матери. О чем она думает, в конце концов! Спать на улице, да как ей такое только в голову взбрело!

Они проживали какую-то не свою, чужую жизнь. Жили не в полную силу, если жили вообще. Мать и дочь, которых душили невыплаканные слезы и невысказанные слова. Мучила неизжитая скорбь.

Тогда-то девочка и затосковала о старшем брате, до боли в груди. Но не о том, чью фотографию обнаружила у матери под подушкой. Девочка представляла себе, как однажды откроется дверь и он войдет: «Привет, мэй-мэй, это опять я». Сильный молодой мужчина, который сможет отпугнуть человека в голубых шортах.

Первое время она часто представляла себе его стоящим посреди комнаты. Потом он исчез навсегда. Его образ быстро поблек в памяти девочки, как выцветает полотно на солнце. Время тянулось без него – недели, месяцы, годы. Он пропал, испарился. Как будто и не было у девочки никакого брата.

И вот теперь он объявился. Моя дорогая мэй-мэй… Ей достаточно только открыть ему дверь… Но как же это трудно!

Кристина поклялась никогда не ездить в Китай. Ноги ее там не будет, пока у власти стоит та партия, которая уничтожила ее семью. Которая превратила сильного мужчину в легкомысленную бескрылую птицу. Отняла у нее брата и забрала смех у матери.

В последние годы они с Полом часто спорили на эту тему. Он приглашал ее съездить в Гуйлинь,[2] но Кристина отказывалась и страшно досадовала, когда он принимался ее уговаривать. Чего ты боишься? – недоумевал Пол. Культурная революция завершилась больше тридцати лет назад. Оснований для страха нет, даже если события прошлого и отбрасывают долгие тени. Десятки тысяч гонконгцев ежедневно пересекают китайскую границу – бизнесмены, туристы или просто желающие повидать родственников. И все они возвращаются невредимыми. Да и о какой, собственно, границе идет речь? Гонконг – часть Китая, хотя и зона особого управления. Город зависит от пекинского правительства, политически и экономически. Даже будучи английской колонией, он сохранял больший суверенитет.

Так чего же она боится?

Кристина толком и сама не знала. Как будто поездка означала примирение, делала ее сообщницей этого правительства. Одно было ясно: Пол требовал от нее слишком многого.

Тогда – это тогда, а теперь – это теперь… Что было, то прошло… Даже эта магическая формула оказалась бессильной.

Кристина объяснила как-то Полу, что ничего не боится, но просто не верит китайскому правительству, пока портрет Великого Председателя висит над входом в Запретный город. Пока набальзамированное тело этого убийцы покоится в мавзолее на площади Небесного Спокойствия и люди выстраиваются в длинные очереди, чтобы почтить его память. И только когда мавзолей разрушат и его место займет памятник жертвам коммунистического режима, когда, стоя у его подножия на коленях, председатель покается в совершенных ошибках, только тогда Кристина сможет доверять этой партии, не раньше. Так что поездка откладывается. Похоже, надолго.

Срок оказался куда более коротким, чем она рассчитывала, потому что гэ-гэ срочно потребовалась ее помощь.

Кристина чувствовала, что чем-то обязана этому человеку, но не находила в сердце ничего даже отдаленно напоминающего сестринскую любовь. Этого брата не существовало, но именно этим он и был значим в ее жизни.

Она обязательно съездит к нему, но не одна. Пол – вот единственный человек, которого она могла просить о подобной услуге и к которому в то же время не имела возможности обратиться. Совместные выходные в Шанхае? Только не после того, что сказал астролог. В противоположность Полу, Кристина верила: Вону Ка Вэю открыто нечто такое, о чем простые смертные не имеют ни малейшего представления. Тем не менее она решила поговорить с Полом. Со вчерашнего дня от него не было известий. Вечером он не подошел к телефону и не перезвонил. Это показалось Кристине странным, но дела в бюро не оставили времени для беспокойства.

Кристина взглянула на часы: половина девятого. Если поторопиться, она успеет на последний паром до деревни Юнсювань. Она еще раз оглядела пустую комнату и почти побежала к лестничной площадке.

Пол обрадовался, услышав ее голос. Разумеется, для нее у него всегда есть время.

Он ждал ее на пристани, опершись на перила. В белой футболке, черных сандалиях без задников и светлых шортах до колен, которые она ему недавно подарила. Ветер трепал его седые кудри. Кристине в очередной раз подумалось, как мало значит для человека биологический возраст. Седина, глубокие морщины вокруг глаз и рта выдавали мужчину за пятьдесят, но худощавое, натренированное тело, без малейшего намека на живот, подошло бы двадцатилетнему юноше, а улыбка и вовсе была детской. Именно за это она и любила его.

Он дождался, пока она не подойдет, а потом меланхолично закатил голубые глаза:

– Добрый вечер, мисс У. Что за приятная неожиданность приветствовать вас здесь в это время!

Ей бросился в глаза его красный браслет. Пол оттолкнулся от перил, взял ее за руку и молча повел вдоль пирса. Сандалии издавали чавкающий звук. Спустившись с пристани, они повернули, миновали переносной книжный шкаф уличной библиотеки и группу рыбацких хижин и стали взбираться на холм. Тропинка становилась все уже, фонари попадались все реже, пока совсем не исчезли. Но у Пола оказался при себе карманный фонарик, которым он светил в темноту. Они шли по протоптанной тропинке. Ветки царапали Кристине икры, она спотыкалась о какие-то корни, шарахалась от кустов, в которых что-то шевелилось и шипело. Пол повел ее на самую вершину, в похожий на пагоду восьмиугольный павильон. Они сели на скамейку, обнялись и погасили фонарь. Над ними простиралось усыпанное звездами черное небо. Море тихо плескало о скалы, пахло солью и рыбой, вдали грохотали двигатели грузовых судов. Пол погладил ей волосы. Его правая нога дрожала, как бывало, когда он нервничал. Что на этот раз скрывалось за его напускной невозмутимостью?

– Ну а теперь рассказывай, что пригнало тебя на Ламму в столь поздний вечер.

Торопливый, срывающийся шепот. Пол никогда не был хорошим актером.

– Я получила письмо от брата.

Она вытащила послание. Луч фонарика скользнул по бумаге. Пол глубоко вдохнул и положил перед ней пустой конверт. Теперь оставалось ждать его реакции.

Но Пол продолжал молчать, только взял ее за руку. В первый момент Кристина возмутилась. Она ведь хотела с ним поговорить, услышать его мнение. Ждала освобождения от мучавших ее мыслей, и оно пришло. Голова Кристины соскользнула с его плеча. Упершись виском в его колено, она почувствовала, как расслабляется тело, сбрасывая напряжение. В ее глазах стояли слезы. Горькие, невыплаканные, как гной из застарелой раны. Тогда – это тогда, а теперь – это теперь… Каких усилий ей стоило развести по сторонам это «тогда» и «теперь». Два потока, они стремились друг к другу и все норовили смешаться. И только это магическое заклинание было способно их остановить.

Тогда – это теперь, а теперь – это тогда…

Она чувствовала его руку в своих волосах, слышала его шепот, хотя слов не разбирала. Да это и было не важно. Непрожитая жизнь – вот что привело ее сюда. Мама и мэй-мэй. Невыплаканные слезы. Неизжитое горе.

Она поудобнее устроилась у него на коленях. Вот так бы лежать и не вставать. Пусть отнесет ее, спящую, в дом, положит в постель, как маленького ребенка, накроет одеялом и погасит свет.

Старые слезы сменились новыми. У этих был другой вкус – свежей соленой воды. И боли они причиняли меньше. Но вскоре иссякли и они. Кристина дремала, вслушиваясь в дыхание Пола. Он склонился над ней и на мгновение включил фонарик:

– Я думал, ты спишь.

– Я почти уснула, – ответила она, поднимаясь.

– Ты уже звонила его дочери?

Кристина покачала головой:

– Еще не знаю, что мне делать.

– Ну почему ты никогда не можешь ни на что решиться? Неужели до сих пор не взвесила все «за» и «против»?

Насмешливый тон его голоса выдавал то, что скрывала темнота.

– Не так быстро, – ответила Кристина и легонько ущипнула его за живот, чтобы показать, что намек понят.

Они часто спорили о том, кому тяжелее дается принятие решений. Кристина считала, что Полу. Уж очень основательно подходил он к любому вопросу, старался рассмотреть проблему со всех сторон. Да и сам Пол нередко называл себя страстным перфекционистом. «Мы не более чем сумма решений, которые принимаем», – говорил он. Поэтому его всегда настораживали люди, которые в любой ситуации знают, чего хотят, и на любой вопрос имеют готовый ответ.

Ее тоже. Но решимость в ее глазах не имела никакого отношения к силе характера.

Однажды они с Полом зашли в один большой супермаркет в Гонконге, у Кристины чуть голова не закружилась при виде такого изобилия продуктов. Йогурты из Японии, Австралии, Новой Зеландии, Гонконга и Германии. Шесть сортов камамбера из трех стран. Минеральная вода с четырех континентов. Какие муки выбора для Пола! В результате ушли из магазина с пустыми руками и позже купили все необходимое на Ламме. Там все оказалось проще: йогурты только из Гонконга, два вкуса, одна степень жирности.

Кристина много раз пыталась убедить Пола, что большинство принимаемых нами решений касаются незначительных бытовых мелочей, на которые не стоит тратить время и силы. И только в более-менее серьезных случаях она брала лист бумаги и делила его на две колонки: в одной записывала «плюсы», в другой – «минусы». Перечислив все по пунктам, Кристина подводила черту. Решение принималось не раньше, чем становился ясен ответ на главный вопрос: чего мне это будет стоить?

Пол считал этот метод несусветной глупостью. Самые главные вещи в жизни нельзя однозначно записать в «плюс» или «минус». Выгода чревата убытком, а убыток не бывает без выгоды. Кристина возражала. Разумеется, это не так. Любое событие в жизни несет нам либо пользу, либо вред. Чтобы определиться, нужно всего лишь додумать мысль до конца. Человека можно либо любить, либо нет. Аналогично с процентами по ипотеке. Можно либо иметь возможность их выплатить, либо нет. Жизнь или смерть – третьего не дано. На это Пол отвечал, что он завидует Кристине, но она его не понимала.

И вот на этот раз речь зашла о ее родном брате.

– Нет, – снова устало выдохнула Кристина. – Я еще не решила.

– В таком случае я тебе помогу, – оживился Пол. – Итак, «плюсы»…

– Я увижу брата, которого потеряла много лет тому назад…

– Опять же, прибавление семейства за счет его жены и детей… Мы, правда, не знаем, что это за люди, ну да ладно, в случае чего переведем их в другую колонку… – Пол задумался. – Пока все, иных «плюсов» я не вижу. Перейдем к «минусам». Итак, это будет стоить нам, во-первых, денег. Во-вторых, времени. В-третьих, сил. Четвертое – неопределенность, поскольку ты не знаешь, сколько сил, времени и денег это будет тебе стоить. Наконец, главная неопределенность: ты не знаешь, чего он от тебя хочет.

– Короче, – перебила Пола Кристина.

– Не надо быть математиком, чтобы предсказать результат: ты не едешь.

– Ты и правда так считаешь?

Кристина подняла удивленные глаза. Пол любил водить ее за нос. Вот и на этот раз она не понимала, насколько он серьезен.

– Я всего лишь воспользовался твоим методом, – усмехнулся он. – Действительно впечатляет.

– Но я не могу проигнорировать его просьбу. Как ты себе это представляешь?

– Почему не можешь? Я что-то упустил? Может, пересчитаем заново?

– Нет, но…

– Именно это я и пытаюсь донести до тебя вот уже столько лет, – перебил ее Пол. – Сердце ничего не знает ни об издержках, ни о выгоде. Во всяком случае, оно судит не по этим критериям. Они у него свои.

«К сожалению, сердце – плохой советчик», – мысленно возразила ему Кристина. Об этом говорил опыт всей ее жизни. Слишком часто ее сердце колебалось, давало себя обмануть. Это оно убеждало Кристину не доверять методу подсчетов. И только в случае с Полом оно не ошиблось. Не давало ей обмануться даже в первые месяцы их знакомства, когда рассудок твердил, что от этого отшельника не будет проку, что он обязательно предаст, обманет ее, ибо давно уже разучился любить. Но сердце ничего не хотело слышать и оказалось право.

Голос Пола вырвал Кристину из размышлений:

– Разумеется, ты поедешь в Шанхай. Я согласен даже сопровождать тебя.

– Ты же знаешь, я не допущу этого.

– А если мне удастся убедить тебя, что это абсолютно для меня безопасно?

– Пол, давай не будем об этом.

Он вздохнул. В сумерках вырисовывался его силуэт. Грудь вздымалась и опускалась, как будто Полу было трудно дышать. У Кристины возникло чувство, что между ними двумя тоже осталось много невысказанного.

Луч фонарика скользнул по ее лицу.

– А знаешь, – сказал Пол, – мне тоже есть что тебе рассказать. – Голос выдавал волнение, которое Пол всеми силами пытался скрыть.

– Слушаю, – отозвалась Кристина.

– Я был у мастера Вона.

– Не может быть. Когда?

– Вчера вечером. После нашего с тобой разговора. – Пол снова потушил фонарь.

– Каким образом тебе удалось так быстро к нему пробиться?

– Все дело в размере гонорара.

– И что он тебе сказал?

– Что тигр скоро сожрет собаку. А сова упадет с дерева.

– Прекрати! – разозлилась Кристина. – В китайском гороскопе нет никакой совы. А мы с тобой не тигр и не собака.

– Прости, я не хотел тебя злить. Мастер Вон сказал, что мне нечего опасаться. Год Свиньи для меня удачный.

Кристина взяла фонарик и внимательно вгляделась в его лицо. Пол сощурил голубые глаза. Потом его взгляд метнулся в темноту, губы задрожали. Или ей это привиделось?

– Ты все выдумал, признайся.

– Нет.

– Я полагала, ты не веришь в астрологию.

– А я и не верю.

– Тогда зачем ты к нему пошел?

– Чтобы успокоить тебя. И себя. Я не вынесу девяти месяцев разлуки.

Она еще надеялась узнать правду. Прочитать ее по его губам, глазам. Она не верила Полу, сама не зная почему.

– Он ведь дал тебе кассету? Я хочу ее прослушать.

– Кристина, прекрати этот допрос. Мастер Вон недвусмысленно сказал, что опасности нет, независимо от того, с кем я проведу этот год. Тебе недостаточно моих слов?

Она задумалась.

– А что он рассказал тебе о твоем прошлом?

– Что я был женат, а теперь в разводе. Что моих родителей нет в живых. Что у меня был сын… – Голос его сорвался. Пол несколько раз сглотнул и прокашлялся. Длинный нос, казалось, заострился больше обычного.

– Даже не знаю, стоит ли тебе верить.

– Тогда позвони ему.

– Он не станет разговаривать со мной о тебе.

– «Как будто доверие – это глупость…» Чьи это слова?

– Пол! Для меня это все слишком серьезно.

– Для меня тоже.

Он знал, что она ему поверит. У нее просто не было выбора. Верить и надеяться – вот все, что оставалось Кристине. Тем не менее что-то в ней продолжало упорствовать.

– А что означает эта красная повязка на твоей руке?

– Мастер Вон посоветовал всегда иметь на себе что-нибудь красное. Он считает, это сделает меня в нынешнем году еще счастливее… Во всяком случае, вреда не принесет.

– А больше он тебе ничего не посоветовал?

– Избегать воды, что довольно сложно для островитянина. Нефрит – мой счастливый камень в этом году. Красный – цвет моей удачи. Богатым в этом году я не стану. Мне следует избегать всего связанного с числом «три». Ну а число моей удачи очень и очень большое.

– В смысле?

– Ну… гораздо больше, чем тройка, пятерка или любая из известных нам цифр. Мне всего мало. Сам не знаю, какая цифра могла бы меня удовлетворить.

Ни один мужчина не смешил ее так, как Пол. Она полюбила его в том числе и за это.

Время от времени его нога дергалась – нечто вроде тика, выдававшего нервозность.

– Тебе нехорошо? – спросила она.

– С чего ты взяла?

– Твоя нога…

Пол положил руку на колено и унял дрожь:

– Так лучше?

Последний паром из Гонконга огибал мыс.

– Успеешь, если поторопимся, – кивнул на него Пол.

– С каких это пор ты стал бегать за паромами? – удивилась Кристина.

Он пожал плечами:

– Так ведь это ради тебя…

Кристина замолчала, вслушиваясь в шум моря.

– Я хочу остаться, – тихо ответила она.

IV

Они договорились встретиться в шесть вечера в посадочном переходе. В шесть десять переход закрывался, но Кристина сказала, что раньше ей из бюро никак не вырваться. Она забронировала билеты в компании «Южно-Китайские авиалинии» на 18:30 и рассчитывала приехать в аэропорт прямо из города.

Пол прибыл туда двумя часами раньше. Благодаря многочисленным магазинам и бутикам аэропорт Чхеклапкок напоминал скорее торговый центр. Пол прогулялся по этажам, выпил чая, купил газету и, уединившись в пустом коридоре, сделал несколько дыхательных упражнений.

Часы над воротами посадочного перехода показывали без десяти шесть. Сине-белый «Аэробус-320» уже ждал пассажиров. Пол внимательно разглядывал самолет через оконное стекло, как будто надеялся высмотреть вмятину на боку машины или трещину на металлической обшивке. Он никогда не испытывал ничего похожего на страх полета, тем не менее каждый раз спрашивал себя об одном и том же: как так получилось, что он, Пол Лейбовиц, добровольно позволил запихнуть себя в эту металлическую трубу, заодно с двумя, тремя или даже четырьмя сотнями человек? Тем более в такую невзрачную, как эта, явно не рассчитанную, судя по размерам и оснащению, ни на такую длительность полета, ни на такое количество людей.

Девять минут седьмого. Все пассажиры вошли в ворота. Стюард уже бросал на Пола вопросительные взгляды, когда в другом конце коридора появилась Кристина. Она извинилась за опоздание. Пол заметил легкие тени у нее под глазами, которых не могла скрыть даже поплывшая от пота косметика.

Девятый ряд. «Счастливое число», – мелькнуло в голове у Пола. На полках в салоне места для его сумки не нашлось. Пол ненавидел переполненные самолеты.

Кристина уступила ему место возле иллюминатора. Пилот приветствовал пассажиров на борту авиалайнера и заверил, что перелет будет спокойным и завершится в назначенное время. Стюардессы занимались своей обычной работой. Пассажиры поудобнее устраивались в креслах. Некоторые уже погрузились в чтение, играли в карты, смотрели фильмы на установленных в салоне экранах или спали, как у себя дома. Пол завидовал таким людям. Для него перелет всегда был пыткой.

Сиденье оказалось тесным. На спинке кресла впереди зияла глубокая трещина. Кроме того, в том ряду не работали лампы для чтения. Мелочи, на которые иной не обратил бы внимания, но они свидетельствовали о небрежности, с какой экипаж подготовился к рейсу. Если же это были знаки, то они не предвещали ничего хорошего. Пол нахмурился и отвернулся к окну.

Машина покатила в направлении взлетно-посадочной полосы. Кристина вытащила из сумочки шкатулочку и протянула Полу. Внутри оказался амулет из темно-красного нефрита – маленький дракон, его знак по китайскому гороскопу, – на красно-коричневой кожаной ленточке. Размером он был с ноготь большого пальца и такой тонкий, что просвечивал насквозь. Пол не так много понимал в камнях, но почему-то сразу понял, что это очень дорогой сорт.

– Красный нефрит, – сказала Кристина. – Как раз то, что мастер Вон порекомендовал тебе. Ты же знаешь, что означает этот знак. Дракон – могущественный защитник и символ счастья. Он обитает в небе и морях, реках и воздухе и может становиться невидимым. Этот знак очень тебе подходит.

– Чудесная вещь! – Пол поцеловал ее в щеку. – Большое спасибо. Откуда он у тебя?

– От мамы. Она подарила его мне много лет назад. Когда-то он принадлежал моему отцу.

– Твоему отцу? – переспросил Пол. – Ему он точно не принес счастья.

– Отец не носил его, потому что считал астрологию глупым суеверием. Но он получил его от своего отца, который верил в звезды и был Дракон по зодиаку.

– То есть от твоего деда? И тот его использовал?

– Думаю, да. Дед прожил долгую жизнь.

– Насколько долгую?

– Утонул в восемьдесят четыре года при попытке переплыть широкую реку. Его тела так и не нашли.

– Но это свидетельствует не в пользу амулета.

– В тот день дед оставил его дома. Забыл, вероятно.

– Семейная легенда.

– Нет. Иначе откуда он у нас оказался бы?

Тут загудели моторы, и Кристина с Полом вжались в кресла. Кристина взяла Пола за руку, как будто ей стало нехорошо. А может, и ее мучили дурные предчувствия? Лампы вдоль взлетной полосы проносились все быстрее. Потом самолет так резко пошел вверх, что у Пола возникло чувство, будто они поднимаются в лифте. Вечер выдался безоблачным. Вверху мерцало звездами небо, внизу простиралось черное Южно-Китайское море. Множество огоньков обозначали суда. Сверху они походили на горстку алмазов, чьей-то щедрой рукой рассыпанную по черному бархату. Пол узнал очертания Ламмы. Море огней рядом с островом означало Гонконг.

Пол повесил амулет на шею, спрятал его под майку и удивился охватившему его приятному, теплому чувству. Кристина уже спала. Пол приподнял ее голову и подложил подушку. Потом накрыл ее ноги пледом, выключил лампу для чтения и осторожно откинул ее кресло.

Пол завидовал ее способности засыпать где угодно – в метро, такси или на пароме, – хотя сейчас предпочел бы обсудить с ней планы на ближайшие два дня. Что именно сказала ей Инь-Инь, когда Кристина ей позвонила? Не делала ли каких намеков на проблемы своего отца? Знает ли она о них вообще? Возможно, и Кристина не знает ответов на эти вопросы. Но Пол должен был переговорить с ней на эту тему. Последние дни выдались хлопотными: перелет, бронирование отеля, виза. Кристине нужно было назначить себе заместителя в бюро и поручить кому-нибудь Джоша. Пол не привык жить в таком темпе.

Когда она проснулась, самолет шел на снижение.

– Прости. – Она зевнула. – Я страшно устала.

– Ты пропустила не так много, – успокоил ее Пол.

Кристина выпрямилась и собрала волосы в конский хвост. С такой прической она походила на молоденькую девочку.

– Что ты чувствуешь?

Она посмотрела на него и улыбнулась:

– Ты хочешь знать, удалось ли мне отдохнуть?

– Нет, скорее, что ты чувствуешь. Волнуешься? Боишься? Может, радуешься предстоящей встрече?

– Порой ты задаешь такие странные вопросы, – перебила она его.

– То есть?

– Ни один китаец не стал бы интересоваться ничем подобным. Из тех, кого я знаю, по крайней мере.

– Но почему?

Она пожала плечами:

– Вероятно, мы не придаем словам такого большого значения. Нам просто не придет в голову об этом расспрашивать. Если собеседник захочет, он сам даст нам знать, без всяких вопросов.

– Тем не менее ты мне ответишь? – неуверенно продолжал Пол.

Он не знал, следует ли понимать ее последнее замечание как намек на бестактность.

– С удовольствием. – Кристина задумалась. – Итак, что я чувствую… Честно говоря, мне трудно выразить это словами… Во всяком случае, что-то я чувствую.

– Попытайся.

– Ну хорошо… Я не боюсь, во всяком случае, за себя, пока ты со мной. Но я волнуюсь, потому что не знаю, что нас ждет, в какую переделку угодил Большой Дракон и сможем ли мы ему помочь. Это беспокойство нельзя назвать неприятным… Радуюсь ли я? – Она взглянула на Пола, как будто ему был известен ответ на это вопрос. – Возможно, но это нельзя назвать радостью предстоящей встречи с близким человеком. Того брата, которого я потеряла много лет назад, я больше не увижу. Я еду к незнакомому мужчине и его семье, про которого знаю, что это мой брат. Это не одно и то же, если ты меня понимаешь. – (Пол кивнул.) – И потом… – Она запнулась. – Особенно приятно осознавать, что через сорок восемь часов мы полетим обратно в Гонконг.

Посадка получилась необыкновенно мягкой. Пол и Кристина покинули самолет в числе последних. Вопреки обыкновению, на этот раз Кристина не особенно торопилась. По мере приближения к паспортному контролю она все больше замедляла шаг.

Ее лицо выражало лишь беспокойство. Когда они встали в очередь к турникетам, Пол попытался подбодрить Кристину, но она не ответила. Взгляд ее блуждал по залу, по потолкам, где были спрятаны камеры слежения, пока не остановился на молодом человеке в синей форме, которому она как раз должна была протянуть паспорт. Кристина словно готовилась ступить на вражескую территорию. Она решила идти впереди Пола, чтобы в случае чего он смог помочь ей.

Но чиновника пограничной службы мало интересовали ее страхи. Он коротко взглянул на бумаги и пропустил ее. В отношении Пола процедура осмотра также заняла не более минуты. Их багаж уже плыл по ленточному конвейеру, таможенник и не взглянул на него.

В зале ожидания толпились встречающие. Кристина просила племянницу не приезжать за ней в аэропорт. Прямо с самолета они с Полом планировали ехать в отель, где завтра в восемь должна была появиться Инь-Инь. Пол и Кристина с трудом пробирались сквозь толпу. Оба чувствовали себя в центре внимания, хотя их никто не ждал. Кристина замедляла шаг, время от времени останавливаясь, так что Полу приходилось подталкивать ее к выходу.

Снаружи оказалось жарче, чем в Гонконге, хотя и не так влажно. Из всех машин такси, выстроившихся в длинный ряд напротив входа, их угораздило выбрать именно ту, в которой не работал кондиционер. Хотя благодаря открытому окну в салоне было довольно прохладно. Пол опустился на потертое заднее сиденье, чувствуя под собой каждую пружину. Возле зеркала заднего вида покачивался портрет Мао – неизменный талисман удачи китайских таксистов. Водитель жевал потухшую сигарету. Они развернулись, и водитель бешено погнал по скоростной трассе, будто удирал от погони. Из опасения снизить скорость он постоянно лавировал с полосы на полосу. Пол попросил его ехать помедленнее, китаец кивнул. Потом пробормотал несколько слов, которых Пол не понял, и снова нажал на газ.

Кристина как будто не замечала ничего этого. Она сидела за спиной шофера и смотрела в окно. После паспортного контроля она не проронила ни слова. В ответ на замечания Пола только кивала или делала вид, что ничего не слышит. Он внимательно всматривался в ее лицо, на котором волнение постепенно сменилось какой-то странной, несвойственной Кристине безучастностью. Проще всего было, конечно, спросить у нее самой, что происходит. Однако Пол не был уверен, что получит ответ на этот вопрос, поэтому молчал. Он вообще решил в ближайшие два дня не приставать к ней с расспросами. Просто не упускать ее из виду и всегда быть рядом, чтобы в нужный момент поддержать.

Пол взял ее за руку, но Кристина даже не взглянула на него.

Внезапный звонок мобильника вывел ее из оцепенения. Некоторое время Кристина напряженно вглядывалась в дисплей, на котором мерцали бледные в свете уличных фонарей цифры. Помедлила, распознав китайский номер.

– Может, мне ответить? – с готовностью предложил Пол.

Но Кристина покачала головой и убрала мобильник в сумочку.

Они неслись по шестирядной трассе на опорах. Город, сколько хватало глаз, состоял из одних новостроек. На горизонте чернели фантастические очертания Пудуна.[3] И чем ближе они подъезжали, тем больше росло удивление Пола. Он вспоминал свое первое путешествие в Шанхай. Тогда на месте этих небоскребов простирались рисовые и ячменные поля, возле деревенских хижин валялись в грязи свиньи. А теперь сорокаэтажные здания примыкали к обочине дороги, так что можно было заглядывать в окна квартир. Кристина тоже любовалась видами, но, судя по всему, мало что воспринимала.

Отель «Астор Хаус» Пол помнил еще по прежним поездкам. Он располагался по другую сторону реки Сучжоу, в самом конце набережной Вайтань, – внушительное здание в стиле неоклассицизма, еще до революции считавшееся гордостью города. Пока Пол на ресепшене заполнял формуляры, Кристина разглядывала фотографии именитых постояльцев – Альберт Эйнштейн, Бертран Рассел, Чарли Чаплин…

Комната оказалась вдвое больше гонконгской квартиры Кристины. Высота потолков составляла около пяти метров. Стены были обшиты темными тиковыми панелями, старый паркетный пол – безумная роскошь по тем временам – скрипел при каждом шаге.

Кристина еще раздевалась, когда Пол уже улегся в постель. Потом исчезла в ванной и вскоре предстала перед ним голая. Впервые Пол смотрел на ее обнаженное тело, не испытывая желания. Он любовался ее тонкими, но мускулистыми руками, выпирающими ключицами, на которых натянулась кожа, крепкими грудями и удивлялся хрупкости человеческого тела. Его ранимости, нуждающейся в нежности и защите.

Кристина забралась в постель, и Пол приник к ней всем телом. «Обними меня крепче», – прошептала она, положив голову ему на грудь. Он обнял ее, погладил по затылку и замер, не решаясь сдвинуться с места, пока наконец не услышал ее ровное дыхание.

* * *

На следующее утро ровно в восемь они спустились в холл. Инь-Инь – довольно рослая и необыкновенно красивая молодая женщина – встретила их смущенной улыбкой. Кристина рассматривала ее, стараясь уловить хоть какое-то сходство с матерью или бабушкой. Но женщины в их семье не были рослыми и не имели такой белой кожи и высоких скул, характерных для уроженок Северного Китая. Под рукавами футболки, испещренной иероглифами, угадывались тонкие мускулистые руки. Подобранные волосы скрепляла блестящая заколка. В ушах сверкали серьги с драгоценными камнями.

И только глаза девушки не понравились Кристине. Они были подернуты какой-то странной тенью. И чем дольше смотрела в них Кристина, тем больше они напоминали ей о брате. Инь-Инь что-то говорила, но Кристина молчала. У нее возникло чувство, будто она беседует со старой черно-белой фотографией.

V

Беда предупреждает о своем появлении. Она посылает вперед гонцов, нужно только уметь распознать их. Они ведь любят водить людей за нос и рядиться в чужие одежды. Меня им удалось перехитрить. Все началось с большого пальца на моей правой руке. Он исчез. В обед я поела лапши и прилегла вздремнуть на пару минут. А когда проснулась, его уже не было. То есть я видела его, но не ощущала. Я не могла им пошевелить, а когда ущипнула, не почувствовала боли. Через пару часов пропали указательный и безымянный пальцы. Вечером они вернулись. Я успела забыть об этом странном происшествии, когда вдруг на следующее утро за завтраком выронила чашку. Она выскользнула у меня из рук, а я следила за ее падением, не в силах ничего сделать. И пуговицы на моем пиджаке никак не хотели пролезать в петли. Потом перестали открываться банки с чаем и пряностями на кухне. Пальцы на обеих руках, столько лет служившие мне верой и правдой, вдруг превратились в бесчувственные обрубки. «Это смена сезонов, – решила я. – Это зима, слишком долгая, холодная и влажная, успела просочиться в мои кости. А потом весна принесла с собой усталость и истощение. Боль во всем теле. Весна, конечно, что же еще. Мне пятьдесят восемь лет. Не девочка, хотя и не старуха. Так или иначе, в моем возрасте не следует недооценивать влияние погоды».

Два дня спустя я не могла ни взять в руки миску с рисом, ни управиться с палочками для еды. Я чувствовала себя беспомощной, как ребенок, а всем говорила, что просто не хочу есть. Наконец закачалась земля под ногами. На ровной улице, что пролегла через нашу деревню, меня так и шатало из стороны в сторону. А на тропинке во дворе обнаружились вдруг такие рытвины и кочки, что я спотыкалась, как пьяная. Я стала медлительна. Я, которая прежде ни минуты не могла усидеть без дела, у которой все буквально горело в руках. Что бы я отныне ни делала, все давалось мне ценой невероятных усилий: каждое движение, каждый шаг, каждое слово.

Говорила я не иначе как задыхаясь, как будто только что преодолела не меньше сотни ступенек крутой лестницы. «И… сама не… понимаю… что… со мной. Проглатываю одни звуки, а другие тяну слишком долго. Ттты… лллюбишшшь… тофффу?» Я и сама стыдилась, когда слышала свой голос. Тело, мое тело, о котором я до сих пор не думала, потому что всегда могла на него рассчитывать, предало меня. А на следующий день взбесился Чоу-Чоу – большой черный кот, который вот уже десять лет как жил с нами. Он встал перед домом, выгнул дугой спину, а потом вдруг вскинул вверх задние лапы, будто пытаясь встать на передние. Или забыл, что он кот? Чоу-Чоу, милый, что с тобой стряслось? Что ты вытворяешь? Но он не реагировал на мой голос. Пал на землю ничком и забарахтал в воздухе лапами, как будто в него вселился злой дух. Я подумала, что у него приступ бешенства, и не рискнула его трогать. Минуту спустя он поднялся и принялся носиться по двору. Круг за кругом, как будто за ним гналась стая демонов. Потом вдруг резко развернулся, как заяц, и с размаха врезался в стену. Неужели мой Чоу-Чоу ослеп или потерял рассудок? Я не знала, что и думать. Вскоре он поднялся, шатаясь, как пьяный, повернулся вокруг своей оси и таким же точно образом со всего размаха ударился о забор. «Чоу-Чоу! – закричала я. – Немедленно прекрати!» Но на этом припадок не кончился. Бедняга продолжал носиться, время от времени налетая то на колодец, то на лестницу, то на поленницу, пока не упал посреди двора замертво. Вечером этот кошмарный спектакль повторился. А на следующее утро мы обнаружили в колодце труп кота. Он как будто нарочно заскочил туда, чтобы положить конец своим мучениям.

Спустя два дня у меня начались судороги. Я охватывала деревянную ложку всей пятерней и до боли стискивала пальцы, чтобы не уронить, но весь суп выливался, прежде чем я успевала донести ее до рта. Ты же все время был в городе или на поле, поэтому до сих пор мне удавалось скрывать от тебя то, о чем я здесь пишу. В кабинете врача мне почему-то полегчало. Пальцы снова слушались меня, пол опять стал ровным и не ходил ходуном под ногами. Вся моя болезнь вдруг превратилась в кошмарное воспоминание. «Добрый день, господин доктор. Как ваши дела? Меня привел к вам муж». Какое это счастье – снова слышать собственную речь! Я упивалась каждым звуком, словом, фразой. Доктор ничего не мог понять. Пульс ровный, давление в норме. Язык не обложен. Весна, что же еще? Но уже по дороге домой судороги вновь начались. Я дрожала и корчилась, совсем как Чоу-Чоу несколько дней тому назад, и тоже налетела бы на какую-нибудь стену, окажись таковая поблизости.

Беда посылает гонцов впереди себя. Теперь она явилась к нам собственной персоной.

VI

Какой же наивной и легкомысленной она была! Или это работа не дала ей продумать все как следует? Кристина готовилась к этой поездке с того самого момента, когда они с Полом приняли решение. Выбрала самый удобный рейс на Шанхай, забронировала отель, придумала, что сказать Джошу и маме, и назначила себе в бюро заместителя. Старалась не забыть ни одной мелочи и все-таки упустила из виду самое главное.

Так бывает всегда. За хлопотами Кристине некогда было осознать, что означает для нее, собственно, эта встреча с родным братом. В результате она приехала сюда совершенно неподготовленной. От вопросов, которые задавал ей в самолете Пол, отмахивалась. И вот сейчас перед ней стоит незнакомая девушка и утверждает, будто она ее племянница.

Голос у нее тихий, но никак не робкий. Инь-Инь подвела их к припаркованному возле отеля «фольксваген-пассату» и представила молодому человеку за рулем, который решил навестить своих знакомых в окрестностях Иу и оказался настолько любезен, что согласился подвезти всю компанию.

Они молча сели в машину. Инь-Инь – рядом с водителем. Пол придирчиво оглядывал салон, косясь на спидометр.

Кристине, конечно, первым делом следовало расспросить племянницу, отчего она так грустна. Как поживают ее родители, что Большой Дракон рассказывал ей о тете и ее семье и почему не объявлялся столько лет. Ей хотелось знать, что за человек ее брат. Хороший ли он отец? Вспыльчивый или уравновешенный? Слишком много вопросов. С чего начать и мыслимо ли вот так, ни с того ни с сего, врываться в чужую жизнь? Достаточно об этом задуматься, чтобы от страха лишиться дара речи.

На помощь пришел Пол. Нужно же было кому-то нарушить это тягостное молчание в салоне.

– Ты живешь в Шанхае? – спросил он Инь-Инь по-английски.

– Да, – коротко, но вполне дружелюбно ответила та.

– Чем ты занимаешься?

– Учусь музыке.

– Будешь преподавать?

– Нет. Я учусь в консерватории. Буду играть на скрипке. Правда, в Шанхайский симфонический оркестр меня не взяли. – Она вздохнула. – Провалила экзамен в прошлом году. Через месяц пересдача, поэтому сейчас мне нужно много заниматься.

– Как странно, – вмешалась в разговор Кристина, – до сих пор в нашем роду не было музыкантов. – Это прозвучало как утверждение, тем не менее требующее ответа. – Откуда у тебя талант к этому, не от отца же? Или он тоже на чем-нибудь играет?

«Странный вопрос», – подумала Кристина про себя. Неловко как-то осведомляться у племянницы о родном брате и тем самым ставить себя в положение совершенно постороннего человека.

– Немного, – засмеялась Инь-Инь. – Отец играет на губной гармонике. Но талант у меня скорее от матери. Она была учительницей в музыкальной школе и имела очень красивый голос.

– Разве она умерла? – вырвалось у Кристины.

Она испугалась, будто речь шла о ее лучшей подруге.

– Нет. – Инь-Инь два раза тяжело вздохнула, прежде чем продолжить. – Но теперь она не поет.

Снова нависло тягостное молчание.

– У тебя ведь есть брат? – спросил Пол.

Если кто и не давал этой беседе окончательно угаснуть, так это Пол.

– Да, старший, – ответила Инь-Инь.

– И чем он занимается?

– Работает менеджером в страховой компании «Чайна лайф» в Шанхае.

– С ним мы тоже познакомимся?

– Боюсь, что нет.

Это прозвучало неожиданно резко. Кристина насторожилась.

В салоне снова воцарилась тишина, теперь, похоже, окончательно. Напряженная, кричащая тишина. Означающая что угодно, только не молчаливое согласие.

Кристина откинулась на спинку кресла. У нее возникло чувство, что, несмотря на внушительную скорость, машина за все это время почти не сдвинулась с места. За окном проносились все те же небоскребы, теснившиеся по обочинам трассы, словно деревья в лесу. Иногда между ними мелькали строительные площадки с подъемными кранами, обозначающие места еще не завершенных зданий. Со временем последние стали попадаться все чаще, в то время как число готовых кварталов заметно пошло на убыль.

Первые рисовые поля появились лишь спустя два часа. Теперь дорога петляла по холмистой местности: железнодорожные насыпи, недостроенные автобаны с развилками и мостами. Странный пейзаж открылся глазам: не то пригород, не то поля. То тут, то там мелькали группы домов, очевидно достроенных, но не жилых. Попадались и явно не готовые к заселению объекты, и похожие на руины древних городов брошенные стройки. Широкие улицы, внезапно упиравшиеся в пустыри. Опоры несостоявшихся мостов. Жизнь теплилась разве вблизи фабрик, в общежитиях для рабочих.

Таково было лицо современного Китая. Не сказать чтобы безобразное, но и красивым назвать его было никак нельзя. Неприветливый, густонаселенный и в то же время какой-то безлюдный ландшафт.

– Еще час – и будем на месте, – объявила Инь-Инь. – Родители живут в деревне, неподалеку от города Иу. Слышали когда-нибудь?

– Нет, – ответил Пол.

– Мы забронировали там для вас номер в отеле. Очень интересный город, вам понравится.

– В самом деле? – недоверчиво переспросил Пол.

Инь-Инь кивнула:

– Двадцать лет назад, когда мы только что сюда переехали, в нем было всего тридцать тысяч жителей. Маленький городишко. Но теперь больше семисот тысяч человек. Я ходила там в школу, а сейчас, пожалуй, заплутаю. Один мой друг три года прожил в Америке, а когда вернулся, не нашел свой дом. Он точно знал, что дом все еще стоит. Вышел из такси и два часа блуждал по городу. Даже район не смог узнать. Другие улицы, другие здания. И это всего за три года! Странное чувство, когда все тебе как будто знакомо и в то же время чужое, если вы меня понимаете.

Пол кивнул.

Кристина заерзала на сиденье. Ее не интересовали истории про заблудившихся друзей племянницы. Она не желала ничего слышать о стремительно растущих китайских городах. Ей не терпелось знать, что ждет ее в доме брата.

– Инь-Инь, ты не знаешь, почему твой отец написал мне письмо?

Пол повернул к ней удивленное лицо. Инь-Инь поймала взгляд тети в зеркале заднего вида и вздохнула:

– Но вы же его сестра.

– Да, вот уже сорок два года как… – съязвила Кристина и тут же пожалела об этом. В конце концов, какое она имела право так разговаривать с девушкой? – Я только хотела спросить, какой помощи он ждет от меня, – добавила она уже мягче.

– Об этом я ничего не знаю.

Инь-Инь лгала и даже не пыталась это скрыть. Но прежде чем Кристина успела открыть рот, Пол наклонился к ней и быстро заговорил по-кантонски:

– Имей терпение, Кристина. Сейчас мы обо всем узнаем.

Через несколько минут они свернули с трассы и оказались в зеленой долине, через которую пролегала проселочная дорога. Потом снова свернули, на этот раз в обрамленную полями аллею. Машина затряслась на ухабах. Впереди нарисовались очертания высотной трассы на опорах. Сразу за ней открылась деревня, на краю которой была песчаная площадка. Водитель выключил мотор.

– Последние триста метров придется идти пешком, – объявила Инь-Инь. – Улицы в деревне слишком узкие для машины.

Пол вышел наружу и огляделся. Кристина предпочла бы остаться в салоне, но он обошел машину и распахнул перед ней дверцу. По глазам Пола Кристина видела, что он раздосадован не меньше, чем она. Куда их завезли? Молодой человек вытащил багаж гостей и попрощался. Он торопился домой, к родителям. В отель их доставит такси, а завтра после обеда он приедет снова, чтобы отвезти их в аэропорт. Пока Пол подбирал чемоданы, Кристина рассеянно глядела вслед отъезжающей машине. Она почувствовала себя брошенной. Беззащитной и одинокой, несмотря на присутствие Пола. Но при всем своем желании уехать отсюда просто так она уже не могла.

Откуда ни возьмись выскочила собака, остановилась в паре метров и залилась таким истошным лаем, будто собиралась растерзать нежданных гостей на месте. Она ничего не сделает, успокоила Инь-Инь. Но Кристина не спускала глаз с разъяренного пса. Сильный порыв ветра взметнул над площадкой тучу песка. Запорхали, как огромные бабочки, два пластиковых пакета и мягко опустились на землю в тени каменного забора. Солнце стояло в самом зените, грозясь испепелить все живое, и буквально выжигало глаза ярким светом. Кристина надела солнцезащитные очки. Брат, который объявился впервые за сорок лет, чтобы просить о помощи, даже не вышел ее встретить.

Они пересекли площадь и свернули в длинный переулок. Здесь не было ни единого деревца. Перед домом два старика в потных майках что-то просеивали через металлические сита. При виде чужаков оба вскинули головы. В их глазах не было ни дружелюбия, ни враждебности – только усталость. Потом им встретилась женщина с вязанкой рисовой соломы на спине. Она медленно шла по дороге, уставив взгляд в землю, и, поравнявшись с ними, даже не подняла головы. Повсюду царила странная тишина, большинство домов выглядели нежилыми. Кристина не слышала ни разговоров, ни смеха – только гул автобана да слабый свист ветра в ушах. Безликий, безжизненный пейзаж, сплошь состоящий из всевозможных оттенков серого и землисто-бурого. У ворот на въезде в деревню две женщины заученными механическими движениями лепили что-то из теста. Их волосы и лица казались такими же высохшими, как земля под ногами.

Беспокойство Кристины росло. Что она делает в этом богом забытом месте? Неужели в одной из этих жалких лачуг живет ее родной брат? Наконец Инь-Инь остановилась перед выложенной белой плиткой стеной и открыла деревянную калитку в тяжелых, выгнутых аркой воротах. Они оказались в просторном дворе, посредине которого темнел колодец. Кристине бросилась в глаза поленница возле дома. Два дерева, сплошь покрытых бурой пылью. В глубине двора сверкал выложенный белой плиткой двухэтажный дом с красной черепичной крышей, судя по всему, самое красивое строение в округе.

За спиной Кристины лязгнул замок.

– Папа! – позвала Инь-Инь. – Мы пришли.

Кристина не ожидала увидеть его таким старым и изможденным. С тем же успехом его можно было принять за брата ее мамы. Не десять лет разделяло их, а гораздо больше. Год в Гонконге – не то что год в Китае. Гонконг – Сычуань, Гонконг – Шанхай. На карте мира расстояние чуть больше булавочной головки. Меньше трех часов в самолете, сутки в поезде. Но как по-разному течет время. Сколько гонконгских лет составляют один китайский год?

Кристина вглядывалась в его лицо. Что осталось от молодого человека, фотографию которого мать прятала под подушкой? Жизнь не пощадила его. Серьезные глаза того юноши все-таки искрились жизнью. Во взгляде этого старика не читалось ничего, кроме подозрительности и усталости, которую Кристина заметила уже на лице его дочери. Как будто горе передавалось в этой семье по наследству. На лбу и щеках пролегли глубокие морщины. В кустистых бровях серебрилась седина. Маленькая родинка на подбородке развилась в огромную бурую бородавку, из которой торчали неопрятные черные волосы. Вне сомнения, перед Кристиной стоял человек, хлебнувший горя. Тем не менее сочувствовать ему было свыше ее сил.

Помимо всего прочего, он был мал ростом. Гораздо меньше, чем она себе представляла.

Кристина вспоминала старую фотографию, единственную, на которой они были все четверо. Отец и мать – в форменных темно-синих кителях эпохи Мао. Оба мрачно смотрели в камеру, словно предвидели, какие несчастья предстоит перенести их семье. Отец был крупным мужчиной. Высокий, худощавый – типичный уроженец китайского Севера. Да Лун не имел с ним ничего общего. Коренастое телосложение и полные губы он унаследовал от матери, чьи предки были выходцами из провинции Сычуань. Впрочем, на этом сходство с матерью заканчивалось.

Они долго молчали. Не кидаться же друг другу в объятия, в самом деле? Да Лун беспомощно улыбался беззубым ртом.

– М…м…мэй-мэй… – Голос приятный, ласковый. Неожиданно тихий, но какой-то вкрадчивый, который хочется слушать. «Мэй-мэй» – «младшая сестра». – С…с…сяо Хун…

Так ее звали по-китайски. «Сяо» – «маленькая», «хун» – «красная». Странное имя для девочки, но тогда оно было едва ли не самым популярным в Народной Республике. Брат произносил его иначе, чем мать. Та шипела, как будто оно ей не нравилось. Да Лун выговаривал звуки мягче, почти с нежностью.

Он заикался в начале каждой фразы, повторял одно и то же по нескольку раз. Кристина перевела взгляд на Инь-Инь, Пола, потом снова на брата. Мандаринский диалект, конечно. Чего же она ждала? Но это не могло быть правдой. По спине пробежала холодная дрожь. Пятилетней девочкой Кристина уехала отсюда – из страны, которая посылала детей на смерть, а их отцов превращала в отчаявшихся бескрылых птиц. Она получила другое имя, приняла язык другой земли. Тот, прежний, оставила здесь, вместе с пеплом отца и детскими воспоминаниями. Из того, что говорил Да Лун, Кристина понимала лишь отдельные фразы. У брата с сестрой больше не было слов, чтобы поговорить друг с другом. Кристина подняла глаза. Спросила, знает ли он кантонский. Да Лун виновато покачал головой. Может, английский? Тоже нет.

Положение спас Пол. Он представился, а потом вежливо заметил – сначала на безупречном мандаринском, а потом и по-кантонски, – что это прекрасно, когда брату и сестре есть чему поучиться друг у друга, даже в столь почтенном возрасте. А потом, как бы между прочим, предложил свои услуги в качестве переводчика.

Да Лун смерил высокого иностранца долгим подозрительным взглядом. Неожиданно лицо его просветлело. Он улыбнулся, поблагодарил их всех за визит, отметив, какая радость для него, да и для всего его семейства, видеть Кристину в этом доме. Выразил надежду, что путешествие было не слишком утомительным и их встречей управляют счастливые звезды. Извинился, что не смог встретить их в аэропорту сам, и порадовался, что Инь-Инь удалось без промедления доставить столь дорогих гостей к нему домой. Потому что, как гласит китайская поговорка, никто не блуждает так долго, как тот, кто думает, что знает дорогу.

Из всего сказанного Кристина поняла только отдельные слова. Но и после того, как Пол перевел, не сразу смогла уловить смысл витиеватого китайского приветствия.

Да Лун пригласил их в дом. В просторных, скудно меблированных комнатах царил полумрак. На окнах для защиты от солнца висели куски темной ткани. У самой двери стоял стол с четырьмя стульями. На нем, среди чашек и вазочек с печеньем и конфетами, дымился чайник. В другом углу темнел диван, напротив него большой телевизор, ночной столик и кровать. Было тепло, но не жарко, пахло больницей. На кровати лежала женщина – жена Большого Дракона.

Да Лун, по-видимому, не имел намерений показывать им свое жилье. Просто пригласил сесть, а Инь-Инь разлила по чашкам чай и предложила печенье. Да Лун достал откуда-то коробку с конфетами и протянул Кристине:

– Б…бери… Твои любимые.

Пол перевел. Кристина с удивлением смотрела на бело-голубые прямоугольнички с изображением зайца. В них оказались пралине из горького черного шоколада, начиненные темной несладкой нугой, вполне сносной на вкус. Да Лун заметил смущение сестры:

– «Б…белый кролик». Р…раньше ты любила их, п…помнишь?

Кристина не поняла ни слова, это было ужасно. Она вопросительно посмотрела на Пола, тот повторил слова Да Луна по-кантонски.

Кристина покачала головой. Брат уставился на Пола, как будто усомнившись в правильности перевода.

– «Б…белый кролик»… – повторил он еще раз.

Нет, она не помнила. Никаких белых кроликов. Только огромного бескрылого ворона, который вдруг вскочил на подоконник, да так и не смог взлететь.

В этот момент из противоположного угла послышались хрюкающие звуки, перешедшие в жалобный скулеж. Инь-Инь подошла к кровати, протерла влажным полотенцем лоб больной, поднесла стакан воды, подняла женщине голову, помогла отпить. Потом присела рядом на корточки и взяла ее за руку.

На ночном столике рядом стоял CD-плеер. Инь-Инь вставила диск и нажала кнопку. Вскоре комнату наполнили звуки фортепианно-скрипичного дуэта.

– Минь Фан, моя жена, – кивнул Да Лун в сторону женщины.

Та, казалось, расслышала свое имя. И слово «тай-тай» – жена.

– Что с ней? – спросила Кристина, старательно выговаривая каждое слово.

Но Да Лун снова перевел глаза на Пола:

– Б…больна. М…музыка ее успокаивает.

– Чем больна?

– В…врачи точно не знают. П…подозревали эпилепсию, п…потом инсульт. Г…говорят, никакой надежды, н…но я не верю… з…здешним врачам, – добавил он после паузы.

Кристина и Пол переглянулись. Она ждала продолжения, потому что уже поняла, к чему клонит Да Лун. Но он молчал.

– И в этом причина вашего приглашения? – тихо спросила она, и брат кивнул, не поднимая на нее глаз. – Ты решил, что твоя мэй-мэй, маленький босоногий доктор, сможет ей помочь? – (Он снова кивнул.) – Да Лун… – слова застревали у Кристины в горле, – видишь ли… я не врач.

– Не врач? – пробурчал Да Лун, все еще не поднимая головы.

Он как будто не был даже разочарован, а только еще ниже опустил плечи, словно в ожидании следующего удара.

– Нет, Да Лун… Нам с мамой тяжело пришлось в Гонконге первое время…

Черт, что, в конце концов, она пыталась ему объяснить? Что детские мечты не всегда сбываются? Что жизнь порой тоже вносит свои коррективы?

– Видишь ли… у меня не было возможности выучиться на врача… Сейчас у меня туристическое бюро.

– Т…туристическое б…бюро? – переспросил Да Лун. – Т…ты не любишь к…конфеты с белым кроликом на обертке, у т…тебя т…туристическое б…бюро… – пробурчал он, обращаясь скорее к самому себе.

Кристина все еще не решалась взять его за руку.

– Как давно болеет твоя жена? – спросила она.

Но Да Лун будто погрузился в транс. Он сидел, ритмично покачиваясь всем туловищем, и не сводил глаз с пальцев Кристины.

– Не так долго, – ответила за отца Инь-Инь. – Лежит чуть больше двух месяцев. Мама всегда была очень здоровой женщиной, не помню, чтобы она когда-нибудь болела. Даже не простужалась. И вдруг такое.

– В…все началось с д…дрожи, – подхватил Да Лун. – А п…потом она стала спотыкаться, как будто не могла держать равновесие. Я п…предупреждал ее… но она не слушала… Г…говорила, что все хорошо… А через два дня я уже не мог понять, что она говорит. В…вечером не смогла удержать палочки для еды, и миска с рисом выскользнула у нее из рук на пол. Утром я отвез ее в город, к врачу. Но там ей вдруг снова с…сделалось хорошо. Ни д…дрожи в руках, ни давления. П…пульс, язык – все в норме. С…судороги начались, как только мы вернулись домой. Ее трясло. Она к…кричала от боли. П…падала, каталась по земле… А я с…стоял рядом и ничего не мог с…сделать.

Да Лун замолчал. Он произнес свой монолог довольно быстро и внятно. Пол едва успевал за ним переводить. Инь-Инь подлила чая.

– Ее п…парализовало, – продолжил Да Лун. – Я тут же вызвал такси и отвез ее в Иу, в клинику. Там она пробыла три недели. Чем только не пичкали ее доктора, какие только обследования не проводили – ее состояние все ухудшалось. Теперь она не может ни слова сказать, ни пальцем пошевелить. Она ослепла. Врачи говорят, что и оглохла, но это не так. Наконец в больнице сказали, что больше ничего не могут для нее сделать. Она лежачая, у них нет возможности держать ее в клинике. Мне пришлось забрать ее домой. Они привезли ее сюда на «скорой» и уложили на кровать. Они ее бросили. Можешь себе представить, мэй-мэй? Бросить живого человека, который еще дышит? Я – нет, я так и сказал им. Я ее не брошу. Они назвали меня сумасшедшим. Сказали, что им очень жаль, но я должен смотреть правде в глаза. Результаты обследований только подтверждают ее полную безнадежность. Никакой надежды, слышишь, сестра? Но я не сдамся. Любящее сердце не принимает смерти. Она жива, слышишь, сестра! Минь Фан ест, пьет… Кто знает, что она еще делает? Они понятия не имеют, чем она болеет, как же они могут утверждать, что она безнадежна? Это же б…бред какой-то! П…понимаешь, сестра? – Даже замолчав, Да Лун не мог успокоиться и, задыхаясь, все еще рубил ладонью воздух. Потом перегнулся через стол, словно решился поведать Кристине самое главное. – Я… я уверяю тебя, сестра. Их т…тесты – сплошной обман. Я думал, ты стала врачом. Какой я дурак! Я не сомневался, что ты работаешь в современной клинике в Гонконге. Я так надеялся, что т…ты сможешь ей помочь.

– К сожалению, нет, – вздохнула Кристина. – Неужели здесь совсем нет хороших врачей?

Встретив взгляд брата, она поняла: вопрос был глупым.

– Вы были в Шанхае? – вмешался в разговор Пол. – Там точно есть квалифицированные неврологи.

– К…конечно, но у нас нет на них денег. И потом, все меняется так быстро. С каждым днем ей все хуже. Как я могу везти ее в Шанхай в таком состоянии? Но даже если мне удастся ее туда доставить, где гарантия, что ее возьмут в клинику? Здешние врачи точно не дадут направление. Безнадежный случай, говорят они.

Из угла снова донеслось всхлипывание. Да Лун быстро поднялся, Пол и Кристина следом за ним.

Минь Фан являла собой жалкое зрелище. Она лежала на спине, устремив взгляд в потолок. Ее лицо исказила застывшая гримаса, рот был полуоткрыт. Скрюченные пальцы напомнили Кристине огромные птичьи лапы. Кристина силилась представить эту женщину здоровой. Как она выглядела еще несколько недель тому назад? Была ли миловидной или некрасивой? Неуклюжей или изящной? Худой или полной? Болезнь превратила ее в бесформенный кусок человеческой плоти. Да Лун присел на кровать. Больная что-то забормотала. Да Лун выключил музыку, приставил ухо к ее губам и замер. Некоторое время он вслушивался в звуки из другого мира, как будто надеялся растолковать их, если только проявит достаточно терпения.

– Она хочет что-то сказать, но я не понимаю что. – Да Лун повернулся к сестре. – Я прожил с ней больше сорока лет, а теперь не понимаю ее. Собственную жену. Как такое может быть?

Отчаяние в его голосе было невыносимым. Кристина схватила Пола за руку.

Из-под одеяла донесся неприятный запах.

– Я должен поухаживать за ней, – пробормотал Да Лун, потирая руками лицо. – Прогуляйтесь, это не займет много времени. Инь-Инь покажет вам деревню.

На улице Пол и Инь-Инь сразу направились к той песчаной площадке, на которой еще пару часов назад их высадили из машины. Кристина шла за ними на некотором отдалении. Сейчас она совсем не была расположена к беседе и чувствовала такую усталость, что с удовольствием прилегла бы вздремнуть. Она думала, как помочь брату, но ничего стоящего не приходило в голову. Врачом она не была и не имела знакомых среди неврологов в Гонконге, у которых могла бы спросить совета. Деньгами на дорогих врачей также не располагала. Могла бы разве навести справки в Интернете, но о чем? О внезапном параличе? О нарушениях речи? Судорогах? Кристина не так много понимала в медицине, но отец одной ее подруги несколько лет назад пережил апоплексический удар и страдал от таких же симптомов. Что, если существуют лекарства, которые могли бы облегчить состояние Минь Фан? Если, конечно, не поздно принимать какие-либо меры. Положа руку на сердце, Кристина слабо верила в возможность вдохнуть жизнь в этот неподвижный и бесчувственный кусок плоти. «Любящее сердце не сдается. Оно не принимает смерть». Звучит красиво, но на этот раз правы, похоже, оказались врачи.

За размышлениями Кристина совсем упустила из виду Инь-Инь и Пола. Она обнаружила, что оказалась на перекрестке, и неуверенно свернула в переулок, который, как выяснилось, заканчивался тупиком. Дома отбрасывали густые тени. В одном вовсю гремел телевизор, в другом звенела посуда. Возле одной двери в инвалидном кресле сидела седовласая женщина, вся в черном. Из ее полуоткрытого рта свисала струйка слюны и стекала на блюдце, которое женщина держала на коленях. Судорожно сжатые пальцы делали левую руку похожей на воронью лапу. По безжизненно висевшей правой руке время от времени пробегала дрожь. Женщина заслышала шаги и медленно повернула голову, но Кристина развернулась прежде, чем их взгляды успели встретиться, и побежала туда, где оставила Пола и Инь-Инь. Те уже высматривали ее по переулкам. Кристина рассказала о женщине.

– Это госпожа Ма, – объяснила Инь-Инь, – бывшая мамина подруга. Удар случился с ней несколькими днями позже, чем с мамой, но у нее дела как будто получше. Насколько мне известно, у нее всего лишь нарушение речи да частичный паралич. По сравнению с мамой она просто счастливица.

Они пересекли усыпанную песком площадь и вышли в тенистую аллею, которая вскоре вывела их на поле. Вслед за племянницей и Полом Кристина взобралась на вершину холма и оглядела окрестности. Скоростная трасса делила долину на две части, но поля казались запущенными. Должно быть, крестьяне давно прекратили их обрабатывать. Вдали в серебристо-голубой дымке угадывались очертания фабричных труб и многоэтажных зданий. Путники спрятались от жары в тень пинии.

– Я хотела, чтобы вы увидели это, – сказала Инь-Инь. – Здесь я любила играть маленькой девочкой. Тогда в деревне было много детей, даже школа работала. И каждый день после уроков мы забирались на эту горку, гуляли в поле, лесу, доходили до болотца. На том краю долины был пруд, где водилась рыба. Там я училась плавать. А потом построили первые фабрики, автобан. Молодежь подалась в города – Иу, Шанхай, Сямынь, Шэньчжэнь. Вы видели, кто остался. Через пару лет деревню уничтожат. Это решено.

– Что, совсем уничтожат? – удивилась Кристина.

– Да. Старики, кто останется жив к тому времени, получат квартиры на окраине Иу. Три недели назад я вот так же стояла здесь с моим братом. Он сказал, что так будет лучше. Здесь не о чем жалеть, кроме наших детских воспоминаний. Люди живут в лачугах без кондиционеров. Летом мучаются от жары, зимой страдают от влажности и холода. В городе у них будет, по крайней мере, более-менее сносное жилье. Не говоря о больницах и магазинах под боком. Китай стремительно развивается, говорил брат. Уничтожение этой деревни станет лучшим тому примером. Возможно, он прав.

– А как зовут твоего брата?

– У Сяо Ху. Но мы называем его просто Сяо Ху – Маленький Тигр, хотя он на четыре года старше меня. Он родился в год Тигра.

– И вы с ним ладите? – поинтересовался Пол.

– Вполне. Хотя мы и очень разные. Иногда люди не верят, что мы брат и сестра.

– В каком смысле «разные»? – не понял Пол.

– Он всегда был лучшим учеником, очень прилежным и честолюбивым. Однажды выстроил на реке дамбу, пока я играла и любовалась рыбками. Я по возможности избегаю споров, он же с наслаждением бросается в любую перепалку. В отличие от него, меня совершенно не интересует политика. Сколько себя помню, всегда хотела заниматься музыкой. А брат уже член коммунистической партии. Можно сказать, оба мы добились чего хотели. Только он преуспел в партии гораздо больше, чем я по части музыки. Брат постоянно упрекает меня, что я недостаточно честолюбива. Но я очень уважаю Сяо Ху, потому что он хороший брат и порядочный человек.

– И почему сегодня он не с нами?

Инь-Инь опустила глаза и поковыряла песок носком туфли:

– Они с отцом не так хорошо ладят.

– Почему? – спросила Кристина.

– Сама не знаю, – вздохнула Инь-Инь. – Раньше все было по-другому. Я даже ревновала отца к нему. Еще бы, ведь он первенец! И сын. Папа всегда уделял Сяо Ху много времени, даже делал с ним домашние задания. Со мной ни разу… Сяо Ху должен был стать первым учеником в классе и стал им. Папа всегда им гордился. «Мой Маленький Тигр станет большим человеком», – говорил он.

– И когда все изменилось?

– В прошлом году, буквально в одну ночь. Отец и брат сильно поспорили, так что несколько месяцев после этого не разговаривали друг с другом. После этого Сяо Ху перестал ездить к родителям. Мама тогда очень расстроилась. Она попыталась вмешаться, и отец и сыном снова стали разговаривать. Да только не так, как раньше. Брат все еще избегает отца. У меня даже такое чувство, что он его боится.

– Почему? Из-за чего они вообще поссорились? – спросила Кристина.

– Сама не знаю. Я была тогда в Шанхае, а потом они ничего не хотели мне говорить.

– Что, ни малейшего намека?

– Нет. Вдобавок ко всему, две недели назад они чуть в волосы друг другу не вцепились из-за мамы. Брат взял сторону врачей. Он считает, что в ее случае надежды на будущее возлагать бессмысленно. Настаивал, чтобы отец устроил ее в какой-нибудь пансион или дом инвалидов. С его связями в партии такое вполне возможно. Только папа не хотел и слышать об этом. И так как Сяо Ху никак не мог успокоиться, вышвырнул его вон из дома. С тех пор они снова не общаются.

– И на чьей стороне ты?

Инь-Инь остановила на тете непонимающий взгляд:

– Разумеется, на стороне отца.

– То есть ты веришь, что мать еще можно вылечить? – спросил Пол.

– Этого я не знаю, я не медик. Но если отец считает, что ее нужно оставить дома, мы должны уважать его решение и помогать чем можем. Я его дочь. Его желания – это мои желания. Вот сдам экзамен в консерватории и вернусь в деревню, по крайней мере на три месяца. – Инь-Инь взглянула на часы. – Думаю, больше нам смотреть здесь нечего. Пора возвращаться.

Да Лун курил на скамейке возле дома. Пол присел рядом. Огромная серая крыса пробежала по двору. Да Лун проводил ее взглядом, пока она не исчезла за поленницей.

– С тех пор как кошек не стало, крысы снова расплодились, – равнодушно заметил он.

– А что случилось с кошками? – удивился Пол.

– Сам не знаю. В деревне их было с десяток, и все перемерли в прошлом месяце. Наш кот упал в колодец и утонул. Остальные мучились судорогами и пускали изо рта пену. Наверное, бешенство или какой-нибудь другой вирус. Сосед звонил в полицию, но там сказали, что это не по их части. Нужно обращаться в отдел здравоохранения. Там тоже не стали этим заниматься. Это же кошки. Кому они нужны?

Все вошли в дом. Да Лун накрыл стол. Все сели и ни слова не говоря принялись за куриную лапшу и пельмени. Кристине было неприятно это молчание. Неужели после сорока с лишним лет разлуки им с братом совсем нечего сказать друг другу? Она решила начать первой, описать свою жизнь в Гонконге. Рассказала о первых месяцах изгнания, о девяти с половиной квадратных метрах в общежитии на Лоуэр-Нгау-Тау-Кок-Эстэйт, о маминой работе на фабрике. О невыплаканных слезах, невысказанных словах она умолчала. Как и о человеке в голубых шортах, на которых так бросалось в глаза каждое пятнышко, особенно белое.

Брат слушал, чавкал, с шумом втягивая суп. Он не задавал никаких вопросов. Кристина не была уверена, слышит ли он ее вообще. Она рассказала об учебе в Академии туризма в Ванкувере, о замужестве, сыне Джоше, разводе. Да Лун продолжал есть. Время от времени он выплевывал на стол хрящи или отворачивался, чтобы громко высморкаться. Кристина скосила на него глаза. Маленький сморщенный старичок, с головой погруженный в свою жалкую жизнь. У нее возникло чувство, что она теряет брата во второй раз. Им нечего было делить: ни общих воспоминаний, ни дома, ни родителей. Даже язык разный. Никакого «тогда» больше не существовало. Только не с ним. Оставалось «теперь», но и его Кристина с большим удовольствием вычеркнула бы из своей жизни.

Она все еще надеялась. Ждала, что он начнет рассказывать о себе, задавать вопросы, проявит хоть какой-нибудь интерес. Но Да Лун только зевал, молчал или ковырял в зубах деревянной ложкой.

Кристина задумалась, о чем она могла бы его расспросить. Как они познакомились с Минь Фан? Каким образом он вырвался из деревни? Где и чему учился? Не воспримет ли он ее любопытство как попытку вторжения в свою личную жизнь? В письме он был другим. Куда девался тот доверительный тон? Или это был не более чем трюк с целью ее разжалобить? Кроме того, Кристина не видела никакой возможности помочь больной женщине, а значит, ее пребывание здесь лишалось всякого смысла. Не пора ли прощаться? Затянувшееся молчание порядком раздражало ее.

– Почему ты раньше не пытался найти нас с мамой?

Странный вопрос. А почему ты не пыталась? Кристина ожидала именно такого ответа. Но Да Лун уклончиво покачал головой:

– А… трудные были времена… Опасно было иметь родственников за границей, тем более в Гонконге. Многие угодили в тюрьму или в трудовые лагеря только из-за того, что кому-то из их родни вздумалось уплыть в Гонконг. Мы-то здесь при чем! Разве же их можно было удержать? Тем не менее… Меня запросто могли объявить врагом народа или контрреволюционером. Когда мне сообщили, что вы сбежали, я написал пятистраничное письмо в партком, в котором называл вас предателями, классовыми врагами и буржуазным сбродом. Отказался от тебя и мамы.

– Но с тех пор прошло так много лет…

В конце концов, что давало ей право упрекать его?

– Это так. – Он замолчал. То ли потому, что этот разговор был ему неприятен, то ли просто подыскивал подходящее объяснение. – Мы были слишком заняты своей жизнью, – наконец заговорил Да Лун. – Из Сычуани мы переехали на побережье, оттуда в эту деревню. Детям пришлось во второй раз менять школу, привыкать к новой обстановке. Минь Фан давала небольшие концерты, время пролетало незаметно… Ты же знаешь, как это бывает. И потом, я понятия не имел, где тебя искать. Думал, после Гонконга вы подались в Америку или Австралию…

Он оглянулся на сестру, потом на Пола, словно усомнившись в том, что она его поняла. В его глазах стоял вопрос, который Кристина так боялась услышать: «А вы? Вы хоть раз пытались меня найти?»

– У нас все было так же, – ответила Кристина. – Мы были уверены, что ты не пережил Культурную революцию. Мама пыталась было навести справки, но сразу поняла, что это бесполезно.

Пол перевел, и тут взгляды брата и сестры впервые встретились. Кристина не сказала Да Луну всей правды, как и он ей. В этом она почти не сомневалась. И теперь они искали в глазах друг друга оправдания и поддержки. «Вот так, – думала Кристина, – появляются тайны, которые наследуются из поколения в поколение. Так рождаются семейные демоны: из полуправды, невысказанных упреков, неизжитой печали. А потом они вырастают и превращаются в могущественных великанов. Тогда – это тогда, теперь – это теперь».

На самом деле после бегства из Китая они с матерью ни разу не говорили о Да Луне. Даже после того, как Кристина нашла под подушкой матери его фото. Почему? Почему мать ни разу не попыталась разыскать сына? Зачем с самого начала убедила себя в том, что он мертв? Или тому были особые причины, о которых Кристина не знала? Как можно больше сорока лет замалчивать существование близкого человека? Мать просто боялась вспоминать о нем, слишком невыносимой была боль утраты. «Утраты?» – мысленно повторила про себя Кристина. Может, это была все-таки какая-то другая боль? Ведь и сама Кристина ни разу не проявила ни малейшего любопытства в отношении Да Луна, когда всеми силами пыталась вписаться в новую жизнь. В жизнь без брата.

До сих пор эти мысли словно дремали в ее душе, а сейчас поднялись, чтобы ее мучить. Что было между матерью и Да Луном такого, о чем Кристина не знала? Сейчас самое время спросить об этом. Без всякой надежды, впрочем, получить ответ. Или нет, сначала она переговорит об этом с матерью.

Пол нарушил молчание, переведя разговор на музыку, которая продолжала звучать на заднем плане. Кристину это не интересовало, но голос Пола подействовал на нее успокаивающе. «Это Моцарт, соната для скрипки», – отвечал Да Лун. Он считал, что эта вещь очень нравится его жене, и пусть врачи говорят что хотят. Пол похвалил исполнение Инь-Инь. Беседа перешла на скрипичные концерты Брамса, на Баха и Мендельсона. Кристине эти имена ни о чем не говорили, Пол же, в свою очередь, ничего не знал о китайских композиторах. Тут Да Лун поднялся, достал свою губную гармонику и заиграл что-то, прикрыв глаза и покачиваясь в такт мелодии. Когда он закончил, Пол зааплодировал. И тут Да Лун и Инь-Инь впервые рассмеялись. Кристина – нет. Она ведь совсем не понимала по-мандарински, а утруждать Пола ради нескольких пустых слов не хотела. Мысли ускользали от нее, как бывает за мгновение до сна. Словно непроницаемая стена вдруг отделила ее от этих людей, с которыми она сидела за одним столом. Кристине не терпелось вернуться в отель, она считала минуты до приезда такси.

Только в машине она заметила, как измотали ее последние часы. Голова болела. Плечи словно налились свинцом, так что робкие попытки Пола снять напряжение при помощи массажа причинили боль. Она ждала, что он хоть что-нибудь скажет, задаст пару вопросов, которые помогут навести порядок в мыслях. Но Пол молчал.

Спустя несколько минут они выехали на окраину города Иу и дальше продвигались с черепашьей скоростью: дорога оказалась запружена грузовиками. В обоих направлениях выстроились бесконечные караваны огромных разноцветных фур.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания