Действие рассказа «Необожженный» Дэна Абнетта происходит за несколько десятилетий до событий первого фильма «Планета обезьян». Группа обитателей радиоактивных развалин, оставшихся от величайшей катастрофы 1990-х годов, пускается в путь к заветной цели…

Никто из живущих на Западе больше не уходил навстречу Богу.

Странствие всегда было трудным. Длинный путь, преисполненный опасностей, выматывающий душу и тело, без особой надежды на успешное завершение. Но таким он и должен быть. Чтобы увидеть Бога, паломникам необходимо прикладывать немало усилий.

Путь служил испытанием. Страдания и невзгоды доказывали, что паломники достойны цели. Нелегкое путешествие подготавливало их к тому, чтобы предстать перед божественным началом. Старейшины Запада утверждали, что сам процесс странствия по древней дороге – это уже часть общения с Богом. Если ты стойко вытерпел все испытания, то Бог отнесется к тебе благосклонно. Ты встречался с Богом, делая каждый шаг, а не только последний. От альфы до омеги.

Но времена изменились. Хотя дорога все еще существовала, и сведения о ней передавались из поколения в поколение, по ней давно уже никто не ходил. После возвышения Третьей расы стало совсем небезопасно отправляться в длительное странствие.

Ведь дорога эта вела через земли, которые обезьяны считали своими.

* * *

Вначале их было семеро: Таул и шесть паломников.

Силат повернула обратно через месяц. Повернула и поковыляла прочь на кровоточащих, покрытых синяками и шрамами ногах. Она только задерживала их всех, и Таул знал, что до конца она точно не дойдет.

Силат и сама прекрасно понимала, что стала обузой. В иные эпохи паломники несли бы ее на носилках или на спине по очереди, считая это дополнительным испытанием. Помогая друг другу, дети Бога возвышались в глазах Его.

Но когда Силат захромала, все они поняли, что подстраиваясь под нее или неся ее на себе, они ни за что не дойдут до конца. Это странствие было особенным. Они шли не ради собственного спасения. Дело было вовсе не в них. Дело было в реликвии, которую Калио хранил в своей сумке.

Они остановились, чтобы посовещаться. Силат, ничего не говоря, кивнула им, повернулась и побрела обратно. Все было понятно без слов. Последним воспоминанием о ней Таула был маленький силуэт на западе, едва различимый в накрывающих пустыню лиловых сумерках.

На следующий день, когда устроили привал, исчез Гариг. Оставшиеся понимали, что он пошел вслед за Силат, чтобы проводить ее до дома на западе.

Таул сомневался, что увидит их когда-нибудь живыми. У двоих мало шансов выжить без всякой защиты, тем более что один из них калека. Пустыня их поглотит.

Еще через месяц скончался Пардел.

Они шли по пересекавшему пустынные земли каньону с высокими, словно стены собора, краями. Этот каньон преградил им дорогу, и спуск с одного края отвесного утеса занял почти целый день. Ночью они отдохнули, а днем пошли в прохладной тени среди скал. Два дня они бродили в поисках подходящего для подъема места. Таул почти физически ощущал их беспокойство и волнение. Казалось, никакого выхода из этого ущелья не существует. Прошло уже много времени с тех пор, как здесь в последний раз проходили паломники. Ветер, землетрясения и обжигающие зимние дожди разрушили все знаки.

Но решимость не покидала Таула, и в конце концов он нашел подъем.

Путь наверх был опасным, и они поднимались медленно. С каждым шагом приходилось нащупывать опору, отчего казалось, что ты вот-вот упадешь, и по всему телу разливался страх. С наступлением темноты им пришлось сделать привал прямо посреди пути, на скалистом выступе шириной не более локтя. Там они и просидели всю ночь, словно птицы на насесте, ожидая первых лучей солнца.

Таул взобрался на вершину первым и опустился на колени, вознося краткую молитву Богу за спасение, хотя прекрасно знал, что Бог его, необожженного, больше не слушает. Потом поднял винтовку, покрепче прижав ее деревянный приклад к плечу, и осмотрел окружающую местность в поисках возможных опасностей.

Но ничего вокруг не было. Впереди раскинулась сплошная пустыня. Таул закинул винтовку за плечо и обернулся, чтобы помочь взобраться остальным.

Первым поднялся Калио, весь покрытый потом и обессиленный, но не потерявший присутствия духа, что и отличало его от других. Вместе они подняли за руки Арнию, которая рассмеялась и пропела хвалу Богу, проведшему ее через очередное испытание.

Следующим шел Котте, тихий и мрачный – на взгляд Таула даже упрямый. Он отказался от их помощи и не стал хвататься за их руки. Он всегда хотел все делать сам.

И поднялся сам, после чего лег на спину под солнцем, тяжело дыша.

Пардел, самый старший из них, отстал и находился довольно далеко внизу, судорожно цепляясь за каждый выступ и с трудом поднимаясь сантиметр за сантиметром.

– У тебя получится, старина! – крикнул Таул.

Другие тоже постарались приободрить отставшего, но не голосом, так что Таул их не слышал.

Метрах в десяти от вершины Пардел остановился, чтобы перевести дух, и поднял голову. При этом он усмехнулся, словно говоря: «Ну что, видели? Не такой уж я и старый!».

Тут его рука дрогнула и соскользнула с выступа. Пардел постарался ухватиться за него снова, но было уже поздно. Все наблюдали за тем, как он стремительно падает вниз, отчаянно размахивая торчащими из ветхой одежды тощими ногами и руками, в облаке пыли, под грохот камней.

До самого дна он не спустился, а замер на скалистом выступе. До них доносились его всхлипывания и стоны.

Другие заговорили с ним. Таул видел, как они озабоченно переглядываются между собой.

– Вслух. Голосами, – напомнил он.

– Извини, Таул, – сказал Калио. – Я забыл.

– Что же теперь нам делать? – спросила Арния дрожащим голосом.

– Придется оставить его здесь, – ответил Котте. – Помочь мы ему ничем не сможем. Он наверняка переломал все кости.

– Но нельзя же вот так взять и бросить его! – воскликнула Арния.

– Мы же бросили Силат, – возразил Котте. – Слабое звено…

– Мы ее не бросали. Она сама решила вернуться, – сказала Арния.

– Без разницы, – стоял на своем Котте.

Пожав плечами, он пригладил свою маску в том месте, где она немного отошла, намокнув от пота.

Калио вопросительно посмотрел на Таула, и тот вздохнул.

– Ну ладно, – нехотя сказал он, снял винтовку и протянул ее Котте.

Котте посмотрел на оружие с опаской, не спеша брать его в руки.

– Просто подержи немного вместо меня, – сказал Таул. – Без него мне будет легче передвигаться.

Котте все-таки взял винтовку, но держал ее крайне осторожно, словно опасаясь, что скрытая в ней жестокость каким-то образом передастся и ему.

Таул полез вниз, к Парделу. Спуск занял некоторое время, потому что двигаться вниз было труднее, чем наверх. Жар конца времен, когда моргнул Бог, преобразил камни, и поверхность скал была очень хрупкой и крошащейся.

Таул постоянно слышал, как Пардел зовет на помощь. И ощущал его призывы. После того как ради выполнения поставленной перед ним задачи скальпели старейшин сделали его необожженным, его разум оглох, и внутренние чувства притупились. Однако какие-то остатки этих чувств продолжали воспринимать боль старика – повышенное давление, биение сердца и ощущение жара, словно за закрытой дверью.

Ноги Пардела действительно оказались сломанными. Как и рука, торчавшая под неестественным углом. Вся его грязная одежда была перепачкана кровью, стекавшей на камни и застывавшей под палящим солнцем. Маска его во время падения порвалась, обнажив его внутреннюю сущность, и перед Таулом предстала бледная, сморщенная красота истинного лица Пардела.

Это было унизительным позором, это нарушало все заветы. Умереть так – с лицом, устремленным в небо, лицом, открытым для падальщиков. Человек должен открывать свое истинное лицо только для Бога.

– Я принесу веревку. Мы тебя поднимем, – сказал Таул.

– Нет, – отозвался Пардел едва слышным вздохом.

Падение лишило его всех сил, и он мог только шептать, хотя разгоравшийся в голове Таула огонь говорил о том, что старик на самом деле кричит.

– Тогда что? – спросил Таул.

– Покой, – прошептал Пардел. – А когда и ты успокоишься, напомни мое имя Богу.

Таул кивнул и осторожно стянул с лица старика порванную маску, стараясь не встречаться с ним взглядом. Поврежденный латекс, когда-то тщательно отлитый по заданной форме, уже не восстановить.

Потом Таул снял свою собственную маску. Он даже не понимал, почему продолжал носить ее, после того как старейшины сделали его необожженным. В этом не было смысла, потому что в Тауле не осталось внутренней сущности, и его истинное лицо не имело значения.

Он прикрепил свою маску к лицу старика. Тот должен умереть с достоинством.

– Как ты это сделаешь? – прохрипел Пардел.

Таул отличался большой силой. Отчасти именно из-за этого старейшины и выбрали его. Он просунул руки под спину Пардела и приподнял его, так чтобы старик сидел. Ноги Пардела задели друг друга, и тот поморщился.

Таул вынул свой нож и положил его на край выступа. Старик посмотрел на нож, решив, что это и есть орудие смерти, и надеясь, что Таул совершит все быстро и уверенно. Пока Пардел смотрел, Таул стремительным движением правой руки переломил ему шею, которая хрустнула, словно сухая ветка. Глаза Пардела тут же погасли.

Таул положил тело старика и подоткнул его рваные одежды, чтобы их не развевал постоянно дующий в каньоне ветер. Попрощавшись, он полез наверх, навстречу остальным.

Взобравшись на вершину и поднявшись на ноги, он заметил на себе взгляды Калио, Арнии и Котте. Котте протянул ему винтовку.

– Пардел затих, – сказал Калио.

– Он ушел, – сказал Таул. – Его путь закончен. Омега.

– Альфа и омега, – пропели все хором.

– Где твое лицо? – спросил Котте.

– Мне оно больше не нужно, – ответил Таул. – Но оно было нужно Парделу.

– Я и забыла, какой ты красивый, – произнесла Арния, разглядывая его.

Две недели они шли по дороге, петляющей между кратерами. Ночами вдали лаяли дикие собаки, и Таул держал винтовку наготове. Днем, в жару, они шли по краям широких кратеров. Солнце пекло настолько сильно, что воздух гудел и щелкал. На дне кратеров виднелись озера, состоящие из неизвестной жидкости, некоторые из них отливали ярко-бирюзовым или кроваво-красным цветом. Ветер доносил запах серы. Иногда в озерах что-то шевелилось – из их глубин поднималось нечто темное и массивное, отливающее металлом, но расплывающееся в дымке, клубящейся над ядовитой жидкостью.

Три дня спустя они впервые увидели признаки долины. Дорога извивалась между спекшимися от жара развалинами, которые были настолько древними, что походили на природные камни, но Таул различал проемы на месте окон и впадины на месте дверей. Кое-где виднелись полосы металла – там, где когда-то проходили канализационные трубы. Разъеденные временем и кислотой они рассыпались при малейшем прикосновении. Земля между развалинами блестела – Бог превратил песок в сверкающее стекло.

«Или же, – подумал Таул, – когда-то стекло было в окнах древних домов». В мгновение яростного гнева стекла из окон дождем посыпались на землю, и эти осколки, должно быть, спеклись между собой.

– Остановимся здесь, – сказал он остальным.

– У нас осталось мало воды, – сказал Котте.

«И еды», – подумал Таул, хотя вслух этого не сказал.

– Потому мы и останавливаемся. Скоро ночь. Рано утром поднимемся до зари и пойдем по холоду.

Они зашли на первый этаж одного из бывших зданий и расположились в темном помещении. Сюда проникал скудный свет, и они сняли темные очки.

Все вокруг было покрыто пылью, за исключением помятой металлической миски, которая, по мнению Таула, когда-то была сковородкой. Калио вознес молитву, после чего они поели, стараясь не думать о том, как мало у них осталось припасов. Потом Котте лег, чтобы поспать, а Калио сел в углу. Он достал из своей сумки реликвию и принялся листать священные страницы, раздумывая над тем, что могли скрывать утраченные фрагменты или потускневшие до полной неразборчивости участки.

Снять с себя маску было ошибкой. Таул понял это, едва не прошло и дня с того момента, как они оставили Пардела на скалистом выступе. Открытая кожа лба, носа, щек и кончиков ушей горела на палящем солнце. Все они несли с собой мази и масла для ухода за кожей, и спутники Таула охотно делились с ним своими запасами, но их было недостаточно.

Все они привыкли жить в пещерах и подземных туннелях, служивших домом их общине. Дневной свет и воздух снаружи были для них чужими. Старейшины предупреждали, что пребывание под открытым небом представляет собой одну из главных опасностей для паломников.

Разгребая толстый слой пыли, Арния нашла голову куклы, лысую и безглазую. Таул подумал, что ее выцветший пластик когда-то был ярким и цветным. Этот материал был грубее того, из которого были сделаны их маски, и совсем не гнулся. Арния повертела голову в руках и заглянула внутрь через отверстие в шее, чтобы посмотреть, не спрятано ли там что-нибудь.

Таул взял винтовку и пошел на крышу развалины. Он осторожно поднимался по остаткам лестницы, проверяя ее прочность с каждым шагом. Там, где ступени не выдерживали нажима, они осыпались дождем из пыли и обломков.

Когда он вышел на крышу, солнце уже заходило, опускаясь за горизонт и гудя, словно рассерженный жук. Казалось, его красный диск плавится и превращается в растекшуюся лужу света там, где небо встречается с землей.

Таул оглядел другие развалины – древние могилы древних людей. Обращенные к солнцу стены до сих пор отражали яркий свет, а противоположные казались темно-лиловыми. Тени из синих превращались в фиолетовые, затем в черные как смоль.

Таул повернулся на восток, пытаясь разглядеть дорогу. В последних лучах солнца он заметил темно-зеленую полосу листвы там, где начиналась долина.

Они вышли в путь до зари. Таул рассказал остальным про зелень, чтобы приободрить их. От развалин они прошли мили две по голой местности, после чего началась сухая трава, с шипением шуршащая у них под ногами. Изменился и воздух. Теперь он не был таким сухим, и в нем ощущался запах влаги и чего-то живого.

– Деревья, – в восхищении произнесла Арния.

Таул кивнул.

Это и в самом деле оказались деревья. Перед ними постепенно открывалась долина с густым лесом и сочными тенями под изумрудно-зеленым покровом. Лес казался таким живым – живее всего, что они видели за свою жизнь. Казалось, что быть настолько живым даже неприлично.

Таул шел впереди, держа винтовку наготове. Они вошли в густые заросли кустов, над которыми плясали пятна солнечного света, проникавшего сквозь листву. Земля здесь была влажной и темной. В свежем воздухе пахло смолой и соком растений. Над их головами кружили и жужжали маленькие насекомые; каждый раз, когда мимо них деловито проносился жук, все, даже Котте, невольно улыбались.

Таул же ощущал, как внутри него с каждым шагом все сильнее нарастает напряжение. Уж слишком шумным оказался этот лес. Под дуновением ветра листья постоянно шелестели, словно перешептываясь между собой. Ветви скрипели. Время от времени что-то щелкало или раздавалось какое-то глухое постукивание. Таул предположил, что эти звуки издают роющие норы и строящие себе убежище насекомые или даже птицы, о которых он слышал, но которых никогда не видел.

Шум мешал ему оставаться настороже, и он вздрагивал при каждом постороннем звуке. Ему хотелось, чтобы лес замолчал, и чтобы можно было слышать только то, что действительно важно – звуки, говорящие о приближении угрозы.

А в том, что лес опасен, не оставалось сомнений. Об этом его предупреждали старейшины. Лес кишит жизнью. Здесь много ресурсов – пищи, воды, древесины, почвы. За эти ресурсы ведут борьбу все три расы. Вероятность встретить здесь чужаков гораздо выше, чем в любом другом месте.

– Не спешим, – обратился он к паломникам. – Не торопитесь, держитесь за мной.

С этими словами он проверил затворный механизм и магазин винтовки, что делал каждый день с тех пор, как они покинули западные земли, но теперь он понимал, что это не просто обычная мера предосторожности.

Около часа они шли молча. Потом Арния сказала:

– Кто-то говорит.

Остановившись, они прислушались. И в самом деле, издалека доносилась чья-то речь, но слов было не разобрать.

– Ждите тут, – приказал Таул.

Подняв винтовку, он двинулся дальше, в направлении звуков, используя деревья в качестве прикрытия. Трудно было сказать, что это за звуки – возможно, чьи-то голоса.

Потом он понял, что это вовсе не голоса. Это журчание текущей воды.

Перед ним протекал широкий и быстрый ручей, петлявший между деревьями и впадавший в спокойное мелкое озерцо или большую лужу. Посреди водной глади, словно острова, возвышались освещенные солнцем камни. Озерцо окружали деревья, но их листва не скрывала лучей яркого солнца, освещавших середину озера. На открытом пространстве на поверхности воды сновали какие-то букашки. Время от времени раздавался всплеск и по зеркальной поверхности расходились круги волн.

Таул опустился на колени возле самого края водоема и зачерпнул горстью воду.

Вода была холодной и горькой, с привкусом минералов и сорняков, но вместе с тем чистой и свежей.

Он вернулся к остальным.

Вылив затхлые остатки, они наполнили фляги свежей водой. Арния напела мелодию гимна и склонилась, восхваляя Бога за его доброту, альфу и омегу. Калио снял перчатки, промыл в воде свои руки с нарывами и отвернулся, чтобы снять маску и промыть свое истинное лицо. Котте нашел ягоды и орехи, которые казались съедобными, и принялся наполнять свой заплечный мешок.

Таул стоял на страже. Рядом с ним неожиданно выросла Арния.

– Кто-то приближается сюда, – сказала она.

Таул нахмурился.

– Я их чувствую, – дотронулась она до своего лба.

– Предупреди остальных, – сказал Таул.

С помощью своего внутреннего огня она предупредила Калио и Котте без слов. Все четверо поспешили скрыться в кустах под деревьями, сбившись в кучу. К ним вернулся страх.

Калио тяжело и взволнованно дышал. Ему пришлось в спешке бросить свои водные процедуры, и он до сих пор поправлял маску, чтобы не потерять достоинство. Руки его были мокрыми, с рукавов балахона капала вода.

На дальней стороне озера между деревьями показались какие-то существа. Дикие люди, грязные и замотанные в звериные шкуры. На западе таких людей странники видели нечасто. Говорили, что на востоке их гораздо больше. Это были остатки Первой расы, изначальные творцы, потерявшие разум. От них произошла Вторая раса, к которым принадлежал Таул с товарищами – те, кто обладал знаниями и памятью, кто сохранил способность мыслить и обрел дар огня, а благодаря ему и внутреннюю сущность, угодную Богу.

Дикие люди подошли к озеру. Трое мужчин и одна женщина. В руках они держали копья – простые заостренные палки. Никто из них не говорил, ни вслух, ни внутренне, потому что они не умели. Они были немыми. Ручей и то казался разговорчивее.

Люди крадучись прошли вдоль берега, а потом двое мужчин перепрыгнули на плоские камни в воде, вглядываясь в водную гладь.

– Что они делают? – прошептала Арния.

Таул пожал плечами.

– Спугнуть их? – спросил Котте.

Таул сразу понял, о чем идет речь. Представители Первой расы крайне восприимчивы к внушению. Сосредоточившись на своем внутреннем огне, Котте мог бы заставить их увидеть столб пламени, вспышку молнии, или что-то еще похуже. А воображения Котте было не занимать. Он бы точно сотворил видение, которое заставило бы диких существ в страхе броситься прочь сломя голову.

– Подожди, – сказал Таул.

Один из людей ткнул копьем в воду и вынул его с чем-то серебряным, бьющимся на конце. Поймал рыбу. Спутники мужчины одобрительно замычали и захлопали в ладоши.

– Они охотятся, – сказал Калио.

– Ты бы мог съесть рыбу? – поморщившись, спросила Арния.

– Наверное, да, – ответил Таул. – Они же едят.

Люди притихли и продолжили терпеливо высматривать добычу. Второй мужчина тем же резким движением поймал еще одну рыбу. Третий мужчина и женщина собирали ягоды и фрукты вдоль берега. Потом женщина что-то нашла и вскрикнула от неожиданности. Двое рыболовов соскользнули с камней в воду и пошли к ней.

– О нет, – пробормотал Калио. – О Боже, прости меня.

Таул увидел, что нашла женщина. Озаботившись своей маской, Калио в спешке оставил свою сумку на камнях возле озера. Сумку, в которой хранилась реликвия.

– Ах, Калио! – вырвалось у Арнии.

– Теперь их точно нужно напугать, – сказал Котте.

– Чтобы они убежали вместе с книгой? – спросил Таул.

Поднявшись, он прицелился. Его охватила тошнота, но если бы он попал в женщину с книгой, то она осталась бы на месте, а громкий звук выстрела заставил бы остальных сбежать. Таул был хорошим стрелком. Старейшины запада выдали ему четыре магазина для тренировки, прежде чем отряд вышел в путь. Таул усердно тренировался, чтобы потом, когда он станет необожженным, выполнить возложенную на него задачу. Его разум и глаза обучались убивать, после чего его мозг хирургическим образом нейтрализовали, освободив от запретов на убийство. Такова была жертва, которую ему пришлось принести ради служения Богу: лишиться священного статуса и стать невидимым для Бога, погасить свой внутренний огонь, чтобы служить Богу бескорыстнее, чем любой последователь до него.

Таул прицелился, наведя оружие прямо на голову женщины и сделав поправку на понижение, как научился. Тошнота усилилась. Ему уже доводилось убивать. Он убил Пардела. Но это было убийство из жалости. Теперь же ему предстояло совершить хладнокровное убийство.

А эти люди… необожженные, как и он, без внутренней сущности… Разве он теперь не более похож на представителей Первой расы, чем на представителей Второй? Эти люди ближе к нему, чем Калио, Котте и Арния.

Таул медлил. Он вспомнил, что способность к убийству – отличительная особенность Первой расы, ее губительный изъян. Способность Первой расы убивать сделала мир таким, каким он существует сейчас. То самодовольное удовлетворение, с каким представители Первой расы убивали, преобразило планету и, в конечном итоге, послужило толчком для появления Второй расы. Оно сотворило Бога, и Бог прекрасен, потому что Бог – это способность Первой расы убивать с широчайшим размахом, но под контролем. Высший потенциал, вечно сдерживаемый во имя славы, проявление великого могущества и великой любви.

Величайшее доказательство этого постулата – это их реликвия. Священное писание.

Тошнота стихла. Теперь Таула охватил праведный гнев. Первая раса впустила в мир насилие. Его представители заслужили, чтобы их убили за такое святотатство.

Его палец замер на спусковом крючке.

И тут посреди спокойствия леса раздался оглушительно громкий выстрел. Один из мужчин дернулся, словно туго натянутый канат с лопнувшей прядью. Правая сторона его лица превратилась в кровавое месиво. Покачнувшись, он плюхнулся в воду.

Распахнув глаза от изумления, Таул опустил винтовку – он так и не нажал на спусковой крючок.

На поляну выехали трое всадников. Их лошади на полном скаку устремились в воду, вздымая брызги.

Это были солдаты Третьей расы.

Обезьяны.

Мускулистые темные существа, покрытые черной шерстью, по цвету походившей на их черные кожаные доспехи. Грудь каждого пересекали патронташи, а один держал в руках винтовку, упиравшуюся прикладом в бедро. Из его пасти с острыми, похожими на кинжалы клыками, вылетали отрывистые приказы. Его спутники размахивали длинными дубинками.

Дикие люди пустились врассыпную. Один из мужчин попытался убежать через озеро, но всадник быстро догнал его и, ударив со всего размаха дубинкой, свалил с ног. Мужчина с разбитой головой полетел в воду, подняв брызги.

Женщина сбежала вместе с сумкой.

– Сидите здесь! – строго прошептал Таул остальным.

– Но как ты… – начала было Арния.

– Я сказал оставаться здесь! – отрезал Таул и повернулся, чтобы побежать, но застыл. Обезьяна с ружьем развернула своего коня и направила его в их сторону. Копыта животного заплескали по мелкому водоему. Всадник пристально всматривался в кусты, где прятались паломники, как будто услышал их голоса. Глаза его сузились, брови нахмурились.

Воин казался поистине огромным, с мощными руками и плечами. Глубоко посаженные глаза под нависшими бровями светились жестокостью. Таул никогда не видел обезьян вживую. В суровых пустошах запада представители Третьей расы встречались крайне редко. Они появились позднее других и находились ближе всех к животным, но при этом и отличались самой большой силой.

Разглядывая обезьяну сквозь листву, Таул вдруг поймал себя на мысли, что его невольно завораживает исходящая от этого существа угроза. Завораживают его лиловая униформа, кожаная броня, перчатки и переброшенные через грудь ленты с патронами. Завораживают уздечка и седло. Блестящие капли воды на гриве лошади и в волосах обезьяны.

И винтовка, зажатая в цепкой лапе. Особенно винтовка.

Она почти ничем не отличалась от той, что держал Таул. Вручая ему оружие, старейшины сказали, что нашли его и патроны возле трупа в пустыне. А как иначе? Как еще они могли раздобыть винтовку – не отнимать же ее у такого мощного существа?

Очевидно, удовлетворившись увиденным, всадник хлестнул поводьями по загривку свою лошадь и развернул ее. Вслед за остальными он проскакал галопом по мелкому озерцу, подняв тучу брызг.

Таул побежал между деревьев, стараясь держаться ближе к земле. Он слышал окрики и треск ветвей, топот копыт и отрывистую перекличку всадников. Раздался еще один выстрел. Третья раса охотилась на Первую. Старейшины рассказывали ему об этом. Обезьяны охотятся на людей, чтобы содержать их как рабов или убивать как вредителей. Чаще всего – убивать, как вредителей.

Третья раса охотилась на все.

Таул заметил, что вслед за ним бежит Котте.

– А ну вернись! – огрызнулся Таул.

– Нет, – решительно отозвался Котте. – Без меня ты ту самку не найдешь.

– Я…

– Здесь? – спросил Котте, показывая на густые заросли.

Таул нехотя признал его правоту. Без дара огня он вряд ли учует яркий, звериный разум дикой женщины.

– Сюда, – крикнул Котте.

Схватив Котте за шиворот, Таул резко потянул его на себя, в укрытие между кустов. Совсем близко от них проскакал всадник. В пылу погони Котте забыл, что у Третьей расы нет огня. Разум обезьян темен и невидим для внутренней сущности Второй расы. Чтобы учуять их приближение, нужно прислушиваться к внешним звукам, к топоту копыт.

Немного переждав, они побежали дальше. Котте указывал путь, сосредоточившись на своих внутренних ощущениях.

– Она побежала сюда!

И вот опять до них донеслись топот копыт и крики обезьян. Охотников было больше, чем трое, – здесь оказался целый отряд. Добежав до очередной прогалины, Таул с Котте снова спрятались в кустах. Мимо проскакали два воина из обезьян; один держал в руках тяжелую веревочную сеть. Чуть позже раздались крики. Животные крики. Котте поморщился от нахлынувших на него страха и ужаса.

– Она слишком далеко, – выдохнул он и взмахнул рукой. – Там, на дальней стороне…

– Сумка все еще у нее?

Котте пожал плечами, задыхаясь.

– Я приведу ее к нам.

– Что?

– Иначе не получится.

Котте напрягся. В висках у Таула застучало – его спутник выпустил свой огонь и направил его вдаль. Только один Бог знает, какие видения сейчас вызывает Котте.

Чуть позже раздался вой, эхом разлетевшийся по лесу. Женщина двигалась в их направлении, в ужасе сбегая от жуткого видения, нарисованного Котте в ее примитивном сознании.

Вот она показалась среди деревьев, по-прежнему крича. Сумка висела у нее на плече со скрученной и запутанной лямкой. Послав женщине мысленный приказ, Котте заставил ее остановиться и замереть на месте. Обессилев, она упала на землю. По всей видимости, ее неразвитый мозг не вынес жара внутреннего огня. Котте подбежал к ней и принялся распутывать лямку.

– Помоги! – крикнул он.

Таул поспешил к нему на помощь. Из кустов на дальнем концу поляны, ломая ветки и вздымая облако листвы, на полном скаку выскочила лошадь со всадником-обезьяной. Увидев их, всадник зарычал.

Таул даже не поморщился. Он остановился и поднял оружие. Согласно писанию, обезьяны не животные, поэтому запрет на убийство распространяется и на них.

Но Таул необожженный. Писание ему теперь не указ.

Обезьяна натянула поводья, и лошадь поднялась на дыбы. Человек? Человек в одежде и с оружием? Таул точно не понимал, какие мысли проносятся в голове у всадника, но тот явно не ожидал увидеть перед собой такое непонятное существо.

Впрочем, его замешательство длилось недолго. Испустив очередное глухое рычание, обезьяна подняла винтовку.

Таул выстрелил.

Прямо в центр массы, как его учили. Пуля пронзила туловище обезьяны, отчего та пошатнулась, но не слетела с седла. Покачиваясь, словно пьяный, всадник с недоумением посмотрел вниз, на рану на груди, откуда потекла кровь.

Таул выстрелил еще раз.

На этот раз пуля угодила в голову. Обезьяна рухнула на бок, своим весом увлекая за собой лошадь. Лошадь упала, отчаянно лягая воздух, потом поднялась и убежала. Несколько метров она тянула за собой труп обезьяны, пока не оторвались поводья.

Таул подбежал к обезьяне и посмотрел на нее. Та лежала на спине, устремив невидящий взор в небо, с застывшим выражением на лице. Один ее глаз был пробит.

Таул нагнулся и принялся отстегивать патронташ. Труп оказался на удивление тяжелым.

– Таул!

Таул повернулся и увидел, как Котте с сумкой в руках выпрямляется над лежащей без сознания женщиной. Но на поляну выезжали еще два всадника, и Котте находился как раз посередине открытого пространства между ними и Таулом. Обезьяны направили на него своих скакунов, замахиваясь дубинками.

Позже Таул предположил, что Котте попытался использовать против них свой огонь. На видения реагировали даже животные. Таул не знал, какого рода видение вызвал Котте, потому что сам был слеп к таким видениям. Скорее всего, поспешно составленное звуковое или зрительное, потому что представители Третьей расы на травматические видения не реагировали.

Обе лошади в ужасе встали на дыбы. Обе обезьяны зарычали, одна потеряла равновесие и упала на землю.

Таул побежал вперед, стреляя на ходу. Упавшая обезьяна было поднялась, но пуля снова повалила ее. Другая осадила испуганную лошадь и направила ее в атаку. Таул выстрелил снова, попав в шею лошади. Ноги у той подкосились, и она упала. Обезьяна выкатилась из седла.

Таулу было жалко лошадь. Он ведь целился во всадника. Но, в конце концов, животное – это всего лишь животное. Как сказано в писании: «В СЛУЧАЕ ОПАСНОСТИ НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЖИВОТНОЕ».

Обезьяна вскочила и яростно дернула свою винтовку, прикрепленную к седлу бившейся в конвульсиях лошади. Таул не стал дожидаться, пока воин возьмет в руки свое оружие, и дважды выстрелил в широкое туловище обезьяны, а в третий раз, когда та откинулась на спину, – прямо в лицо.

Но тут что-то сильно ударило Таула в спину, отчего тот полетел вперед. Всю его грудную клетку и правую руку пронзила острая боль, и он отпустил винтовку. Он подстрелил только одну из двух обезьян. Вторая встала, подобралась к нему сзади и ударила его дубинкой. Теперь она в ярости замахивалась снова, собираясь изо всех сил ударить Таула по голове. Из раны у нее на плече хлестала кровь, стекая по рукаву и по перчатке, брызгами разлетавшаяся во все стороны при каждом ударе. Таул попытался увернуться, но дубинка угодила по его выставленному для защиты предплечью, и он застонал от боли.

– А ну оставь его!

Обезьяна резко повернулась и посмотрела на стоявшего рядом с ней Котте. Тот обеими руками прижимал к груди сумку.

– Оставь его, животное! – крикнул Котте.

– Ты… говоришь?.. – прорычала обезьяна.

– Я говорю голосом Бога, – ответил Котте. – А ты…

Обезьяна обрушила дубинку на голову Котте, держа ее обеими руками, словно топор, каким дровосек валит деревья.

Котте рухнул на землю. Таул воспользовался моментом, чтобы броситься на обезьяну. Запыхавшаяся обезьяна пошатнулась. Враги сцепились врукопашную. Сила и яростный напор Таула удивили обезьяну. Под его кулаком челюсть обезьяны хрустнула, нижняя губа оторвалась.

Но сила Третьей расы была совершенно иного порядка. Невероятная мышечная масса и огромный силуэт внушали ужас. Ударив ладонью, воин без труда отбросил Таула на спину.

Сделав шаг вперед, обезьяна занесла свою дубинку над головой.

Но тут же замерла и перевела глаза вниз, на рукоять кинжала Таула, который торчал у нее из груди. Чтобы воткнуть его, Таул как раз и подбирался поближе.

Дубинка выпала из рук обезьяны. Воин упал на колени и схватился за рукоять, но не смог вытащить кинжал и опустил окровавленные руки. Взглянув на Таула, он в злобной гримасе обнажил клыки. В глазах обезьяны светилась злость и первобытное желание убивать.

Обезьяна бросилась на него, но Таул откатился; она рухнула лицом вниз, на траву, и замерла. Ее мощная рука упала на грудь Таула. Из груди ее с бульканьем вырвался последний хриплый выдох, после чего наступило молчание.

Таул выбрался из-под тяжелой руки и встал на ноги.

Судя по едва слышным звукам, охотники удалялись. На поляне лежали одни лишь безмолвные трупы, три обезьяны и лошадь. Другие два верховых животных ускакали без всадников.

Таул хрипло глотал ртом воздух. Ему казалось, что звук его тяжелого дыхания заполнил все пространство. Руки и ребра ныли от боли.

Дикарка была жива, но остатки разума окончательно покинули ее. Она дрожала всем телом, распростершись на земле в той же позе, в какой упала. Таул сомневался, что она когда-нибудь поднимется.

Котте был мертв. Дубинка обезьяны раскроила ему череп. Из глаз и изо рта перекошенной маски сочилась кровь.

Скривившись от боли, Таул нагнулся и подобрал сумку.

Потом он вернулся обратно к озерцу, на что потребовалось некоторое время. Арния и Калио послушно ожидали его там, где он их оставил. Заметив его, они вышли из кустов навстречу.

– Ты ранен! – воскликнула Арния.

Таул кивнул.

– А где Котте? – спросил Калио, забирая у него сумку.

Таул ничего не ответил.

Скрываясь от патрулей, они еще неделю прятались на опушке леса, пока Таул не поправился настолько, чтобы снова пуститься в путь. Но и после этого они двигались очень медленно. Из-за сломанных ребер и прерывистого дыхания ему приходилось часто останавливаться.

Калио почти все время молчал. Он понимал, что Котте убили, а Таула ранили по его вине. Арния, со свойственным ей оптимизмом, старалась приободрить Таула, рассуждая о том, что испытания и трудности – неизбежная часть странствия паломников на пути к Богу.

Таул напомнил ей, что он не паломник. Он необожженный, а потому не ожидает от Бога никакого спасения и никакой награды. И Бог не ждет его в конце пути.

После этого и Арния мало говорила.

Еще через неделю на смену лесу пришла степь. Странники осмеливались идти только на рассвете и в сумерках, опасаясь, что их заметят. Иногда вдалеке они видели пересекавших равнину всадников.

Прошла еще одна неделя, и степь постепенно снова перешла в пустынную местность. Такие пустоши с беспорядочным нагромождением камней и скал были хорошо им знакомы. Они понимали, что это последняя часть их странствия – зона, которой стараются избегать все, кроме представителей Второй расы.

Среди продуваемых стенавшими ветрами оврагов и скалистых выступов они нашли знак – кучки камней, которые только знающие могли отличить от природных обломков. О том, как распознать такой знак, им рассказали старейшины на западе. В ближайшем ущелье скрывался вход под землю.

Оказаться вновь под землей казалось благословением. Туннели и проходы, проложенные Первой расой, были темными и влажными. С потолка пещер капала вода. Эхо насмешливо вторило их шагам. Всем троим это место напомнило дом, оставленную позади твердыню их общины. Они сняли темные очки, и их глаза, с рождения привыкшие к скудному освещению, быстро приспособились к полумраку. Им совершенно не хотелось выходить обратно на поверхность, под ослепительно-яркий свет.

Они проходили по помещениям, заваленным остатками и обломками Старой жизни, мимо бледных теней прежнего мира. Надписи на стенах говорили о временах и о событиях, о которых знал один лишь Бог. Прежний мир мало что значил для них и только напоминал о благодати, выведшей их расу из огня, наделившей их красотой и научившей их выживать.

Когда они наконец прошли через ворота и вошли в город Бога, старейшины обитающих здесь Детей вышли, чтобы встретить их на бесшумных улицах.

Старейшины были облачены в балахоны и молчали. Их маски сохраняли безразличное выражение, но Таулу казалось, что они взирают на него с презрением. Изучив его, они обратили свой взор на Калио и Арнию. У Таула закружилась голова, и он ощутил в висках биение пульса.

– Говорите вслух, – сказал он. – Я проделал долгий путь. Я привел сюда этих паломников. И мне хотелось бы услышать, о чем сейчас идет речь.

– Вы паломники? – спросил один из старейшин, поворачиваясь к Таулу.

– Да, – ответил Таул.

– С запада, – добавил Калио.

– Паломники не приходили сюда вот уже несколько поколений, – сказал другой старейшина. – Когда-то они приходили сюда во множестве, но не при нашей жизни.

– Путь стал слишком опасным, – сказал Калио. – Даже для самых преданных и целеустремленных.

– И все же вы пришли, – уточнил первый старейшина.

Калио протянул сумку.

– Мы пришли из-за этого. Это писание. Слово Бога. И оно должно находиться здесь.

Их провели в зал и усадили за длинный полированный стол. С расписанного потолка свисали хрустальные люстры. В воздухе пахло свечами и ладаном. Напротив них расселись старейшины – человек пятнадцать. Слуги в рясах принесли еду и воду. Помыв руки и ноги Арнии и Калио, они в знак достоинства приподняли свои накидки, сняли маски с их лиц и умастили их руки и истинные лица бальзамом и священными маслами.

К Таулу так никто и не подошел. Он сидел у края стола, покрытый пылью и высохшей кровью. Его винтовка лежала на столе возле кувшина с водой и блюда с едой.

Арния и Калио снова надели свои маски. Слуги опустили накидки и отошли в сторону. Калио взял реликвию и протянул ее главе Детей. Глава с почтением открыл книгу и принялся перелистывать страницы.

Калио кивнул.

– Опять вы говорите, – сказал Таул. – Говорите вслух.

Глава посмотрел на него.

– Таул наш друг, – сказала Арния. – Наш страж. Он пожертвовал величайшим даром из всех, чтобы выполнить свою обязанность. Без него мы сюда бы не добрались. Прошу вас, Мендес, поделитесь с ним своими мыслями.

Глава старейшин кивнул, не сводя взора с Таула.

– Я Мендес XXI, – сказал он.

– Таул, – представился Таул.

– Ты пришел к нам без маски, Таул, – сказал Мендес. – Твое истинное лицо открыто.

– Красота твоей внутренней сущности велика, Таул, – промолвил другой старейшина.

– У меня нет внутренней сущности, – сказал Таул. – У меня нет истинного лица. Это… просто мое лицо.

Мендес слегка нахмурился.

– В тебе нет внутреннего огня, Таул. Я пытаюсь прикоснуться к нему, но не нахожу его. Мой разум ничего не видит. И ты слышишь лишь слова, которые мы произносим вслух.

– Да, это так, – признался Таул.

– Ты родился таким? – спросила женщина из старейшин.

– Нет, – ответил Таул.

Старейшины беспокойно переглянулись. Их лбы покрылись морщинами.

– Объясни, – приказал Мендес.

– Старая дорога, ведущая с запада, стала слишком опасной для паломников, пускающихся в путь без охраны, – ответил Таул. – Гораздо опаснее, чем в прежние годы.

– Такой она стала в результате возвышения Третьей расы, – сказала женщина.

– Да, это так, – согласился Таул. – Обезьяны очень сильны.

– Ваша община до сих пор существует? – спросил Мендес.

– Да, Мендес, – ответил Калио. – Она выживает, как и многие другие общины, разбросанные по западным пустошам и горам. Мы живем под землей, под защитой, как и вы.

– Было крайне важно, чтобы мы совершили это паломничество, – сказала Арния. – Так постановили наши старейшины.

– В подземных развалинах на западе было обнаружено вот это, – сказал Калио, указывая на реликвию. – Год или два назад. Наши старейшины изучили книгу и поняли, что перед ними писание. Единогласно они решили, что его следует доставить сюда.

– Несмотря на опасности пути? – спросил Мендес.

– Да, несмотря на опасности, – сказал Калио. – Нам предстояло вновь вступить на давно покинутый путь. Настолько важно было донести слово Бога. Но нам требовалась защита. И тогда защищать нас вызвался Таул.

Мендес снова повернулся к Таулу.

– Почему? – спросил он.

Таул пожал плечами. Было заметно, что он крупнее и сильнее всех присутствующих. Пожимая плечами, он словно подчеркивал их ширину и объем своих мышц.

– Я вызвался добровольцем. Писание запрещает убийство.

– Да, это так, – кивнул Мендес.

– Но для выживания необходимо убивать. Бороться, драться. И использовать не только внутренний огонь, слабый против Третьей расы. Мне необходимо было сражаться вот этим…

С этими словами он поднял руки.

– И этим…

Левой рукой он схватился за винтовку и поднял ее.

– А также ножами и другими орудиями.

– Так тебе доводилось убивать, Таул? – спросила женщина.

– Да, доводилось. Иначе мы не преодолели бы путь. И чтобы обрести способность убивать, я согласился пройти через процедуру. Я попрощался с Богом и отвернул от него свое истинное лицо, чтобы не оскорбить его, когда буду нарушать писание. Я отказался от своей внутренней сущности.

– Каким же образом? – спросил Мендес.

Таул повернул голову и показал им шрамы от хирургического вмешательства, идущие вдоль основания лысого черепа.

– Старейшины запада сделали мне операцию. Они превратили меня в необожженного, чтобы дать мне способность делать то, что запрещено Богом.

Наступило долгое молчание.

– Ты воплощение кощунства, – сказал наконец Мендес.

Услышанное, по всей видимости, произвело на него огромное впечатление.

– Сочту это за похвалу, Мендес, – сказал Таул.

Мендес перевел взгляд на реликвию и перевернул еще несколько ламинированных страниц в папке.

– И все ради этого?

– Да, – ответил Калио.

– Это писание, – начал объяснять Таул. – Самое священное из всех. Здесь, в этом месте присутствует Бог. Сущность Бога – абсолютное убийство; убийство, которое породило всех нас. Мы тоже обладаем силой смерти, превышающей силу жизни, но, благодаря твердому решению никогда не использовать эту силу, мы нашли свою истинную суть и обрели способность ощущать любовь Бога. Мы славим гнев Бога, ибо он дал нам существование, и высший смысл такого восхваления заключается в том, что мы, обладая этим гневом, решили воздержаться от его повторного проявления.

Старейшины кивали.

– Но дело в том, что это всего лишь вера, – продолжил Таул. – Одна только вера. Мы твердо отреклись от использования божественного гнева. Мы горды этим зароком. Но, если честно, мы бы не смогли этого сделать, даже если бы захотели.

Таул помолчал.

– До настоящего времени.

Мендес провел пальцем по строчкам реликвии.

– Это… – начал он. – Здесь говорится… коды вооружений…

– Это Книга книг, – сказал Калио. – Самое священное из всех писаний.

– Она называется «Коды активации и последовательность операций при подготовке к запуску ядерного оружия. Администрация министерства обороны США», – закончил Таул.

– США? – переспросил Мендес.

– Это древний язык. Многие слова стерты и не все понятно, – пояснил Калио. – Возможно, это означает «Администрация наша».

– Эта книга укрепляет нашу веру и еще крепче связывает нас с Богом. Наша вера покоится на нашем решении не пробуждать гнев Бога. И теперь это решение имеет смысл, потому что мы можем это сделать.

– Доказательство отрицает веру, – начал Мендес.

Калио покачал головой.

– Доказательство укрепляет веру, ибо без кодов вооружений мы ничто.

Мендес захлопнул книгу.

– Вы совершили великое дело, – сказал он.

Другие старейшины закивали.

– Вы приблизили нас к Богу, – сказала женщина.

Таул поднялся.

– Таул? – вопросительно посмотрел на него Мендес.

– Я ухожу.

– Уходишь?

– Мне нет здесь места, – сказал Таул. – Я не принадлежу к вам. Я понимал это, когда делал выбор, и когда шел сюда. Я урод, недостойный пребывания в доме Бога вместе с Детьми Бога. По вашим взглядам я вижу, как вам неловко находиться рядом со мной, – грустно улыбнувшись, он взял ружье. – И по тому, как вы смотрите на это.

– Но куда ты пойдешь? – спросила Арния – судя по тону, искренне огорченная.

– Не знаю. Даже не знаю, есть ли такое место, где может жить необожженный. Я… пойду и посмотрю. Проложу новый путь.

– Тебя не забудут, – сказал Мендес XXI, вставая из-за стола.

– Лучше меня забыть. Я необожженный и непригодный.

Он повернулся было, чтобы уйти, но остановился.

– С моей стороны, конечно, это дерзость, но могу я попросить вас об одном одолжении?

– Спрашивай, – сказал Мендес.

– Я хотел бы посмотреть в лицо Богу.

Мендес помолчал, осматривая других старейшин, потом кивнул. Подняв руки, он жестом предложил Таулу следовать за ним.

– Ты можешь посмотреть на него, – сказал он, кладя руку на плечо Таула и направляя его к собору.

– Я прошу немногого, – сказал Таул. – Я хочу только напомнить ему имя одного человека. Пардела. Так его звали.

– Хорошо, – кивнул Мендес. – Только Бог не сможет увидеть тебя.

– Конечно нет, – согласился Таул.

Нэнси Коллинз

Больше, чем человек, меньше, чем обезьяна

– Я буду скучать по тебе.

Услышав эти слова, она скромно опустила глаза, но украдкой все-таки посматривала на него. Именно так она смотрела на него в первый день занятий, когда они сидели в аудитории и слушали лекцию доктора Орсона о сравнительной зоологии. Этот взгляд сразу же сказал ему, что она останется для него единственной и неповторимой на всю жизнь.

– Но не так сильно, как я буду скучать по тебе, – отозвалась Зира с озорной улыбкой. – Тебе и вправду необходимо уезжать?

– Приглашение принять участие в экспедиции профессора Таркина – великая честь для меня. И если он прав в том, что Южная долина – это первоначальный Сад, описанный в Священных свитках, колыбель цивилизации обезьян, то для меня его обнаружение станет великолепным началом научной деятельности.

– То же самое ты говорил и по поводу якобы обнаруженной гробницы Цезаря, которая оказалась бесполезной древней развалиной.

– Пусть археология и называется наукой, но в ней всегда есть место ошибкам и неточностям. Тебе и самой пора это понять. Но тебе не о чем беспокоиться, – добавил он, кладя руку ей на плечо, чтобы приободрить.

– Тогда чего ты ждешь? Поцелуй свою подружку на прощанье, и в седло! Остальные уже ждут нас у ворот города! – раздался скрипучий голос.

Корнелиус в раздражении надул щеки, оглянувшись на профессора Таркина. Пожилой шимпанзе сидел на лошади с другой стороны низкого заборчика из необожженной глины, отмечавшего границы родительского дома Зиры. С его седла свисали большие походные мешки, сзади было прикреплено скатанное одеяло. Рядом с профессором стояла гнедая кобыла самого Корнелиуса точно с таким же снаряжением. Она терпеливо ожидала своего хозяина.

– Ты слышал профессора, – сказала Зира, прикасаясь рукой к подбородку любимого и прижимаясь к нему мордочкой.

Так они долго стояли, коснувшись бровями, закрыв глаза и вдыхая запах друг друга перед разлукой.

– Не волнуйся, Зира, – прошептал Корнелиус, прерывая объятья. – Я буду осторожен, обещаю.

– Надеюсь, вы понимаете, насколько вам повезло, молодой шимпанзе, – не удержался от замечания профессор Таркин. – Зира – замечательная девушка. Красивая, умная, из хорошей семьи, если, конечно, мне так позволено выражаться.

– О да, сэр, – сказал Корнелиус, взбираясь в седло. – Когда я рядом с ней, нет обезьяны счастливее меня.

Когда они вдвоем повернулись и поехали по мощеной улице к воротам Города обезьян, Зира подбежала к калитке и крикнула:

– Лучше привезите мне его обратно в целости и сохранности. Слышите меня, дядюшка Таркин?

Пожилой шимпанзе испустил сдавленный смешок, отчего раздулся его горловой мешок, и, не оборачиваясь, приподнял руку в знак прощания.

На двенадцатый день странствий…

– Быстрее, Корнелиус! – крикнул Фаусто. – Оно догоняет!

Корнелиусу не обязательно было оглядываться через плечо, чтобы убедиться в правоте своего товарища-студента. Он слышал за собой разгневанное рычание зверя и хруст ломаемых массивным телом ветвей.

Не прошло и суток с тех пор, как члены экспедиции пересекли последний скальный гребень и увидели распростершуюся перед ними плодородную, покрытую густой зеленью равнину, которую пересекала сверкающая лента реки, берущей начало у горного водопада. Тогда Корнелиусу показалось, что это самое прекрасное место на свете. Но хотя Южная долина с ее укромными лощинами и густыми рощами и сохранилась в первозданном виде, в отличие от Запретной зоны, это не означало, что она совсем лишена опасностей. И в этом они с Фаусто очень скоро убедились, отправившись к реке, чтобы пополнить запасы воды для лагеря.

Подхлестываемый ужасом, Корнелиус инстинктивно опустился на четвереньки и принялся отталкиваться от земли не только ногами, но и руками, побежав вдвое быстрее. Впереди он заметил пальму, ствол которой поднимался немного под углом от земли. Не раздумывая лишний раз, он заскочил на дерево, надеясь, что оно окажется достаточно прочным, чтобы выдержать не только его вес, но и вес Фаусто.

– Сюда! – крикнул Корнелиус.

Но, повернувшись, чтобы посмотреть, следует ли его друг за ним, молодой шимпанзе увидел, что Фаусто споткнулся и упал. Без всяких раздумий Корнелиус соскользнул со ствола, чтобы помочь своему товарищу подняться и забраться на пальму, но тут из кустов выскочил преследующий их зверь, вереща во всю глотку.

Корнелиус не раз видел свиней на окружавших Город обезьян фермах, но они сильно отличались от этого дикого существа, покрытого грубым свалявшимся мехом, около двух с половиной метров в длину и килограммов четыреста с лишним весом. Размерами существо не уступало самым крупным и мощным гориллам. Его маленькие глазки-бусинки горели от ярости. Увидев лежавшего на земле Фаусто, зверь тотчас же устремился к нему, наклонив свои острые как кинжалы клыки, с которых капала слюна. Студент испустил крик ужаса, вспугнувший стайку разноцветных птиц, вспорхнувших в ярко-голубое небо.

Корнелиус наклонился вперед в отчаянной попытке ухватиться за Фаусто и подтянуть его к себе, но неудачно. Дикий вепрь махнул головой из стороны в сторону, и полные ужаса крики шимпанзе переросли в булькающее клокотание. Застыв от страха, Корнелиус смотрел, как из горла его друга хлещет кровь. Ему еще никогда не доводилось видеть, как умирает обезьяна. Перехватив взгляд разъяренного существа, он забыл обо всем на свете, кроме Зиры, и с сожалением подумал, что ему больше никогда не придется заключать ее в свои объятья.

Но вдруг из окружающей его густой листвы серебристой молнией выскочило какое-то другое существо, оказавшись между Корнелиусом и кабаном. И тут же раздался рев зверя, горло и грудь которого пронзило деревянное копье. Дикий вепрь пошатнулся, сделал пару шагов назад и рухнул. Из его ран хлестала кровь. Копье проткнуло его в третий раз, погрузившись глубоко в левый глаз.

Испустив пронзительный торжествующий визг, на спину зверя вспрыгнуло странное создание, не похожее ни на какую другую обезьяну из тех, что до сих пор доводилось видеть Корнелиусу. Подняв руку с окровавленным копьем к небу, словно намереваясь проткнуть солнце, оно издало ряд резких гортанных звуков и обнажило пару изогнутых клыков, при виде которых у Корнелиуса дрогнуло сердце.

Несмотря на массивное телосложение, незнакомец был невысокого роста и покрыт серебристо-серой шерстью, гуще всего растущей на плечах и спине. Выдающаяся вперед узкая прямоугольная морда походила на буханку хлеба. Обе стороны большого носа и нависшие над глазами надбровные дуги покрывали пятна краски, похожие на яркие цветы окружающих деревьев. Единственным украшением его было ожерелье из костей и зубов, а единственной одеждой – кожаная набедренная повязка вокруг узкой талии. Но только заметив полуметровый хвост, свисающий между изогнутых ног своего спасителя, Корнелиус догадался, кто же стоит перед ним.

– Ты бабуин! – восторженно воскликнул шимпанзе.

– Я Баако, – отозвался бабуин, ударив себя по груди кулаком для пущей убедительности.

Его речь походила скорее на глухое рычание, как будто сам этот процесс доставлял ему боль.

– И ты говоришь на языке обезьян!

– Я говорю наши слова! – грубо ответил Баако, скача на трупе поверженного зверя.

Поняв, какое огромное научное значение имеет этот факт, Корнелиус от волнения начал заикаться.

– Н-н-но предполагалось, что в-в-вы вымерли?

– Что такое «вывымерли»? – нахмурился Баако, отчего его брови еще сильнее нависли над глазами.

– Ну, то есть, умерли. Как вот этот бедняга Фаусто, – объяснил Корнелиус, показав на бездыханное тело своего товарища. – Кстати, спасибо, что спас мне жизнь. Меня зовут Корнелиус.

– Жаль, что твой брат умер, – сказал Баако, совершая прижатым к груди кулаком круговые движения. – Но заходить на земли кабана во время гона очень опасно…

– Мой брат? – переспросил Корнелиус, помедлив мгновение. – Нет, Фаусто мне не брат.

– Сестра?

– Нет, и не сестра. Он мой друг.

– Друг? – на этот раз удивился Баако. – У нас таких в племени нет. Только братья и сестры. Отцы и матери.

– Очень… мило, – дипломатично ответил Корнелиус.

– Большим обезьянам тут не место, – сказал Баако, как о чем-то само собой разумеющемся.

Отложив в сторону копье, он вынул из-под набедренной повязки кремневый нож, опустился на корточки и принялся свежевать свою добычу.

– Уходи. Пока не пришел Шака с остальными. Они охотятся, но скоро вернутся.

– Кто такой Шака?

– У него самый большой гарем. Самый молодой.

– Это значит, он ваш вождь?

– Он Шака, – ответил Баако, как будто это все объясняло. – И он не любит больших обезьян.

Корнелиус кивнул и повернулся к потрепанному и окровавленному телу Фаусто.

– Я не могу оставить своего друга здесь. Ты поможешь мне доставить его в лагерь?

Прервав свое занятие, Баако глубоко вздохнул.

– Он точно не твой брат?

Лагерь был разбит на поляне в полукилометре от реки. Одна палатка предназначалась для профессора Таркина, другая – для его помощника доктора Аттикуса, а третья для студентов. Лошади и вьючные животные щипали сочную траву, радуясь отдыху после тяжелого горного перехода.

Доктор Аттикус, почтенный ученый и уважаемый приматолог, сидел на складном походном кресле и чистил свою винтовку. Молодой орангутан по имени Овидий вместе с шимпанзе по имени Квинт готовили обед.

– Интересно, что так задержало Корнелиуса и Фаусто? – полюбопытствовал Овидий. – Без воды мы не сможем ничего сварить.

– Вдруг они заблудились? – предположил Квинт с сомнением в голосе и повернулся к доктору Аттикусу: – Может, нам пойти их поискать?

Старший шимпанзе склонил набок голову и, прищурившись, посмотрел на солнце.

– Проклятье! Я надеялся, что хоть сегодня обойдется без происшествий. Если они не вернутся через час, то нужно будет действительно организовать поиски.

– Вот он! – воскликнул Овидий от неожиданности, указывая на опушку. – Это Корнелиус!

Доктор Аттикус повернулся в указанном направлении и увидел, как из джунглей выходит молодой шимпанзе, таща за собой волокушу из пальмовых листьев и веток деревьев. За ним ковыляло невысокое и на удивление безобразное существо с серебристо-серой шерстью, почти полностью обнаженное, за исключением набедренной повязки.

Доктор Аттикус вскочил так резко, что опрокинул походное кресло.

– Во имя Законодателя – это еще что за тварь с тобой? – воскликнул он, поднимая винтовку.

– Не стреляйте! – крикнул в ответ Корнелиус. – Это друг! К тому же он не тварь, доктор Аттикус. Это бабуин, и он спас мне жизнь.

– Что за шум? – выглянул из своей палатки профессор Таркин. – Аттикус! Опустите ружье, прежде чем вы прострелите себе ногу!

Приматолог нехотя опустил оружие, не сводя глаз с Баако.

– Что случилось с Фаусто? Что этот дикарь сделал с ним?

– Он ничего не делал с ним, – ответил Корнелиус, стараясь сдержать растущее отчаяние в голосе. – Когда мы подошли к реке, на нас напало дикое животное. Баако удалось спасти меня, но Фаусто уже нельзя было спасти. Баако также помог мне соорудить эти носилки, чтобы доставить тело в лагерь. И он был настолько добр, что даже согласился сопроводить меня в лагерь, чтобы я не заблудился в джунглях…

– Овидий! Квинт! Не стойте с раскрытым ртом! Помогите Корнелиусу донести несчастного Фаусто! – приказал профессор Таркин.

Двое помощников суетливо подбежали к Корнелиусу, чтобы освободить того от мрачного груза, а сам археолог подошел к своему самому любимому студенту и похлопал его по плечу.

– Мой мальчик, ты же понимаешь, что это значит? Тебе удалось доказать мою теорию, и при этом без всяких раскопок! Южная долина и есть Сад! Родина больших обезьян, мелких приматов, а также человека! Она не исчезла в результате давней катастрофы, как не исчезли и бабуины! Мой молодой друг, когда мы вернемся, твое имя будет высечено в мраморе!

Похвала профессора Таркина заставила Корнелиуса покраснеть от гордости. С этого дня он навсегда войдет в анналы истории, и его имя будет с благоговением произносить каждое будущее поколение обезьян.

Но долго гордиться ему не пришлось.

Баако недоуменно свел брови.

– Большие обезьяны и человек никогда не жили в этой долине. Только бабуины. Племя сбежало в это место через долгое время после Великого огня, сделавшего прежнюю землю Запретной. Теперь это наш дом, но это не Сад.

Выражение восторга слетело с лица профессора Таркина, сменившись гримасой раздражения.

– Что значит «сбежало»?

Баако не ответил на вопрос, а только понюхал воздух.

– Вы должны уходить, – сказал он настоятельным тоном. – Прямо сейчас.

– Кто ты такой, чтобы приказывать нам, что делать, мартышка? – презрительно фыркнул доктор Аттикус. – Ты хоть понимаешь, с кем гово…

Не успел он закончить, как его грудь проткнуло копье. Изумленный шимпанзе некоторое время смотрел на свою рану, прежде чем рухнуть на землю, словно мешок с мокрым бельем.

– Бежим! – крикнул Баако, хватая за руку Корнелиуса. – Здесь Шака!

Бабуин утянул шимпанзе обратно к деревьям, подальше от поляны, где был разбит лагерь. Вместе они скрылись за упавшим стволом.

В воздухе замелькали другие копья, сопровождаемые дикими криками, которые словно доносились одновременно со всех сторон и ниоткуда, как будто их издавала сама долина. Им стонами вторили Овидий с Квинтом, несколько раз пронзенные смертоносным оружием.

Выглянув из-за ствола, Корнелиус увидел, как профессор Таркин бежит к лошадям у дальней стороны поляны. Одна из вьючных лошадей заржала от испуга и встала на дыбы, перебирая передними ногами в воздухе. В нее немедленно воткнулись копья – в спину, в горло и в открывшееся брюхо. Пока смертельно раненное животное падало на землю, профессор Таркин вскочил на своего непривязанного чалого жеребца, обхватив его шею обеими руками. Тот тут же рванул с места и скрылся в густом подлеске. Через пару секунд лошадь с всадником скрылись из виду, как будто их целиком поглотили джунгли.

Корнелиус перевел взгляд на обагренную кровью поляну, на которую вышел отряд из десятка бабуинов. Все они более или менее внешностью и украшениями походили на Баако, за исключением двух, вооруженных деревянными копьеметалками, что и объясняло смертельную скорость и меткость их атаки. Впереди важно выступал крупный самец с пышной серебристо-серой гривой – несомненно, их вожак. Корнелиус нисколько не сомневался, что это и есть тот самый пресловутый Шака. Вождь-бабуин подошел к распростертому телу доктора Аттикуса и выхватил карабин из охладевших рук шимпанзе, сначала понюхав заряженное оружие, а затем заглянув ему в ствол.

Один из других бабуинов настороженно зарычал, показывая на что-то на земле. Шака отбросил в сторону винтовку, которая так и не выстрелила, и посмотрел туда, куда показывал его подчиненный. К своему ужасу Корнелиус увидел, что в том месте среди стоптанной травы лежит Овидий. Квинт погиб мгновенно во время налета, но орангутану не так повезло, и он лежал, издавая стоны и сжимая руками торчавшее из бока копье. Шака зарычал и кивнул. Другой бабуин испустил пронзительный крик, от которого кровь сворачивалась в жилах, и размахнулся палкой с привязанным к ее концу большим камнем. Овидий в ужасе взвизгнул и поднял окровавленную руку в тщетной попытке защититься от удара. Закусив губу, бабуин-воин обрушил дубинку на череп раненой обезьяны, раскроив его, словно спелую дыню.

По сигналу Шаки остальные воины принялись обыскивать лагерь, дружно ухая и крича. Корнелиусу оставалось беспомощно наблюдать за тем, как разлетаются на клочки дневники Корнелиуса, как летят во все стороны медицинские принадлежности и как с треском, словно яичная скорлупа, разламываются ящики с научным оборудованием доктора Аттикуса.

– Беги в лес, пока они не увидели тебя, – прошептал Баако.

Но не успел Корнелиус двинуться с места, как Шака обернулся и проревел:

– Баако! А ну приведи сюда эту обезьяну!

Молодой бабуин вздрогнул и опустил глаза, поглядывая на Корнелиуса.

– Нет, Шака! – сказал он, с вызовом потрясая головой. – Эта обезьяна не опасна для племени!

Верхняя губа Шаки поползла вверх в знак озлобленности, обнажив пару острых клыков.

– Она и другие пришли сюда, чтобы выследить нас! Они хотят увести нас обратно в цепях, как делали это раньше!

– Это неправда! – сказал Корнелиус, поднимаясь и отряхивая грязь со своей оливковой туники. – Мы даже не знали, что бабуины существуют до сих пор, и тем более не знали, что они живут в этой долине! Мы пришли сюда с научными целями – исследовать истоки цивилизации обезь…

– Обманщик! – проревел Шака, приближаясь к Корнелиусу. – Ты пришел, чтобы забрать нас! Вот почему ни одна большая обезьяна не должна покинуть эту долину!

– Нет! Большая обезьяна говорит правду, – отрывисто проговорил Баако, вставая между Корнелиусом и Шакой. – Большие обезьяны думают, что мы умерли! Нам не нужно прятаться от них! Не нужно соблюдать Закон!

– Отступник! – выкрикнул Шака, бросаясь на Баако.

Молодой бабуин не подался назад, а наоборот, прыгнул вперед, вереща во все горло. Другие члены племени сгрудились вокруг них, так же громко вереща, что только усиливало какофонию.

Два бабуина били и царапали друг друга, вырывая клочки шерсти. Корнелиус слышал, что люди могут биться между собой до смерти, сражаясь за пищу или за самку, но никогда не видел, чтобы так же дрались и обезьяны. При виде такой первобытной жестокости его одновременно охватили страх и возмущение, даже несмотря на то, что его собственная жизнь висела на волоске.

Пронзительно заверещав, Шака швырнул Баако на землю – такого удара было бы достаточно, чтобы лишить соперника сознания. Когда вождь бабуинов перевел на него свои налитые кровью глаза, желудок Корнелиуса сжался от ужаса. Спасаться бегством было слишком поздно, да ему и некуда было бежать. Даже если бы Шака не догнал его в два прыжка, на него набросились бы остальные бабуины, отрывая ему руки и ноги. Перед внутренним взором шимпанзе промелькнуло лицо Зиры, и он пожалел о том, что вообще оставил ее.

– Большие обезьяны нам не братья! – прорычал Шака, обнажив клыки, с которых капала слюна.

Но едва он сделал шаг к Корнелиусу, как Баако неожиданно приподнялся и воткнул свой кремневый нож в ногу вождя, перерезая бедренную артерию одним резким движением.

Шака снова испустил пронзительный крик, на этот раз в агонии. Силы стремительно покидали его с каждым биением сердца и каждым выплеском крови. Поднявшись на ноги, Баако, шатаясь, подошел к отброшенной Шакой винтовке и взял ее за ствол, повернувшись к упавшему на колени вождю.

– Нет! – крикнул Корнелиус. – Сейчас этого не нужно!

Баако, казалось, совершенно не слышал его. Он размахнулся и изо всех сил ударил деревянным прикладом карабина по голове Шаки, после чего нанес еще несколько резких ударов. Морщась от отвращения, Корнелиус смотрел, как Баако превращает голову своего соперника в кровавое месиво. Хотя Шака и был виновен в смерти его друзей и едва не убил его самого, Корнелиус, как цивилизованная обезьяна, не привык к такой жестокости, и он не находил удовольствия в том, чтобы наблюдать за гибелью своего врага. Среди больших обезьян сама идея убийства себе подобных считалась отвратительной, и это был один из их самых строгих и неукоснительно соблюдаемых ими запретов.

Вопли и уханье других бабуинов мгновенно затихли, как только кровь Шаки разлилась по поляне. Воины обменивались настороженными взглядами и тихо гудели, раскачиваясь взад-вперед. Баако повернулся к ним, держа окровавленную винтовку над головой, и поставил одну ногу на тело бывшего вождя.

– Эта обезьяна под моей защитой! – рявкнул он, указывая на Корнелиуса. – Понятно?

Сгрудившиеся вокруг него бабуины закивали, соглашаясь с новым вождем.

– Коджо! Чука! Отнесите тело Отца в деревню для похорон.

– Зачем ты убил своего отца и спас меня? – взволнованно спросил Корнелиус.

– Он делал по-старому, – ответил Баако, наблюдая за тем, как его братья поднимают тело Шаки за руки и за ноги. – Я делаю по-новому.

Деревня бабуинов располагалась километрах в пятнадцати от поляны, и если бы его не привели туда ее обитатели, Корнелиус ни за что бы не заметил ее сам. В отличие от глинобитных строений Города обезьян, дома, в которых жили бабуины, представляли собой постройки на деревьях, соединенные между собой веревочными мостами и лестницами. В целом поселение походило на птичьи гнезда, соединенные паутиной и подвешенные метрах в пяти над землей. Среди деревьев бабуины были в безопасности не только от диких кабанов, считавших эту землю своей, но и от пещерных медведей, обитавших в соседних горах и спускавшихся к реке в поисках рыбы.

Сразу же по прибытии Баако заявил всем жителям о том, что теперь он новый вождь, что было встречено без всякого возражения с их стороны. К новому вождю тут же подошли самки из гарема его предшественника и принялись усердно вычесывать его мех на виду у всей деревни.

Для Корнелиуса такая публичная демонстрация самых интимных действий также была непривычна. Пока гораздо меньшие по размерам самки с бурым мехом, в отличие от серебристого меха самцов, выискивали гнид в шерсти своего повелителя, он, покраснев, смотрел в сторону. В Городе обезьян каждый вид старался прикрыть свое тело, бабуины же расхаживали почти голыми, совершенно не скрывая своих ярко-красных задов. Но это зрелище нисколько не возбуждало его, а только лишний раз заставляло вспомнить о Зире. Если он раньше только ужасно скучал по ней, то теперь искренне боялся, что потерял ее навсегда. Ему оставалось только надеяться на то, что профессору Таркину удалось покинуть долину, и что теперь его наставник находится на пути к цивилизации. Впрочем, Южная долина располагалась далеко от самых удаленных границ больших обезьян, как минимум в четырех днях пути до ближайшего гарнизона. Если Таркин и выбрался из долины, то прежде, чем он отправит кого-то на подмогу своему ученику, пройдет немало времени.

С наступлением ночи бабуин по имени Коджо отвел Корнелиуса на небольшую платформу с гамаком и низким столиком, на котором лежали свежие фрукты, свернутые пальмовые листья с поджаренными личинками и бутыль из тыквы, наполненная пальмовым вином. При виде угощения желудок Корнелиуса жалобно заворчал, напомнив ему о том, что шимпанзе ничего не ел с предыдущего вечера. Пока он с удовольствием поглощал сочные плоды папайи и сладкое манго, к нему присоединился Баако, на груди которого теперь красовался костяной амулет вождя.

– Тебе по вкусу наша пища?

– Да, спасибо, – ответил Корнелиус. – Но мне все равно хотелось бы вернуться в Город обезьян.

Баако беспокойно заерзал и почесал за ухом.

– Старшие помощники Шаки, мои дядья и братья, признали меня новым вождем. Они также согласились с тем, что тебе не нужно причинять вреда. Шака делал по-старому. Я делаю по-новому. Сегодня я многое изменил, но если я позволю тебе уйти, то они выйдут против меня.

– Почему бабуины настолько боятся больших обезьян? Шака сказал что-то о том, что ваши предки сбежали от моих. Что это значит? Я не припомню, чтобы в истории было время, когда наши виды враждовали с вашим.

Баака глубоко вздохнул и взял кусок фрукта со стола, повертев его в руках.

– Именно из-за больших обезьян мы и оказались в этой долине. И поэтому бабуины сегодня убили твоих… друзей. Поэтому же я приказал своим братьям разыскать шимпанзе, который убежал на лошади. Того, кто говорил, что это место – Сад.

И он не совсем был неправ. Давным-давно, еще в Саду, большие обезьяны, бабуины и люди мирно жили бок о бок. Затем люди подожгли Сад и опустошили его. Мир за пределами Сада стал враждебным, в нем скрывались опасности, о которых раньше никто не знал. Из-за этого ваши предки объявили нас макаками. Они сказали, что мы больше, чем люди, но меньше, чем настоящие обезьяны. Это значит, что мы должны служить обезьянам, а не править вместе с ними.

– Они что, сделали вас рабами? – в недоумении спросил Корнелиус, ужаснувшись одному этому предположению.

– Они пытались, – ответил Баако с некоторой гордостью в голосе. – Но бабуинов не так легко покорить. Мы восстали против больших обезьян. Было много огня и крови, и многие-многие бабуины были убиты за то, что посмели восстать. Когда большие обезьяны поняли, что им нас не покорить, они решили нас уничтожить. Те, кто выжил, сбежали в горы и долго шли, пока не нашли эту долину. С тех пор мы живем здесь в мире, но боимся, что настанет день, когда большие обезьяны решат вернуть нас в свой город и заковать нас в цепи. Поэтому мы соблюдаем Закон. Сегодня я изменил Закон, но я не смею его нарушить. Вот почему тебе нельзя возвращаться домой.

– Баако, мне очень жаль, что мои предки так жестоко поступали с твоими, но я уверяю тебя, что с тех пор многое изменилось. Большие обезьяны теперь не такие плохие. Благодаря учению Законодателя мы стали более просвещенными. Я понимаю, почему ты хочешь держать меня здесь, но мне здесь не место! Я ценю все, что ты сделал для меня, но я должен вернуться домой. К тому же меня там кое-кто ждет – тот, кто значит для меня все.

– Твоя самка?

– Да… то есть, нет. Не совсем.

– Твоя сестра?

– Да ну тебя, что за вопросы?! – воскликнул Корнелиус, закатывая глаза.

Он не сразу понял, что издаваемые Баако звуки – это смех, но, поняв, улыбнулся в ответ. Всегда приятно разделить шутку с другом.

В последующие дни Корнелиус оказался в двусмысленном положении одновременно почетного гостя и пленника. Ему позволяли передвигаться без ограничений, но при этом следили за каждым его шагом. Куда бы он ни пошел и что бы ни делал, его постоянно сопровождал державшийся чуть поодаль один из помощников Баако.

Поначалу его расстраивало постоянное наблюдение, но со временем он понял, что стал первым археологом, оказавшемся в уникальном положении, и может изучать цивилизацию, которую давно считали вымершей. Вместо того чтобы откапывать ее окаменевшие останки, он может наблюдать за ней своими глазами, не строя отвлеченных догадок по поводу того, каким было ее повседневное существование.

К своему удивлению он обнаружил, что, несмотря на эпизодические вспышки гнева, бабуины представляют собой сплоченное, связанное тесными узами сообщество, и главной их целью было обеспечение благосостояния всего племени, а не отдельных особей. Они не занимались ни земледелием, ни животноводством, но при этом их среда обитания предоставляла им достаточно пищи. Днем взрослые самки и молодежь обоих полов собирали фрукты, орехи и овощи, в то время как взрослые самцы отправлялись на охоту за дичью, иногда в самые отдаленные уголки долины. С наступлением темноты они собирались в деревне, где рассказывали друг другу истории, вычесывали друг друга и играли с детьми. Возможно, самое важное отличие от больших обезьян состояло в том, что все они принадлежали к одному виду, и среди них не наблюдалось соперничества между разными расами, характерного для культуры больших обезьян. В некоторых отношениях Корнелиус даже завидовал их образу жизни.

Какими бы призрачными надеждами по поводу спасения не тешил себя Корнелиус, они развеялись, когда один из отрядов охотников вернулся с останками лошади профессора Таркина. И хотя они не заметили никаких следов всадника, было очевидно, что чалый жеребец стал жертвой пещерного медведя.

Шли дни, и племя постепенно привыкало к тому, что среди них находится шимпанзе. Со временем бабуины даже позволили Корнелиусу играть с их детьми. Каждый вечер к нему приходил Баако, чтобы выпить немного пальмового вина и поговорить о Городе обезьян и о жизни за пределами Южной долины. Вскоре Корнелиус понял, что его новый друг достаточно сообразителен, несмотря на отсутствие формального образования, и его искренне заботит благополучие подданных. Корнелиус решил, что бабуинам Южной долины в общем-то повезло с новым вождем.

Однажды, спустя шесть недель после прихода к власти Баако, Корнелиус исследовал одну из рощиц вместе с группой собирателей, искавших еду для ужина. Стоял прекрасный солнечный день, и небо было ярко-синее, как крылья попугая. Складывая фрукты и орехи в плетеные корзины, самки бабуинов постоянно переговаривались между собой. Молодые бабуины помогали собирать плоды, а совсем маленькие детеныши сидели за спинами матерей в сумках, сделанных из тех же волокон, что и гамаки для взрослых.

Наблюдая за идиллической сценой, Корнелиус мечтал о том, как было бы прекрасно наблюдать за ней вместе с Зирой, и думал, что она сказала бы по этому поводу. В каком-то смысле, проживая в племени Баако, он по-настоящему страдал только от разлуки с любимой. Погрузившись в свои переживания, Корнелиус не заметил, как за его спиной зашелестела листва, после чего чья-то рука сжала ему рот и увлекла в кусты. Корнелиус попытался вырваться и укусил ладонь невидимого похитителя.

– Ох, проклятье! Корнелиус, прекрати! Я же пытаюсь тебя спасти!

– Профессор Таркин? – молодой шимпанзе прекратил борьбу, развернулся и удивленно посмотрел на своего наставника, который заметно похудел, и надбровную дугу которого пересекал свежий шрам; во всем же остальном профессор выглядел вполне целым. – Я думал, вы погибли!

– Я жив. Но не потому, что меня никто не хотел убить, – ответил Таркин, показывая на рану на лбу. – Когда я пытался выбраться из долины, на меня напал пещерный медведь. К счастью, он предпочел полакомиться моей лошадью. Мне пришлось пересекать горы пешком, но все-таки каким-то образом у меня это получилось. Меня, бредящего от лихорадки, нашел в поле один фермер. Он-то меня и выходил. После этого я три дня ехал до ближайшего гарнизона. Понадобилось некоторое время, чтобы убедить стражников в том, что я не безумец.

– Гарнизон? Стражники? – глаза Корнелиуса тревожно расширились.

Откуда-то издалека донесся звук охотничьего рога. Услышав незнакомый сигнал, собиравшие плоды в рощице бабуины как один подняли головы, пытаясь определить, откуда он прозвучал.

– О нет! Нет! – простонал Корнелиус, чувствуя, как его сердце уходит в пятки.

Вздымая листву и землю из-под копыт, из ближайших зарослей в рощицу выскочили лошади, на которых сидели воины-гориллы с саблями и взятыми на изготовку ружьями. Не успели некоторые самки и молодые бабуины понять, что на них напали, как их уже растоптали тяжелые копыта скакунов.

Корнелиус сквозь слезы смотрел, как гориллы в красных доспехах разрубают убегающих матерей с детьми, словно это были всего лишь мерзкие вредители, разоряющие кукурузное поле. Через пару минут буколическая роща превратилась в настоящую скотобойню; предсмертные крики самок и детей разносились по всей долине. Что было еще хуже осознавать, так это то, что через несколько минут сюда устремятся самцы. Но у нескольких дюжин бабуинов, вооруженных только дубинками и копьями, не было никаких шансов выжить в бою даже с небольшим отрядом горилл.

– Прикажите прекратить это безумие! – воскликнул Корнелиус, хватая профессора Таркина за тунику. – Пусть остановятся, пока не поздно!

– Уже слишком поздно, – мрачно ответил пожилой шимпанзе. – И я не мог бы их остановить, даже если бы захотел.

Прежде чем Корнелиус успел сказать что-то еще, в рощицу ворвался отряд бабуинов под предводительством Баако. Размахивая копьями, они обнажили свои клыки в ритуальном знаке вызова. Увидев своего друга, Корнелиус шагнул вперед, надеясь предупредить его, но Таркин схватил его за локоть и потащил назад, в укрытие.

– Что с тобой не так, молодой шимпанзе? – рассерженно пробормотал он. – Неужели ты настолько сблизился с местными дикарями? Пусть с ними разбираются гориллы – это их работа. Если ты угодишь в перестрелку во время твоего спасения, то Зира никогда меня не простит за это!

Воинам Баако удалось по меньшей мере один раз швырнуть копья, сбив с ног одну лошадь с всадником, но их тут же скосили, словно траву серпом. Когда кавалеристы начали стрелять, Корнелиус зажал уши руками, крича от бессилия и наблюдая за тем, как голова его друга разрывается и превращается в кроваво-серую кашу. После этого он упал на колени и зарыдал.

– Клянусь кровью Цезаря! Немедленно встань на ноги, пока тебя никто не увидел, – недовольно сказал Таркин, потянув молодого шимпанзе за шиворот. – И постарайся хотя бы сделать вид, что благодарен за свое спасение!

Обозревая последствия ужасной резни, Корнелиус вдруг понял, что уже совсем не ощущает груз на сердце. Вместо этого он ощущал какую-то странную пустоту, как будто кто-то удалил ему все внутренности. Единственное, на что он был сейчас способен, – это оглядываться по сторонам, осматривать покалеченные тела, качать головой и повторять, будто оглушенный:

– Не нужно было этого делать.

– Не нужно?

Обернувшись, Корнелиус увидел рослого орангутана верхом на коне, облаченного в желтые одежды своей расы. В нем он признал доктора Зайуса, заместителя министра науки и известного члена Национального собрания обезьян. Как и у всех орангутанов, в его глазах читалась не только мудрость, но и суровость.

– Если я не ошибаюсь, эти дикари хладнокровно убили троих, а то и четверых ваших товарищей. Такое нельзя оставлять безнаказанным. Конечно, исчезновение вида всегда прискорбно, но эти бабуины заслужили свою участь. Я бы не стал тратить на них свою жалость.

К ним подошел горилла-офицер.

– Враг ликвидирован, сэр, – доложил он голосом, похожим на стук камней друг о друга.

– Благодарю вас, капитан Урсус, – ответил доктор Зайус, кивнув. – Но для уверенности я бы предложил предать огню всю эту долину. Понятно?

– Так точно, сэр, – ответил Урсус и, повернувшись, крикнул топтавшимся за ним подчиненным: – Вы слышали, что сказал доктор! Сжечь все дотла!

Орангутан поерзал в седле и, наклонившись поближе к профессору Таркину, окинул его недобрым взглядом.

– А что касается вас, профессор, то по возвращении в Город обезьян вас обвинят в ереси. Но, принимая во внимание юный возраст вашего ученика и перенесенные им недавно испытания, подобные обвинения в его адрес выдвинуты не будут.

– С-спасибо, д-доктор Зайус, – заикаясь произнес Таркин, глядя в землю, после чего толкнул локтем Корнелиуса, чтобы тот тоже проявил уважение. Молодой шимпанзе склонил голову, подражая Таркину, но не мог удержаться от того, чтобы не бросить взгляд на лежащий неподалеку труп молодой самки бабуина с почти отсеченной головой – в ее руках был зажат младенец с перебитым позвоночником.

– По вашим глазам я вижу, что вы испытываете кризис веры, мой молодой друг, – сказал доктор Зайус, натягивая поводья и разворачивая свою лошадь. – Пусть увиденное вами сегодня вас не смущает, мастер Корнелиус. Да, Законодатель завещал, чтобы ни одна обезьяна не убивала другую обезьяну. Но это не настоящие обезьяны. Это все равно что макаки или мартышки. У них есть хвосты. Даже у людей нет хвостов! Не беспокойтесь, в глазах Законодателя мы не согрешили.

Позже, когда Корнелиус ехал по горам в сопровождении кавалерии, он повернулся, чтобы в последний раз посмотреть на Южную долину, охваченную огнем. Дым от пожарищ поднимался к самым облакам, делая закат кроваво-красным, как в Запретной зоне.

Профессор Таркин прав. Если он не оставил надежду сделать карьеру, то лучше забыть обо всем этом. Баако и другие бабуины мертвы. Все равно он ничего не сможет изменить. Что бы ни представляла собой Южная долина, она не была Садом. Сейчас Корнелиусу хотелось только побыстрее оказаться дома, заключить в объятья Зиру и никогда ее не отпускать. Может быть, когда-нибудь потом ему повезет, и он откроет истинную тайну Сада и происхождения видов. Кто знает – если он наткнется на остатки вида, вымершего тысячелетия назад, то, возможно, даже обнаружит недостающее звено между человеком и обезьяной.

В истории случалось и не такое.

Уилл Мюррей

Братья по крови

Положение было безвыходным.

Впрочем, ничего нового. Астронавты ANSA Алан Вердон и Питер Берк попали в безвыходное положение, еще когда их направлявшийся к Альфе Центавра космический корабль «Зонд-6» сбился с пути и рухнул на неизвестную планету.

Вылетели они в 1980 году, но в каком году опустились, точно определить было невозможно. Корабельный хронометр остановился на числе 3085. По приблизительным оценкам их занесло лет на тысячу в будущее.

Планету, на которой они оказались, населяли похожие на них самих люди, но менее развитые, существовавшие на грани выживания и подчинявшиеся более разумным и умевшим говорить обезьянам. Впрочем, и эти обезьяны отставали в развитии от человечества двадцатого века.

Довольно скоро выяснилось, что это была не какая-то чужая планета, а Земля будущего после некоей чудовищной катастрофы, перевернувшей с ног на голову естественный порядок вещей.

Вердону и Берку пришлось в буквальном смысле бороться за существование, хотя они не оставляли надежды найти какую-то технологию, которая помогла бы им вернуться в свое время.

И вот уже несколько месяцев их преследовали гориллы на лошадях под командованием Урко, главы службы безопасности Центрального города.

Топот копыт за спиной говорил о том, что гориллы снова идут по их следам. Урко опять удалось выследить их.

Несколько дней астронавты шли на север, к долине Напа. Жители местных деревень рассказали им, что обезьяны стараются держаться подальше от этой долины. Никто не знал почему, но было бы неплохо отдохнуть там некоторое время, а если там сохранились некогда обширные виноградники, то отдых будет вполне приятным.

Под непрекращающийся топот копыт их спутник-шимпанзе Гейлен обернулся и крикнул:

– Вижу Урко!

Повернув головы, астронавты заметили облако пыли и небольшой конный отряд хмурых горилл. Среди остальных выделялся воин с высоким кожаным шлемом в форме луковицы, говорившем о его высоком ранге. Восседал он на жеребце мышастой масти.

Полковник Вердон не стал тратить время зря.

– Они еще в миле от нас. Всем рассредоточиться! Удачи!

В подготовку астронавтов в агентстве ANSA входило и умение действовать в экстренных обстоятельствах. Если они разбегутся в разные стороны, их будет труднее поймать. А найти друг друга можно и после.

Вердон тут же бросился влево, а майор Берк устремился вправо. Гейлен же нырнул в ближайшие кусты и весь сжался, замерев от страха. Он боялся карабинов горилл гораздо сильнее, чем люди. Некоторые из этих карабинов уже выстрелили, но расстояние было слишком большим для прицельной стрельбы. Пока что.

Когда трое товарищей проходили через горловину долины, они еще не знали, что погоня близка. Можно было бы скрыться в высоких горах, окружавших долину, но до них еще бежать и бежать. При свете дня белокурые волосы Вердона будут заметны издалека. Другое дело его домотканая одежда, подаренная сельскими жителями. Куртка и штаны хорошо сливались с окружающим ландшафтом.

В конце концов, это уже не важно.

Отряд Урко насчитывал примерно два десятка горилл. Стреляя, бойцы хранили молчание – у обезьян не было обычая кричать во время верховой езды.

Земля продолжала трястись под беспощадными ударами копыт. Уже запыхавшись, Вердон поспешил укрыться за пробковым дубом и осторожно выглянул из-за его ствола.

Увидев, как три гориллы окружили что-то, он невольно тихо зарычал от бессилия. Одна из них спешилась и нагнулась над кустами. Гейлен пытался пинаться, но, конечно же, оказать настоящее сопротивление гориллам не мог.

Урко грубым тоном прорычал команды, и другие гориллы рассыпались во все стороны.

– Найти людей! Найти астронавтов! И перестрелять! Пленных не брать! Хватит с меня этой погони.

При звуках плотной стрельбы сердце Алана Вердона подпрыгнуло и едва не застряло в горле. Он уж было подумал, что Пита подстрелили, но подчиненные-гориллы всего лишь слишком усердно поспешили выполнить приказ своего начальника.

Мысленно Вердон проклинал себя. Разделиться было разумной идеей, но сейчас они никак не могли связаться с Питом и договориться о спасении Гейлена, даже если это было бы возможно.

Взглянув вверх, он решил забраться на дерево. У астронавта появилась надежда на спасение. Он ловко вскарабкался по ветвям и замер в их развилке, стараясь оставаться неподвижным. С этой выгодной точки он видел, как гориллы углублялись в долину, неловко передвигаясь на своих лошадях. Люди давно бы спешились и прочесали кусты, проверяя прикладами, нет ли там кого-нибудь, но эти обезьяны, похоже, предпочитали комфортно сидеть в седле, а не ковылять по земле вразвалку той неуклюжей походкой, которой их обезьянью расу наделила эволюция. Им было легче ездить верхом, чем ходить. И поэтому они продолжали ехать.

Одна из них направилась в его сторону. Вердон, слегка поерзав, сменил положение. Если солдат не повернет, то проедет как раз под этими ветвями.

И он проехал.

Горилла заметила человека, только когда тот спрыгнул на ее покрытые кожаными доспехами плечи и выбил ногами из седла, отчего обезьяна кубарем покатилась по земле.

План был хороший – да вот только исполнение неудачное. Вердон собирался опуститься на землю рядом с оглушенной обезьяной и выхватить из ее рук винтовку.

Вместо этого обезьяна упала в одну сторону, а ее карабин – в другую. Самого Вердона прыжок тоже оглушил настолько, что он вцепился в шею лошади и какое-то время неподвижно сидел в седле, стараясь не свалиться.

Успех плана зависел от того, в какую сторону астронавт спрыгнет и удастся ли ему завладеть винтовкой…

– Тише, тише! Хороший, мальчик! – старался Вердон успокоить испуганное животное.

Но жеребец при звуках непривычного голоса только начал брыкаться и вертеться, пытаясь сбросить с себя незнакомого седока.

Затем Вердон увидел, как к нему тянутся волосатые руки, явно собираясь стянуть его с седла, и прыгнул в другую сторону, стараясь приземлиться поближе к винтовке.

Удар о землю был сильным. Приземлился Алан близко к лежавшему оружию, но недостаточно, чтобы сразу же ухватиться за него. Прокатившись через спину, он как можно быстрее пополз к винтовке.

К сожалению, та же мысль пришла и в голову горилле.

Человек и обезьяна схватились за оружие почти одновременно, вступив в бой. Последнее слово на этот раз осталось за эволюцией. Какими бы развитыми ни были мышцы человека, они не шли ни в какое сравнение с прочными, словно канаты, мышцами гориллы. Как бы Алан не цеплялся за винтовку пальцами, ее все-таки вырвали из его рук, и вот смертоносный ствол уже был направлен на человека.

Полковник Вердон поднял руки в знак капитуляции, понимая, впрочем, что сдаваться бесполезно.

– Теперь ты умрешь! – прохрипела горилла.

Ее волосатый палец лег на спусковой крючок и почти нажал на него. Вердон невольно поморщился, ожидая услышать звук выстрела.

Но выстрел так и не прозвучал. Вместо этого горилла испустила странный гортанный стон, дернулась всем телом и замерла на несколько секунд в предсмертном оцепенении.

Потом она все-таки рухнула на землю лицом вниз. Из ее спины торчало древко стрелы из ивового прута, украшенное перьями ястреба.

Алан Вердон прищурился. Он узнал древнюю стрелу. В своем времени он никогда не видел, чтобы люди пользовались луком со стрелами, но не оставалось никаких сомнений в том, что обезьяну пронзило именно такое допотопное оружие, обсидиановый наконечник которого без труда прошел сквозь толстую кожаную броню.

Из покрытых кустарником склонов хребта в долину обрушился целый дождь таких стрел.

Волна за волной стрелы летели вверх, склонялись по дуге и устремлялись к земле. Рассекая воздух, они издавали легкий свист – шепот приближающейся смерти.

Рассредоточившихся по долине горилл выбивало из седел, тела многих щетинились оперенной смертью.

Откуда взялся этот свистящий дождь стрел, было не совсем ясно, но у Алана не было времени на раздумья: он был занят тем, что вытягивал карабин из рук гориллы, вцепившейся в винтовку мертвой хваткой.

Когда, наконец, это ему удалось, он обернулся, и глазам его предстала удивительная картина, подобной которой астронавту никогда не доводилось видеть.

Отряд Урко был полностью деморализован. Некоторые солдаты уже отступали; другие беспорядочно стреляли во все стороны, пытаясь попасть в невидимого врага.

Посреди всего этого хаоса Урко уверенно держался в седле, поворачивая своего коня из стороны в сторону и стараясь призвать своих подчиненных к порядку.

– А ну стоять! Не нарушать строй! Это приказ! Держать оборону!

Пролетевшая со свистом стрела сшибла с его головы высокий шлем. Урко, наверное, наконец понял, что лучше ему последовать примеру своих подчиненных. Развернув коня, он поскакал на юг. Другие обезьяны составили ему компанию.

Под ржание лошадей и выстрелы винтовок гориллы покинули долину в поисках спасения, так и не поняв, что же за таинственный враг проредил их отряд.

Дождь стрел прекратился почти так же неожиданно, как и начался.

Погибшие обезьяны и лошади остались лежать на земле, но выжившие вскоре исчезли из виду, и напоминанием о них служили лишь клубы поднятой пыли.

Вердон вертел головой по сторонам, пытаясь разглядеть, откуда же летели стрелы, но ничего не замечал. Не зная, грозит ли ему самому опасность, он скрылся за деревом и крикнул:

– Пит! Гейлен! Вы целы?

Первым отозвался Берк.

– Я цел. Что, черт побери, произошло?

– Урко сбежал. Гейлен, как ты там?

Алану пришлось трижды повторить вопрос, прежде чем прозвучал взволнованный и тихий голос Гейлена.

– Не очень. Но я цел. Ничего не понимаю.

– Я тоже, – пробормотал себе под нос Берк.

Повернувшись в сторону предгорий, Алан крикнул:

– Эй вы там! Мы два человека и наш друг шимпанзе! Мы направляемся в долину Напа!

Сначала наступила тишина. Потом послышался грубый голос:

– Вы ищете Рез?

– Э-ээ, не знаю, что это такое, – замялся Алан. – Мы пытаемся скрыться от главы службы безопасности Урко и его горилл-воинов.

– Вы враги Урко?

– Он сам сделал себя нашим врагом, – ответил Алан.

– Тогда считайте, что мы друзья. Добро пожаловать в Рез. Встаньте так, чтобы вас было видно. Я обещаю вам беспрепятственный проход. Вы поедете с нами.

– Спасибо. А кто вы?

Ответ на этот вопрос они получили довольно быстро, но им показалось, что несколько секунд перед ним длились целую вечность.

На вершине покрытого кустарником холма верхом на лошади породы аппалуза показалась величественная фигура, приземистая, но широкая в плечах. Голову всадника украшал пышный убор из орлиных перьев – подобное украшение Алан видел только в старых фильмах.

Всадник чем-то напоминал военного вождя индейцев времен генерала Джорджа Кастера. В одной руке он сжимал поводья, в другой держал украшенный перьями длинный лук.

Склонявшееся к закату солнце ясно осветило черты его лица. Это не было лицо человека. Это была грубая физиономия гориллы, раскрашенная полосами красной и оранжевой охры, повторявшими цвета боевого головного убора из перьев.

– Я Апекс! – торжественно произнес всадник.

С близлежащих холмов спустилась вереница всадников, которых Алан Вердон никак не ожидал увидеть в таком будущем.

Впереди ехал огромный самец гориллы в боевом облачении вождя, но в том, что его последователи люди, сомнений не оставалось. Кожаные куртки, широкие белые набедренные повязки и перья в волосах делали их похожими на индейцев стародавних времен, исконных обитателей этого континента.

Выйдя из-за ствола, Алан подождал, пока к нему подойдут Пит с Гейленом.

Первым заговорил Пит.

– Я правда не сплю? И это не сон?

– Горилла, наряженная как вождь Джеронимо, возглавляющая племя индейцев? – неуверенно ответил вопросом на вопрос Алан.

– Ну, рад слышать, что это не галлюцинация, – хмыкнул Пит и, оглядев лица всадников, добавил: – Ребенком я увлекался историей коренных американцев. До сих пор много что помню. Каждый из этих всадников походит на представителя той или иной народности. Если их костюмы настоящие, то это самое удивительное племя, что когда-либо кочевало по просторам Запада.

– В каком смысле? – спросил Вердон.

– Я вижу среди них сиу, хопи, навахо, шайенов, юроков и других. Даже лица похожи. Каждый выглядит, как настоящий боец своего племени.

– И возглавляет их горилла, – подвел итог Вердон. – А на это что ты скажешь?

– На мой взгляд – полная бессмыслица, но я бы с интересом послушал их рассказ, если, конечно, они захотят с нами беседовать.

Гейлен поначалу боялся подходить к ним, но потом все-таки приблизился ковыляющей походкой. Похоже, он не ожидал от этих странных всадников ничего хорошего.

– Из огня да в полымя? – спросил он опасливо, воспользовавшись фразой, подслушанной у своих друзей людей.

– Не думаю, – пробормотал Алан.

– Но мы точно не знаем, – осторожно заметил Пит.

– Эти люди не похожи на рабов, – с сомнением в голосе сказал Гейлен.

Апекс подъехал ближе. С такого расстояния он казался более грозным и опасным, чем Урко, тем более что индейский костюм придавал ему внушительности. Да и весил он фунтов на двадцать пять больше. Из-под надбровных дуг сверкали проницательные глаза. На гордом лице не было ни следа страха или сомнения. Каким-то странным образом оно действительно напоминало суровые лица военных вождей прошедших веков – Джеронимо, Красного Облака и других.

Конечно, разница между человеческим лицом и лицом гориллы огромна, но индейцы, как правило, отличались более широкими носами и более смуглой кожей по сравнению с бледнолицыми европейцами. И их лица отдаленно действительно чем-то напоминали физиономию этого самца. От этого становилось немного не по себе.

– Не думаю, что люди и гориллы смогли дать общее потомство. Только если после ужасной катастрофы не произошло совсем уж радикальных изменений в их физиологии, – заметил Алан, обращаясь к Питу.

– Нет, это не гибрид, – ответил Пит. – Это горилла, которая верит, что она Сидящий Бык.

Сделав шаг вперед, Алан представился.

– Полковник Алан Вердон. А это майор Питер Берк. Шимпанзе зовут Гейлен, он под нашей защитой.

– Это вы под моей защитой, – коротко ответил Апекс, измерив их холодным взглядом. – Вы назвали военные звания. Из какой вы армии?

Алан с Питом неловко посмотрели друг на друга.

– Мы не военные, мы астронавты, – ответил Вердон.

– Можно сказать, мы последние представители нашего племени, – добавил Пит.

– Вы говорите, как безумные обезьяны, – пробормотал Апекс. – Но я выслушаю историю вашего погибшего племени позже. Соберите лошадей. Мы едем в Рез. Если гориллы за нами поедут, мы их перебьем.

– Мы не против, – сказал Пит.

Пока они собирали разбежавшихся лошадей, спутники Апекса спешились и принялись переходить от одного поверженного врага к другому, резко взмахивая ножами. Раненых горилл они приканчивали, и со всех их срезали кусок шерсти с самого верхнего участка черепа.

Ведя одну из лошадей в поводу, Алан подошел к Питу и тихо спросил:

– Что они делают?

– Снимают скальпы.

– Но они отрезают лишь небольшой кусок.

– Так поступали и индейцы. Они не снимали всю кожу с головы – просто, чтобы было достаточно для трофея. Чтобы показать, что они победили врага в бою.

Вскоре воины окружили севших на лошадей путников и образовали своего рода эскорт, направившийся в глубь долины с грозным вождем во главе.

Апекс ничего не говорил и только покачивался в седле. Похоже, он не был расположен к разговорам.

– Куда они нас ведут? – не выдержав молчания, спросил Гейлен.

– В Рез, – ответил Пит. – Сокращенно от «резервация». Провожают в свой лагерь.

Потом все снова замолчали, почти убаюканные мерным шагом лошадей. Солнце постепенно опускалось все ниже. Астронавты время от времени оборачивались, чтобы посмотреть, не преследуют ли их выжившие гориллы, но никаких следов Урко не было. Совсем никаких. Это было непохоже на угрюмого военачальника, но никто, конечно же, и не думал жаловаться.

Поздним вечером они расселись вокруг костра с пляшущими языками пламени. Апекс занял самое почетное место в кругу. При свете огня его лицо выглядело еще более древним и неестественным. Индейцы передавали друг другу еду – небольшие куски дичи с виноградом. В долине вокруг резервации действительно росло много дикого винограда.

Вердон закончил рассказ о том, как они добрались до этих мест, упомянув, что они ищут высокоразвитую цивилизацию людей, которая могла бы им помочь. Отблески огня в глубоко посаженных глазах Апекса не отражали никаких эмоций. Не было даже ясно, поверил ли он в их историю.

Помолчав немного, вождь заговорил низким, глухим голосом:

– Вы наши гости и можете оставаться у нас, сколько захотите. Но мы не поможем вам в ваших поисках, потому что сами ничего не знаем о тех орудиях белого человека, о которых вы говорите.

– Мы благодарны тебе, – сказал Вердон. – А теперь, пожалуйста, расскажи нам о себе.

– Я Апекс, вождь этого клана.

Собравшиеся вокруг костра воины закивали, не переставая жевать. Женщины племени к ним не присоединились и ужинали где-то в другом месте.

– И?.. – подсказал Пит.

– Что еще сказать? Я Апекс, вождь моего клана.

И снова его слова были встречены кивками и гулом всеобщего одобрения.

– Вождь Апекс, – не унимался Вердон. – Как ты стал вождем племени воинов-людей?

– Они воспитали меня. Я один из них. Никто не скажет иначе.

– Но… ты горилла.

Красноватые лица вокруг костра словно померкли, а сам Апекс зарычал, обнажив желтоватые клыки.

– Не говори так! – огрызнулся он. – Я вождь. Не горилла. Не обезьяна. Я Апекс.

Алан Вердон поднял руки в знак того, что он не возражает, приговаривая:

– Да, я понимаю. Пожалуйста, извини меня. Я не хотел обидеть. Просто… просто за всю свою жизнь мы никогда не встречали ни одного племени коренных жителей… индейцев…

– Мы племя Последних, – сказал Апекс. – Потомки жителей этой части света, пришедшие сюда, к Красной Дороге, чтобы обрести здесь мир и покой.

– И чтобы снимать скальпы безобразных обезьян, везде, где только можно, – воодушевленно добавил один из воинов.

Среди собравшихся раздался смех. По всей видимости, добыча скальпов была главным занятием этого племени.

Алан решил сменить тему.

– Насколько я понял, вы с Урко враги? Почему он не разорил эту деревню?

Апекс небрежно махнул покрытой шрамами рукой.

– Урко пытался. Давно. Была кровавая битва. Многие пали с обеих сторон. Урко ушел обратно. И не возвращался. До этого дня.

– Понятно. Ну что ж, Урко гонится за нами и хочет во что бы то ни стало убить нас. Попомни мои слова, вождь, он обязательно вернется.

– Попомни мои слова, – возразил Апекс. – Урко не вернется. Он не посмеет вторгнуться в Долину Последнего племени. Он боится нас. Боится меня!

С этими словами вождь поколотил себя по груди кулаками.

– Никогда не думал, что Урко чего-то боится, – посмел вставить свое слово Пит.

– Он боится Апекса. И воинов Апекса. А теперь ешьте! Вы слишком много говорите.

Путники доели свои порции, и, поскольку время было уже позднее, их проводили до вигвама из дубовой коры, где наконец-то оставили в покое. Света в хижине не было, поэтому они разговаривали в темноте.

– Тебе что-то известно обо всем этом? – спросил Алан Гейлена.

– Нет, ничего, – поспешно ответил шимпанзе, но голос его выдавал беспокойство.

– А ну выкладывай, Гейлен, – подначил его Пит. – Ты же явно что-то скрываешь.

– Ну что ж. Еще ребенком я слышал истории об этом воине, Апексе. Фантастические истории. Некоторые утверждали, что он горилла; другие говорили, что он человек. А еще кое-кто утверждал, что он не обезьяна, не человек, а нечто среднее между этими видами.

– Пусть Апекс и ведет себя как человек, но он, несомненно, горилла, – сказал Пит.

– Ну да, это я заметил, – согласился Гейлен. – Но все же сам он, как и его воины – как вы их называете? индейцы? – придерживаются иного мнения.

– Апекс сказал, что его воспитало племя, – напомнил Вердон. – Поэтому он считает, что он один из них.

– Как Тарзан, только наоборот, – предположил Пит.

– Что за Тарзан? – с любопытством спросил Гейлен, повышая голос.

– Давным-давно один известный автор написал книгу о человеке, воспитанном первобытными обезьянами в Африке, – принялся объяснять Пит. – Человек никогда не видел других людей, и думал, что он обезьяна, а когда вырос, стал вождем обезьяньего племени. Его звали Тарзан, что означает «бледнокожий».

– Э-эээ, понятно, – пробормотал Гейлен тоном, говорившим о том, что ему понятно далеко не все. – Забавная история.

– Я понимаю, к чему ты клонишь, Пит, – сказал Алан. – Апекс считает, что он той же крови, что и представители его племени. Он не знаком с культурой горилл и знает только об обычаях тех, среди кого вырос.

– Точно. Он с другими – братья по крови. И это одна из причин, по которой Урко и его солдаты его боятся. Они не понимают, что такое лук со стрелами. Для них это какое-то странное чужое оружие. Им знакома только конструкция винтовки-карабина.

Вердон кивнул в темноте.

– Может, нам позаимствовать парочку луков. Глядишь, пригодятся. Но, сдается мне, в этой истории еще много тайн.

– Также ходили слухи, что когда-то давно, во время долгого путешествия из аванпоста Хук в Центральный город, была перебита группа обезьян, – вдруг снова заговорил Гейлен. – Немногие из них выжили. Кстати, потом обнаружили трупы горилл с вырезанными клочками шерсти и кожи на головах.

– Скальпы! – сказали Пит и Алан в унисон.

– Все сходится, – добавил Пит. – Это племя их и перебило.

– Ну, а куда же делись выжившие обезьяны? – повернулся Алан к Гейлену.

– Об этом тоже ходили слухи, – ответил тот неопределенно.

– Какие слухи? – настойчиво спросил Пит.

– Слухи о том, что одного выжившего ребенка так и не нашли, – сказал Гейлен. – Но было запрещено говорить об этом. Высший Совет, в частности, был очень недоволен этим происшествием. Сами понимаете – гориллы. Ведь считается, что никто не смеет нападать на них. Даже другие гориллы.

– Апекс может быть одним из выживших в этом налете, – задумчиво предположил Пит.

– Ну, я бы не стал так утверждать, – торопливо произнес Гейлен.

Его тон говорил о другом, но люди предпочли не настаивать.

– Ну что ж, уже поздно, пора на боковую, – наконец сказал Ален. – Подумаем о будущем завтра.

К главе службы безопасности Урко сон той ночью не шел. Его тоже волновало будущее. Разбив лагерь подальше от Долины виноградников, он собрал вокруг себя всех выживших горилл.

– Наша численность сократилась на треть! – проревел он, раздувая ноздри. – Это недопустимо!

Одна из обезьян попыталась оправдаться.

– Сэр, но мы же выжили, а не погибли. Вините…

Урко дал солдату пощечину и продолжил свою тираду.

– Ты не так долго сидишь в седле, как я, Мема. Долина виноградников – опасное место. Я намеревался захватить людей до того, как они достигнут Запретной зоны. Но вы меня подвели.

На этот раз никто из горилл не подал голоса. Спорить с разгневанным Урко было бессмысленно. А сейчас он был более чем разгневан – глаза его налились кровью.

– Кто-нибудь разглядел атакующих?

Собравшиеся замялись. Одна горилла неуверенно подняла руку. Урко встал прямо напротив солдата и почти прижался ноздрями к его ноздрям, требовательно приказав:

– Ты! Зило! Говори!

– Я покинул долину одним из последних, и на вершине холма увидел кое-кого в странной одежде. На нем была корона из перьев.

– Человека?

– Нет, сэр. Гориллу. Лицо ее было раскрашено яркими полосами.

Урко ничего не сказал, а только пристально вгляделся в глаза другой обезьяны, стараясь определить, говорит ли его подчиненный правду. Потом он отошел, бормоча себе под нос:

– Значит, он еще жив. Жив.

Если собравшимся обезьянам и хотелось узнать, кто именно жив, они не посмели спросить об этом вслух.

Урко дошел до своей палатки и лег, но не мог успокоиться. При этом он не отдавал приказа разойтись своим солдатам, так что они послушно стояли на месте до самого рассвета.

Наконец, дыхание военачальника участилось, потом он захрапел и погрузился в сон. На заре Урко распахнул глаза. Казалось, с него тут же слетела вся сонливость. Поднявшись на ноги, он увидел, что его сократившийся отряд до сих пор стоит по стойке «смирно», и требовательно спросил:

– А что вы, дурни, тут делаете?

– Ждем вашего приказа сэр! – ответил один из солдат.

– У вас что, мозгов не хватило поспать? Вам потребуются все ваши силы, потому что мы возвращаемся в Долину виноградников!

Но солдаты по-прежнему ждали нужного приказа, и наконец он последовал:

– Вольно! Всем поесть и по коням. Время не ждет.

За завтраком, на который подали виноград, почти никто не разговаривал. Алан, Пит и Гейлен наблюдали за воинами молча, наслаждаясь теплом солнца. Ночь выдалась холодной. После завтрака, когда убрали остатки, Апекс наконец обратился к путникам.

– Я решил возглавить поход против Урко.

– Но зачем? – спросил Алан.

– Разведчик доложил, что Урко и его обезьяны встали лагерем к югу от долины. Он должен был бежать к своим жестоким хозяевам. Но он не сдался. Это оскорбление для меня. Я не хочу, чтобы на этот раз Урко отделался так легко.

Похоже, Апекс ожидал от них какого-то ответа, и Пит сказал:

– Тогда мы тоже готовы поехать с вами.

Апекс что-то глухо проворчал, а потом повернулся, чтобы собрать своих воинов.

Когда он отошел достаточно, чтобы не слышать их, Гейлен торопливо зашептал:

– Ты что, с ума сошел? Ты хочешь, чтобы все мы погибли?

Алан строго посмотрел на шимпанзе, но сам спросил Пита:

– Почему ты решил за нас, Пит?

– Апекс явно ожидал от нас такого ответа. Но он не из тех, что спрашивают прямо. Тем самым я заслужил уважение в его глазах.

– Я не горю желанием участвовать в этой безумной затее, – содрогнулся Гейлен.

– Мы защитим тебя, – пообещал Алан.

– Кстати говоря, Алан, – предупредил его Пит. – У тебя светлые волосы, и потому, наверное, он ценит тебя не так высоко, как меня.

– И что? Это значит, что я должен как-то доказывать свою храбрость?

– Да, причем постоянно, – кивнул Пит. – Запомни это.

Через час все уже сидели верхом. Апекс выглядел великолепно в своем боевом головном уборе; его массивную широкую грудь украшали полосы и круги, очевидно, имевшие какой-то таинственный смысл. Он не отдавал приказов, но его воины сами выстроились в колонну по одному и выехали из лагеря в молчании.

Люди с Гейленом плелись в конце колонны. Так все они двигались на юг долины между покрытыми густым кустарником подножиями холмов.

Поехавший вперед и отсутствовавший около часа разведчик вернулся и тут же подбежал к своему обезьяньему военачальнику, чтобы доложить обстановку. Беседа между ними длилась не более нескольких секунд. Подняв украшенный перьями посох, вождь Апекс воскликнул:

– Враги едут на север, чтобы встретиться с нами! Устроим им жаркий прием!

– И отправим их в объятья их волосатых прародителей! – отозвался один из воинов.

Больше не было никаких боевых кличей. Племя продолжило ехать в молчании. На лицах воинов застыло суровое выражение.

– Какие шумные, – съязвил Алан.

– Говорят, индейцы Америки произошли от монголов, – сказал Питер. – Чингисхан и всадники его Золотой Орды тоже славились тем, что шли в бой молча.

Два отряда отказались в пределах видимости немногим севернее входа в долину – там, где над валявшимися под лучами утреннего солнца трупами горилл со снятыми скальпами уже жужжали мухи.

Подняв руку с открытой ладонью, Апекс подал своей колонне бесшумный знак остановиться. Завидев своего грозного врага, Урко сделал то же самое. Без дальнейших приказов обе стороны выстроились в ряд по бокам своих предводителей. Каждый смотрел на противника, но не предпринимал никаких враждебных действий.

Глаза Апекса, лишенные всякого выражения, казалось, просверливали насквозь глаза Урко. Ветер, в котором чувствовался запах винограда, шевелил перья величественного военного головного убора вождя. Наконец Апекс заговорил:

– Тебе запрещено входить в Долину виноградников. Развернись и уходи.

– Мне дан приказ захватить двоих людей и беглеца-шимпанзе, – сухо ответил Урко.

– Они под моей защитой.

Не мигая, Урко некоторое время смотрел в одну точку, словно бы обдумывал значение этих слов.

– Я не могу уклониться от приказа, брат обезьяна.

– Я тебе не брат.

– Нет. Ты отступник, что весьма прискорбно. Никогда не думал, что увижу, как горилла настолько опустилась. Учить людей скакать на лошадях… Возглавлять их, как будто они тебе ровня…

Апекс ударил кулаком по своей обнаженной груди.

– Что значит опуститься? Ты простой солдат. Я великий вождь!

– Ты безумец, Апекс. И твое безумие пустило в твоей голове такие глубокие корни, что его уже не вырвать. Теперь мне это ясно.

– Ты оскорбил великого вождя Последнего племени, – повысил голос Апекс. – За это я сниму с тебя скальп.

– Я не буду драться с тобой, брат.

– Не называй меня так! – прорычал Апекс.

Спрыгнув на землю, он схватил прикрепленный к седлу томагавк, и, ведя за собой коня в поводу, побежал рысцой навстречу к всадникам-гориллам. Ни одной искры страха не промелькнуло в его глубоко посаженных глазах – лишь одна жесткая решимость.

Урко продолжал сидеть в седле. Он поднял руку в знак предупреждения своим гориллам.

– Не стрелять! – скомандовал он.

– Но сэр, – возразил один солдат, – он же идет за вашим скальпом!

– Я выстрелю первым в того, кто откроет огонь по этой горилле. Это мои дела, не ваши. Мы пришли за людьми, ничего более.

Обезьяны-всадники подчинились, хотя их глаза с беспокойством забегали, а пальцы потянулись к спусковым крючкам. Во влажном воздухе пахло трупами обезьян. Ни одна из горилл не хотела этим утром присоединиться к их числу.

Вождь Апекс преодолел половину расстояния до генерала Урко, в то время как его воины распределились полукругом, держа в руках длинные луки, наложив на них стрелы и нацелившись в грудь гориллам.

Один солдат беспокойно прошептал другому:

– Их гораздо больше, чем нас.

– Мы погибнем, если не будем осторожны. Пусть начинают первыми.

Двигаясь странной походкой, свидетельствовавшей о том, что его действительно учили ходить люди, вождь Последнего племени неожиданно остановился, увидев, что путь ему преградил всадник – человек.

– Постой, – сказал Алан Вердон.

– Не бойся, Белоглазый, – выпалил Апекс.

– Нельзя проливать кровь без необходимости, – осторожно предупредил его Вердон.

Подняв руку с томагавком, Апекс сердито прорычал:

– Эта безобразная горилла понимает только силу! Я покажу ему, что такое настоящая сила и чем она пахнет. Его собственной кровью!

– Послушай, вождь. Урко хочет захватить меня и моих друзей. Он не хочет ссориться с тобой.

– Да, но я уже поссорился с ним. Он хочет выбить меня из седла и силой увести в свой лагерь, чтобы сделать меня одним из его племени. Я вождь, а не какая-то сутулая горилла.

– Мне кажется, что ты немного и то, и другое, Апекс. Но послушай, вместо того чтобы сражаться с Урко, позволь сделать это мне.

– Тебе?!

– Мне уже доводилось сражаться с Урко.

– Это не твое дело! Сейчас речь идет не о ваших с Урко делах. Речь идет о нашей вражде.

Неожиданно с другой стороны появился Пит и сказал:

– Прислушайся к нему, вождь. Мы ценим твое гостеприимство, но мы не хотим, чтобы умирали твои люди. Сделай вот что. Придержи их, а мы направимся в холмы и испытаем свою удачу там.

Вождь Апекс вертел головой из стороны в сторону, разглядывая астронавтов. Глаза его горели яростью.

– Вы отвергаете мое гостеприимство?

– Нет, – возразил Алан. – Мы воспользовались им в полной мере, и за это благодарны тебе. Мы хотим двигаться дальше, не доставляя тебе больше хлопот.

– Вы не доставляете мне хлопот. Мне доставляет их эта глупая обезьяна. Он оскорбляет меня. Называет меня своим братом.

С этими словами Апекс раздраженно сплюнул.

– Он думает, что ты принадлежишь к его племени, – сказал Пит. – Не обращай на его слова внимания. Они не стоят ничьей жизни.

Челюсти вождя Апекса плотно сжались. Он, похоже, обдумывал свой ответ, когда Урко крикнул:

– Но он и вправду мой брат по крови. И его отец – наш отец – до сих пор с тоской вспоминает его.

– Что?

– Груд не прекратил печалиться о сыне, которого считает давно погибшим.

К ним подъехал Гейлен. Глаза его были широко раскрыты, челюсть отвисла. Глядя на вождя Апекса, он пробормотал:

– Ты? Давно потерянный сын советника Груда?

– Я не сын гориллы, – презрительно фыркнул Апекс. – Я из Потерянного племени. Иначе пусть не говорит никто, ни человек, ни обезьяна.

– Гейлен, ты о чем? – спросил Алан.

– В Центральном городе ходят слухи о ребенке-обезьяне, который пропал много лет назад, – прошептал шимпанзе. – О сыне одного благородного семейства. Все эти годы его считали погибшим.

Изучающе взглянув на внушающее страх лицо Апекса, Гейлен добавил:

– Да, сходство есть. Особенно если присмотреться к носу и щекам.

– Молчать!

Это крикнул вождь Апекс, прыгнувший обратно в седло. Пришпорив своего аппалузского скакуна, он ринулся по направлению к Урко. Не ожидая этого, другая горилла постаралась удержать своего мышастого коня на месте, а своих взволнованных солдат от того, чтобы они открыли огонь.

Волосатые руки вцепились в винтовки. Но луки нацелились быстрее, с безжалостной точностью. Тетивы натянулись до максимума. Полетели стрелы.

Не прошло и секунды, как всадники Урко повалились со своих лошадей, которые бросились врассыпную во все стороны. Полилась кровь, из обезьяньих глоток раздались стоны. Ни одна из горилл, в которую угодила стрела, не поднялась на ноги. Многим пронзили сердце.

Урко остался на своем месте один. Глаза его сузились, в них разгоралась глубокая ярость. Пришпорив скакуна, он устремился навстречу отряду врагов в перьях.

Обернувшись, Апекс крикнул:

– Никому не вмешиваться! Я сам с ним разберусь!

Пит, Алан и Гейлен поспешили отъехать от двух всадников, набросившихся друг на друга.

– Я добуду твой скальп! – кричал Апекс.

Урко остановил скакуна прямо у своего противника, спрыгнул на землю и, сжав кулаки, двинулся вперед, намереваясь бороться врукопашную.

– Где твое оружие? – спросил Апекс, спрыгивая с седла.

– Мне не нужно оружие, чтобы уладить наш спор, мой брат-обезьяна!

При этих словах Апекс занес руку с томагавком и ударил было Урко, но офицер перехватил его руку. Началась борьба. Зазубренное каменное лезвие дрогнуло возле самых вздымающихся ноздрей Урко.

Наваливаясь всем телом, Апекс попытался вонзить острое каменное лезвие в плоское лицо Урко. Мышцы гориллы едва ли не заскрипели от нечеловеческого напряжения. Дюйм за дюймом лезвие приближалось, готовое впиться в обезьянью плоть.

Соперники топтались на месте, поднимая клубы пыли и не сводя друг с друга глаз. Наконец, мощным толчком Апекс все же сдвинул томагавк вперед, и если бы не огромная сила Урко, оружие рассекло бы тому лицо до самой кости. Но оно только порезало его темный лоб, выпустив струйку крови. Боль придала Урко еще большую силу. Заревев от ярости, он резко вывернул запястье Апекса, и томагавк упал на землю. Урко топнул по нему, разломав надвое рукоять из древесины пекана. Потом он ногой отшвырнул в сторону отдельные части.

Две волосатые обезьяны сшиблись грудью, размахивая и ударяя друг друга кулаками, стараясь вцепиться обнаженными клыками в пульсирующие яремные вены. Они уже походили не на почти цивилизованных существ, а на диких животных.

Апекс и Урко и сражались как дикие животные, вцепляясь друг в друга зубами и когтями, расцарапывая кожу и покрываясь алой кровью. Из их глоток вылетало гортанное рычание.

Кровь из оставленной томагавком раны ручейком стекала вниз, ослепляя один глаз. Горилла-офицер потряс головой, пытаясь стряхнуть капли солоноватой жидкости, но неудачно. Из раны потекло еще больше крови. Покрывая глазное яблоко, она сворачивалась и мешала видеть.

– Почувствуй горечь своего поражения! – воскликнул Апекс.

Вождь поторопился провозгласить свою победу. От этой насмешки Урко только удвоил усилия и с размаху ударил врага кулаком по носу. Вождь невольно подался назад; при этом боевой убор из перьев слетел с его головы, но Апекс устоял на ногах, только рассвирепев еще сильнее.

Зарычав, он бросился вперед. Косматые кулаки замелькали в воздухе, нанося один сокрушительный удар за другим. Затрещали костяшки пальцев. Могучие великаны то увертывались от кулаков, то принимали удары, пытаясь обхитрить соперника.

Человек на их месте давно бы сдался или упал бы в беспамятстве, если бы вообще не умер. Но ни одна из двух обезьян даже не споткнулась. Обе они отказывались признавать свое поражение.

Длинными, покрытыми волосами руками они били друг друга по глазам, ушам и горлу. Кулаки все чаще попадали в цель, посылая во все стороны алые брызги крови, но поединок не заканчивался.

Со временем их рычание и выкрики становились все тише, удары теряли свою мощь. Грудные клетки обезьян будто распирало тяжелым дыханием, и противники запыхтели, словно мучимые жаждой псы.

В конце концов руки их беспомощно повисли, ноги подкосились, и оба они рухнули на спины. Но и перекатываясь в пыли, гориллы продолжали рычать и бросаться друг в друга землей, пока не выдохлись полностью.

Наконец, звуки затихли, силы их покинули. Осталась одна лишь ненависть.

Через некоторое время Апекс содрогнулся и, пошатываясь, поднялся на ноги. Вправив себе рукой вывихнутую челюсть, он подковылял к другому тяжело дышащему примату, плюнул кровью на его запачканную грудь и процедил:

– Это научит тебя никогда не приходить больше в мою долину.

– Это еще не конец, отступник, – прохрипел Урко, едва поднимая руки и стуча ладонью по земле.

– Конец. Потому что я закончил. Когда отдышишься, ступай на юг. Если пойдешь на север, твой труп будет валяться проткнутый стрелами, а твой скальп будет висеть на моем поясе.

С этими словами Апекс подошел к охваченному дрожью коню Урко и от души хлопнул его по крупу, отчего тот заржал и поскакал прочь. Теперь поверженному врагу вождя придется унизительно покидать поле поединка на своих двоих.

Подобрав и водрузив на голову свое потрепанное украшение, Апекс подошел к своему аппалузскому жеребцу и не без труда взобрался на него. Прищурив покрытый застывшей кровью глаз, он огляделся и отдал приказ ехать на север. За ним последовали воины Последнего племени, гордо подняв свои головы с перьями в волосах. В конце вереницы, как всегда, ехали Алан Вердон, Питер Берк и шимпанзе Гейлен.

С трудом вдыхая пыльный воздух, Урко лежал и изрыгал проклятья. Подняв косматую руку со сжатым кулаком к солнцу, он потряс ею в ярости.

– Я еще отомщу! Всем вам отомщу! Ты слышишь меня, предатель?

Но его произнесенную в сердцах клятву отомстить услышали только черные дрозды на деревьях. Рычание Урко переросло в хрипение, похожее на кваканье лягушек; с каждым словом из его рта толчками вытекала кровь вперемешку с пеной.

Вереница воинов почти час двигалась по сердцу долины, пока ноздри путников не защекотал приятный запах костров, горевших в Резе.

– Урко вернется с отрядом побольше, вождь, – заговорил Алан.

Апекс медленно покачал головой.

– Не вернется. Урко не станет убивать того, кого он ошибочно принимает за своего брата по крови. В этом его слабость. Вот почему я всегда побеждаю его. Он боится убить меня.

– Почему же ты тогда тоже не прикончил его? – спросил Пит. – Ты бы мог забрать его скальп.

– Я не мог, – отрезал Апекс. – Мой томагавк сломался.

Его ответ казался простой отговоркой, но никто не стал возражать. И так было понятно, что Апекс не хочет обсуждать эту тему.

– Так почему же Урко считает, что ты его брат? – спросил Алан.

Апекс ответил не сразу. Он долго молчал, и наконец прорычал:

– Потому что он глупая горилла. Вот и все.

Пит и Алан обменялись многозначительными взглядами.

– Урко иногда умен, а иногда на удивление не сообразителен, – услужливо предложил свое объяснение Гейлен. – Именно из-за этого своего качества ему и удалось стать предводителем среди горилл. Ведь, если не считать его звания, Урко просто солдат. Его работа – выполнять приказы, а не обсуждать их.

Апекс посмотрел на шимпанзе, беспокойно нахмурив брови.

– Ты умен, – проворчал он.

– Спасибо, вождь Апекс, – просиял Гейлен.

– Для шимпанзе, – добавил Апекс пренебрежительным тоном.

Взор Гейлена потух, плечи его поникли.

В молчании они ехали еще некоторое время. Доносившиеся из Реза ароматы пищи пробуждали их аппетит.

– После отдыха мы двинемся на север, – сообщил Алан Апексу свои планы.

Вождь даже не повернул к нему головы.

– Мое гостеприимство вас не устраивает?

– Твое гостеприимство превыше всяких похвал, – поспешил уверить его Пит. – Но у нас своя цель. Мы должны найти свое племя и вернуться к своим кострам.

Апекс кивнул.

– Я не понимаю вас, бледнолицых, но я знаю одно: вы воины, хоть и необычные. Я вас уважаю. Не забывайте – если вы вернетесь, мое гостеприимство будет прежним.

С этими словами вождь Апекс пришпорил своего аппалузского жеребца и поскакал вперед, очевидно желая побыть наедине со своими мыслями, ибо он явно казался чем-то опечаленным.

Оставшись позади, Алан, Пит и Гейлен обменялись тревожными взглядами.

– Попомните мои слова, Урко так просто это не оставит, – прошептал Гейлен. – Ему нанесли небывалое оскорбление, и их вражда усилилась. Теперь в нем кипит злость. Урко постарается отомстить за свое унижение. И ему даже не помешает тот факт, что Апекс – это потерянный сын советника Груда. Урко убьет Апекса, даже не сказав своему отцу, что его другой сын жив.

– Я знаю, – согласился Алан.

– И Апекс знает, – добавил Пит. – Сейчас он как раз осознает, что Урко был прав. Вы же видели, как его гложет мысль об этом, подтачивая его представление о себе, о своей личности. Вождь всегда верил в то, что он человек – по крайней мере, отчасти. Теперь, когда иллюзия дала трещину, Апекс готов пойти на что угодно, лишь бы восстановить ее. И, вероятно, прежде всего – уничтожить Урко.

Алан кивнул.

– Будем надеяться, что когда этот день настанет, мы окажемся далеко от этой долины.

– Можно было бы понадеяться и на что-то получше, – проворчал Пит.

Алан Вердон и Гейлен окинули Питера Берка вопросительными взглядами. Тот усмехнулся.

– Раз уж мы решили на что-то надеяться, то будем надеяться, что этот день настанет через тысячу лет в нашем будущем, потому что это будет означать, что мы вернулись домой.

Сказанного было довольно, и больше никто ничего не говорил. Они продолжили свой путь, держась позади колонны воинов Последнего племени, освещаемые лучами утреннего солнца, которое наполняло их надеждой…

Боб Майер

Место для хождения

Джордж Тейлор назвал своего первенца Адамом. Не слишком оригинальная мысль для выходца с прежней Земли, но совершенно уникальная для той Земли, на которой он оказался. Впрочем, первые несколько лет это не имело никакого значения, потому что никто больше в Форт-Уэйне не мог ни говорить, ни писать.

Позже Тейлор иногда даже сожалел об этом решении, принятом, когда он еще оставался тем человеком, который в порыве цинизма вызвался добровольцем в экспедицию ANSA.

Когда Нова родила Адама, прошло уже три года с тех пор, как Тейлор и его товарищи-астронавты вернулись на такую чужую для них Землю. К тому времени Форт-Уэйн насчитывал уже три дюжины жителей из местных людей, с трудом сводящих концы с концами в борьбе за существование.

Ребенка Тейлор не хотел, им двигали совершенно другие желания. Наблюдая за тем, как Нова нянчит малыша, он вдруг понял, что она решила все за него, ничего с ним не обсудив. На прежней Земле это имело бы значение, но здесь не имело никакого смысла, потому что они все равно не могли ничего обсуждать. Как он ни старался обучить Нову и других людей навыкам речи, произносить слова у них так и не получалось.

Когда Адаму исполнилось два года, он ухватил Тейлора за бороду и пробормотал «па-па». Адам заплакал, потому что это означало, что к людям возвращается язык.

* * *

Оставив позади развалины статуи Свободы на пляже, Тейлор стремительно поскакал прочь, не оглядываясь. Нова, обвив его руками, сидела позади. Так они довольно долго двигались вдоль побережья, пока наступающие волны, все сильнее обрушивавшиеся на подножия утесов, не заставили Тейлора отступить вглубь суши.

Дюны и кустарники сменились пустыней, простиравшейся далеко, насколько хватало взгляда. Тейлор сердился на себя за то, что в порыве безрассудства увез семью в такую бесплодную местность. Он быстро понял, почему обезьяны называли эту территорию Запретной зоной. Только глупец мог бы надеяться пройти через нее, а за то недолгое время, что Тейлор пробыл среди обезьян, он убедился, что те вовсе не дураки.

И зачем вообще кому-то пересекать эту территорию, если неизвестно, что находится по ту сторону пустыни? И существует ли та сторона? Тейлор имел некоторое представление о таких вещах, поэтому он задавал себе вопросы о радиации, о том, по какой же причине тут ничего не растет, и почему зона запретная.

Но у них с Новой не было выбора. Вернувшись в земли обезьян, они долго не проживут. Тейлор понимал, что он разжег настоящий пожар ненависти, и теперь обезьяны будут еще более враждебно относиться к людям, поскольку те представляют для них серьезную угрозу.

Он старался пока не задумываться об этом.

Что же касается Новы, то она, похоже, принимала любое его решение с внешне покорным безразличием, присущим каждому представителю человеческой расы на этой Земле.

За время странствия им пришлось несладко. Эгоистичная часть личности Тейлора радовалась, что Нова не умеет говорить и жаловаться. Но они двигались вперед наперекор всему. На вторые сутки пала лошадь. Тейлор перерезал ей артерию, и они выпили столько крови, сколько могли. Он отрезал и мяса, но немного, потому что у них не было возможности его сохранить. Кроме того, пройдя подготовку в ВВС, Тейлор знал, что их выживание во многом зависит от воды, потому что без еды человек может продержаться около трех недель.

Без воды они с Новой сейчас не продержатся и двух суток.

Через три дня на горизонте показалась полоска зелени. Потом она стала шире. И наконец они увидели пышную растительность и воду по ту сторону пустыни. Тейлор выбрал, на его взгляд, лучшее место в лесу возле реки.

Здесь водилось много дичи и рыбы, и Тейлор вернулся к первобытному образу жизни своих предков – охотников и собирателей. Для Новы же это был привычный образ жизни.

Вот так они и выжили.

Тейлор соорудил себе жилище высоко в ветвях старого дерева. Каждую ночь, когда он поднимал наверх самодельную лестницу из лиан, ему казалось, что он запирает двери дома и выключает свет. В темноте это место было самым безопасным.

Первая пара появилась через месяц. Насколько Тейлор мог догадываться, обезьяны устроили настоящую травлю людей. В результате самые умные догадались скрыться от преследования в Запретной зоне.

А куда им еще было идти?

Сколько их погибло в пустыне? Тейлору не хотелось этого знать, а те, кто дошел до них, не могли рассказать о пережитом. Они только жестами изображали нападения обезьян, отчего Тейлор еще больше укрепился в мысли, что его появление и его побег в Городе обезьян не остались без внимания, став причиной повышенной жестокости его обитателей.

Впервые за долгое время Тейлор понял, что теперь он несет ответственность не только за Нову, но и за других людей.

Так был основан Форт-Уэйн.

Рождение Адама многое изменило, даже если Тейлор сначала и не понял этого. Однажды ночью одну из женщин схватил горный лев, оставив после себя ведущий в чащу кровавый след. Теперь защиты одной лишь пустынной Запретной зоны для Форт-Уэйна было недостаточно. Тейлор решил возвести настоящие укрепления, защищавшие не только от обезьян.

Строительство Стены потребовало бы немало труда и времени, и Тейлор не мог одновременно добывать припасы, поэтому он постарался обучить других людей каким-то элементарным навыкам, которые освоил в далеком детстве в старом Форт-Уэйне – отсюда, кстати, и появилось название поселения. Порывшись в памяти, он вспомнил уроки истории и рассказы о том, как египтяне пользовались разливами Нила для орошения земли. Другим он показывал все действия на собственном примере.

Пусть путем метода проб и ошибок, но у него что-то получалось.

Так цивилизация начала зарождаться на новой Земле так же, как она некогда зародилась на старой. Помимо охоты и собирательства теперь жители поселения занимались еще и земледелием.

Стена окончательно окружила все поселение через полтора года. Пока Нова и другие женщины возделывали поля, Тейлор возглавлял охотничьи вылазки. Заодно он следил и за строительством, потому что большинство обитателей деревеньки решило теперь поселиться на земле внутри Стены.

Но Тейлор с Новой, а потом и с Адамом продолжали жить в своем доме на дереве. Он по-прежнему каждый вечер поднимал веревочную лестницу.

Нова так и не научилась произносить ничего, кроме отрывочных гортанных звуков, и Тейлор понял, что люди должны усваивать язык достаточно рано, или какой-то механизм в их мозгу остановится навсегда. Он страстно тосковал по звукам человеческой речи, слыша лишь собственную, пока Адам не произнес свои первые слова.

Первые несколько лет, когда постоянно прибывали новые люди, поодиночке или парами и даже небольшими группами, он махал им рукой и говорил «привет», но никогда не слышал приветствия в ответ. Через какое-то время, еще до рождения Адама, он сдался и перестал говорить, подражая жестам и гортанным звукам своих новых соседей. Они построили еще больше хижин, расширили поля и увеличили Стену.

Однажды вечером, когда Адаму было года полтора, люди – ныне племя – согласно устоявшемуся обычаю собрались вокруг костра. Тейлор не помнил, что именно побудило его заговорить – возможно, причиной тому послужили его воспоминания о бойскаутах, или ему просто было очень одиноко по вечерам в отсутствие собеседников.

Стояла весна – это он вспомнил позже – и тем вечером он наклонился поближе к пламени и сказал: «Расскажу-ка я вам одну историю…».

Позже ту ночь стали называть Первой ночью историй у костра. С тех пор Тейлор по вечерам постоянно рассказывал истории, какие только мог вспомнить. Он укорял себя за то, что пропускал уроки английского ради дополнительных занятий по моделированию ракет, потому что единственный предмет, в котором он хорошо разбирался, так и не пригодился им в этой нынешней жизни.

Когда закончились сказки и рассказы, Тейлор переключился на историю человечества, и рассказывал людям об их далеком прошлом и об их происхождении. Он никогда не знал, насколько слушатели понимали его, но, похоже, им никогда не бывало скучно. Глаза их всегда горели, рты были раскрыты в знак внимания. Тейлор, как любой хороший рассказчик, принимал эти признаки за проявление интереса.

Той ночью, когда родился Адам, Тейлор был очень благодарен другим женщинам за помощь. Ночь выдалась долгой, роды были трудными. Пока темные часы тянулись один за другим, он расхаживал взад-вперед у реки, стараясь не обращать внимания на животные крики Новы. Но незадолго до рассвета она родила крупного здорового мальчика, и Тейлор вдруг пожалел, что у него нет сигары.

Другие мужчины смотрели на него с вопросительным взглядом, какой обычно бывает у мужчин, не понимающих, как можно тревожиться из-за женщин. Для них роды были обычным делом – кто-то рождается, кто-то умирает. Способность переживать была утрачена несколько столетий назад в ходе примитивной борьбы за жизнь, способствующей общей апатии.

Несколько месяцев спустя, когда рожала другая женщина, произошел любопытный эпизод. Тейлор увидел, как отец расхаживает вдоль реки в том же самом месте, где расхаживал и он. Он понял, что основал некий ритуал, и пусть он пока не связан с эмоциями, но нужно же с чего-то начинать. Через несколько дней он заметил, что никто в этом месте уже не рыбачит и не купается. С тех пор каждые роды сопровождались таким ритуальным расхаживанием по берегу.

Еще через какое-то время трава в этом месте была вытоптана, а земля плотно утрамбована.

Когда Адам произнес слово «па-па», Форт-Уэйн был уже довольно велик, запасов еды хватало, так что Тейлор смог посвятить время обучению своего сына и других детей искусству речи. По вечерам он продолжал рассказывать истории у костра. Становясь старше, дети занимали места в первых рядах и прислушивались к каждому его слову с таким пристальным вниманием, какого не было заметно у их родителей.

Те, кто научился говорить, называли себя Молодыми. Своих родителей они называли Предками.

Годы шли.

У Тейлора с Новой родились еще два мальчика и одна девочка. Форт-Уэйн разросся и перекинулся на другой берег реки. Стена все еще окружала Старый город, как его называли Молодые, но людей теперь было так много, что дикие звери боялись подходить к поселению.

Однажды охотники вернулись из похода с убитым горным львом. Так хищник стал жертвой.

Через шесть лет уже никто не приходил из Запретной зоны. У Тейлора не было времени как следует подумать об этом. Их мир теперь находился здесь. Здесь и сейчас.

А что до обезьян, то Тейлор не думал, что они когда-нибудь попытаются пересечь Запретную зону. Вместе с тем, пройдя Вторую мировую и Корейскую войны, он не был таким наивным. Как только у них стало хватать людей, у края леса он поставил Дозор, в котором посменно дежурили двое часовых.

Так, на всякий случай.

Жизнь продолжалась.

Иногда мужчины приносили с охоты достаточно добычи, чтобы пировать несколько дней. Тейлор начал слышать смех, и тогда впервые осознал, что не слышал его несколько лет. Случались и более грустные эпизоды – например, разлившаяся река унесла с собой троих детей.

Тейлор понял, что помимо речи человечество утратило и другие полезные навыки. Он стал обучать Молодых плаванию, и к ним присоединились даже несколько Предков.

Через много лет Нова заболела. Тейлор перестал рассказывать истории и обучать Молодых, и все время проводил в заботах о ней. Он спускался по веревочной лестнице, только чтобы взять пищу и воду.

Люди продолжали собираться у костра, но так как историй больше не было, то эти посиделки называли просто Кругом костра. Однажды Тейлор отжимал пропитанное потом одеяло у дверей своего дома на дереве и увидел, как Молодые вместе Предками сидят вокруг костра и держатся за руки в полном молчании, как если бы речь нарушила святость этого места. Но Тейлора сейчас это мало заботило, так как почти все его мысли были заняты Новой.

Он подозревал, что у нее рак, но что он мог поделать? Разве название этой болезни вообще имело здесь какой-то смысл? Здесь не существовало ни врачей, ни больниц, никаких методов лечения. Нова воспринимала свою болезнь как и все остальное – с покорным смирением. Открывая глаза, она всякий раз улыбалась ему, и ее улыбка говорила ему больше всяких слов.

Тем утром, когда Нова не улыбнулась, Тейлор понял, что ее конец близок. Она умерла немного позже, тем же днем, в его объятьях. Тейлор заплакал; глубоко внутри него разгоралось отчаяние, невыразимое никакими словами. Он рыдал не как бывший герой войны, не как астронавт и не как основатель Форт-Уэйна, но как один из Предков. Как будто издалека до него доносились рыдания, отражаемые сотнями глоток Предков и Молодых, но он не обращал на них внимания, погруженный в свое горе.

Через несколько часов, незадолго до заката, он спустился по веревочной лестнице, без труда держа на плечах бездыханное тело Новы. Встав на землю и обернувшись, он увидел, как Адам, уже шестнадцатилетний юноша, вместе со своими младшими братьями расхаживает по Месту для хождения. С ними была даже их сестренка Звезда. На глазах Тейлора впервые по этому месту расхаживала женщина.

Но не в последний.

Остальные обитатели Форт-Уэйна выстроились между хижиной Тейлора и Местом для хождения. Никто из Молодых не говорил. По лицам тех, кто видел, как он держит Нову и как плачет, потекли слезы; вслед за ними заплакали и те, кто стоял подальше.

На Месте для хождения Адам бросился на колени и из его горла вырвался крик:

– Мама!

Его братья и сестра опустились рядом с ним, тоже плача и повторяя это слово.

Потом и другие Молодые принялись повторять хором: «Мама».

Предки всхлипывали молча.

В эту минуту глубочайшей печали Тейлор испытал особенно острое чувство единства со всеми людьми. Он уже не был тем разочаровавшимся во всем человеком, который вызвался добровольцем в экспедицию ANSA, чтобы оставить все человечество позади, как в пространстве, так и во времени. Казалось, его трагедия заставила всех сблизиться и ощутить себя единым целым.

В день смерти Новы к человечеству вернулись сострадание и сочувствие.

С тех пор на Месте для хождения отмечали как рождение, так и смерть.

Потом настал день, когда Тейлор расхаживал вместе с Адамом, у жены которого начались схватки. На этот раз в Месте для хождения они не молчали. Тейлор заговорил со своим сыном, признавался, как любит его, и поддерживал, как любой заботливый отец поддерживает своего взволнованного сына. Тогда слова прозвучали на Месте для хождения в первый, но не в последний раз. Роды оказались не тяжелыми, и скоро из хижины вышли повивальные бабки с пищащим младенцем на руках и протянули его Адаму.

– Сын, – сказал Адам Тейлору.

После этого он поднял ребенка, а все присутствующие встали на колени.

– Что они делают? – спросил Тейлор.

– Благодарят, – ответил Адам. – Как в той длинной истории. Благодарят за то, что ребенок родился здоровым. Благодарят, что появился еще один человек, который поведет нас дальше. Благодарят за то, что он будет сильным, таким же, как его дед.

– И его отец, – добавил Тейлор, не осмеливаясь встретиться взглядом с окружающими; губы его дрожали, на глазах выступили слезы.

Адам, передав младенца обратно повивальной бабке, направился было вслед за ней в хижину, но остановился и вернулся к отцу.

– Мы уже придумали имя для мальчика. Но только если ты разрешишь.

– К чему вам мое разрешение? – смутился Тейлор.

– Мы хотим назвать его в честь тебя.

– Тейлор? Но это не…

– Мы хотим назвать его Джордж. С твоего разрешения.

Тейлор удивился. Свое имя он произносил только при Нове.

– Откуда ты узнал? – спросил он.

Адам порылся в кармане и вынул жетоны, которые Тейлор когда-то давно дал Нове. Она никогда не показывала жетоны, и он забыл о них. Теперь их ему протягивал его сын Адам.

– Когда она дала их тебе? – спросил Тейлор.

– Показала как-то однажды. Она понимала, что я умею читать, и показывала на буквы. Я произносил слова вслух. Но я не понял ничего, кроме твоего имени.

Тейлор в задумчивости обводил пальцами выбитые в металле буквы.

Джордж Тейлор

325229325 ANSA

0 (I) ОТР

АТЕИСТ

Прочитав последнее слово, Тейлор вспомнил, кем он считал себя, прибыв на эту планету. И зачем вообще решил покинуть Землю.

– Я понял, что первая строчка – это твои имя и фамилия, – сказал Адам. – Но что означает остальное? И что это за цифры?

– Это так обозначали разных людей, – ответил Тейлор.

– А что, имени и фамилии было недостаточно?

– Тогда было очень много людей. Гораздо больше, чем сейчас.

Но ему и самому стало как-то непонятно. Зачем обозначать людей цифрами? В какой период истории появился такой обычай? Что это за эволюционное развитие – или, скорее, деградация?

– А третья строчка? – спросил Адам.

– Группа крови.

– Что за группа крови? – не понял Адам. – Кровь же одинаковая у всех. Красная.

– Это не важно, – улыбнулся Тейлор. – Пока не важно. Нам еще многое предстоит создать и изобрести, прежде чем это будет иметь значение.

– А последняя строчка?

– Слово, которым обозначались моя глупость и мое безрассудство. Тогда, когда мне казалось, что я знаю все.

– Но ты и сейчас знаешь все.

– Нет, – вздохнул Тейлор. – Каждый день я узнаю, как многого не знаю.

Он похлопал сына по плечу.

– Ну, а теперь пойдем к твоей жене. И к твоему сыну – Джорджу, сыну Адама.

– Внуку Тейлора! – воскликнул Адам, улыбаясь, и побежал к хижине.

Через много вечеров Тейлор начал рассказывать у костра историю о человеке по имени Цезарь, который возглавлял огромное войско. О том, как он пересек реку, которую не должен был пересекать.

– Так может сделать армия обезьян? Может пересечь Запретную зону? – спросил один из самых старших Молодых. – И потому мы ходим в Дозор?

– Нет, – ответил Тейлор, поразившись этой мысли. – Так делали Предки. Чтобы испытать удачу. Бросить жребий и пересечь пустыню Запретной зоны.

Потом он стал объяснять, что значить бросить жребий, и это заняло весь оставшийся вечер. Историю о Цезаре он продолжил на следующий день. О том, как Цезарь прибыл в Рим. Стал императором. Тейлор не был уверен, что вспомнил все правильно, но какое это имеет значение?

Это была история у костра.

Потом у одного Молодого родился мальчик, и его назвали Цезарем. Какое-то время другие, проходя мимо этого мальчика, поднимали руки и говорили «Аве, Цезарь!», но этот обычай быстро угас.

Перемены происходили настолько медленно, что они ускользали от внимания Тейлора, но истории у костра из монолога постепенно превращались в ответы на вопросы, которые задавали Молодые и их дети.

Так человек, который вырос на Земле, бывшей до этой Земли, мастерил модели ракет, ловил головастиков и смотрел по телевизору сериал «Агенты А. Н. К. Л.», стал человеком, который отвечает на вопросы. Человеком, который понимает, что настанет день, когда его слушатели будут знать все, что знает он, и даже больше.

Возможно, день этот уже прошел, думал он, отвечая на вопрос о Гражданской войне в США, на который он, вроде бы, уже однажды отвечал. Но Молодые сделали вид, что услышали ответ впервые, и Тейлор решил, что это проявление благодарности, о которой он когда-то давно рассказывал Адаму.

* * *

Годы начали сливаться между собой, пролетая все быстрее и быстрее. Однажды ночью, лежа один в своем доме на дереве и думая о скоротечности времени, Тейлор вспомнил теорию доктора Хасслейна. Именно на основе этой физической теории и был сконструирован корабль «Либерти-1» и разработан план его полета. А потом, несмотря на долгое путешествие, он оказался на Земле. Но не на его Земле.

«Это их Земля, – подумал он. – Земля Молодых и тех, кто последует за ними».

Тейлор резко поднялся. Мысли о прошлом и о путешествиях во времени заставили его задуматься о будущем. Их будущем.

На следующий вечер у костра он отмахивался от вопросов. Все сидели тихо, понимая, что произошла какая-то перемена. Тейлор сидел на кресле, которое для него соорудил Адам. Первенец Тейлора сидел справа на бревне; рядом с ним сидел его сын, а дальше – жена Адама.

– Эта Земля родилась от моей Земли, – начал Тейлор. – Я сбежал со своей Земли. Я уже рассказывал вам о своем путешествии к звездам. И во времени. И о том, как я вернулся на эту Землю, которая когда-то была моей. Вы задавали мне много вопросов, но никто не спросил меня, почему я оставил свою Землю.

Тейлор оглядел лица людей, окруживших костер плотными рядами. Он помнил время, когда их было очень мало. И когда рядом с ним сидела только Нова.

– Почему ты оставил ее, отец? – спросил Адам, выводя его из задумчивости, в которую Тейлор впадал все чаще и чаще.

– Потому что моя Земля была охвачена болезнью, – ответил Тейлор. – Худшей болезнью на свете. Человек, это чудо вселенной, этот гений, пославший меня к звездам сквозь пространство и время, воевал с себе подобными. Одни люди позволяли детям других людей голодать, в то время как у самих их пищи было в избытке.

– Почему? – спросил один из представителей второго поколения Молодых, которому слова Тейлора показались настолько удивительными, что он не смог в них поверить.

– Я не знаю, – ответил Тейлор. – Если бы вы спросили меня тогда, то я ответил бы: «Такова природа человека». Но ведь у нас не такая природа, правда?

– Конечно нет, – ответил за всех Адам. – Все что у нас есть – общее.

Тейлор поднял руку, и снова воцарилась тишина.

– Когда я покинул Землю и поднялся туда, – тут он показал пальцем в небо, – я оглянулся и посмотрел на нее. Земля была прекрасной: голубой, белой, зеленой и коричневой. Впервые за всю жизнь я понял, насколько я мал. Насколько малы все люди. На какое-то время меня охватило ощущение ничтожности. И я был одинок. Я был одинок до тех пор, пока не пришел на Нашу Землю и не встретил Нову.

– Маму, – сказал Адам, и это слово шепотом повторили другие.

Тейлор помолчал, вспоминая, какую же историю он хотел рассказать. Потом вспомнил.

– Я расскажу вам историю не о том, что было. Я хочу рассказать вам о том, что будет. И о том, чего быть не должно.

Молодые ждали. Оставшиеся Предки – Тейлор осознал, что сейчас их гораздо меньше, чем он помнил – тоже молчали, вглядываясь в лица и жесты Молодых в поисках того, чего не мог понять их разум.

– О том, что не должно снова возникнуть Моей Земли, – продолжил Тейлор. – Это не должно повториться снова. Эта Земля должна остаться Вашей.

– Это и есть Наша Земля, отец, – возразил Адам. – У нас же все общее.

– Да, – согласился Тейлор, разглядывая черты Новы в лице своего сына. – Но наступит день, когда будет так много Молодых, что вы не сможете знать друг друга все. Когда одни из вас построят другое поселение.

– Когда мы станем цифрами? – спросил Адам.

– Вы никогда не должны обозначать друг друга цифрами, – сказал Тейлор. – Вы всегда должны сохранять свои имена. И называть друг друга по именам.

– Мы никогда не будем воевать друг с другом, – добавил молодой Цезарь.

– Не будете, – согласился Тейлор. – А ваши дети, когда будут другие города? А дети ваших детей?

Вокруг костра прокатился тихий гул.

– Тогда люди могут начать спорить между собой. И тогда вернется моя Земля.

– Что же нам делать? – спросил Адам.

– Вам нужны законы, – сказал Тейлор. – Даже обезьяны поняли это. К нам, людям, они относились, как к животным, но уважали друг друга. У них был закон: «Обезьяна никогда не должна убивать обезьяну».

Молодые, ни разу в жизни не видевшие обезьян, постарались это понять. Но Тейлор произносил свою речь не для того, чтобы они понимали обезьян.

– Мы должны принять такой же закон. Для людей.

Не успел он закончить свою мысль, как Адам поднялся со своего места.

– Человек не должен убивать человека. Человек не должен заставлять страдать человека, – сказал он и посмотрел на отца. – Ведь так?

Тейлор ощутил комок в горле и смог только кивнуть в знак согласия.

Годы продолжали идти. Хорошее случалось все чаще, чем плохое. Форт-Уэйн рос, пока окружающие поля не стали слишком малы для него. Как и предсказывал Тейлор, одна группа, возглавляемая Цезарем (который был уже не молод), перешла жить в другое место, милях в десяти от Форт-Уэйна, и назвала свое поселение Новой Надеждой.

– Как будто у них не было надежды здесь, – проворчал Адам, сидя днем рядом с Тейлором у теплых угольков костра.

Сын Адама расхаживал по Месту для размышлений в окружении своих братьев, сестер и друзей, ожидая рождения своего первого ребенка.

– Надежда – хорошее чувство, – сказал Тейлор. – Она заставила нас пересечь пустыню и привела нас в это место.

– Почему ты назвал его Форт-Уэйн? – спросил Адам.

Тейлор едва расслышал вопрос, настолько его разморило солнце и тепло Круга костра.

– А? Что? Форт-Уэйн? Так называлось место, где я вырос. Довольно небольшой город по меркам той Земли, в штате под названием… – он порылся в памяти, стараясь припомнить название, – Индиана.

Усмехнувшись своим мыслям, он продолжил:

– Впрочем, это была лишь понятная мне шутка. Я знал, что нам нужна стена – форт. И я вспомнил о герое из фильмов, которые когда-то смотрел. О ковбое.

– Ковбое?

Тейлор поднял испещренную старческими пятнышками руку, отмахиваясь от вопроса.

– Неважно. Его звали Джон Уэйн. Вот мне и пришло в голову название Форт-Уэйн. Можно сменить его на Старую Надежду.

Адам засмеялся.

– Ну, и Форт-Уэйн тоже звучит неплохо.

Мимо них прошла молодая пара. Заметив Тейлора, парень и девушка слегка склонили голову.

– Что это они делают? – спросил Тейлор.

– Делают что? – переспросил Адам.

– Они больше не говорят «привет». Они просто… не знаю…

Адам протянул руку и положил ее на плечо отцу.

– Они показывают свое уважение.

Тейлор точно не знал, как к этому отнестись. Он словно очнулся от летаргии и стал выше ростом.

– Когда сюда пришли первые люди, я приветствовал их голосом. Никто тогда не мог отвечать.

Некоторое время они помолчали.

– Наверное, тебе тогда было нелегко, – наконец сказал Адам.

Мимо них прошел Молодой – уже довольно зрелый мужчина с сединою в волосах.

– Привет! – обратился к нему Тейлор.

Едва начав кивок, мужчина вздрогнул от неожиданности, остановился и сказал:

– Привет, Тейлор.

– Хм-мм, – протянул Тейлор, когда Молодой продолжил свой путь. – Здесь столько людей, которых я не узнаю. А где все Предки? Утром я тут прогуливался и не увидел никого из тех, кто был здесь в начале.

Адам не ответил, а лишь подождал, пока теплое солнце снова убаюкает его отца.

Несколько дней спустя Тейлор проснулся в своем доме на дереве, услышав голоса. Он просто лежал и прислушивался к ним. Какие-то казались радостными и счастливыми, другие казались раздраженными, но он просто склонил голову и снова заснул.

Несколько дней спустя Адам спустил его по веревкам, как некогда Тейлор спускал тело Новы. Адам проводил его в новую, очень удобную хижину, построенную из камней возле Места для хождения.

Никто уже давно не жил на деревьях, и Тейлор оставался последним.

Тейлор попытался вспомнить, кто еще из последних жил на дереве кроме него, но не смог. Посмотрев поверх Места для хождения и Круга костра, он вдруг понял, что лестница, которую он когда-то поднимал каждый вечер, давно уже висит, спустившись до самой земли.

Однажды Тейлор вспомнил кое-что еще. Зная, что памяти ему теперь хватает ненадолго, но понимая, что это очень важно, он взял острую деревяшку и держал ее зажатой в ладони, пока к нему не подошел Адам.

– Дозор, – сказал Тейлор.

– Что?

– Дозор на краю пустыни, – пояснил Тейлор. – Он ведь установлен до сих пор, верно?

Адам опустил взгляд.

– Мы давно отменили его, отец. Никто не видел в нем смысла.

– Обезьяны.

Тейлор вдруг понял, что ни один из Молодых никогда не видел обезьян, а никто из Предков не мог о них рассказать. О том, как это было. Никто не мог рассказать, кроме него.

Он пообещал себе, что напомнит им.

Тем вечером, как и всякий раз, кто-то пришел, чтобы помочь ему дойти до Круга костра. Оглядевшись, он увидел – несмотря на то, что зрение его было давно не как у астронавта, – что его окружают бесчисленные лица, насколько хватает света.

Тейлор забыл об обезьянах. Он рассказывал о королях на лошадях, о длинных луках со стрелами, вроде тех, что люди используют сейчас. И о просторных зеленых полях, на которых кипели шумные битвы. И о том, как люди жили в больших замках. О машинах, которые летали по небу, и о людях, которые ими управляли. О городах, вздымавшихся ввысь. И даже он, Тейлор, уже не знал, что из этого история у костра, а что настоящая история человечества.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

Примечания