Фиона Макинтош

Храню тебя в сердце моем

Глава 1

Ноябрь 1919 года

Он резко проснулся и уставился на знакомый потолок, где пузырилась краска, но чем сильнее он пытался зацепиться за призрачные воспоминания, тем дальше они ускользали, точно осенняя паутинка, уносимая ветром. Ночные кошмары все же оставили после себя след: резкий привкус во рту. Это был металлический вкус крови, отвратительное зловоние гниющей плоти и экскрементов, всепроникающий запах пороха или старого табака, пота… но в основном кислый, леденящий кровь привкус страха. Врачи уверяли, что он просто заново переживает время, проведенное в окопах.

«Такое бывает довольно часто, все пройдет», – говорили ему, однако подобные увещевания не помогали положить конец повторяющимся кошмарам.

Он дрожал под больничным одеялом, на уголке которого стояла голубая печать его нынешнего пристанища, Эдмонтонского военного госпиталя. Одеяло было слишком тонким и не грело, но маленькая железная кровать стояла рядом с древней батареей, чье легкое гудение успокаивало. Он лежал и думал о том, сколько людей лежало на этой кровати до него. Для стороннего наблюдателя он выглядел довольно неплохо. Раны уже успели зажить, и теперь только хромота напоминала о том, что он побывал на фронте. Гораздо серьезнее был невидимый шрам у него внутри.

Он не мог вспомнить, как его ранили, а поскольку его доставили в госпиталь как неизвестного солдата, врачи тоже этого не знали. Они пришли к выводу, что, исходя из давности его ранений и из того, что перевязки были сделаны крест-накрест, он, должно быть, провел какое-то время в полевом госпитале во Фландрии, а затем – в базовом госпитале, скорее всего, в Руане, во Франции. Поэтому он пришел к заключению, что, видимо, участвовал в битве при Ипре.

Несколько месяцев назад его привезли на родину – сюда, в Лондон. Большую часть времени он пролежал без сознания из-за серьезной контузии и безостановочно бредил в лихорадке, появившейся из-за инфекции. Он не мог вспомнить ничего из случившегося до июня 1918 года, кроме ярких образов, которые видел во сне и которые исчезали, стоило ему проснуться. Первым четким воспоминанием было пробуждение на борту корабля, двигавшегося к Англии через Ла-Манш. Он помнил, что было лето – июль. Мужчины пели, курили, тихо переговаривались по углам, некоторые стонали от полученных ран. Всем было так же жарко, как и ему, и люди предпочитали оставаться на палубе, но никто не жаловался. Все они прошли через ад и выжили. Он помнил, как растерянно смотрел вокруг, испытывая только замешательство, – у него не получалось воскресить в памяти то, что другие пытались забыть.

– Доброе утро, Джонси. – Отчаянные попытки вспомнить хоть что-то прервал звонкий голос, вернувший его к реальности. – Бррр… холодно сегодня.

– И вам доброе утро, Нэнси. – Он улыбнулся медсестре, которая, казалось, всегда была в приподнятом настроении.

– Как у нас дела? – Она начала измерять его пульс.

– У нас все хорошо, – ответил он, находясь под впечатлением от ослепительной белизны ее накрахмаленного передника, который контрастировал с темно-синей униформой под ним. И передник, и униформа создавали однотонный фон для ее огненно-рыжих волос. Нэнси сдвигала свою шапочку медсестры как можно дальше на затылок, и из-под нее выбивались золотистые завитки волос. Она не была головокружительно красива, но вела себя так, словно не счесть ее привлекательной мог только слепой. Ее самоуверенность была очаровательной. И проявлялась, даже когда она считала, глядя на циферблат своих карманных часов.

– Вы определенно хорошо выглядите, – наконец проговорила она. – И, смею добавить, весьма привлекательно, несмотря на эту бороду. – Она подмигнула.

Он почесал подбородок, с которого все еще отказывался сбрить густую темную щетину без единого седого волоска.

– Возможно, вас кто-нибудь узнает, если побреетесь, – насмешливо сказала Нэнси, взбивая его подушки. – Вы собираетесь одеваться?

– А в этом есть какой-то смысл? – спросил он, передразнивая ее веселый тон.

Она игриво его шлепнула.

– Да, мистер Джонс. Для начала я бы хотела узнать ваше настоящее имя. Вы разговариваете так, словно совсем не отсюда.

– А откуда же я? – спросил он, вставая, чтобы она могла поменять постельное белье. Он подошел к окну, пытаясь скрыть, что тапка на левой ноге тащится по полу с легким шорохом.

– О, думаю, из какого-нибудь шикарного местечка на юге, – ответила она.

Он задумался.

– Может быть, я известный актер.

– Я бы вас узнала. – Она покачала головой и нахмурилась. – Думаю, вы были адвокатом или банкиром, – сказала она. – Тогда бы я точно пошла с вами на свидание.

– Разве я вас приглашал? – удивился он, смущенно отворачиваясь от окна и принимаясь возиться с поясом своего халата.

– Нет, но я жду приглашения, поскольку вы уже можете ходить и у нас наконец-то наступил мир. – Она снова оценивающе посмотрела на него.

Мир. Он не знал, что это значит.

– Какое сегодня число, Нэн?

– Девятнадцатое ноября, хотя уверена, вы не первый, кто задал сегодня этот вопрос. Думаю, вся страна еще в состоянии похмелья. – Она засмеялась и тряхнула головой. – Мне постоянно хочется себя ущипнуть, чтобы убедиться, что все это закончилось. Четыре года… – Нэн вздохнула и щелкнула пальцами. – И все закончилось вот так. Из-за чего вообще воевали?

Нашла у кого спросить. Он снова посмотрел на ухоженную территорию госпиталя – говорят, у главного входа раньше росли великолепные цветы, но последние несколько лет на их месте выращивали овощи. Следующей весной свежие лепестки сотрут эту печальную страницу истории, и на клумбах снова распустятся цветы. Он находился в отдаленном крыле госпиталя, которое пациенты между собой называли «санаторием» – тут было довольно весело, когда их было четверо в палате. Но трое его соседей вернулись к своим семьям, и теперь отдаленное расположение комнаты лишь усугубляло его одиночество.

Еще один небольшой садик за окном все еще был покрыт голыми колючими розовыми кустами. Лужайка выглядела жесткой от изморози, он заметил малиновку на почти безлистном кустарнике, где та мелодично щебетала, пристроившись среди темно-оранжевых ягод шиповника. Джонс предположил, что певуном был самец, судя по подковообразной отметине на лбу зеленовато-коричневой птички. «Откуда я это знаю?» – подумал он. Малиновка казалась такой же одинокой, как он сам, а ее песня, доносившаяся через окно, звучала печально – под стать его настроению. Он понял, что этой птице тишина нравится не меньше, чем ему самому.

– Ладно, Джонси. Я скоро вернусь. Вы к тому времени уже примете душ? – поинтересовалась Нэнси.

– Конечно. Не хочу вас разочаровывать.

Она сжала его руку.

– Вот бы все пациенты были такими же хорошими, как вы. Если хотите, оставайтесь тут навсегда.

От ее слов он похолодел. Он знал, что она не хотела ничего плохого, но ее шутка его возмутила.

– Вы один из счастливчиков, – добавила Нэн. – Видите вон ту хорошенькую женщину? – Она кивнула на окно, и он увидел темноволосую незнакомку в темно-синем костюме и бежевых перчатках, которая шла по дорожке мимо здания. – Я сегодня узнала, что она потеряла брата – примерно вашего возраста. Ему было тридцать три. Она была так подавлена… словно это случилось вчера.

– Потеряла?

– Он погиб на войне, но о нем нет никаких сведений – тела не нашли, и в 1915 году его похоронили как безымянного солдата. Вроде бы она упоминала Ипр.

Он моргнул.

– Ипр – там, где был ранен я?

– Мы только предполагаем, что вы там были, – напомнила она, помахав перед ним пальцем.

Пока они говорили, женщина исчезла за живой изгородью.

– Кого она навещает?

– В общем-то, никого. Знаете, там, где вы любите сидеть – чаще всего насупившись, – расположен служебный вход. – Он кивнул, и Нэнси пожала плечами. – Она что-то привозила для начальника госпиталя. Наверное, ждала его в кафетерии. Я слышала, как она рассказывала о своем брате. – Нэн снова вернулась к бытовым вопросам. – Так, давайте-ка в душ, а потом сможете пойти на общий завтрак…

– О, я бы лучше…

– Да, мистер Джонс, я знаю, что бы вы лучше, но… таковы правила госпиталя.

– А что насчет «испанки»?

Она моргнула, мгновенно расстроившись.

– Ночью умерли еще двое. И еще две медсестры – уже в общей сложности четыре из наших девочек.

– Нэн, мне так жаль, – сказал он, чувствуя угрызения совести, что испортил ей настроение.

– Это ужасная болезнь, от нее никому не скрыться. Бет Черчер была отличной медсестрой, мы все ее любили. Сгорела за два дня. За каких-то два дня. В одну минуту ты здоров, а в следующую кожа приобретает лиловый оттенок, равносильный смертному приговору. – Он с сожалением покачал головой. Джонс не был знаком с Бет, но видел, что Нэн убита горем. – И молодой Джоуи Несбитт. Должен был уехать домой через неделю. Я не знала второго пациента и сестру, но нам сообщили о них сегодня утром. И это не последние, – горестно подытожила она.

– Тем больше у меня оснований оставаться здесь. – Он попытался подбодрить ее.

К его удивлению, Нэн согласилась:

– В этом крыле госпиталя почти никого нет. Наверное, тут вы в безопасности, к тому же я не работала в палатах Бетти – там, где умерли Томми и второй парень. – Она снова улыбнулась. – Хорошо, оставайтесь здесь. Я скоро принесу поесть. Но не забудьте, завтра – вечеринка в честь мира. Я отнесла вашу запасную рубашку в стирку: все собираются принарядиться. Я оставлю вам бритву. – Она еще раз подмигнула и ушла.

Он не понимал, как можно устраивать вечеринку, когда в стране бушует смертельная эпидемия. Только на прошлой неделе, сидя в саду, он сквозь кусты услышал проходящую мимо семью. Одна из девочек что-то напевала, и ему подумалось, что она вряд ли понимает ужасные слова:

У меня была птичка

По имени Энца.

Я открыла окошко –

И вот ин-флу-Энца[1].

«Испанка», как называли этот грипп, разошлась не на шутку, и ей было наплевать, что Европа только что потеряла целое поколение молодых мужчин. Теперь она собиралась уничтожить всех: бабушек и дедушек, сестер и братьев, тетушек и дядюшек, кузин и кузенов… друзей.

Некоторые говорили, что испанка страшнее чумы и убивает быстрее, чем любая война. Он читал, что она началась в окопах. Солдаты, выжившие в бою, принесли болезнь на родину – кто-то считал, что она началась в Шотландии и оттуда распространилась на юг, кося людей тысячами на своем смертоносном пути. Писали, что к октябрю более четверти миллиона британцев, большинство из которых до этого были здоровы, скончались от испанского гриппа.

Теперь начали умирать и здесь, в госпитале.

Он снова посмотрел на дорожку, по которой прошла одинокая молодая женщина. Стук ее каблуков по брусчатке тихим эхом отдавался у него в голове, и он позавидовал тому, что она может беспрепятственно уйти отсюда.

* * *

Кошмары становились все ужаснее. Ему снился желто-зеленый ядовитый туман и испуганные люди, слепо мечущиеся в агонии, гибнущие от удушья. Их мертвые, перепачканные предсмертными испражнениями тела падали в грязевое месиво по колено глубиной. Он не знал их имен, их военная форма ни о чем не говорила, и лиц их он тоже не видел: они были либо до неузнаваемости обезображены, либо просто неразличимы.

Сегодня он проснулся злым и раздраженным из-за того, что его так никто и не узнал. Ну хоть кому-нибудь в этом мире он должен быть нужен!

Джонс быстро принял душ, все еще испытывая восторг от возможности помыться в одиночестве. Сначала намочил кусок мыла, который оставила Нэн вместе с бритвой, в нее было вставлено новое лезвие – это подсказал ему большой палец. И можно было лишь догадываться, где он научился это определять. Мыло оказалось сухим и потрескавшимся из-за того, что им долго не пользовались. Однако эти недостатки устранились после контакта с водой, и, когда он намылил бороду, небольшую ванную комнату наполнил резкий лекарственный запах дегтя. На миг острый запах перенес его в прошлое, и он стал ребенком, сидящим в ванной, которому одобрительно улыбалась пожилая женщина в форменном платье, заворачивая его в большое белое полотенце. Потом видение пропало, в памяти не сохранилось даже ее лица – только большие, до боли знакомые руки с толстыми, как сосиски, пальцами без колец и далекий родной голос. Затем воспоминания испарились, и, сколько бы он ни вдыхал резкий маслянистый запах, снова услышать ее нежное бормотание не удавалось.

Джонс схватил тряпку, чтобы протереть запотевшее зеркало. Старое стекло было покрыто пятнами, амальгама стерлась по краям, особенно там, где были отверстия для креплений. Мелкие темные точки покрывали одну сторону отражения, которое угрюмо смотрело на него. Почти половина его лица была скрыта в тени, и отражение, казалось, издевательски ухмыляется ему. Он был человеком только наполовину, вторая часть – та, которая знала, кто он такой и откуда, – была призраком, бродившим по полям сражений Ипра… если его и в самом деле привезли оттуда.

Почему он не узнает человека с мрачным взглядом и шапкой блестящих, почти черных волос, который смотрит на него из зеркала? «У тебя школьный пиджак под цвет глаз», – в голове крутились слова, но кто их произнес? В какую школу, где ученики носили темно-синюю форму, он ходил? Трубы в ванной громко зашумели, и он швырнул бритву в раковину, где металл звонко ударился об эмаль, отколов несколько кусочков. Именно так он себя чувствовал. Сломленным. Разбитым.

Он не стал бриться, только умылся и небрежно вытер лицо, стараясь побороть раздражение. Борода по-прежнему пахла дегтярным мылом. Нэнси будет недовольна. Он послушно надел постиранную и выглаженную рубашку, которую она принесла. Единственный костюм, поношенный и неизвестно откуда взятый, был старый, с вытертыми коленями, вылинявшими локтями и двумя обтрепанными петлями для пуговиц. В каком-то смысле этот костюм казался ему оскорбительным, но, по правде говоря, он выполнял свою функцию и неплохо на нем сидел. У него не было серьезных поводов жаловаться, особенно с учетом того, что большинство раненых получали сразу узнаваемый ярко-синий костюм со странными белыми лацканами и ярко-красным галстуком. Нэн, которую он чем-то заинтересовал, принесла ему этот костюм из дома. Он был уже не нужен другу ее кузины. Джонс не стал задавать очевидный вопрос, но поморщился от едва уловимого запаха нафталина.

– Носи его почаще и вешай проветриться, – предложила Нэнси, легко пихнув его в бок. Он знал, что ей нравится игриво прикасаться к нему. – Тогда запах улетучится.

«Возможно, нафталин отпугнет вирус испанки», – невесело подумал он, поправляя пиджак.

После ванны Джонс сразу же направился в небольшой сад рядом с его палатой. Он надеялся, что свежий воздух поднимет настроение и развеет запах дегтя. Сегодня на улице было теплее, возможно, дело шло к дождю. Хмурые тучи заволокли небо, но он все равно решил выйти, оставив теплое пальто висеть на крючке у двери. Он ненавидел это пальто. Его почистили, но от него все равно несло смертью. Вместо этого он надел под пиджак шерстяной свитер, который связала для него одна из сестер милосердия. Ему нравился его болотный цвет, и он надеялся, что женщина наконец увидит, что он его надел.

Он помахал одной из медсестер, проходившей неподалеку. Она была старше его, но ему нравилась ее серьезность.

– Как вы себя сегодня чувствуете, мистер Джонс?

– О, хорошо, хорошо, – дежурно ответил он. – Похоже, собирается дождь, – добавил он, переходя к следующей стандартной теме разговора.

Она посмотрела вверх.

– Вам не стоит задерживаться на улице.

– Не буду. Все, похоже, заняты, – заметил он, радуясь, что удалось повернуть беседу в нужное русло.

– Это вечеринка в честь мира – наконец-то мы ее дождались. Можно готовиться к самому счастливому Рождеству.

– В этом году много поводов для праздника, – согласился он и тут же пожалел об этом, поняв, что многие будут горевать по погибшим родственникам.

– Да, это правда, – ответила сестра Болтон, жизнерадостно махнув на прощание рукой. – Увидимся на вечеринке. Пришла новая посылка с «Таксидо» от наших американских друзей. Кстати, вам не мешает побриться.

Он кивнул и помахал ей в ответ. Ему бы пригодился новый запас табака. «Воспоминания могут покинуть тебя, – подумалось ему, – а вот вредные привычки почему-то останутся». Ему срочно нужно было ощутить вкус сигареты, потому что от одного лишь упоминания «Таксидо» захотелось курить. Он раскурил одну из последних самокруток, глубоко затянулся и почувствовал, как никотин достиг горла. Землистый вкус напомнил ему – всего на мгновение – о могиле. Но пытаться распутывать эту цепочку ассоциаций было бесполезно. Он знал, что бессмысленно зацикливаться на кусочке воспоминания, и заставил себя последовать совету врача, который считал, что разум сам восстановит воспоминания, когда полностью исцелится.

– Это как с твоей раненой ногой, Джонс. Просто нужно время.

Какой-то остряк – ему помнилось, что это как будто была Нэнси, – предположил, что вернуть ему память поможет еще один удар по голове. Он вздохнул, представив, как легко это было бы, и задумался, не попросить ли Нэнси принести ему хоккейную клюшку, чтобы проверить ее теорию на практике.

Свежий воздух потихоньку улучшал его состояние. По крайней мере, у него поднялось настроение. Врачи уверяли, что раненые, испытавшие то, что называется «контузия», нередко страдают потерей памяти. Частью его восстановительной терапии было общение с психиатром, и доктор Вон сказал, что такие провалы в памяти, как у него, хотя вообще встречаются редко, в последнее время участились, и это неудивительно, если учесть рассказы о том, что приходилось переживать на фронте солдатам союзных войск.

Так почему же он чувствует себя каким-то симулянтом? Он бы вспомнил, если бы мог, черт побери! Ему не нужно сочувствие. Он не сомневался, что не стал бы прикрываться потерей памяти, чтобы выбраться из ада, откуда его предположительно привезли. Что ж, больше он ни дня не проведет в этом месте, где на него смотрят с жалостью и общаются как со слабоумным, в ожидании того, что кто-нибудь его узнает – найдет и заберет, как потерянный багаж. Пришло время принять решение.

Когда он окончательно укрепился в этой мысли, неподалеку мелодично запела малиновка, возможно, та самая, и в этот момент из-за кустов неожиданно появилась та самая красивая женщина, которую он видел вчера. Он непроизвольно потянулся за карманными часами, которых у него при себе не было, а потом прикинул, что время было примерно то же. Сегодня она была в сером, но этот мрачный цвет отнюдь не выглядел на ней угрюмо. Костюм был идеально скроен и сидел великолепно. На ней была не та пышная юбка, как у большинства женщин, которых он видел здесь без больничной униформы. Ее юбка была довольно строгой и достаточно длинной, с аккуратным плиссе для удобства при ходьбе, но удачный фасон позволял представить форму ее ног, которые не были ни особенно длинными, ни короткими. Он не очень понимал, почему обращает такое внимание на ее одежду или почему так хорошо запомнил, во что она была одета вчера. Возможно, он работал с одеждой или тканями до войны? До пропасти, как он теперь это называл, в которую провалились все его воспоминания и были похоронены там вместе с трупами погибших солдат.

Не дав себе ни секунды на раздумья, он окликнул ее:

– Э… прошу прощения, мисс?

Она остановилась и повернулась к нему. Отступать было поздно.

– Простите, что задерживаю вас.

– Да? – откликнулась она. Ему понравился ее чуть хрипловатый голос.

– У вас огонька не найдется? – спросил он, радуясь, что его сигарета потухла.

Она покачала головой.

– Мне очень жаль, но нет.

«Нет, он не хриплый, – подумал Джонс. – Он сексуальный». Теперь, когда он видел ее губы, ее голос нравился ему еще больше. Ее губы были яркими и очерченными так же четко, как ее костюм.

Он пожал плечами.

– Тогда, может быть, вы уделите мне минуту своего времени?

Губы, которыми он любовался, слегка улыбнулись.

– Я не кусаюсь, честное слово, – добавил он.

– Чем я могу вам помочь?

– Не могли бы вы посидеть со мной несколько минут?

Она склонила голову набок, словно взвешивая его просьбу, потом посмотрела вокруг, проверяя, есть ли кто-нибудь рядом. Наверное, она пыталась решить, симпатичный он или просто странный. Решение, видимо, было принято в его пользу, потому что она подошла поближе. Либо это, либо ее охватила жалость.

– Я могу постоять с вами несколько минут, – предложила она. – Вы выбрали прекрасное место среди розовых кустов.

– Всего несколько месяцев назад здесь был душистый уголок, – признался он. – Но я между тем предпочитаю зиму, поэтому, возможно, голые кусты роз больше мне подходят. – Он протянул руку. – Меня зовут Джонс, – сказал он, внезапно испытав редкое чувство благодарности за возможность быть живым в присутствии столь ослепительной красавицы.

Темные глаза, казавшиеся черными в тусклом свете, заинтересованно блестели. Она мягко пожала его руку.

– Просто Джонс?

Ее лицо не было ни бледным, ни смуглым – где-то посередине, – а ее щеки очаровательно разрумянились от холода. Волосы цвета безлунной ночи во Фландрии[2] были заколоты сзади, а голову украшала небрежно сдвинутая набок шляпа с полосатым пером, торчащим назад из-под ленты.

– Боюсь, что да, – сказал он, с огромной неохотой отпуская ее руку. – Знаете, мне нравится ваше перо.

Она усмехнулась. Это подействовало на него так, словно он зашел с мороза в теплую комнату.

– Вы потеряли свое имя? – спросила она с легким недоверием.

– И вместе с ним и память, – ответил он и тут же пожалел об этом. Ему хотелось, чтобы это прозвучало как веселое, остроумное замечание. Вместо этого в его словах сквозила беспомощность.

– Вот как. – Теперь она выглядела расстроенной. – Мне очень жаль, я не хотела…

– Прошу вас, не извиняйтесь. – Он поежился. – Я уже устал от того, что все меня жалеют. Мне есть за что быть благодарным, – сказал он, солгав самому себе. Но тут же решил, что в это краткое мгновение своей жизни он не должен ей лгать. – На самом деле это не совсем правда. Я не чувствую никакой благодарности, но вот сейчас я рад, что выжил.

Она кивнула, как будто сразу поняв, в чем дело, и присела рядом с ним на скамейку, которую они теперь делили на двоих, и это его порадовало.

– Мой брат, к сожалению, не выжил.

– Я слышал.

– Прошу прощения?

Он стряхнул пепел и еще одним, казалось, привычным движением убрал почти целую сигарету обратно в карман, предусмотрительно оставив ее на потом.

– Одна из медсестер слышала, как вы говорили о своем брате в кафетерии.

Она моргнула.

– Его звали Дэниел.

– Искренне соболезную.

– Да, это горе. Мне ужасно его не хватает, и наш отец отчаянно тоскует по сыну. Мне кажется, что одной меня ему недостаточно.

– О, трудно в это поверить. Мне было бы достаточно вас.

Она посмотрела на него испуганно.

– Еще раз извините. Сам не знаю, почему это сказал. Я очень долго не бывал в обществе красивых молодых женщин, или это ранения повлияли на мои манеры…

Его признание снова заставило ее улыбнуться, и он увидел, что ее взгляд потеплел. Он заметил, что ее глаза цвета темного шоколада, а вовсе не черные, как ему показалось сначала.

– Итак, что же с вами теперь будет? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Как знать? У меня есть только прозвище – и никакой информации о том, где я служил, в каких боях участвовал и даже где именно воевал. Как я понимаю, когда меня нашли, на мне не было шинели, иначе они что-нибудь узнали бы. Я просто надеюсь, что сюда зайдет какая-нибудь семья и ахнет от радости, увидев меня.

– И вы совсем ничего не помните?

Он покачал головой.

– Я не помню, кем я был. Даже не знаю, сколько мне лет. Зато я помню собаку – фокстерьера, кажется.

– Ну, это уже кое-что, – сказала она, немного приободрившись.

– Мне сказали, что я могу помнить собаку, которая разносила сигареты в окопах или даже крысолова, которым мы, судя по всему, все были дико благодарны, так что это на самом деле вряд ли ключ к моему прошлому.

– Ах, боже мой, – сказала она, и почему-то – наверное, из-за неловкости – его объяснение заставило обоих рассмеяться. – Есть другие варианты?

– Ясное дело, я не хочу дожидаться, пока кто-нибудь явится меня искать, – сказал он с ироничной улыбкой. Она ждала. – Могу ли я попросить вас об одолжении? – добавил он, снова не давая себе времени пойти на попятную.

– Смотря о чем.

– Не могли бы вы помочь мне бежать?

Ее лицо снова стало встревоженным, а во взгляде читалось беспокойство.

– Но вы же должны…

– Тут не имеют ни малейшего представления, что со мной делать. Я пробыл здесь почти пять месяцев, и никому не удалось обнаружить даже моих дальних родственников или знакомых.

– Еще рано. Война только…

Он покачал головой.

– Мне кажется, что просто сойду с ума, если мне придется остаться здесь еще на одну ночь. Я решил уйти и сделаю это сегодня во что бы то ни стало. Но я и понятия не имею, куда идти. Я даже не уверен, что знаю, как сесть на автобус или поезд. И у меня даже нет на это денег.

– Но что я могу сделать?

– Просто укажите мне правильное направление. Если вы поможете мне оказаться хотя бы за несколько километров отсюда, со мной все будет в порядке. Мне просто нужно выбраться из госпиталя, чтобы здесь могли забыть обо мне. Об одной из жертв войны.

– Мне очень жаль, мистер Джонс, но мне как-то не кажется…

– Пожалуйста. – Ему было неловко просить. – Сомневаюсь, что у меня когда-нибудь будет больше шансов, чем сегодня.

Он видел, как в ее добрых глазах поубавилось решимости. Может быть, она думала о Дэниеле.

– Я все-таки взрослый человек, если вы не заметили, – добавил он, и это снизило напряжение. Она посмотрела на свои руки в перчатках, но он заметил усмешку, когда она опускала голову. – Я уверен, что был способен позаботиться о себе до войны, так что мне просто нужно снова научиться это делать. Я знаю, что небеспомощен, но здесь именно таким себя и чувствую.

Она снова посмотрела на него, и он не увидел жалости в ее взгляде. Вместо этого он ощутил ее собственное мужество и силу, и ему показалось, она почувствовала, что у него тоже есть право на самостоятельность.

– Хорошо. Думаю, что помочь солдату, прошедшему войну, – не преступление.

– Правда?

Она кивнула.

– Как мы это сделаем?

– Сегодня будет вечеринка в честь мира.

Она кивнула, ожидая дальнейших инструкций.

– Так вот, когда начнется праздник, все отвлекутся. Просто возьмите меня за руку и выведите с территории. Мы доберемся до конца этой тропы, и больше я вас не побеспокою. Если бы вы указали мне, в каком направлении двигаться дальше, я также был бы очень вам благодарен. – Его внимание привлек золотистый проблеск в кустах. Порыв ветра сорвал несколько листьев. – Подождите минутку, – попросил он, вставая и хромая по лужайке, и тут понял, что это была монета, которая закатилась под голый розовый куст.

– Ого! – воскликнул он. – Полсоверена. Теперь у меня есть средства. Это судьба. – Он вернулся. – Я знаю, кто-то ее потерял, но, как говорится, все возвращается на круги своя.

Она насмешливо посмотрела на него.

– Так же и я в один прекрасный день отплачу вам за вашу доброту. Если вы поможете осуществить мою мечту, когда-нибудь я сделаю то же самое для вас…

Обещаю.

Она покачала головой, удивляясь его фантазии, но протянула руку.

– Договорились. Я Иден. Иден Валентайн.

Даже ее имя было прекрасно.

– Спасибо, мисс Валентайн, – пробормотал он и поцеловал мягкую замшу ее перчатки.

Глава 2

Иди Валентайн пребывала в веселом недоумении из-за того, что незнакомец – без памяти, без имени – взял ее за руку и вместе с ней двинулся по дорожке к боковым воротам больницы.

– Мне кажется, лучше будет разговаривать, – пробормотал он. – Это отвлекает людей, они подумают, что нет ничего странного в том, что мы идем куда-то вместе.

– О чем же мы будем говорить? – спросила она, все еще недоумевая.

– Ну, – бодро начал он, – почему бы вам не рассказать, зачем вы приехали в госпиталь? Этого должно хватить, пока дойдем до ограды, а там вы сможете избавиться от меня. – Он ободряюще улыбнулся и даже похлопал ее по руке, словно они были чрезвычайно близкими друзьями.

– Ладно, – сказала Иди. – Вчера приехала сюда забрать деньги, а сегодня кое-что привезла начальнику госпиталя.

– И что же вы привезли? – Когда дорожка сузилась, он жестом вежливо пропустил ее вперед.

Иди слегка расслабилась, очарованная его манерами.

– Костюм. Начальнику… Ну, мой отец – портной, и мистеру Донегалу нравятся костюмы, которые он шьет. – Она откашлялась и указала направление.

– Мистер Донегал был слишком занят, чтобы… э… мы почти пришли.

Внезапно ожил граммофон, заиграла музыка – это явно было отправной точкой для настоящего веселья, потому что ветер стал доносить до них голоса. Какая-то женщина громко засмеялась.

– Похоже на курицу, которая хочет снести яйцо, – заметил он.

Иди усмехнулась, снова услышав похожий на кудахтанье смех, и представила себе больничный курятник.

– Приятно слышать счастливые голоса, – призналась она, и ее слова прозвучали печальнее, чем ей хотелось.

– У вас очень хорошо получается, мисс Валентайн, – заверил он ее таким нежным тоном, что она ответила ему не менее милой улыбкой.

– Меня интриги не увлекают. А вы, кажется, ничего против них не имеете.

– Ну, может быть, я был шпионом во время войны, – подмигнул он.

– О, вы действительно так думаете?

Он покачал головой.

– Нет. Как зовут вашего отца?

– Эйбрахам. Эйб.

– У него есть магазин?

– Да. Называется «Валентайн и сын». О, смотрите! – воскликнула Иди, с восторгом глядя на серое лондонское небо, которое теперь закрывали яркие шары, поднимавшиеся над больничной крышей. Постепенно некоторые шары отделялись от остальных, и ветер уносил их навстречу неизвестности. Она видела, что ее спутник сначала посмотрел туда же, куда и она, а затем быстро опустил голову, когда из-за живой изгороди появился какой-то человек, который вел рядом с собой велосипед.

Она сразу почувствовала себя виноватой, у нее внутри все сжалось при мысли, что мальчик-посыльный из магазина может внезапно проявить интерес к ее новому хобби – помощи в организации побега. Иди напомнила себе, что мистер Джонс – не преступник. И встретила взгляд молодого человека бодрым приветствием.

– Смотри, какие воздушные шары, – сказала она, заставляя его поднять взгляд вверх и надеясь, что он не запомнит человека, идущего рядом с ней. – Это в честь праздника. Там есть торт. – Она улыбнулась.

Они прошли мимо подростка, который вежливо прикоснулся к своей кепке.

– И сын? – непринужденно спросил мистер Джонс.

Она моргнула, мысленно возвращаясь к тому, о чем они говорили. Иди кивнула, пожав плечами.

– Извините, я не хотел…

– Нет, все в порядке. Дэниела с детства готовили к этой работе. Отец всегда хотел, чтобы он унаследовал магазин.

– Конечно. И вы тоже изучали семейное дело, да?

Она тихо вздохнула.

– Я швея, да.

– Вы можете раскроить и сшить костюм?

– Разумеется, – подтвердила она, жалея, что это прозвучало почти с вызовом.

Он остановился, позволив ей первой пройти сквозь проем в ограждении между внешним миром и территорией госпиталя. Они сразу же услышали шум машин, но главным источником звука по-прежнему оставался праздник.

– Тогда семейному бизнесу ничего не грозит? – Он нахмурился, следуя за ней.

Иди пожала плечами. Разговаривать на эту тему не имело смысла.

– Вот мы и пришли, мистер Джонс, – сказала она, когда они вышли на тротуар из-под небольшой арки ворот, почти спрятанной за высокой изгородью, поросшей бирючиной.

Она увидела на его лице облегчение. Он явно был изумлен: после стольких месяцев в госпитале ему, должно быть, казалось, что он попал в параллельный мир.

– Так и есть, – согласился он, и Иди на миг смутилась, догадавшись, что случайно произнесла эту мысль вслух.

Веселая танцевальная музыка теперь казалась далекой из-за высокой зеленой изгороди, но ей вдруг на минутку захотелось, чтобы Джонс пригласил ее на танец. Она слышала, что целые кварталы выходили на улицу, чтобы отпраздновать окончание войны и порадоваться, что молодым смельчакам больше не придется отдавать жизнь за призрачную надежду на мир. Она отбросила эту мысль, переключив внимание на красочную патриотическую растяжку между фонарными столбами на улице сбоку от госпиталя.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она, когда ей вдруг пришло в голову, что она, возможно, только что помогла сбежать больному человеку.

– Свободным, – признался он. – Как один из тех разноцветных шаров. – Он на секунду глянул вверх, а затем радостно посмотрел на нее, и она пожалела, что не может увидеть его мальчишескую улыбку, которая, она была в этом уверена, скрывалась под его бородой. – Спасибо, мисс Валентайн. Я не забыл о своем обещании. Я у вас в долгу.

Она улыбнулась и откашлялась, чтобы отделаться от неловкого ощущения, которое незаметно охватило ее. Они незнакомы. Она не должна чувствовать такую связь с ним.

– Итак, куда вы теперь?

Он пожал плечами.

– Как можно дальше отсюда. Что бы вы посоветовали?

– Позвольте предположить, что, судя по акценту, вы, скорее всего, с юга. Но в то же время я бы не советовала вам ехать в Лондон – может быть, стоит начать путешествие с какой-нибудь деревеньки неподалеку от него.

– Прекрасно, – сказал он. – И мне пора в путь, потому что мне кажется, что скоро пойдет дождь.

– Вот, – сказала она, роясь в своей матерчатой сумке. – Возьмите мой зонтик.

– На вас прольется тот же дождь, что и на меня, мисс Валентайн.

– Но мне ехать гораздо ближе.

– А вам куда?

– Голдерс-Грин. – Она видела, что название ничего ему не говорит.

– Можно я провожу вас до автобусной остановки?

Иди посмотрела вверх, почувствовав, как на плечо с глухим хлопком упала первая капля. Она раскрыла зонтик.

– Почему бы и нет, и заодно оба не промокнем. – Она не обращала внимания на исполненное чувством вины удовольствие от возможности провести в его компании еще несколько минут. – Жаль гуляк на празднике.

Когда капли дождя застучали громче и чаще, он инстинктивно взял ее за руку, притянув их тела ближе друг к другу, чтобы оба могли поместиться под зонтиком. Они смеялись и бежали рядом, пока не добрались до укрытия, слегка запыхавшись.

– Не очень-то помогло, – усмехнулась Иди, стряхивая воду с жакета.

– А вот и он, – кивнул Джонс в сторону медленно громыхающего вдалеке автобуса. Автобус был с открытым верхом, и пара стойких пассажиров на втором ярусе промокли насквозь, как и водитель внизу, который тоже не был защищен от стихии. Однако, в отличие от своих пассажиров, он был в непромокаемой одежде. – Мы пришли как раз вовремя. Полагаю, это ваш?

– Да, – нахмурилась она. – С вами все будет в порядке?

– У меня есть счастливые полсоверена.

– О, подождите, пожалуйста, – сказала она, снова роясь в сумке в поисках кошелька. – Я хотела сказать, что вы не должны тратить эти полсоверена.

– Почему?

– Это слишком. Вот, – сказала она, вкладывая серебряный трехпенсовик ему в руку. – Сохраните свою счастливую монету. Она еще пригодится.

– Я не могу взять у вас деньги…

– Прошу вас, берите. Совесть не позволит мне оставить вас здесь без денег. В любом случае вы сами сказали – все возвращается на круги своя. Уверена, однажды кто-нибудь поможет и мне. Кроме того, если бы Дэниел… – Она замолчала и покачала головой. Не надо было упоминать Дэниела. Прошло уже целых четыре года. Пора бы его отпустить.

Он вложил монету обратно в ее руку в перчатке, качая головой и печально улыбаясь.

– Я буду в… – Автобус внезапно издал громкий хлопок и завернул к тротуару. И тут Джонс вдруг присел и закрыл голову руками.

Иди наклонилась к нему.

– Мистер Джонс? – Тот ничего не ответил, но она услышала, что он стонет. Ее охватила жалость к нему. Иди поняла, что это произошло из-за хлопка в двигателе автобуса. – Мне кажется, вам лучше поехать со мной. – Когда он поднял на нее непонимающий взгляд, она добавила: – Пожалуйста. Я не могу оставить вас здесь.

Джонс позволил ей взять себя за руку и завести в автобус. Несмотря на то, что ей не очень хотелось мокнуть под дождем, Иди решила, что ему будет лучше вдали от остальных пассажиров.

– Пойдемте наверх?

Он кивнул, его лицо приобрело серый оттенок. Иди провела его вверх по лестнице под дождь, в заднюю часть автобуса, где они были одни.

– Сделайте несколько глубоких вдохов, – посоветовала она, догадавшись, что его лоб взмок от волнения, а не от дождя.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, глядя на сиденье перед собой. – Я думал, что готов. Даже не знаю, что меня так напугало. Память ничего не подсказывает. Просто я вот так отреагировал. Видимо, по привычке.

Дождь стих, а затем прекратился почти так же быстро, как начался.

– В этом нет ничего удивительного, – заверила она, отряхивая и закрывая зонтик. – И хотя я не очень много знаю об этом, мы все слышали, как ужасно было в окопах и на линии фронта. Думаю, вам постоянно приходилось укрываться от пуль. Вам нужно время, чтобы восстановиться и чтобы ваш разум и тело могли привыкнуть к тому, что война закончилась. Возможно, какое-то время каждый хлопок, каждый громкий звук или голос будет вас беспокоить. – Она сжала его руку, которой он опирался на нее. – С вами все будет в порядке, – успокаивала его Иди под шум трогающегося автобуса.

– Я чувствую, что стал обузой для вас, мисс Валентайн.

– Вовсе нет, – сказала она, беспомощно глядя в его печальные темно-голубые глаза. Она и представить не могла, что ей теперь с ним делать, но знала, что не может просто взять и бросить Джонса. Ей пришлось признаться себе, что она не хочет уходить от этого привлекательного и несколько беспомощного человека. – Вам будет легче, если мы поговорим об этом?

– Не знаю. Мне кажется, я только и делаю, что разговариваю. Но все это бессмысленно.

– Ну, если вас это утешит, я бы все отдала, чтобы снова поговорить с Дэниелом. И есть люди, которые то же самое думают о вас. Прошу вас, не надо отчаиваться.

Он наконец повернулся, чтобы посмотреть на нее.

– Спасибо, мисс Валентайн. Не буду.

– Зовите меня Иди.

– Тогда и вы должны называть меня Джонс.

Они весело посмотрели друг на друга.

Иди пришла в голову мысль.

– Почему бы тебе просто не взять первое мужское имя, которое придет тебе в голову?

Он колебался лишь одну секунду.

– Томас, – сказал он, а затем нахмурился.

– Томас? – повторила она, словно примеряя это имя на него. – Интересно, почему?

Он пожал плечами.

– Ты не похож на Томаса, но думаю, что Том тебе подходит.

– Том, – повторил он. – Почему бы и нет, хорошее имя – мне нравится.

– Звучит знакомо?

Он покачал головой.

– Звучит? Нет. – Иди тихо вздохнула от разочарования. – Но есть в нем что-то отдаленно знакомое.

– Правда? – Она просияла и улыбнулась.

– Да. Но не проси меня объяснить почему.

– Тогда ты будешь Томом, по крайней мере в неформальной обстановке, и возможно, если мы будем использовать это имя, ты вспомнишь, почему оно пришло тебе в голову. Это начало, понимаешь?

– Ты очень помогла мне, Иди. И почему никто в госпитале мне этого не предложил?

– Я не врач. – Она наклонилась к нему и шепотом добавила: – Но, наверно, дело в том, что женщины более практичны.

Он улыбнулся.

– Где ты планируешь меня высадить?

– Я не собираюсь нигде тебя высаживать. Я отвезу тебя домой, чтобы познакомить с отцом. – Она произнесла это прежде, чем успела обдумать свои слова. Том был словно потерявшийся беспомощный щенок. Если она не поможет ему, то кто? В конце концов, она сама согласилась вытащить его из больницы.

«А почему еще?» Этот вопрос прозвучал у нее в голове голосом отца. Она оставила его без внимания.

Том посмотрел на нее так, словно она вдруг заговорила за незнакомом языке.

– Но почему?

Она пожала плечами.

– Я чувствую свою ответственность.

– Ты не должна. Я тебя вынудил. Ты уже и так достаточно сделала.

– Нет, я не могу оставить тебя одного, пока ты хоть немного не адаптируешься к… э… внешнему миру. Эйб… мой отец – мудрый человек. Он придумает, как лучше поступить. Думаю, тебе нужно остаться с друзьями хотя бы на эту ночь. Он не будет возражать.

– Друзья. Это звучит так здорово и нормально.

– С тобой и так все нормально, Том. Просто ты был ранен. Твой рассудок пострадал так же, как у других солдат – руки или ноги.

Подошел кондуктор.

– Добрый день. – Затем он нахмурился. – Сейчас день? С этими серыми тучами не поймешь.

– Два, пожалуйста, – сказала Иди, передавая свои три пенса.

– Спасибо, дорогуша. – Передавая Иди билеты, кондуктор задержал на ней взгляд и только потом отошел от них.

– Как считаешь, мне стоит разбить ему нос?

Она застенчиво улыбнулась.

– Всего год назад на месте этого кондуктора была бы женщина. Уверена, что женщины скучают по должностям, которые они занимали, пока не вернулись мужчины.

– Да, они наверняка почувствовали большую свободу, а теперь должны вернуться к роли домохозяек.

Она кивнула: он был прав. Но у себя в голове вместо «роли» она услышала слово «тюрьма».

– Он выглядит как бывший солдат – опустошенный и затравленный, – добавил Том.

– Откуда ты знаешь… я хочу сказать, как ты определил это, если ничего не помнишь?

– Логичный вопрос. Возможно, просто потому, что униформа кондуктора ему велика, и из этого я сделал вывод – не знаю, правильный или нет. – Он прищурился. – Но разве ты не заметила его взгляд?

Она покачала головой.

– Отчаянно ищущий общения, но отстраненный… и беспокойный?

Иди пожала плечами.

– Должна признаться, не заметила.

– Мне кажется, я видел этот взгляд тысячу раз, или же так мне подсказывает мое нутро. Наверное, у меня самого такой же взгляд.

– Ты очень красивый и совсем не отстраненный, – заверила она и тут же почувствовала, как к щекам прилила кровь. Он покосился на нее, но ничего не сказал и стал глядеть на проезжающие машины, которых становилось все больше по мере того, как они приближались к центральному вокзалу Лондона, а затем миновали его.

– Вечерние новости, «Швепс», точилки для ножей «Оуки», виски «Клеймор», витамины «Айрон Джеллоидз»… – тихо перечислял он.

– Что, прости?

Он покачал головой.

– Просто читаю рекламные объявления на других автобусах. Трудно поверить, что война только что закончилась. Все такое красочное и яркое.

Иди ничто не казалось красочным в середине ноября, но, возможно, после окопов для него все выглядело именно таким.

– Что-то кажется знакомым?

– Разве что виски. – Он обезоруживающе улыбнулся, и Иди поняла, что за короткий промежуток времени, который она провела с этим человеком, она успела поддаться его обаянию. Что-то в его прямой осанке, осторожных, вежливых манерах и тихом голосе казалось ей привлекательным.

– Ну, Голдерс-Грин – это конечная, так что просто смотри по сторонам. Мало ли что.

– Не возражаешь, если я закурю?

Она улыбнулась и покачала головой, и он полез в карман за сигаретой.

– Но моему отцу это может не понравиться.

Он чиркнул спичкой и зажег сигарету, которую щелчком достал из небольшой пачки. Она была последней.

– Тогда эта будет для меня последней, – сказал он без тени сожаления.

– Почему?

– Новое начало. Все в сегодняшнем дне кажется новым, и я хочу чувствовать себя так, словно начал новую жизнь. – Он глубоко затянулся напоследок и непринужденно выбросил окурок.

До конечной остановки они ехали молча, хотя Иди ощущала тепло, соединявшее их сквозь его дешевый шерстяной костюм и ее дорогую, шитую на заказ одежду. Между ними будто сверкал огненный фейерверк, только его невидимые искры попадали к ней внутрь. Возбуждение, которое она испытывала, ее пугало.

* * *

Миниатюрная женщина, которая выглядела просто изумительно в темно-красном пальто, вышла из такси у главного входа Эдмонтонского госпиталя и попросила водителя подождать. Когда она подошла к входу, случайные наблюдатели могли заметить, что не только цвет, но и фасон пальто был смелым – на самом деле это была накидка, застегнутая сбоку на крупную пуговицу. Узкая темно-синяя юбка достигала щиколоток, а рука в перчатке машинально поднялась к широкополой шляпе, когда порыв ветра чуть не сорвал ее с копны золотистых волос, аккуратно разделенных на пробор и заколотых по бокам.

В приемной госпиталя ей собщили, что она пришла в разгар праздника в честь окончания войны, устроенного для пациентов. Когда же она сказала, что ей нужен один из них, а именно – некий джентльмен, вернувшийся на родину с фронта, – ей предложили подождать.

Сестра Болтон как раз подносила к губам стакан бузинного ликера, когда ее позвали в сестринскую. Она изо всех попыталась не закатить в ответ глаза.

– Кто меня спрашивает?

– Найти вас просила мисс Фэрвью.

– Зачем?

Девушка, казалось, хотела пожать плечами, но вовремя спохватилась.

– Не знаю, сестра. Кажется, она говорила про какого-то важного пациента.

– Ладно, хорошо. Ну, беги, Смит.

Болтон зашагала к приемной, сурово сжав губы из-за того, что ее оторвали от праздника, который, как она надеялась, должен был вдохнуть счастье в однообразную жизнь вернувшихся с войны солдат – лечащихся, выздоравливающих и пытающихся забыть пережитое на европейских полях сражений. Многие все еще не восстановили здоровье после серьезных увечий, а большинство вело еще более тяжелый бой, стараясь залечить куда более глубокие раны, которые, возможно, не удастся исцелить даже врачам, твердо намеренным им помочь.

Она пришла в главный вестибюль, где ее ждала молодая женщина, от которой пахло изысканными цветочными духами с пряной ноткой. Она была одета так дорого, что сестра задумалась, не надо ли сделать реверанс.

– О, здравствуйте, сестра Болтон, – сказала женщина, и ее простое приветствие убедило сестру, что посетительницу не заботит ее социальный статус. – Мне посоветовали поговорить именно с вами. – Ее лучезарная улыбка растопила холодность, которую испытывала к ней Эмилия Болтон. – Я Пенелопа Обри-Финч.

– Мисс Обри-Финч. – Сестра Болтон кивнула и пожала руку в перчатке темно-синего цвета, почувствовав прикосновение мягчайшей кожи к своей ладони. – Чем могу помочь? – Ее взгляд метнулся к молодому человеку, который почти целиком лишился обеих ног – их ампутировали в полевом госпитале во время битвы на Сомме. Сестра посмотрела, как пациента везут в инвалидном кресле, чтобы он мог тоже принять участие в празднике, а затем снова повернулась к мисс Обри-Финч, напомнив себе, что не стоит позволять себе так невежливо отвлекаться.

– …и я искала во всех военных госпиталях и больницах, куда привозили раненых, – сказала она.

Сестра Болтон поняла.

– Конечно. Ваш отец? Брат? – спросила она.

– По правде говоря, ни то, ни другое. Очень дальний родственник, – сказала она, а затем добавила: – Настолько дальний, что скорее друг, чем родственник… очень дорогой друг.

Сестра – она была старше посетительницы – одарила ее ободряющей улыбкой, сразу же догадавшись, как тяжело семье вести подобные поиски. Столько надежд, и каждая новая попытка заканчивается разочарованием.

– Разумеется, он вам дорог, раз вы через столько прошли, чтобы его отыскать. – Она увидела, как девушка вздрогнула. Пенелопа Обри-Финч была поразительно хороша – точно хрупкая бабочка, – и сестра Болтон задалась вопросом, почему эта молодая женщина приехала в госпиталь одна. – Вас кто-нибудь сопровождает?

Мисс Обри-Финч улыбнулась и покачала головой:

– Нет. Я взяла на себя ответственность самостоятельно найти своего кузена Лекса. Меня ждет автомобиль.

– Лекса? – Она нахмурилась. – Можете поставить свой зонтик здесь, чтобы он обсох. Пойдемте со мной. – Она попросила в приемной маску и передала ее богатой посетительнице. – Это всего лишь мера предосторожности, но не могли бы вы это надеть? В стране эпидемия гриппа, и мы просим об этом всех гостей.

Женщина кивнула.

– Спасибо. Я уже привыкла прикрывать лицо, – сказала она, совершенно не обеспокоенная этой предусмотрительной просьбой.

– Из вас получилась бы прекрасная медсестра, – заметила сестра Болтон, жестом приглашая гостью следовать за собой.

Пенелопа Обри-Финч двинулась за ней следом, и пока они шли, двигаясь по коридорам, обсуждали ее возвращение из Белгравии, где ее родители проводили праздничный сезон.

– Моя семья живет в Йорке, но я училась в Лондоне и в Швейцарии и, похоже, лучше всего чувствую себя на юге.

– Конечно, – ответила сестра Болтон, представляя себе привилегированную жизнь этой молодой женщины, которой едва ли было за двадцать, но испытывать неприязнь к мисс Обри-Финч и ее пьянящему аромату, безупречной одежде, изящным манерам и особенно ее жизнерадостному обаянию было практически невозможно.

– …отказались все, кроме меня. Я верю всем сердцем, что он все еще жив. Возможно, ранен.

– Я понимаю.

Она провела посетительницу в «столовую», как медсестры называли помещение, в котором сейчас проходила основная часть праздника, хотя народу стало поменьше: дождь прекратился, и люди вышли в сад, чтобы посмотреть на выпущенные в небо воздушные шары.

– Вот, моя дорогая. Здесь все, кроме самых тяжелобольных. Вы не видите своего кузена? Хотя должна предупредить, что у нас нет никого по имени Лекс.

Мисс Обри-Финч останавливалась перед каждым из пациентов и обменивалась с ним парой вежливых фраз, а потом переходила к следующему. На сестру Болтон произвело впечатление самообладание девушки и в особенности – ее великодушие, когда та говорила что-нибудь ободряющее каждому солдату, а ведь у некоторых все еще были перебинтована рука, нога или голова. Она заметила, что посетительница ни разу не дрогнула, разговаривая с ранеными. Мужчины продолжали улыбаться, когда гостья вернулась к сестре Болтон, пожав плечами. Да, действительно, из нее получилась бы прекрасная медсестра.

– Мне очень жаль, – сказала сестра, когда стало понятно, что родственника Пенелопы среди пациентов нет.

– Ну что вы! Вы были так добры, что позволили мне прервать ваш праздник, – ответила мисс Обри-Финч. Ее глаза были полны слез, но голос по-прежнему звучал ровно. Она сняла свою маску.

– Поверьте мне, дорогая, мы не против таких перерывов. Если бы сегодня я могла отправить любого из этих людей с вами домой, это был бы для меня лучший рождественский подарок.

Ее спутница улыбнулась.

– Спасибо. Жаль, что я не могу забрать всех и увидеть, как они снова смеются.

– Мы можем зайти в соседнее отделение. Там еще двое… нет, трое, которые еще недостаточно окрепли, чтобы участвовать в празднике.

Лицо мисс Обри-Финч прояснилось.

– Благодарю вас. – Она снова надела маску и последовала за сестрой Болтон.

Ее ждало еще большее разочарование, когда среди троих оставшихся пациентов предсказуемо не оказалось кузена, которого она искала.

– И все же примите мою искреннюю благодарность, – сказала она и снова пожала руку сестры Болтон, на этот раз сняв перчатки, и та заметила, что рука ее спутницы мягкая и нежная, с идеальными и до блеска отполированными ногтями.

– Мне правда жаль, что я не смогла порадовать вашу семью на Рождество, мисс Обри-Финч.

Пенелопа грустно улыбнулась.

– Это был бы идеальный рождественский подарок.

– Не унывайте. Я восхищаюсь вашей решимостью. Если он жив, вы обязательно его найдете. – И не удержалась от вопроса: – Это ваш жених?

Пенелопа Обри-Финч покачала головой:

– Нет, сестра, но я не стану врать и говорить, что не испытывала подобной надежды. – Сестра Болтон заметила, как потемнело милое лицо посетительницы. – Для меня никогда не существовало никого, кроме него.

– Ну, может быть, вам стоит оставить описание и фотографию или…

– О боже! Я ведь принесла снимок. Совсем забыла. – Она порылась в атласном боковом кармане небольшой кожаной сумочки темно-синего цвета, в которую бросила свои перчатки. – Вот, – со вздохом сказала она. – Это он. – Она улыбнулась. – Снимок сделан несколько лет назад, а Лекс всегда терпеть не мог фотографироваться…

Сестра Болтон взяла фото и всмотрелась в фигуру, на которую указала посетительница. Она моргнула и нахмурилась, а затем покачала головой.

– Мне очень жаль, но… – Она заколебалась.

– В чем дело? Вы его знаете? – взмолилась девушка.

Выражение лица сестры стало задумчивым, но затем она разочарованно покачала головой.

– Говоря по правде, я не узнаю этого человека… но в нем есть как будто что-то знакомое. Не знаю что – то ли форма головы, то ли то, как он склонил ее набок. Я… – Она тихонько вздохнула. – Я действительно не знаю.

Гостья издала тихий стон.

– Я понимаю, что это маленькая фотография, и она сделана издалека, да еще все здесь в белой теннисной форме. – Она пожала плечами. – Счастливые времена.

– Вы побывали уже во всех военных госпиталях?

– Почти. Но написала во все и приложила самое подробное описание Лекса.

– Ну, вы определенно делаете все возможное. Хм… а вы не связывались с какими-нибудь психиатрическими больницами?

Мисс Обри-Финч тихонько ахнула.

– Нет. А стоит?

Сестра Болтон приподняла одно плечо.

– Многие из наших солдат вернулись домой не только с физическими, но и с психическими травмами. Например, наш мистер Джонс. Это не настоящее его имя. Просто мы его так называем.

Мисс Обри-Финч посмотрела на нее с недоумением.

– Почему?

– Он пострадал от контузии и не помнит ничего, даже собственного имени. Пациенты с амнезией в Эдмонтоне получают произвольные фамилии – у нас их было четыре. Смит, Грин, Браун и Джонс. Это по-разному влияет на солдат. Некоторые становятся капризными, другие целиком уходят в себя. Им снятся ужасные кошмары, и я слышала, что некоторые, обычно мирные, спокойные люди неожиданно становятся агрессивными. – Она печально покачала головой.

– Их никто не забрал?

– О, напротив. Смит, Грин и Браун уже вернулись к своим любящим семьям.

– А мистер Джонс?

– Совершенно потерян. Он совсем не помнит, кто он такой. – Она моргнула, глядя куда-то вдаль. – Как ни странно, именно о нем я и подумала, глядя на вашего симпатичного друга. – Она улыбнулась молодой женщине, которой, казалось, польстил этот комплимент. – Могу я взглянуть на фотографию еще разок?

Мисс Обри-Финч протянула ей снимок, сестра Болтон долго всматривалась в него, а затем прикусила губу.

– Знаете, а может, это и он. Тот же рост, телосложение…

Сестра Болтон услышала, как посетительница издала легкий вздох надежды.

Она продолжала:

– Придя в сознание, он уже ничего не помнил. Мы считаем, что он был ранен в конце 1917 года в Ипре, затем его возили по разным местам и госпиталям, пока несколько месяцев назад он наконец не поступил к нам.

– Последний раз он написал мне из Фландрии! Лекс здесь? – воскликнула молодая женщина, не в силах сдержать слезы. Она прижала руку к маске. – Неужели? – добавила она дрожащим голосом.

Сестра Болтон выпрямилась.

– Нет, я вовсе не уверена в этом, мисс Обри-Финч. Пожалуйста, не обнадеживайте себя. Но в этом человеке на фотографии есть что-то знакомое. Джонс по какой-то причине отказывается брить бороду. Я говорила с ним всего час назад. Нам стоит найти Нэн, она знает его получше. Подождите здесь, дорогая. Не понимаю, почему его нет на вечеринке. – Она повернулась к столовой и увидела, что Нэнси потягивает имбирный лимонад и смеется вместе с двумя пациентами.

Сестра Болтон подошла к веселой троице.

– Извините. Нэн, где мистер Джонс?

На лице Нэн отразилось недоумение. Сестра Болтон ждала ответа.

– Э, я оставила его в саду. – Нэн нахмурилась. – Он был хорошо одет, – продолжала она, пытаясь вспомнить, что произошло утром.

– Да, я говорила с ним. Он сказал, что мы увидимся на празднике. – Изумленное выражение исчезло с лица Нэнси. – Он у себя в палате?

– Иди сейчас же проверь. У меня тут посетительница с фотографией человека, который очень на него похож. Нельзя упускать возможность найти его семью.

* * *

Сестра Болтон вернулась, чтобы успокоить взволнованную Пенелопу Обри-Финч, а Нэн поспешила в палату, где в последнее время жил один Джонси, и ее худшие опасения оправдались – там было пусто. Сегодня он пребывал в несколько странном настроении: кошмары ухудшились, и он показался ей слишком тихим и задумчивым, когда она разговаривала с ним утром.

Он обещал станцевать с ней на импровизированной танцплощадке в столовой, если она поставит что-нибудь веселое на граммофоне. Неужели он намеренно ввел ее в заблуждение? Ей не верилось, что он мог ей солгать прямо в глаза – не верилось, что он вообще может врать. Но почему он исчез именно сегодня? Что такого особенного произошло сегодня, что он решился сбежать из госпиталя? Она заглянула во все ванные и свободные палаты, даже обошла сад на тот случай, если он грустит в одиночестве под дождем в каком-нибудь укромном уголке, но нигде его не обнаружила. Нэнси вернулась к ожидавшим ее женщинам обеспокоенной и почувствовала неловкость, увидев, как на лице прекрасной посетительницы вспыхнуло нетерпение.

– Ну? – спросила сестра Болтон.

– Нигде не могу его найти, сестра. Похоже, Джонс покинул территорию больницы.

Сестра Болтон на секунду прикрыла от разочарования глаза.

– Боковые ворота. Мы держали их открытыми для мелких поставок. Ими редко пользуются.

Нэн кивнула.

– Думаю, именно так все и было, сестра. Окна его палаты выходят как раз туда. Он несколько месяцев мог наблюдать, как через них приходят и уходят.

– Что вы хотите сказать? – спросила гостья, потрясенно переводя взгляд с одной сестры на другую. – Он сбежал?

– Сбежал? – повторила сестра Болтон, не в силах до конца скрыть сомнение. – Нет, моя дорогая. Наши пациенты – не заключенные. Я полагаю, он воспользовался своим правом выписки и решил усложнить нам жизнь, не став заполнять документы.

– Куда же он мог отправиться?

Нэн покачала головой.

– Насколько мне известно, он никогда даже носа не высовывал за живую изгородь. Он был травмирован, мисс, он потерял память, и его постоянно преследовали кошмары. Никогда бы не подумала, что Джонси… э, мистер Джонс мог покинуть территорию больницы без чьей-то помощи или поддержки. – «И не попрощавшись», – горестно добавила про себя она, стараясь не думать о надеждах, которые на него возлагала.

– Вы сказали, что он был контужен. Вы использовали именно это слово, так ведь, сестра Болтон? – спросила посетительница.

Она кивнула.

– Да. Видимых повреждений у него, может, и нет, но он все же травмирован.

– И еще он слегка прихрамывает, – добавила Нэн. – Осколочное ранение зажило, но остался шрам.

– Но он может быть где угодно! – воскликнула мисс Обри-Финч, и они заметили, как трудно ей дается держать себя в руках.

– Пойдемте со мной, дорогая. Что вам сейчас нужно, так это чашечку чая, чтобы прийти в себя, а там и подумаем, что можно сделать. – Сестра Болтон отвела элегантно одетую женщину в сторону, и Нэн осталась одна, чувствуя себя совершенно опустошенной. Она понятия не имела, кем приходится Джонсу эта плачущая красавица – женой или еще кем-то, одно она знала наверняка: пациент, в которого она влюбилась, не обычный солдат.

Глава 3

Они вышли из автобуса на конечной остановке и двинулись в направлении городка Голдерс-Грин.

– Какой приятный запах, – заметил Том, принюхиваясь.

– Бублики, – ответила Иди.

– Что такое бублик?

Она рассмеялась.

– Что-то подсказывает, скоро узнаешь. Пусть это будет сюрприз. – Она махнула рукой. – Нам сюда.

– Где твоя мать, Иди?

– Умерла.

– Мне очень грустно это слышать.

Иди пожала плечами.

– Ничего страшного. Я никогда не знала ее, так что, по сути, мне повезло, что не приходится горевать по ней так, как мы горюем по Дэниелу.

– Судя по твоим словам, вы с отцом очень близки.

– Это верно. А теперь, – сказала она, – осталось только перейти Хай-стрит, и мы дома.

– Дома? – удивился он, глядя на шикарные квартиры над магазинами.

– У нас довольно большая квартира над магазином.

Иди двинулась вперед, а Том отстал, все еще разглядывая квартиры, когда вдруг рядом по большой луже проехал грузовик. Спину Тома щедро окатило водой. Он вскрикнул, и Иди не смогла удержаться от смеха.

Том усмехнулся.

– Не очень героически для бывшего солдата, да?

– Нужно спешить, чтобы ты мог переодеться. Иначе замерзнешь.

Они торопливо шли, снова держась друг за друга, когда облака надумали еще раз разразиться дождем. Открывать зонтик не было никакого смысла. Почти зажмурившись от дождя, они побежали и наконец добрались до Хай-стрит, на которой было много народу, несмотря на ненастье. Она втолкнула его в темный магазин, и вдалеке прозвенел звонок.

– Папа?

Из дверного проема за прилавком показался невысокий полный человек. Седой старик с пышной бородой улыбнулся с ног до головы промокшей дочери, однако лицо его омрачилось, когда он увидел ее спутника.

– У нас гость?

Задыхаясь, Иди поспешила поцеловать отца.

– Папа, это мистер Томас Джонс. Он… военнослужащий, вернувшийся с фронта. – Воспитанность заставила старика скрыть недовольство, и он подошел пожать гостю руку.

– Здравствуйте. Я Эйбрахам Валентайн.

– Очень рад знакомству, – ответил Том, слегка поклонившись, пожимая руку старшему. Он сразу же почувствовал неловкость и потребность уберечь Иди от любого конфликта с отцом. – Простите меня, сэр. Дело в том, что ваша милосердная дочь сжалилась над бродягой, мокнущим под дождем. Обещаю, что отниму всего несколько минут вашего времени, мне нужно всего лишь немного обсохнуть.

– Папа, я объясню. Я только хочу дать мистеру Джонсу переодеться в сухое и…

Ошеломление на лице Валентайна стало еще более откровенным.

– Иди, дорогая, давай-ка я помогу нашему промокшему гостю, а ты пока сделаешь нам чаю?

– Конечно, – сказала Иди, бросив Тому извиняющийся взгляд.

– Пойдемте со мной, – позвал старик. Том проследовал за ним в заднюю часть магазина, где на крючках висели лекала с написанными на них именами клиентов, и все было завалено отрезами ткани и коробками с пуговицами. Нитки, пряжа и странные инструменты висели на крючках рядом с набором огромных ножниц. Том почувствовал запах шерсти, и он неожиданно успокоил его, хотя он сам не понимал почему. – Так, посмотрим. Что у меня есть для вас? – Валентайн махнул рукой. – Снимите свои мокрые вещи вон там, пока я ищу вам одежду. Думаю, что обычно объем талии у вас 34 дюйма, хотя подозреваю, что сейчас вам до этого требуется набрать еще несколько фунтов. Поищу что-нибудь на размер меньше. А пиджак? Хм-м, сейчас разберемся. – Он исчез за углом, и дверь тихо закрылась. Том услышал скрип половиц наверху, видимо, Иди ходила по квартире.

Затем он услышал приглушенные голоса: Иди, казалось, упрашивала отца, а его голос звучал довольно мрачно. Судя по всему, ему не удалось спасти Иди от допроса.

* * *

Наверху Эйбрахам Валентайн уставился на дочь в полном изумлении.

– Вы с ними совершенно незнакомы, и ты обручена!

– Ему нужна была помощь, папа, – возразила Иди.

– Но он был в больнице. Хуже того, он, как выяснилось, психически болен!

– Нет, это не то, что я…

– И почему ему потребовалась именно твоя помощь?

– Ему нужно было сбежать. – Иди понимала, что это звучит странно. Но было уже слишком поздно. Отец вытаращил глаза.

– Сбежать?

– Я имела в виду, что он попал в ловушку из-за потери памяти. Он говорит, что ему нужно выяснить, кто он такой, может быть, узнать, откуда он, найти свою семью.

– Что военный госпиталь, скорее всего, и так пытается за него сделать!

– Он провел там пять месяцев и не получил никаких новостей! – воскликнула она, возвращаясь к завариванию чая, чтобы отец не заметил, как она расстроена. Она надеялась, что Том не слышит, о чем они говорят.

– Дочка, почему ты уверена, что можешь помочь тому, кому не могут помочь все военные чиновники Великобритании?

Она повернулась к нему, но постаралась сохранить самообладание. Отец всегда плохо реагировал на раздражение. Спокойствие было ее единственным союзником. Иди тихо заговорила:

– Я не ставила перед собой цели помочь ему докопаться, кто он. Ты сам учил меня, что, если кто-то просит о помощи, надо помочь. Он попросил. Я лишь позволила ему выйти вместе со мной за территорию больницы.

Она заметила, что выражение лица отца смягчилось, и продолжала:

– Шел дождь. Мотор автобуса издал громкий хлопок, – сказала она, вспомнив, как это подействовало на Тома, как его взгляд на миг стал отстраненным. – Ты слышал о контузиях?

Отец кивнул.

– Это то, от последствий чего страдает Том, насколько я понимаю.

Она увидела, как отец поднял бровь, услышав уменьшительное имя гостя.

– И этот звук так его напугал, что я просто не смогла оставить его там, съежившегося, промокшего и несчастного. Я пригласила его к нам, потому что надеялась, что ты придумаешь, как нам поступить. Я сказала ему, что ты поможешь.

Отец кивнул.

– И я помогу, как ты и надеялась. Отнеси поднос с чаем в гостиную. Я его приведу.

Она подошла, чтобы обнять отца.

– Спасибо. Он ужасно благодарен и воспитан, папа.

– Они все такие, дорогая, – пробормотал он и поцеловал ее в макушку. Она нахмурилась, глядя, как он идет по коридору в сторону старой комнаты Дэниела, где он не стал задерживаться, понимая, что слишком надолго оставил Тома одного.

* * *

Внизу, чувствуя себя слегка нелепо, Том стоял в одной рубашке, которая не успела промокнуть, больничных носках и трусах. И то и другое было колючим. Наконец Валентайн вернулся с двумя костюмами.

– Они оба вам подойдут. Какой предпочитаете? – спросил он.

Том слегка опешил от возможности выбора.

– Э, наверно, тот, что потемнее.

– У вас хороший вкус, мистер Джонс. Он сделан из лучшей шерсти мериноса, которую только можно купить.

Том предположил, что Валентайн хочет, чтобы он оценил материал, поэтому коснулся рукава и почувствовал мягкую, тонкую пряжу.

– Отличный материал. Сто завитков на дюйм?

Валентайн удивленно посмотрел на него, и Том пожал плечами.

– Не имею ни малейшего представления, почему задал этот вопрос. Я сказал что-то не так?

– Вовсе нет. На самом деле это довольно любопытная информация. Вот, пожалуйста, примерьте. – Он протянул костюм.

Брюки подошли идеально, только оказались слегка коротковаты.

– Я подгоню длину для вас за пару минут. Мне сказали, что вы восстанавливаетесь после ранений, полученных на войне, – сказал он, осторожно поворачивая Тома, чтобы оценить, как сидят брюки.

– Да, это так.

– Ну, пока они отлично подошли в талии, но станут маловаты, когда ваше здоровье поправится. Я могу судить об этом по обхвату груди.

– Не знаю, – признался Том, продевая руку в рукав пиджака, который Валентайн мастерски накинул ему на плечи, по привычке поднимая обе руки, чтобы разгладить ткань и удалить какую-нибудь прилипшую нитку.

– Да, отлично, как я и предполагал, – заметил Валентайн. – Он был сшит для человека с 32-дюймовой талией и 37-дюймовым обхватом груди. У вас 34 и 40 дюймов, на будущее.

– Я страшно благодарен за возможность походить в этом костюме, пока моя одежда не высохнет.

– Я хочу, чтобы вы оставили его себе. Будем считать, что это подарок от благодарного семейства храброму солдату, который, возможно, даже воевал рядом с моим любимым сыном.

Том моргнул.

– Он поможет вам в путешествии, вы будете выглядеть элегантным и готовым к любым испытаниям. А теперь идемте, моя дочь приготовила нам чай.

Том был удивлен такой щедростью, но у него не было сил спорить, поэтому он покорно проследовал за Валентайном наверх в полутемную, но со вкусом обставленную гостиную, где Иди подняла взгляд от подноса. Приветственная улыбка на ее лице сменилась удивлением, и он понял, что это из-за его новой одежды.

– Папа… Ты уверен? – спросила она, бросая тревожный взгляд на отца, который уже усаживался к столу.

– Дэниелу он больше не понадобится, – ответил тот. – Итак, как я понял, Джонс не ваше настоящее имя, – сказал он, жестом приглашая его располагаться поудобнее.

– Нет.

– Иди рассказала мне, что могла, о вашей ситуации, но почему бы вам не объяснить все самому? – спросил он, приветливо глядя на Тома, но не в силах скрыть недоверие. Он жестом показал Иди, чтобы она начинала разливать чай, и, когда та занялась этим, Тому ничего не оставалось, кроме как рассказать Валентайну историю своей жизни, которая состояла всего из пяти месяцев унылых дней и тоскливых ночей, проведенных на больничной койке в мучительных попытках вернуть утраченные воспоминания.

Глава 4

Валентайн сидел и молча слушал человека, нарушившего размеренное существование, однообразие которого Эйб изо всех сил поддерживал минута за минутой с того ужасного дня четыре года назад, когда до них дошла весть о гибели Дэниела. Его прекрасный, талантливый, умный сын, который и мухи никогда не обидел, все же посчитал своим долгом взять в руки оружие, чтобы защищать страну, которая стала домом для его семьи два поколения назад.

«Сэр, мой тяжкий долг – уведомить вас, что мы получили рапорт из военного ведомства о смерти…» Он не стал читать дальше и уже не обращал внимания на светлоглазого парня, который доставил телеграмму им с Иди. Дочь и парень с телеграммой стояли по разные стороны двери и смотрели на него, а он повернулся к ним спиной.

Он вспомнил теперь, как не удавалось – без сомнения, просто не хотелось – осознать всю чудовищность того, что он прочел в этой первой фразе, и в результате он молча направился прямо в рабочую комнату, чтобы начать раскройку ткани по лекалу, чем потряс Иди. Возможно, если ему удастся забыться в успокаивающем скрежете ножниц, разрезающих дорогую ткань по белым меловым линиям, вместе с мелом исчезнет и правда той телеграммы. Эти линии никогда не подводили – он всегда руководствовался ими, на них можно было положиться. А потом он услышал тихий голос. «Их можно стереть, – сказал голос. – Как Дэниела».

Дэниел был таким же надежным и твердым, как белый мел Эйба, и оказался таким же уязвимым, когда немецкая пуля при обстреле попала ему в шею, как они узнали потом. В те дни, когда Эйб ощущал прилив оптимизма, он думал о том, что Дэниелу повезло – он умер мгновенно: не было ни боли, ни оторванных конечностей, ни кровотечения, ни пустых утешений товарищей, пока жизнь постепенно уходит. В одно мгновение его мальчик был здоровым и полным сил, а через секунду его уже не было, его тело превратилось в пустой сосуд, как стреляные гильзы, валяющиеся на поле боя.

– Хм? – промычал он, очнувшись от воспоминаний и отрываясь от тарелки.

– Отец, ты слушаешь? – повторила Иди, тревожно хмурясь.

– Да… Да, конечно, – подтвердил он. Потом допил остатки чая и, поставив чашку и блюдце обратно на маленький столик рядом с креслом, убрал чаинку с языка. И сразу же пожалел, что это сделал. Его давно умершая супруга, Нина, считала это дурным предзнаменованием. По ее уверениям, старшая из ее теток была наделена «шестым чувством» и всегда предостерегала, что вынимать чаинку изо рта – не к добру. Ему вспомнились странные слова Нины: «Эстер сказала бы, что тот, кто вошел в вашу жизнь, или то, что вы делаете в данный момент, будет иметь большое значение. Имейте это в виду».

Зачем только он убрал эту чаинку с языка? Теперь получалось, что он должен или внимательнее изучить таинственного Тома, или пойти наперекор Нине. А Нину все и всегда слушались. «Но почему именно сейчас, любовь моя?» – молча взмолился он. Почему с этим незнакомым иноверцем, который для его почти уже помолвленной дочери явно имеет такое же значение, как несчастный бездомный щенок?

– Почему вас не оставили в психиатрической клинике Фриерн Барнет? – вдруг спросил Эйб.

Он знал, что дочь будет возмущена этим вопросом, но увидел, что гость улыбнулся, по-видимому, не обидевшись, и начал спокойно отвечать. Эйб посмотрел на человека, сидящего напротив. Он был выше Дэниела, которому всего дюйма не хватало до шести футов. Хотя Джонс утверждал, что потерял память, самообладание явно осталось при нем. Он сидел прямо, но в какой-то степени расслабленно, ни капли не тушуясь перед слушателями. Он вел себя с подчеркнутым уважением, но Эйб решил, что это скорее уважение к пожилому человеку, чем признание его превосходства.

Больше всего его беспокоила заинтересованность дочери. В свои двадцать три года она не проявляла склонности к театральности, как юные дочери его друзей, но тем не менее была уязвима. Потеря брата очень повлияла на нее. Его любовь к Иди, единственному оставшемуся члену его небольшой семьи, была безгранична, и будь он проклят, если позволит какому-то привлекательному саперу, вернувшемуся с фронта с осколочным ранением и печальной историей, похитить ее сердце, которое не просто несвободно, ведь она еще и обручена.

Для дочери Эйб Валентайн спланировал этот брак сам. Сын Леви, Бенджамин, был для нее идеальной парой.

– Простите, но вы сказали, что были в психиатрической клинике? – переспросил Эйб.

– Да, именно так, сэр. Но меня перевели, потому что это учреждение предназначено для умалишенных, а что касается вернувшихся с фронта солдат, там в основном занимаются людьми с психологическими проблемами.

– К вам это не относится, насколько я понимаю? – спросил Эйб, старательно пряча сухость своего вопроса.

Том поставил чашку и блюдце на столик, благодарно улыбаясь Иди.

– Потеря памяти, возможно, сделала меня ворчливым, даже раздражительным, но я не стал враждебным или опасным ни для кого и ни для чего вокруг себя, сэр. Проще говоря, мне кажется, что я оказал военному ведомству услугу, избавив его от своего присутствия.

– И что же вы намерены делать дальше?

Он увидел, как Джонс надул щеки, и заранее знал ответ.

– Точно не знаю. Сегодня утром я просто хотел оказаться как можно дальше от госпиталя. Я устал расхаживать перед исполненными надежд семьями, а потом смотреть, как они все вместе разочарованно качают головами.

– Это, должно быть, унизительно, – пробормотала Иди.

– Совершенно верно. И ужасно печально. Я больше не мог смотреть на отчаяние очередной семьи, потому что я оказался не тем, кто им нужен, и каждое покачивание головы терзало мне сердце. Кроме того, я хочу сам принимать решения – уверен, именно так и было в моей гражданской жизни до войны. И я не вижу оснований, почему это должно измениться сейчас. Я не болен. Я просто потерял память.

– Неужели власти не могут воссоединять семьи менее болезненным путем? – спросил Эйб, по привычке промокая бороду большим белым платком.

– Возможно, и могут, но, учитывая обстоятельства, подозреваю, что они делают все возможное. Столько солдат все еще числится пропавшими без вести и столько пытается вернуться домой. Я не хочу никого критиковать или показаться неблагодарным. Как только я узнал, что испанка добралась до больницы, я решил уйти.

Заметив испуг на лице Эйба, Том поднял руки, показывая, что им нечего его бояться.

– Я находился в полностью изолированном крыле, но не хотел ждать, пока болезнь найдет меня, сэр. Уверяю вас, я совершенно здоров.

Эйб заморгал.

– Меня беспокоит, что вы уговорили мою дочь нарушить закон.

– Ни один закон не был нарушен, мистер Валентайн. Меня отпустили из армии. Я свободный человек со свободной волей. Просто до нынешнего дня я не пользовался своим правом выбора. Ни я, ни мои действия не подвергают Иди опасности.

– Очень рад это слышать, мистер Джонс, потому что Иди скоро выходит замуж. – Он счел, что это самый подходящий момент, чтобы выложить карты на стол.

Иди смерила его взглядом.

– Ну, – сказала она, вставая, – папа, у тебя встреча меньше через двадцать минут. Придет мистер Флетчер, а тебе еще нужно проверить его костюм.

Эйб успокоил дочь усталым кивком в знак согласия и поднялся со стула. Том тоже встал.

– Ну… рад был с вами познакомиться. Простите меня, но вы слышали, что сказала моя дочь. Иди проводит вас… – Он услышал, что по крыше снова застучал дождь, и почувствовал угрызения совести, указывая гостю на дверь.

– Спасибо, сэр. Я действительно очень благодарен вам и особенно, конечно же, Иди за то, что она помогла мне этим утром. – Он протянул руку, и Эйб пожал ее. – Я слышал про Дэниела. И глубоко сочувствую вашей потере. Я участвовал в сражении при Ипре – мне кажется, он до сих пор мне снится.

Эйб моргнул.

– Вы сражались при Ипре? – Случайная мысль, что гость, возможно, участвовал в боях вместе с его сыном, оказалась не такой уж невероятной.

– Мне так сказали, – подтвердил Том с печальной улыбкой. – Я все забыл, в качестве напоминания осталась лишь хромота, потому что взрыв, который меня ранил, забрал и мою память. Судя по всему, меня привезли из Фландрии.

Он пожал плечами.

– Мой сын погиб во второй битве.

– Возможно, мне повезло, сэр, потому что я не помню этого, но я видел много людей в больнице, которые были похожи на призраков. Они выжили в бою, но казалось, что домой вернулись только их тела. Их души не вернулись с войны.

Эйб нахмурился, он был в ужасе от услышанного. Он знал: Том тактично пытался сказать, что, возможно, Дэниелу даже посчастливилось умереть там, вместо того чтобы вернуться в качестве одного из подобных призраков. Пожимая руку гостю, он подумал, что не был ближе к Дэниелу за последние четыре года, чем прямо сейчас, через этого незнакомца. Им не вернули тело сына, у него не было даже могилы, которую можно было бы навестить, остались только воспоминания и скорбь. Он снова почувствовал, как на него накатывает мрачная волна отчаяния.

– И куда, вы говорите, вы намерены отправиться теперь? – спросил он, прочищая горло и понимая, что повторяется.

Том пожал плечами.

– Как сердце прикажет, – сказал он на удивление жизнерадостно. – Думаю, сниму комнату на ночь и составлю какой-нибудь план. Кстати, этот костюм, сэр, я…

– Он ваш, я же уже сказал.

Том кивнул.

– Тогда я буду носить его с гордостью.

Валентайн посмотрел на дочь и увидел выражение боли на ее лице, хотя она и прятала от него глаза. Он знал, чего она хочет от него.

– Я хочу сказать… сынок… Я не хочу выгонять вас в такой…

Он увидел искреннюю обеспокоенность на лице своего гостя.

– Пожалуйста, мистер Валентайн. Вы не выгоняете. Я не чувствовал такого прилива оптимизма с тех пор, как вернулся с континента. Каждая минута вдалеке от больницы и ее уныния и правда поднимает мне настроение. Ваша семья была так добра ко мне. Возможно, в один прекрасный день мне удастся отблагодарить вас. В любом случае я обязан вернуть долг вашей дочери.

– Вот как?

Иди смущенно покачала головой.

– Никакого долга, отец. Он просто шутит.

Он снова посмотрел на Тома, который уверенно выдержал его взгляд. Этот человек не был похож на шутника. Эйб вздохнул. Какой может быть от этого вред?

– Я хочу сказать, что вы можете остаться… – Том удивленно моргнул, и Эйб смущенно пожал плечами. – По крайней мере, пока не встанете на ноги и не решите, куда двигаться дальше, к какой цели.

– О, папа! – воскликнула Иди и бросилась ему на шею. – Правда? Я была уверена, что ты поможешь. Вот видишь, Том, я же говорила, что он придумает, как поступить.

Джонс выглядел удивленным и ошеломленным.

– Я… я не знаю, что сказать, сэр. Наверно, мне все-таки лучше уйти. Вы уже и так мне очень помогли…

– Ерунда! – сказал Эйб и махнул рукой, приняв решение. – Мне пора за работу. И я не предлагаю вам сидеть и бить баклуши, молодой человек. Вы можете отработать свое содержание, пока не определитесь со следующим этапом вашего путешествия.

– Я ничего не знаю о пошиве одежды.

– А кто тут говорил о пошиве? – усмехнулся Эйб. – Всегда нужно то угли перемешать, то какое-нибудь поручение выполнить. У меня есть рулоны ткани, до которых мне не хватает сил добраться… Иди?

– Я покажу. А ты иди и займись костюмом мистера Флетчера.

– Тогда увидимся за ужином, Том, – сказал Эйб и кивнул, бормоча себе под нос, что ненавидит опаздывать с заказами клиентов.

Иди бросила Тому исполненный торжества взгляд.

– Скажи «да», – попросила она.

– Как я могу отказать кому-то из вас?

Она захлопала в ладоши.

– Вот и отлично. Теперь, когда надумаешь отправиться в путь, надеюсь, ты уже будешь знать, куда ехать. А пока идем. Я покажу тебе, где что лежит, хотя, наверно, лучше все же снять этот костюм. Это итальянская ткань, – добавила она, словно это должно было произвести на него особое впечатление.

* * *

К обеду Том наполнил оба ведра для угля, а затем, прибравшись, посвятил остаток дня перекладыванию рулонов ткани, сложенных в кладовой высоченными штабелями, так, чтобы до них было легче добраться. Но работы там оставалось невпроворот.

Он испытал облегчение от того, что ему не предложили спать в комнате Дэниела, и был рад, что в квартире была свободная комната, которую Иди приготовила для него. Она оказалась полупустой, но достаточно удобной. Умывшись и переодевшись в брюки от подаренного ему костюма, собственную рубашку и джемпер из больницы, он появился в дверях небольшой кухни.

– Добрый вечер, – сказал он, и Иди подняла глаза и оценивающе посмотрела на него, отвернувшись от плиты.

– Добрый вечер, Том. Ну, у тебя снова появился румянец.

– Нет ничего лучше физического труда, – сказал он, делая вид, что разминает мышцы. – Я слишком долго прохлаждался в госпитале.

– Рада за тебя, – подбодрила его она, и они ласково улыбались друг другу, пока не зашел Эйб, который переоделся к ужину, и теперь его голову украшала плоская круглая шапочка, едва прикрывавшая макушку.

– Можешь накрыть на стол, если хочешь, Том, – сказала Иди. – Все, что тебе понадобится, лежит в буфете. И еще было бы неплохо зажечь свечи.

– Сию секунду, – ответил он, отсалютовал Иди и исчез в соседней комнате. Там было два буфета. В ближайшем к себе он нашел все, что было нужно.

Ему не понадобилось много времени. Возможно, привычка все делать быстро выработалась у него в армии: он сразу же нашел камчатную скатерть, встряхнул ее, чтобы разгладить складки, и постелил на стол. За скатертью последовали такие же салфетки с кольцами. В коробке из красного дерева он обнаружил столовые приборы и накрыл стол на троих. За дверцами буфета нашлись и бокалы. Он отошел к стене полюбоваться своей работой. Идеальная сервировка. Он поставил на стол подсвечник, который заметил на верхней полке буфета, вставил в него и зажег четыре новых свечи. Стол выглядел так уютно, что он понял, как ему не хватало такой вот нормальной жизни.

Том вернулся на кухню, где отец с дочерью мирно спорили о приправах к тому, что Иди собиралась налить в большую супницу.

– Стол накрыт! – сообщил он, чтобы не толпиться в тесной кухне.

Когда они вошли в столовую, воцарилась тишина. Он посмотрел на них с удивлением, а они между тем ошеломленно уставились на стол. Он не мог взять в толк, что их так поразило. Стол был сервирован идеально. Серебро и хрусталь сверкали при свечах.

– Что-то не так? – спросил он.

Они бросились успокаивать его, перебивая друг друга.

– Это просто… обычный ужин, – добавила Иди, глядя на роскошный стол перед собой.

Том посмотрел на собственное творение. Он по-прежнему не мог понять, в чем дело.

– Том, мальчик мой, с каких это пор вы едите серебряными приборами и пьете воду из хрустальных бокалов по вторникам? – спросил Эйб, и Том услышал веселье в голосе старика. – Смотри, Иди, наш гость, кажется, ожидает несколько блюд, – сказал он, указывая на два комплекта вилок и ножей и десертные вилку и ложку, аккуратно лежащие напротив трех стульев. – Надеюсь, ты приготовила пудинг, дочка. – И он с явным наслаждением усмехнулся.

Иди поставила супницу на стол, и, посмотрев на нее, Том увидел, что это обычная керамическая кастрюля. Серебряная супница поблескивала в буфете. Но в глазах Иди блестело такое же веселье, как и у отца.

– Папа, сколько времени мы не пользовались хорошей посудой и столовыми приборами?

– Слишком долго, дочка, – признался тот.

– Это замечательно, Том, – сказала она, поворачиваясь к нему. – Спасибо.

– А есть другая посуда? – Он нахмурился.

Она указала на другой, более скромный на вид буфет.

– Вон там. Наши повседневные столовые приборы и посуда. Это наша лучшая посуда, – сказала она, оглядываясь на празднично накрытый стол. – Но как красиво. Может быть, это ключ к твоему прошлому, Том.

Он видел, что хозяева обмениваются недоумевающими взглядами, несмотря на их ободряющие улыбки. Эйб протянул ему небольшую темную бархатную кипу.

– Не помешает носить это за ужином, – проговорил он извиняющимся тоном.

– С радостью. Завтра я продолжу работать в кладовой.

Эйб кивнул.

– Вы уже сделали больше, чем я ожидал.

Том улыбнулся Иди, которая пододвинула супницу и подняла крышку, под которой оказалось рагу. Его глаза округлились, и оба заметили выражение его лица.

– Сам не знаю, почему я ожидал куриный бульон с клецками, – объяснил он.

Эйб поднял палец.

– Мои бабушка и дедушка родились в Лондоне, но мне кажется, что изначально мы прибыли из России или Восточной Европы.

– Холодный климат, следовательно, горячее тушеное мясо – это часть нашей культуры, – закончила Иди, усаживаясь.

– Давайте помолимся, – сказал Эйб.

Том наклонил голову и положил руки на колени, надеясь, что это правильный способ молиться за еврейским столом. Ему хотелось скрестить руки, а еще лучше – потянуться к руке Иди и подержаться за нее, втайне испытывая от этого удовольствие. Но даже не осмелившись на это, он испытал радость, вспомнив, что сегодня она уже дважды держала его за руку по пути сюда, и воспоминание о прикосновении к руке Иди в перчатке запустило неожиданный набор реакций, так что ему пришлось откашляться, пока Эйб Валентайн спокойно благодарил Господа за пищу на столе, здоровье семьи и за выздоровление гостя, ужинавшего с ними. Том также почувствовал внутри себя незнакомое тепло от ощущения причастности впервые за свою новую, короткую жизнь и испытал прилив радости.

И когда Иди встала, чтобы взять его тарелку и положить рагу, он специально положил свои пальцы так, чтобы «случайно» коснуться ее. Отпустить тарелку и кончики ее пальцев оказалось гораздо труднее, чем следовало бы, и она удивленно взглянула на него, потянув тарелку и почувствовав напряжение в руке Тома. Ее темные глаза выглядели задумчивыми в свете лампы, которую она зажгла, чтобы лучше осветить столовую, и, несмотря на все его попытки не размышлять о жизни Иди и ее планах, Том не мог не прогнать неуместные мысли о ее женихе… в частности, о том, как сильно он ему завидует.

– Извини за масляные лампы, – сказала Иди. – У нас есть газовое освещение, но у Эйба начинается одышка, если мы используем его слишком долго. Мы включим его позже в гостиной.

Том усмехнулся.

– Свечи и лампы в любом случае гораздо романтичнее.

– Довольно накладно использовать и то и другое, – тихо предупредил Эйб, разворачивая салфетку, чтобы положить ее на колени.

Иди потянулась к половнику, чтобы разложить по тарелкам рагу, начав с отца, затем Тому, а затем и себе. Она передала им теплые булочки с отверстием посередине, и, когда Том потянулся за странным хлебом, его рука коснулась руки Иди, на этот раз действительно случайно. Блюдо с хлебом покачнулось, она испуганно посмотрела на него, и теперь он был уверен, что не только его бросает в дрожь от незримых искр, летающих между ними.

– Извини, – сказал он.

Выражение ее лица выровнялось, хотя она едва взглянула на него и сразу же заговорила с отцом о костюме, который доставила сегодня в госпиталь. Это дало Тому возможность разломить бублик, усеянный крупицами соли. Внутри его слегка хрустящей оболочки оказалось мягкое пористое тесто, которое он с наслаждением начал жевать.

– Просто удивительно! – сказал он.

Хозяева перестали говорить и посмотрели на него, удивленные этими неожиданными словами.

– Это бублик, Том, – сказал Эйб. – Вы будете часто их есть, пока живете с нами.

Пока живете с нами. Ему понравилось, как это звучит.

– У него прекрасный вкус, – признался он. – Я чувствую лук.

Иди улыбнулась.

– И немного дикого чеснока.

Том взялся за тушеное рагу, которое оказалось сытным, как и обещала Иди. Небольшое количество мяса ей удалось компенсировать разными овощами.

– Возьмите добавки, – предложил Эйб. – Вам нужно набрать вес, – добавил он, хотя Том заметил, что никто из хозяев не положил много себе на тарелку. Ему пришло в голову только сейчас, когда он почувствовал себя обязанным положить себе добавку, что они, вероятно, сознательно урезали свои порции, чтобы оставить побольше еды гостю.

– Очень вкусно, Иди, спасибо.

– Всегда пожалуйста. – На этот раз она посмотрела на него, и Том отвел глаза, не выдержав ее взгляда, от которого у него запершило в горле. Он не чувствовал такого влечения к кому-либо или чему-либо – и такой энергии – за все то время, которое сохранилось у него в памяти.

Они некоторое время ели молча.

Нарушил молчание Том.

– Мистер Валентайн…

– В моем доме, за моим столом, я Эйб.

– Эйб, – повторил Том. – Эти рулоны ткани в кладовой.

– Да?

– Мне показалось, что их там слишком много.

Иди бросила печальный взгляд на отца.

– Ты говорил об этом с моей дочерью, Том? – все еще весело поинтересовался Эйб.

– Нет, сэр, – честно признался он, нахмурившись. – Я сбился со счета на шестидесяти двух рулонах. Там, кажется, еще столько же, если не больше.

– Это вечный спор, – пошутила Иди.

– И что же ты хочешь сказать? – спросил Эйб, покачав головой, когда Иди предложила ему добавку в виде жалких остатков овощей в супнице. – Спасибо, дорогая. Было так же вкусно, как готовила твоя мать.

Она встала, чтобы забрать у него тарелку, и Том заметил, как она ласково положила руку на плечо отца, и подумал, что бы он сам ощутил, если бы Иди так же погладила его плечо. Он отвлекся, а Эйб ждал ответа.

– Мне просто интересно знать. Вам действительно нужно так много ткани? Я хочу сказать, разумно ли держать такой большой запас? Особенно в наше время. Сколько костюмов вы шьете в месяц?

– О, вероятно, восемь, – ответил Эйб слишком быстро.

– Не выдумывай, папа. В лучшем случае четыре… в среднем, – сказала Иди, потянувшись за тарелкой Тома. – Ты шьешь четыре новых костюма, а скорее даже три, и мы работаем еще где-то над шестью. – Она посмотрела на Тома. – Мой отец занимается ремонтом, подгоном по фигуре и так далее. А так как сейчас у всех дела идут не особенно хорошо, большинство предпочитает дать старой одежде новую жизнь.

Ее отец мрачно кивнул в знак согласия.

– Говорят, что еврейские портные растолстели и разбогатели на пошиве формы для наших солдат. Я не знаю никого, кто подходил бы под это описание. – Он пожал плечами. – Может быть, портные где-нибудь в Лондоне.

– Или на севере, – предположила Иди. – Папа, как правило, работает с местной клиентурой. Он никогда не пытался расширить географию. – Она нежно посмотрела на отца, хотя и с небольшим упреком. – И все же, папа, ты такой талантливый. Все так говорят. Вот почему начальник госпиталя отказывается идти к кому-либо еще, и мистер Линден, это богатый промышленник, не хочет шить костюмы в другом месте. – Она печально улыбнулась. – Мистер Хьюз, мистер Фрейн, мистер Битон, мистер…

– Хватит, Иди… достаточно, – устало попросил отец.

«Это, очевидно, старый спор», – понял Том и решил зайти с другой стороны.

– Пыль на некоторых рулонах говорит о том, что их не трогали очень долгое время. И все же ткань великолепного качества.

Эйб кивнул.

– Я накопил их за долгие годы и многие купил еще до войны, но сейчас не лучшие времена… – Он снова пожал плечами, не закончив свою мысль.

Том нахмурился, приблизившись к какому-то воспоминанию, не понимая, что это было, но все равно пытаясь ухватиться за него. В такие моменты его мысль могла работать совершенно независимо. Дверь в его прошлое была заперта, но невидимая часть – его душа, его дух… то, что делало его тем, кем он был, – могла проникнуть сквозь этот барьер и получить доступ к его жизни до и после войны.

– Для бедных это время жесткой экономии. Но не для богатых. – Пока Том говорил, старик поставил стакан на стол и внимательно смотрел на него. Том оставил этот взгляд без внимания и продолжал – все более и более убежденно: – Богатым хочется теперь вернуться к нормальной жизни, насколько это возможно. Им хочется охотиться, ездить на балы, в театр, на помолвки, свадьбы… – При упоминании свадьбы он взглянул на Иди. – Праздники по любому поводу, коктейльные вечеринки и торжественные мероприятия… для всего этого нужны новые дорогие костюмы. В конце 1919 года большинство хочет вернуться к нормальной жизни, хотя никто из тех, что вернулся с фронта, наверное, не сможет…

– Если только они не потеряли память, – вмешалась Иди, деловито убирая тарелки, солонку и перечницу.

– Точно, – сказал Том, подняв палец, – но большинство будет заставлять себя смотреть вперед, строить жизнь заново. Однако богачи будут делать это за счет своего бизнеса, праздников, новых предприятий. И они будут использовать дома, новые автомобили, праздники, женщин и вино, чтобы доказать это. – Он посмотрел в глаза Эйбу.

– Ты говоришь с такой уверенностью, Том, – заметил старик.

Том пожал плечами.

– Но разве вы не согласны со мной? Вам это не кажется очевидным?

Эйб кивнул, смягчившись.

– Полагаю, что так.

– И думается, хорошая одежда – это часть будущего возрождения. Что подчеркивает богатство лучше, чем норка и смокинг?

– Ну и что? – спросил Эйб.

– Продайте ткани. – Том наконец добрался до сути. До этого он и сам не понимал, к чему клонит, но неожиданно ему все стало очевидно. – Зачем их хранить, если не можете использовать? Продайте. Полагаю, вы купили их по хорошей довоенной цене?

– Да. Но здесь, в Голдерс-Грин, никто не станет их покупать. Есть еще один портной. У нас обоих дела идут неплохо, но…

– Забудьте про Голдерс-Грин, Эйб, – сказал Том, взмахнув рукой и бросив взгляд на Иди, которая застыла в дверях. – Куда по-настоящему богатые люди идут за новыми костюмами?

– Севил-роу, – сказали Эйб и Иди одновременно.

– Что это, магазин?

Оба рассмеялись.

– Севил-роу, мой мальчик, – объяснил Эйб, добродушно кивнув, – это такое место. Алтарь британской моды.

– Почему?

Эйб пожал плечами, и Иди нырнула обратно в кухню.

– Потому что это портные королевской семьи, аристократии и самых богатых семей. Там, на Севил-роу, находится сообщество портных, которые работают с этой клиентурой.

– Так почему же вас там нет? – удивился Том.

– В самом деле, почему! – сказала Иди, возвращаясь с тарелкой сыра.

– Эйб? – продолжал настаивать Том.

Старик вздохнул.

– Моя дочь права. Это давний спор. Она ворчит по этому поводу уже много лет, а до нее этим занимался Дэниел. Он мечтал о том, чтобы «Валентайн и сын» открылся на Севил-роу.

– А вы не хотите рассматривать такую возможность?

– Том, мне уже скоро семьдесят. Что я могу сказать? Я поздно обзавелся семьей. А теперь вырастил своих детей… и потерял одного из двух. Зачем мне куда-то стремиться? Мы живем комфортно. Не голодаем, не экономим изо всех сил, чтобы оплатить счета, хотя человеку всегда хочется чего-то большего. Но скажи, зачем мне питать мечты о Севил-роу, если «Валентайн и сын» никогда не сможет существовать?

Тому не было нужды смотреть на Иди, он и так знал, что она уставилась на скатерть, слушая прямолинейное заявление отца. Его честность причинила боль Тому, и он мог только догадываться, что должна чувствовать Иди.

– А почему не «Валентайн и дочь»?

Портной на миг оторопел, а затем повернулся к Иди, которая отвернулась, чтобы убрать что-то в буфет, и снова посмотрел на Тома.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? Возможно, я ничего не понимаю в вашем ремесле, Эйб, но уверен, что Иди шьет не хуже любого мужчины. – Он не хотел, чтобы это прозвучало как обвинение, но именно это и произошло. Внезапно он пожалел, что завел этот болезненный разговор, понимая, что у Иди слезы навернулись на глаза, и не смея взглянуть на нее. Однако он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. – Не так ли?

– Да, – согласился Эйб, словно его загнали в угол.

Том покачал головой и пожал плечами.

– Я уверен, что вы хотите обеспечить будущее Иди?

– И ты полагаешь, что ее будущее на Севил-роу?

– В настоящий момент я не отличу Севил-роу от улицы, на которой вы живете, но вам виднее. Только вы можете сказать, что моя идея смехотворна.

Эйб кивнул и посмотрел на дочь.

– Иди, дорогая, мы будем пить кофе?

Стоя на пороге между кухней и столовой, она вздрогнула, словно ужаленная.

– Да, разумеется.

– Выпьем его в гостиной, – сказал Эйб и жестом позвал Тома. Он не выглядел счастливым.

Том бросил Иди извиняющийся взгляд, во-первых, потому, что понял, что полез в котел, который не стоило открывать, а во-вторых, за принесенную тарелку с сыром, который так и остался нетронутым.

В гостиной горело небольшое голубое пламя камина, источавшее смутно сернистый запах. Эйб выключил газовое освещение, и в комнате стало еще темнее, а массивная мебель погрузилась в сумрак.

– Присаживайся, Том, – сказал он, опускаясь в удобное на вид кресло у камина. Подождал, пока Том усядется напротив. – Зачем ты подбрасываешь такие мысли в голову моей дочери? Это не приведет ни к чему хорошему.

– Простите меня. Я ни в коем случае не хотел вмешиваться. Но это была идея Иди, а не моя.

Эйб кивнул, пытаясь скрыть удивление, которое Том все же успел заметить на его лице.

– Иден Валентайн прекрасно шьет… лучше, чем ее брат. – Он пробормотал короткую покаянную молитву за то, что сказал такое о своем погибшем сыне, а затем продолжал: – Но она женщина… Я хотел добавить, «если ты не заметил», но я все еще достаточно наблюдателен, чтобы понять, что ты определенно заметил ее.

Том откашлялся.

– Иди красива. Я…

– Иден также помолвлена, Том, – мягко перебил Эйб и уставился на него печальным взглядом.

– Да, это я понял. Конечно, уже почти 1920 год, и сегодня женщина имеет заслуженное право…

– Она выйдет замуж за Бенджамина Леви в следующем месяце, – сказал Эйб, безжалостно разбив зарождавшуюся у Тома надежду, что у него может быть шанс.

– Так скоро? – Все, что удалось выдавить ему под тяжестью бессердечной честности Эйба.

Старик продолжал, не обращая внимания на муки Тома, но и не пропустив его слова мимо ушей. Молодой человек услышал в его голосе предостережение.

– Он хороший мальчик. Они знают друг друга с самого детства. Наши семьи договорились об этом еще до того, как родилась моя дорогая Иди. У него есть перспективы… – Эйб не стал заканчивать фразу.

– Осмелюсь возразить, – сказал Том, прочищая горло, – что у Иди есть мечты, связанные с пошивом одежды.

– Она шьет… дамские платья.

– И все же она помогает вам шить костюмы.

Выражение лица Эйба, несмотря на полумрак и танцующее пламя, было холодным, как ноябрьская ночь за окном.

– Что именно Иди сказала тебе… незнакомцу?

Том покачал головой.

– Дело, скорее, в том, чего она не сказала. Она упомянула, что мечтает о собственном магазине.

– Ну да, мечта маленькой девочки, которая живет с отцом, который тоже одинок, очень любит дочь и гордится ею, и поэтому, возможно, потворствует ее капризам. Но это – стремление, не подобающее женщине. Вскоре у нее появятся обязанности жены, матери…

– Простите, это не мое дело, я понимаю… но, Эйб, роль женщин определенно меняется. Вы говорите о женщине прошлого века, а не о современной, которая управляла страной в отсутствие мужчин, занятых кровопролитными сражениями в Европе и за ее пределами.

Он тут же пожалел об этой вспышке. Это было слишком жестоко, критично и покровительственно.

– Ты прав, Том, это не твое дело. Иди выйдет замуж и будет жить по правилам дома своего мужа. Думаю, лучше нам поговорить о чем-нибудь еще.

Глава 5

Иди отвернулась в угол и молча утерла слезы. Дорогой Том. Он бросился за нее в бой, хотя она даже не просила его об этом. Или она сама подвела его к этому? Может, и так. Она была вынуждена признать, что сама подтолкнула его, вспоминая свой первый смелый разговор с незнакомцем, еще более смелое решение помочь ему бежать из больницы, ласковые улыбки, их близость в автобусе, смех под дождем… Кого она будет обманывать, если станет отрицать, что чувствует ток, идущий между ними? Она чуть не уронила блюдо с хлебом, когда он случайно коснулся ее, и до сих пор не понимала, как сдержала дрожь во время молитвы отца.

Она была уверена, что это не ее домыслы, что Том хочет, чтобы их отношения перешли пределы дружбы. Если его нежелание отпустить ее руку после молитвы, мелькнувшее под вежливой маской, которую он надел для ее отца, означает именно это, нужно как можно скорее его отговорить.

Ее отец мечтал соединить семьи Леви и Валентайнов почти двадцать лет – с тех самых пор, как умерла ее мать. Она поняла, как потрясен Том, по его голосу после того, как отец сказал, что свадьба уже скоро, но она слышала и то, как твердо он старался переубедить Эйба Валентайна и заступался за нее. Мало кто решился бы на такое. Отец был одним из старейшин Голдерс-Грин, к его словам прислушивались, его советам внимали. Его слова эхом отдавались у нее в голове: «Она будет жить по правилам дома своего мужа».

Снова правила. Мужские правила. А как же ее мечты и желания? Не имеет значения. И вот незнакомец по имени Том ввязался в бой за ее право принимать собственные решения. В то время как она, съежившись в тени, ни разу так и не нашла в себе мужества высказать Эйбу Валентайну то, что только что сказал этот смелый, закаленный в боях солдат, вторгаясь на незнакомую территорию еврейских традиций. Отец говорил правду. Она знала Бена Леви с тех пор, как оба научились ходить и говорить. Их матери были близкими подругами, и, когда родился Бен, его мать посмотрела на беременную Нину Валентайн и пожелала, чтобы у нее родилась дочь. Они договорились, что, если ребенок окажется девочкой, она станет женой Бена. Их семьи смогут породниться. Отец просто следовал намеченному плану… Но никто ни разу не спросил Иди, что она сама думает об этой свадьбе. Она всегда знала, что обручена с Беном, и просто никогда всерьез об этом не думала, а теперь было уже поздно. Свадьба на носу.

Иди бросила взгляд на кольцо из розового золота, которое она сняла сегодня утром и забыла надеть перед тем, как отправиться в госпиталь. Это кольцо с крошечным бриллиантом, игравшим на свету, теперь снова было у нее на пальце, напоминая, что она обручена, и она беззвучно всхлипнула. Возраст незаметно подкрался к ней вместе с Беном и договоренностью их матерей. Через двадцать семь дней она покорно согласится с раввином, что теперь ее имя Иден Леви. Между тем человек, которого она знала так мало, был готов цепляться за ее шанс остаться Валентайн и бороться за свою мечту. Острее всего она чувствовала, что Том пробудил ее собственный страх и что до сожалений остается всего двадцать шесть дней. Все, что случилось после встречи с Томом, твердило о том, что она не хотела этого брака, хотя все вокруг только о нем и мечтали. Она была беспомощной марионеткой, танцующей на нитках, за которые дергают другие.

А вот у Тома не было ниток. Том был свободен. Она беспомощно тянулась к нему, стремясь узнать о нем побольше, провести с ним время, хотя взгляды Эйба это запрещали и Бен бы его возненавидел. С другой стороны, Бен возненавидел бы любого, кто потенциально мог проявить интерес к ней. Она узнала об этом не самым приятным образом в семнадцать лет, придя на местный сбор с одним из своих знакомых из синагоги отца. Бен устроил ужасную сцену, когда увидел, как они смеются в кафе. Только тогда она поняла, что на самом деле означало обещание ее матери семье Бена – право собственности, контроль, власть. Но как дочь может остаться послушной, не подчиняясь воле родителей? И когда Дэниел – ее единственный сообщник – умер, она почувствовала, что теперь ее долгом более чем когда-либо является послушание. Это было проявлением ее любви и преданности семье Валентайн.

Поскольку Нины уже не было на свете, приготовления к свадьбе шли полным ходом под руководством матери Бена. Иди смирилась с этим, но раньше у нее не было альтернативы, никто не оспаривал место Бена или его право на Иди до сегодняшнего дня… до того, как она услышала дрожь в голосе Тома, когда Эйб сообщил о будущей свадьбе. Она наслаждалась тем, как он смотрит на нее внимательным взглядом, который заставлял ее краснеть и чувствовать восхитительное смущение. Тайные улыбки, которыми они обменялись на кухне, говорили больше тысячи слов, скрытых за ними… и все они были опасно романтичны. Ее волновало уже одно присутствие Тома. Она хотела пойти в гостиную и крикнуть отцу, что лучшее, что было у них с Беном, – веселые воспоминания и тайны детства – это прошлое без какой-либо надежды на будущее.

Она услышала, как мужчины в гостиной поднялись из кресел, и поспешно прокралась на кухню, чтобы взять поднос. Вытирая глаза платком и пощипывая себя за щеки, она вышла с чайным подносом в коридор, чуть не столкнувшись с Томом.

– Я подумал, что тебе, возможно, потребуется помощь, – сказал он.

– Все хорошо. Спасибо, – сказала она и улыбнулась. – Ну, можешь взять это. Я забыла молоко.

Она сунула поднос ему в руки и почувствовала, как его пальцы коснулись ее собственных, когда он его брал. Разумеется, он сделал это нарочно. Иди казалось, что если она посмотрит сейчас на свои руки, то увидит подпалины там, где кончики пальцев Тома ласково прикоснулись к ним. Она сглотнула и вытерла руки о фартук, когда он направился туда, где ждал отец. Том выглядел неожиданно внушительно в полумраке. Отец явно не хотел оставлять их наедине, вероятно, опасаясь, что она может поддаться очарованию Тома. Но – слишком поздно… Она уже готова сдаться ему.

Она вернулась в гостиную.

– Тебе тепло, папа?

Он молча кивнул, принимая чашку кофе, которую она ему подала. Иди чувствовала, что то, о чем до этого разговаривали мужчины, все еще висит в воздухе. Она сделала вид, что и понятия не имеет, что они обсуждали.

– Ну что, решили, что делать с тканями?

– Нет, – признался Эйб. – Том собирался рассказать мне свой план.

Том сокрушенно пожал плечами.

– У меня нет плана, просто идея, как превратить эти ткани в деньги.

– Ты предлагаешь поехать на Севил-роу с тележкой и стучаться во все двери? – спросил Эйб.

– Нет. Я предлагаю сделать набор образцов, своего рода каталог, и показать ткани покупателям. Сколько там ателье?

Эйб вздохнул.

– Они расширяются. Сейчас где-то шесть, но я знаю, что в ближайшее время могут открыться еще два.

– Это восемь возможных клиентов.

Эйб с сомнением покачал головой.

– Это хороший план, папа, – подала голос Иди. – По крайней мере, Том предложил хорошую мысль, что делать с тканями, а я все это время только пилила тебя.

– Не хочется мне идти на поклон к портным на Севил-роу, – признался наконец Эйб. – Не хочется выглядеть отчаявшимся евреем. Мои дела и так идут хорошо.

– Но вы согласны, что ткань – это впустую потраченные деньги, если она не используется или не продается?

– Разумеется! У меня в кладовой лежит целое состояние.

Том вздохнул.

– Хорошо. Как вам такое предложение, Эйб? Вы приглашаете покупателей сюда, а я выручаю за ткань втрое больше, чем вы за нее заплатили. Используйте меня как посредника, а сами остаетесь в стороне.

Старик рассмеялся.

– Втрое… От такого предложения только дурак откажется.

– Это не выдумки. Я уверен.

– Вижу. Но не могу не полюбопытствовать, откуда у тебя эта уверенность – при том, что ты ничего не помнишь и, по уверениям моей дочери, впадаешь в панику от обычного шума мотора автобуса?

Иди ахнула.

– Папа, это нечестно.

Старик пожал плечами.

– Мне очень жаль, Том, – извинилась Иди за него.

– Пустяки, – сказал Том. – Твой отец говорит правду.

– И что ты получишь от этого, Том? – спокойно поинтересовался Эйб.

– Ничего, сэр. Я только хочу реализовать эту идею. Я благодарен за проявленную ко мне щедрость. Это способ отблагодарить вас за вашу доброту.

– И ты не рассчитываешь ни на какую долю прибыли, Том? Я правильно понимаю?

Том посмотрел на старика, нахмурившись. Эйб был явно изумлен его подходом.

– Долю? Нет, нет, что вы. Я просто вижу в этом возможность принести пользу вашей семье. Эйб, вы приняли меня. Накормили. Вы были добры ко мне и, более того, отнеслись с пониманием к моему состоянию.

– Я должен остановить тебя здесь, сынок, – сказал Эйб, подняв руку. – Все эти любезности тебе оказала Иди. Она до мозга костей дочь своей матери.

Том покачал головой.

– Из того, что я вижу, она дочь портного до мозга костей… потому что, Эйб, в то время как Иди отнеслась ко мне как к бездомному животному, вы увидели человека, и именно вы приняли меня в свой дом. За несколько часов я вторгся в вашу жизнь, вы произнесли со мной молитву, преломили со мной хлеб – Господи, да вы даже отдали мне костюм своего дорогого сына. Вы поручили мне работу, которая заставила меня снова почувствовать себя полезным и на что-то способным. Благодаря этому труду у меня созрела идея, которая заставляет меня поверить, что я снова могу полноценно работать головой, несмотря на то, что моя память подвела меня. Вы дали мне возможность почувствовать, что я могу быть полезен миру.

– И все это благодаря старой одежде и тушеному мясу, Том? – усмехнулся Эйб.

Но Том не позволил ему обернуть это в шутку.

– Эйб, с сегодняшнего дня я уверен, что смогу построить новую жизнь для себя. Я готов перестать копаться в своем прошлом, точно в корзине с мусором. Все позади. Было и быльем поросло. И война закончилась. Я понимаю, как мне повезло, что я всего этого не помню. Сегодня первый день моей новой жизни. Я собираюсь прожить хорошую жизнь, Эйб, и надеюсь, что вы с Иди навсегда останетесь моими друзьями.

Иди смотрела на огонь, но не могла скрыть слез, навернувшихся на глаза от прочувствованных слов Тома. Ему пришлось отвести от нее взгляд.

– Я рад за тебя, сынок, – признался, Эйб. – И помогу тебе. Давай создадим задел для этой твоей новой жизни. Я приведу несколько покупателей в магазин. Даю тебе четыре недели. Ты вернешь мне деньги за ткань, а все, что удастся выручить сверху, – твое.

Иди с открытым ртом смотрела на отца. Том молчал, ожидая, что скажет Иди.

– Ты серьезно, папа? – прошептала она.

Он бросил на нее насмешливый взгляд.

– Почему бы и нет?

Иди перевела взгляд на Тома.

– Ты слышал, Том?

– Не знаю даже, что сказать, Эйб.

– Не говори ничего. Давай сперва посмотрим, что у тебя выйдет, сынок. Эти покупатели жестче, чем ты думаешь, – сказал старик, постукивая себя по носу. – В основном это евреи, а мы не славимся тем, что швыряем деньги направо и налево. – Он усмехнулся своей собственной шутке, и Том разумно прикусил язык. – У тебя против них нет шансов.

– Поживем – увидим? – предложил Том.

– И правда. Завтра пущу слух об этом. – Эйб встал. – Я договорился выпить кофе с одним из портных из «Дживз и Хоукс». Он обязательно разболтает, какие хорошие ткани у меня есть.

Иди улыбнулась.

– Как волнующе звучит.

– Боюсь, чересчур волнующе, – сказал Эйб и поцеловал дочь. – Спокойной ночи, дорогая моя девочка. – Он протянул руку гостю. – Хорошенько выспись, Том. Тебя ждет знатное приключение.

Том усмехнулся.

– Спокойной ночи, Эйб. Еще раз спасибо за гостеприимство.

Эйб всем своим видом дал понять, что это не стоит благодарности, но Том увидел предупреждение в выражении его лица и понял, что оно означает.

Когда Эйб вышел, Иди обернулась.

– Спасибо, Том.

– За что? Боже мой, семья Валентайн любит…

– Ты знаешь за что, – тихо сказала она. – Боюсь, мой отец очень старомоден. Он изо всех сил старался удержать меня от выполнения военных обязанностей. Только после того, как я сказала, что он должен думать о Дэниеле, он смягчился.

– Чем ты занималась? – спросил Том, поставив свою чашку с блюдцем обратно на поднос. Это означало, что он мог сесть поближе к огню… и к Иди.

– Я помогала со снабжением для солдат. Шила рубашки, повязки, делала абсолютно все, что можно сделать иголкой и ниткой. И часто думала о том, чтобы пойти работать на какой-нибудь военный завод. Эти девушки – их называли канарейками – делали очень опасную работу, связанную с ядами.

Том покачал головой.

– Иди, каждый вносил свой вклад, как мог. А почему их прозвали канарейками?

Она печально улыбнулась.

– Кожа приобретала желтый оттенок из-за серы, с которой они работали. Я не могла не завидовать их мужеству. Мне казалось, что они по-настоящему принимали участие в войне.

– А ты – нет?

Она пожала плечами.

– Может быть, стоило присоединиться к «Земледельческой армии» и помогать фермерам выращивать еду для наших солдат или что-то подобное.

– Твои навыки, возможно, спасли кому-то жизнь, знаешь ли. Только талантливая швея могла работать с такой скоростью и ловкостью, как ты.

– Это очень любезно с твоей стороны, Том, спасибо.

– Знаешь, я собираюсь заставить Эйба переменить мнение.

– Насчет чего?

– Мне кажется, что ты знаешь ответ на этот вопрос.

– Он не согласится, чтобы у меня был собственный салон.

– Нет, Иди, – сказал он, робко положив свою руку на ее. – Насчет Бенджамина Леви.

Она убрала руку.

– Нет, Том. Ты… ты не понимаешь. – Она взяла поднос и быстро встала.

Он тоже встал, забрав у нее поднос.

– Ты любишь его? – прошептал он, пристально глядя на нее.

– Не имеет значения, что…

– Ты любишь его, Иди? – продолжал настаивать Том, голос его звучал хрипло и взволнованно.

Она покачала головой, глядя на поднос.

– Я даже не увлечена им. Он мой старый друг – вот что я думаю о нем.

– Это все, что мне нужно было знать, – сказал он. – Спокойной ночи, Иди. Спасибо за прекрасный вечер. Это оставить кухне, да?

Она кивнула, вид у нее был немного смущенный и взволнованный одновременно.

– Спи спокойно, – сказала она ему вслед, прекрасно зная, что ей самой это не удастся.

* * *

Следующий день прошел без происшествий. Том спокойно и старательно работал в кладовой, сортируя ткани – после того, как провел инвентаризацию – по цвету и выделке. Эйб вернулся со встречи с портным с Севил-роу и отчитался в тот вечер за ужином, что семя было посеяно.

– Теперь подождем, пока он его польет, – сказал он, помешивая куриный суп в тарелке, чтобы тот остыл.

– А как насчет остальных ателье? – спросил Том.

– Новости распространяются быстро, сынок, – уверенно сказал Эйб, осторожно пробуя ложкой суп, а затем махнув ею в сторону Тома. – Ешь. Ты хорошо поработал сегодня.

Том огляделся.

– Разве мы не будем ждать Иди?

Эйб продолжал есть.

– Она не будет обедать с нами сегодня вечером.

– Почему?

Старик поднял голову и, промакивая бороду салфеткой, окинул Тома многозначительным взглядом.

– Сегодня она ужинает с близкими друзьями семьи. Она как раз прихорашивается перед уходом.

Разочарование причинило ему почти физическую боль, и аппетит сразу исчез. Том трудился весь день, зная, что в конце дня его наградой будет Иди: ее улыбка, голос, эти взгляды исподтишка, которые ему отчаянно хотелось расшифровать как интерес к себе, а не просто как вежливость. Он надеялся провести какое-то время наедине с ней, хотел услышать ее беспечный смех, такой, как в тот день, когда они встретились в больнице. В присутствии отца она была такой осторожной и послушной, что Том чуть с ума не сходил. А выходит, она оставляет его на весь вечер один на один с Эйбом. Внезапно нежный мясной аромат перестал казаться таким привлекательным, как всего несколько секунд назад. Он посмотрел на блюдо, от которого поднимался пар. Рис, который Иди добавила для сытности, покрывал дно блюда. Боковым зрением он заметил какое-то новое цветовое пятно и посмотрел на дверь, где стояла Иди, одетая с иголочки и потрясающе выглядевшая в красном. Она натягивала перчатки и решительно избегала его взгляда.

– Там еще много, – сказала она в воздух. Том почувствовал, что ее бодрый голос звучит натянуто. Ему хотелось, чтобы она встретилась с ним взглядом.

– Ты прекрасно выглядишь сегодня, Иди, – непринужденно заметил Том, но вместо нее заговорил ее отец.

– Желаю отлично провести время, дорогая, – сказал Эйб. – Только не забудь список. Мне нужно знать насчет костюма для Бенджамина.

Том посмотрел на Иди, которая кивала отцу, повязывая шелковый шарф. Ярко-красное платье свободно падало с плеч. Пояс был частью самого платья, но находился ниже талии. Дополняли костюм маленький белый воротничок и такие же манжеты с черными запонками, подходившими к пальто, за которым она потянулась.

– Она уверяет, что это новый стиль, который скоро войдет в моду, – сказал Эйб.

– Как тебе?

– Это ты сшила? – спросил Том.

Она кивнула с застенчивой улыбкой, по-прежнему избегая его взгляда.

– Да. Низкая талия – довольно смелый ход, но… – Она пожала плечами. – Это то, что скоро захочет носить любая женщина.

– Даже не спрашивай, откуда она это знает, Том, – сказал Эйб, заставляя Тома оторвать взгляд от Иди. – Это тайна. Магия. Есть такое понятие – осмос. Она каким-то образом впитывает это из всего, что читает, слышит, видит.

– Ну, выглядит невероятно привлекательно. Не останавливайся на достигнутом, – сказал Том с жестом победителя, который заставил Эйба усмехнуться, разламывая хлеб.

– Даже не сомневаюсь, Том, – призналась Иди и отвернулась, смущенно поправляя волосы.

Эйб поднял палец.

– Все, о чем тебе стоит беспокоиться, любовь моя, – это чтобы Бенджамину Леви понравилось, как ты выглядишь в этом. – Он перевел взгляд на Тома, а затем снова на еду, достаточно медленно, чтобы тот это заметил, но достаточно быстро, чтобы Том продолжал смотреть на старика, когда тот уже вернулся к еде, как будто этого разговора и не было.

Том улыбнулся, но совершенно неискренне.

– Так вот почему ты не ужинаешь с нами, – сказал он, поднимая бокал, чтобы направить свое раздражение на него. Он умело поболтал воду.

– Это не вино, Том, – заметил Эйб.

– Хорошего тебе вечера, Иди, – пожелал Том.

– Спасибо, – сказала она и была вынуждена наконец встретиться с ним взглядом, и в ее глазах он заметил тихую боль.

По лицу Эйба было непонятно, заметил ли он ее тоже.

– Передай от меня привет семье Леви, – бодро сказал он. – Скажи Мойше, что пора ему зайти и привести в порядок свой костюм. У нас свадьба через несколько недель.

– Хорошо, папа, – сказала она, снова не глядя на Тома.

Том не мог этого позволить.

– Как ты будешь добираться до дома ваших друзей? – неожиданно спросил Том.

Она улыбнулась, но довольно сдержанно.

– Пешком. Это не очень далеко.

– Тем не менее на улице холодно и скользко. Позволь мне тебя проводить. Доставить в целости и сохранности. – Он посмотрел на Эйба. – Я оставлю Иди на углу, если ей так будет угодно, но мне кажется, что мое воспитание диктует провожать леди до двери.

– Какие прекрасные манеры у нашего Тома, дорогая, – сказал Эйб с легким намеком на сухость. Том знал, что загнал старика в ловушку. Отказать сейчас дочери в провожатом было бы ужасно неловко. – Конечно, идите, молодой человек. Но тут всего пять минут ходу.

– Все равно, – сказал Том, вскакивая.

– Твой ужин остынет, – посетовала Иди, но Том отметил, что в ее голосе не прозвучало огорчения.

– Уверен, что в окопах я питался гораздо хуже. Холодным супом меня не испугаешь. Я могу снова его подогреть.

Она кивнула, и Тому показалось, что она пытается замаскировать свою радость от такого поворота событий. Он надеялся, что ангелы ему сегодня улыбаются.

– Хорошо. Тогда до угла, – сказала Иди. – Спасибо, Том. Спокойной ночи, папа. Не дожидайся меня.

За входной дверью Том предложил ей руку.

– Твой отец не пытался меня остановить.

– Он тем не менее свою точку зрения высказал. И он знает, что я не брошу ему вызов. И что ты не рискнул бы его предать.

– Он определенно очень уверен в себе.

Иди вздохнула.

– Пойдем, – сказала она, и он заметил, что она отказалась взять его под руку.

– Что планируется сегодня вечером?

– Что ты имеешь в виду?

– Вы будете сидеть и разговаривать в присутствии родителей или ты просто поздороваешься с ними, а затем вы пойдете ужинать вдвоем?

– Сегодня я буду обедать со всей семьей в их доме.

– Бенджамин тоже этого хочет?

Она не обиделась на то, как быстро он перевел разговор на то, что, очевидно, интересовало его больше всего. Она пожала плечами, и этот жест выглядел печально.

– Бенджамин предложил мне выйти за него замуж, когда ему было девять, а мне едва исполнилось семь. Он не знал тогда, как не знала и я, что это было запланировано нашими родителями. И он не передумал.

– Но теперь ты в три раза старше и можешь принимать собственные решения, и у тебя есть стремления, которые…

– Мне не дано реализовать, Том. Ты должен забыть о том, чем я поделилась с тобой.

– Не могу. – Он указал туда, где на луже образовался лед, и она аккуратно ее обошла.

– Тогда выброси это из головы, потому что у этого нет будущего. Я живу за счет отца, а вскоре буду жить за счет Бенджамина. Он адвокат.

– Рад за него, – сухо вставил Том.

– Обойди здесь, – сказала она, указывая ему путь, и на этот раз взяла его под руку. По его телу сразу же пробежал ток желания.

– Что, если бы у тебя были средства?

– Средства?

– Ну да, средства, чтобы открыть магазин.

Она рассмеялась.

– Ты такой мечтатель, Том, – сказала она, но в ее голосе не было недоброжелательности. – Мне нравится это в тебе.

– То есть хоть что-то тебе во мне нравится? – заметил он, когда аромат свежей выпечки усилил удовольствие, которое он испытал от ее ободряющих слов. – Они пекут всю ночь? – спросил он, когда они проходили мимо пекарни, намеренно отвлекая ее.

– Том, не надо…

– Не надо что? – Он больше не мог оставаться в рамках формальной вежливости. – Не говорить, что я, похоже, влюбился в тебя в тот миг, когда впервые увидел? – Даже в блеклом свете уличного газового фонаря он увидел, как она побледнела от удивления. Психическая травма явно повлияла на его природные данные и сделала его слишком прямолинейным в том, что касалось эмоций. Или он всегда был таким откровенным? Он продолжал, не обращая внимания на то, что говорит слишком прямо и слишком рано: – Я до мельчайших подробностей помню, во что ты была одета, как причесана, как стук твоих каблуков эхом звучал у меня в голове несколько часов спустя. Или, может быть, ты не хочешь слышать, что я еще сильнее влюбился в тебя, когда ты присела рядом со мной на садовую скамейку в госпитале, и что в ту секунду, когда я увидел, как ты улыбнулась для меня одного, я понял, что никогда не смогу полюбить другую женщину?

Она остановилась, и он увидел, что ее дыхание сбилось, по пару, в который оно превращалось из-за стоящего на улице холода.

– Том, это говорит твоя уязвимость. Ты чувствовал себя потерянным, одиноким, встревоженным… Возможно, я была первым человеком, оказавшим тебе поддержку, которая была тебе необходима, но…

– Нет, Иди, не делай этого.

Она сглотнула.

– Не делать чего?

– Не будем играть словами. Я потерял память, но не потерял способность думать и понимать, чего я хочу и что чувствую в этот момент. И знаю, что я испытываю к тебе. Это неожиданно, возможно, даже шокирующе – для нас обоих, – но я все равно это чувствую. И надеюсь, что тебе это не кажется глупостью.

– Том, я… – Она казалась потерянной, но он чувствовал, что ее не испугала и не обидела его прямота. – Послушай… У тебя где-нибудь может быть семья. Жена, ребенок! Тебя могут звать Джон или Эдвард.

– Все упирается в то, что я не еврей?

– Да! Нет, – несчастным голосом проговорила она, и ее плечи поникли. – Нет, определенно не в этом. – Она криво улыбнулась. – На самом деле с этой твоей бородкой ты выглядишь вполне по-еврейски.

Несмотря на напряженность момента, он улыбнулся.

– Знаешь что, Иди? Из всех женщин, которых я встретил с тех пор, как пришел в себя, ты первая не сказала, что мне нужно побриться.

Она пожала плечами.

– Я привыкла к мужчинам с бородой. Конечно, мне хотелось бы увидеть тебя гладко выбритым, – добавила она.

– Ага!

– Но почему? В смысле, почему ты не побрился?

Теперь настала очередь Тома вздохнуть.

– Наверно, я очень старался убедить себя, что когда сбрею бороду, то увижу себя настоящего и сразу же узнаю человека в зеркале. Но, хотя моему сердцу приятно в это верить, разум подсказывает, что я буду смотреть на него с той же неопределенностью и злостью, потому что не узнаю.

– И что?

– И надежды не останется.

– Ерунда! – сказала она, потрясенная и возмущенная его неуверенностью. – Ты это ты, Том. Ты жив, ты становишься все сильнее, ты сохранил все свои способности. Твоя память повредилась, вот и все. Она вернется, когда твоя рана заживет, а даже если и нет, главное, что вернулся ты. Стольким солдатам это не удалось!

Он смотрел на нее, сохраняя неловкое молчание между ними, пока она изучала его лицо, надеясь прочесть согласие. Наконец Том кивнул.

– Спасибо.

– Не за что, – сказала она и тихо засмеялась, и он знал, что этот звук способен победить ночные кошмары и наполнить его сны яркими красками. – Сбрей бороду, когда почувствуешь, что готов принять человека, прячущегося за ней, таким, какой он есть, и не презирать его.

– Ты не ответила на мой вопрос, Иди.

– Я даже не могу его вспомнить, – сказала она весело, но не смогла поднять на него глаза. И двинулась дальше. – Пойдем, мне нельзя опаздывать. И кажется, у меня брови обледенели.

Но его было так просто не остановить.

– Ты прекрасно помнишь: я сказал, что влюбился в тебя, и мне кажется, что ты боишься, – сказал Том, шагая рядом с ней.

– Боюсь?

– Разочаровать Бенджамина, разочаровать ваши семьи, особенно твоего отца, а еще, конечно, лишиться тех перспектив, о которых говорил Эйб. У меня, очевидно, никаких перспектив нет.

– Все вместе, – сказала она, – хотя, думаю, последний пункт большого значения для меня не имеет.

– Иди, дай мне шанс, – попросил он, забегая вперед, когда она завернула за угол… Темные ряды домов, лай одинокой собаки вдалеке и занавешенные шторами подсвеченные окна напоминали глаза, наблюдающие за ними из-под полуприкрытых век.

– Я…

– Нет, не говори ничего. Когда будешь ужинать сегодня с Бенджамином и его семьей, подумай… просто подумай об этом разговоре и о том, чего ты, возможно, не хочешь говорить.

– Я совсем не знаю тебя, Том, – сказала Иди тихим голосом.

– Ты знаешь меня, Иди, – твердо сказал он. – И ты знаешь, что я – именно тот, кто тебе нужен. У меня есть размах. Как и у тебя. Из нас с тобой получится хорошая команда. Что до моего прошлого, то я абсолютно уверен, что, будь я женат или даже просто помолвлен, я каким-то образом почувствовал бы эту связь. Или, скорее, не мог бы испытывать таких чувств к тебе. Я весь твой, если только ты этого захочешь. Выходи за меня замуж, Иди. Не раздумывай долго, просто последуй импульсу, который двигал тобой, когда ты помогла мне сбежать из больницы и пригласила домой. Он привел нас сюда… в этот момент. Наша встреча была не простым совпадением.

Без предупреждения Том подтолкнул Иди в небольшой переулок, у которого они остановились, соединяющий эту улицу с соседней. Огляделся по сторонам, прежде чем притянуть ее к холодной стене, скрытой в тени. Подождал пару секунд на тот случай, если она запротестует, но этого не произошло. Они были скрыты от любопытных глаз жителей соседних домов, и лунный свет слабо освещал половину прекрасного лица Иди. Он увидел огонь в ее глазах и понял, что она принадлежала ему.

И когда Иди открыла рот, чтобы ответить на его вызов, он не дал ей заговорить и наклонился ближе, чтобы коснуться губами ее губ – сделать то, что он хотел сделать с той минуты, когда она присела на скамейку и улыбнулась ему одному, разжигая огонь, который погас слишком давно. Она не сопротивлялась, и страх Тома рассеялся, когда он понял, что бояться не было никаких оснований. Оказалось, что разучиться целоваться невозможно.

Он утонул в этом поцелуе. Почти восемнадцать месяцев мучений в госпитале, три года, как он считал, ужаса и отчаяния в окопах – все это оказалось стерто за считаные секунды одним прикосновением Иден Валентайн, которая сначала отвечала ему робко, но вскоре доказала, что ее чувства к нему были не просто интересом или проявлением жалости.

Она ответила на его страсть, и он беспомощно закрыл глаза, почувствовав, как ее тонкие руки притянули его ближе, обхватив за шею, приглашая его в ее личное пространство. В этом поцелуе он ощутил все, что уже знал об Иди: ее щедрость, жизнерадостность, силу, мечты и, прежде всего, надежду. Она передалась от нее к нему, пока он ласкал ее теплую шею, нежные щеки, выразительные губы, отчаянно стремясь поцеловать ее, не сдерживаясь и не боясь быть увиденными.

Наконец он отстранился, и ее частое дыхание от холода сразу стало превращаться в пар, который смешивался с его дыханием, сохраняя связь между ними. Ее губы слегка опухли, что только подчеркивало их мягкость и делало их еще более привлекательными. Он видел блеск в ее глазах, когда она молча обошла его, нежно проведя рукой в перчатке по его бородатой щеке, а затем поспешила на освещенную газовыми фонарями улицу. Он снова слышал удаляющиеся шаги Иден Валентайн.

* * *

Иди едва могла дышать, убегая из переулка. Она знала, что ночь очень холодная, и все же волновалась, что ее щеки горят: от смущения, вины, стыда, но, главным образом, от страсти… от таких новых, захватывающих ощущений. Еще прошлым вечером она задавалась вопросом, каково было бы оказаться в объятиях Тома. За ужином, когда отец закрыл глаза, читая молитву, она украдкой взглянула на гостя, склонившего голову, покрытую кипой в знак уважения к вере их семьи, и представила, каково было бы ощутить его поцелуй.

Она ошибалась. Воображение обмануло ее.

Ее опыт в поцелуях ограничивался фильмами, в которых звезды на экране кинотеатра быстро чмокали друг друга или прижимались друг к другу щеками после легкого поверхностного поцелуя. Ну и естественно, поцелуями Бенджамина – сухими, короткими, мальчишескими.

Но поцелуй Тома! Она почувствовала недавнее волнение и смущение только при мысли о нем. Поцелуй Тома был глубоким и волнующим, как захватывающий секрет, о котором знали только они. Его язык был мягким, но ищущим, требующим, чтобы она ответила… и она ответила. Такой стыд и одновременно… Никакого стыда, потому что поцелуй Тома был прекрасен, и она не могла и не хотела забывать о нем или что-то в нем изменить. Теперь, когда она знала вкус его губ, ей хотелось ощущать его снова и снова… хотелось, чтобы его губы осыпали поцелуями все ее тело. Она вновь покраснела от подобных мыслей, хотя, пока она вспоминала поцелуй Тома, твердость его тела, желание, которое она почувствовала, когда он прижал ее к себе, – все это время она видела невдалеке дом Бена.

Ей не хотелось туда заходить. Не хотелось, чтобы что-то, связанное с семьей Леви, вторгалось в то, что случилось в переулке между ними с Томом. Она не знала, плакать ей или смеяться из-за своего возмутительного поведения. Что бы о ней подумал отец? Но разве ей не все равно теперь, когда она помнит, как страсть Тома зажгла сияющие пятна света под ее закрытыми веками? Терять над собой контроль было не похоже на Иди, но с Томом это не имело значения. Она была у него в плену. Раз уж она должна кому-то принадлежать, пусть это будет Том! Если все вокруг твердят, что мужчина должен дать смысл жизни женщине, то пусть Том будет тем, кто определит ее будущее, ее жизнь. «Пожалуйста, пожалуйста», – молча молила она. Пусть это будет этот незнакомец, этот человек, к которому ее так влечет, который разделяет ее стремления и мечты, которые заставляют ее чувствовать себя талантливой и ни на кого не похожей, а каждый дюйм ее тела – желанным. «Пожалуйста, прости меня», – взмолилась она, пытаясь не обращать внимания на более опасную мысль, что худший поступок еще впереди.

Она положила руку на свою горящую щеку – она была потрясена! Но, кроме того, она испытывала восторг. Поцелуй в темном переулке, отчаянное стремление чувствовать, как он все крепче прижимает ее к себе, ноющее и горячее желание раздеться и ощутить его обнаженное тело рядом с собой…

«Хватит, Иден!»

Как она могла такое позволить? И все же в случившемся не было ничего даже отдаленно грязного или ужасного. Наоборот, когда Иди заставила свое дыхание успокоиться, а разум вернуться в более или менее нормальное состояние, она поняла, что то, что произошло, было прекрасно. Она никогда не чувствовала себя такой желанной и никогда раньше не хотела ничего так сильно. Бен испытывал к ней страсть, но Том оставил его позади всего одним поцелуем. «Если бы страсть могла воплотиться в человека, то это был бы Том», – подумала она, стараясь не улыбаться своим мыслям и не думать об остатках тепла, которое он пробудил в ее теле.

Бенджамин! Ах, какая же она предательница! Но все еще стоя у дома Леви, снова прячась в тени и радуясь, что луна скрыта за ночными облаками, она сказала себе, что это чувство было, пожалуй, неизбежным.

Появление Тома в ее жизни было предначертано судьбой. Он подтвердил все ее сомнения о помолвке с Беном. Ничто в ее отношениях с ним не выходило за рамки дружбы. С самого первого безумного решения помочь Тому она знала, что сделала это потому, что ее непреодолимо тянуло к нему, а затем она потеряла голову.

Интуиция. Инстинкт. Гормоны. Все эти примитивные вещи взяли над ней верх, и Иди чувствовала себя их рабой, хотя до этой минуты пыталась не замечать собственных чувств, относиться к ним как к глупому увлечению.

Но теперь она поняла, что обманывала себя. Всякий раз, когда Том стоял рядом, она затаивала дыхание – заметил ли он это? Когда он спал в соседней с комнатой Дэниела спальне, она лежала без сна в своей, беспокойная, встревоженная, а когда наконец уснула, ее сны были наполнены желанием. Голос Тома, смех Тома, прикосновения Тома… она хотела этого.

Поцелуй Бена? Она издала сдавленный виноватый стон, заставляя себя подойти к лестнице его дома, но не смогла подняться по ней, вспомнив, каким сдержанным был Бен – холодным, быстрым, напряженным. Он был так предан ей и, возможно, считал, что преданность может породить ответную в любовь. Он любил ее – в этом она не сомневалась, – он больше ни с кем не встречался, не хотел никакой другой женщины.

«Может, он надеется, я научусь любить его так, как он любит меня?» – с грустью подумала Иди, глядя на входную дверь дома Леви, как заключенный смотрит на дверь своей камеры.

– Этого не произойдет, – прошептала она голубям, мягко ворковавшим на крыше дома Леви.

Иди легко прикоснулась к губам, и воспоминание о поцелуе Тома вернулось. Он такой необычный, явный лидер, а его манеры совершенно безупречны. «Кроме тех случаев, когда он затаскивает ничего не подозревающих девушек в переулок», – усмехнувшись, подумала она. Отец предположил, что Том, вероятно, работал в ресторане отеля, но Иди казалось, что он, скорее всего, родом из очень хорошей семьи.

– Нет, папа, – возразила она. – Он слишком внимателен. И разбирается в дорогих вещах. А его разговоры о деньгах? Он понял, как можно сколотить состояние. Может, дворецкий?

Они не приблизились к решению загадки Тома.

Иди заметила, что все еще прижимает пальцы к губам, а ее тело все еще гудит от возбуждения от прикосновений рук Тома к ее шее, прежде чем она прижалась к нему крепче и…

– Иди? Это ты?

Она чуть не взвизгнула от смущения при виде знакомых узких плеч и стройного тела Бена. Он был в джемпере, который его мать связала в прошлом году. Джемпер был обтягивающим, из-за чего Бен казался еще более худым.

– Да… Да, извини, Бен.

– Что ты тут делаешь в темноте? – спросил он, спускаясь вниз по трем ступенькам на тротуар, чтобы встретить ее.

– Это Иден? – послышался знакомый голос его матери.

– С тобой все в порядке? – Бен внезапно оказался рядом, и луна выглянула из-за облаков. В ее свете она оказалась в центре сцены своего позора. Обвинительный луч света… или, возможно, обнадеживающие ласки небесного светила, которое понимало ее, разрешало ей следовать велению сердца и быть счастливой…

Бен повторил вопрос, лунный свет живописно подсвечивал серебром его короткие жесткие волосы, и она покачала головой, заставляя себя улыбнуться.

– Конечно. Я вдруг вспомнила, что забыла кое-что. Извини, я просто думала об этом.

Он поднял бровь, но она увидела облегчение у него на лице.

– Это на тебя не похоже.

– Иди, дорогая, что ты там делаешь, в темноте… на таком холоде? – увещевала его мать.

– Извини, – сказала она Бенджамину, чтобы выиграть время. Могут ли они заметить, что она целовалась с кем-то? Ее охватил ледяной страх. Том поцеловал ее в шею? Да, целовал, мимолетно. Это было удивительно соблазнительно. Она была уверена, что ее чувствительной коже не нужно много, чтобы появился синяк, который она видела у других. Иди смущенно коснулась шеи, и, когда Бен помогал ей с пальто, она с испугом развязала шарф, пытаясь взглянуть на шею в зеркало. Не было видно ни следа. Ну, разумеется. В Томе нет ни капли вульгарности.

Она бросила взгляд через плечо в открытую входную дверь, пока миссис Леви возвращалась назад в гостиную из прихожей, а Бен вешал ее пальто. Он повернулся, чтобы закрыть дверь, и в этот момент Иди увидела знакомую фигуру, стоящую на обочине через дорогу, и поняла, что Том наблюдает за ней.

Она на миг закрыла глаза и вздохнула, чтобы взять себя в руки. «О, Том, что же нам теперь делать?»

Глава 6

Том отвернулся, когда дверь дома Леви закрылась и скрыла Иди от него. Но он успел заметить ее смущенный взгляд через плечо и понял, что она знает, что он здесь и мечтает украсть ее у семьи, которая все сильнее пыталась прижать ее к своей груди. Думала ли она об их поцелуе, хотела ли продолжения? Его ум мучительно пытался осмыслить новый удар, а нервы все еще были напряжены от накопившегося желания. Иди! Если память так и не вернется к нему и все, что у него останется, – это будет Иди, ему хватит этого за глаза. Бену ее не видать!

Где-то над головой запел одинокий соловей, и на несколько секунд его ошеломило воспоминание о точно такой же птичьей трели. Свист, ужасающий грохот бомб, уносящих жизни и лишающих семьи их родных, вдруг отчетливо возник у него в сознании, и у него заболела голова. Перед его мысленным взором падали на землю храбрецы, которых поразило оружие, точно мишени в тире, только это были живые люди, и у них были семьи, и они любили и мечтали, это были люди величайшего мужества, готовые пожертвовать всем, – и они умирали, едва ступив на холодную землю чужой страны. Соловей запел громче, словно он один обладал властью над его памятью и словно тоже видел обезумевших солдат, истекавших кровью, – некоторым оторвало руки или ноги, и образы становились все ужаснее, пока ему не начало казаться, что у него вот-вот взорвется голова. В этот момент видение пропало, и он вернулся в тихий парк Голдерс-Грин, где соловей продолжал петь, но теперь уже только чтобы привлечь самку, а не терзать его.

Соловьи… точно! Одна из медсестер говорила, что другие солдаты вспоминали этих птиц, казалось, равнодушных к жутким звукам войны, в редкие минуты полной тишины они ошеломляли солдат, неожиданно начиная выводить свои красивые и сложные песни. Если он смог вспомнить эту маленькую деталь, почему не может вспомнить остальное?

– Я знаю, что все это там, – пробормотал он, бросив последний взгляд на уютно светящиеся окна дома Леви, и заставил себя отвернуться. Вскоре он обнаружил, что сидит за барной стойкой в пабе и заливает свою печаль стаканом виски, заказанным на маленькую монетку, которую дала ему Иди. Карамельный привкус с дымком ударил по его вкусовым рецепторам, прежде чем огненная жидкость обожгла пищевод, напомнив ему о пожаре, разгоревшемся внутри от поцелуя Иди. Он чувствовал пряное послевкусие во рту и все еще ощущал губы Иди, аромат ее духов на своей одежде, ее прикосновения. Ему хотелось закрыть глаза и снова пережить этот поцелуй, но люди в баре, скорее всего, сочтут его странным, а не просто томящимся одиночеством.

«Нет, Бенджамин ее не получит. Бенджамин погубит ее, разрушит ее мечты и будет держать под контролем…»

– Отбей ее у него, приятель, – предложил человек средних лет с седыми бакенбардами. Он сидел поблизости, и Том понял, что говорит вслух.

Он слегка пожал плечами.

– Возможно, я так и сделаю.

– Двадцать четвертый батальон, – сказал тот, протягивая руку. Том прикинул, что ему должно быть около сорока.

Он крепко пожал руку.

– Не знаю, какой батальон. – Том усмехнулся. – Немцы отняли у меня память.

– Да, ну, может, тебе и повезло.

– Именно это я и говорю себе, когда не могу вспомнить детство или своих друзей в окопах.

– Я заметил, что ты хромаешь.

Том кивнул.

– Ипр, я думаю. Третья битва, по крайней мере, так мне сказали. Я вернулся домой в середине 1918 года, не имея никакого понятия о том, кто я и где побывал.

– А, Пашендаль.

Том снова отхлебнул из стакана, и выпивка снова обожгла его, словно огненный метеорит, пронесшийся по его горлу. Он поморщился.

– А вы? – Он застонал.

– Адская дыра по названием Бомон-Амель. Сомма.

– Вы неплохо выглядите после такого.

– Я хороший актер, – сказал человек, оставляя своим пивом круги на барной стойке, которое вспенилось и стекало по его кружке.

Он глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым в плотное облако табачного дыма, висевшее у них над головами.

Том понял, что он имеет в виду.

– Как и все мы.

Человек вздохнул.

– Меня зовут Альфред… Альф. Раньше я был букмекером.

– Раньше?

Собеседник Тома пожал плечами.

– Я по-прежнему слежу за забегами, – сказал он, подмигнув. – Просто не строю на этом бизнес. Делаю ставки только для себя… деньги на пиво и чипсы, можно сказать.

– У вас есть семья?

Альф кивнул:

– Была. Жена и дочь умерли от испанки.

Лицо Тома помрачнело.

– Искренне соболезную.

– Какая глупость, ты только подумай! Возвращаешься домой с Западного фронта, пережив бомбы, пулеметы, горчичный газ… и наблюдаешь, как твоя жена задыхается, а маленькая дочка угасает за несколько дней. Обе сгорели за две недели. Я, великий герой, которому удалось выжить, не смог спасти тех, кого люблю.

Том не знал, что сказать. Не было никаких слов утешения, которые сейчас имели бы смысл. Он поймал взгляд бармена и жестом попросил еще одну порцию виски. Получив желаемое, он толкнул стакан вдоль барной стойки.

– Добавьте это себе в пиво.

– Я вообще-то стараюсь держаться подальше от крепких напитков. Длинная история. Но спасибо. Выпей лучше сам за компанию со мной.

Том не планировал больше пить, но поднял стакан, чтобы чокнуться с Альфом.

– Тогда ваше здоровье, Альф. Меня зовут Том… наверное.

Это показалось Альфу очень забавным, и он прыснул со смеху прямо в свое пиво.

– Влюбленный дурак. Смотри, что ты наделал. – Он облизал пену на губах. – Что там у тебя за история?

Том объяснил ситуацию и рассказал Альфу куда больше, чем намеревался, предусмотрительно опустив имена и профессии, так как догадывался, что городок достаточно маленький и Альф вполне может знать семью Валентайн. Он понял, что говорил, вероятно, достаточно долго, потому что, когда он снова посмотрел на свой стакан, виски уже закончилось, а кружка Альфа тоже оказалась пустой. Он чувствовал себя ужасно трезвым… и все еще ощущал руки Иди вокруг своей шеи.

– Ох… Понятно, – сказал Альф. – И ты думаешь, что, будь у тебя деньги, эта молодая красотка согласилась бы стать твоей девушкой?

Том театрально поднял и опустил плечи.

– Я хочу, чтобы она стала не просто моей девушкой, Альф. Я хочу жениться на ней.

– О, вот это да, ты летишь как ветер, парень.

– Думаете?

– Ну точь-в-точь Красотка Пенни, – сказал Альф и снова подмигнул, явно по привычке.

Том удивленно посмотрел на него.

– Пенни?

– В Челтнеме в эту пятницу. Она великолепна и готова выиграть по-крупному, хотя никто на нее не ставит. – Альф постучал себя по носу, продемонстрировав на этот раз новый заговорщический жест. – Низкий рейтинг, крупный выигрыш, парень.

Том прищурился.

– Сколько?

Альф засмеялся и подтолкнул свой стакан к бармену.

– Спроси что полегче.

– Сколько, если я дам вам полсоверена?

Выражение лица собеседника изменилось, веки приподнялись, открыв выцветшие голубые глаза, которые до того были скрыты под ними.

– Это много денег для скачек, парень.

– Мне надо выиграть много денег.

Альф заколебался, ему было неловко.

– Давайте, Альф. Вы же сами сказали, что лошадь великолепна. Вы верите в Красотку Пенни. А я верю вам.

Том смотрел, как Альф гасит окурок в пепельнице и выдыхает последнее зловонное облако дыма. Потом он почесал подбородок, и Том заметил, что он барабанит пальцами по стойке.

– На текущий момент ставки пятнадцать к одному. – Он улыбнулся. – На то, что она не выиграет.

Том покачал головой, показывая, что не понимает.

– Это означает, что букмекер выплатит тебе выигрыш и вернет саму ставку. Пятнадцать к одному – это огромный выигрыш, мало кто будет ставить на нее.

Сразу схватив суть дела, Том понял, что все, связанное с коммерческой выгодой, дается ему легко. Может, это и есть ключ к его прошлому?

– Я согласен на тринадцать к одному. Вы можете забрать все, что получите сверху.

– Что? Да ты сошел с ума, приятель. Ты отдашь мне кучу денег, если мы выиграем.

– Если выиграем. Если же этого не случится, я теряю полсоверена. Кроме того, если она не выиграет, я не буду ругать человека, который дал мне наводку.

– Почему бы тебе не пойти и не поставить самому, а потом забрать весь выигрыш?

Том пожал плечами.

– Я не знаю, как это делается. И не думаю, что хочу узнать. Да и нельзя, чтобы меня заметили в букмекерской конторе. – Говоря это, он думал про Эйба.

Альф поразмыслил над его словами.

– Ладно, сынок. Давай сделаем так. Я даю тебе тринадцать к одному. Некоторые считают это число несчастливым. – Он снова протянул руку.

– До сих пор мне везло, – язвительно проговорил Том, вытаскивая монету из внутреннего кармана. – Числа меня не пугают. – Он положил полсоверена на ладонь Альфа, где монета тускло поблескивала, лежа вверх изображением всадника на коне, возвышающегося над поверженным драконом. В этом было что-то пророческое. Том знал каждую выпуклость и неровность этой монеты. На обратной стороне была голова Георга V. – Не надо еще раз спрашивать, уверен ли я, – сказал он, предвосхищая реплику Альфа, который уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос. – Выиграйте мне небольшое состояние, Альф.

Альф присвистнул, шутливо плюнул на ладонь и пожал руку Тома.

– Договорились, мой мальчик. Встретимся здесь в пятницу днем.

Том кивнул.

– Если вы не придете, я буду знать, что мы проиграли.

– Без обид?

– Разумеется.

– Ты очень доверчив. А что, если я спущу все деньги на пиво?

– Вы этого не сделаете. Мне кажется, что я хорошо разбираюсь в людях.

– Ну… тогда посмотрим, поможет ли Красотка Пенни в твоих сердечных делах, парень. – Альф поднял руку на прощание и вышел из паба.

Том подождал еще пять минут, чтобы убедиться, что твердо стоит на ногах, а затем тоже открыл дверь паба и вышел на морозный воздух. От резкого перепада температур он закашлялся. Виски согревало его изнутри, и он старался не обращать внимания на еще одно воспоминание, связанное с выпивкой. Он обнаружил, что его рука сама тянется к бедру, словно стремясь нашарить что-то, фляжку, наверное, потому что ему слышался лай гончих и звук охотничьего рога, а затем воспоминание мгновенно рассеялось, как растворился в воздухе дым сигареты Альфа.

* * *

Когда Иди вернулась домой, было чуть больше половины десятого, и Эйб потягивал бренди у камина.

– Ох, ты впустила мороз с улицы, моя девочка. Снимай пальто и посиди у камина со своим стариком, – проворчал он.

Она подошла, чтобы поцеловать его, и он театрально вздрогнул от прикосновения ее холодной щеки.

– Не продолжай, – предупредила она. – На самом деле на улице очень красивая лунная ночь.

– Бен проводил тебя домой?

– Конечно.

– Не стал заходить?

Она прищурилась.

– Как видишь, не стал, – ответила она, поднося руки к огню.

– Почему нет?

– Потому что я не пригласила его, папа! У него завтра тяжелый день, и у меня тоже, – сказала она, стараясь говорить непринужденно. – Тебе что-нибудь принести?

Он покачал головой.

Уходя, она сделала над собой усилие, чтобы вопрос прозвучал как можно обычнее.

– Где Том? – Она исчезла на кухне и затаила дыхание в ожидании ответа.

– Он рано лег спать. Голова болит или что-то вроде того.

Она ничего не ответила и оставила все свое разочарование в стенах кухни. Почувствовав, что готова, Иди вновь появилась в гостиной.

– Леви, как всегда, передают самые горячие приветы. Мы провели прекрасный вечер. – Она села. – Фаршированная рыба.

– Хорошо… хорошо.

– Итак, насчет головной боли Тома… Ты предложил ему таблетки, которые всегда принимаешь?

Отец оторвался от книги и внимательно посмотрел на Иди поверх очков. Этого взгляда она и боялась, того самого, который, казалось, видит ее насквозь и читает ее мысли. Он оценил ее действия еще прежде, чем она сама определилась, как поступить.

– Разумеется, – сказал он.

Она подождала.

– Мы оба пришли к выводу, что, вероятно, все дело в виски и хороший сон будет наилучшим решением.

– Том напился? – удивленно спросила она.

– Я этого не говорил, – по-прежнему тихо и спокойно сказал Эйб.

– Но зачем же ты дал ему скотч, зная, что он еще не оправился от…

– Во-первых, Иди, мне кажется, что ты лучше всех должна понимать, что Том сам себе хозяин. Твоему юному и доброму сердцу он может казаться раненой и страдающей мальчишеской душой, но Том, несомненно, человек сильный, привыкший добиваться своего. Поверь мне, дитя, когда я говорю, что в нашем госте нет никакой беспомощности.

Иди не хотела слушать, но не посмела закатить глаза или хотя бы отвести взгляд, когда отец смотрел на нее как сама истина.

– Я ему не нянька. Если Том хочет выпить виски и у него есть на это деньги, это его право. Более того, я не давал Тому никакого алкоголя. Он сказал, что забрел в паб и познакомился там с кем-то. – Отец опустил глаза, и Иди поняла, что это было все, что он намерен сказать. В его словах слышались упрек и предупреждение, которые, он это знал, она услышит.

И, словно догадавшись о поцелуе, добавил, на этот раз не поднимая взгляда.

– Обсудили детали свадьбы?

Она знала еще до того, как открыла рот, что не стоит этого говорить, но поцелуй внушил ей отвагу.

– Мне не очень хотелось обсуждать это сегодня.

Эйб Валентайн осторожно отложил книгу на маленький столик рядом со своим креслом. Затем привычным движением снял очки, медленно сложил их и потер глаза.

– Присядь, дитя мое, – сказал он.

Иди глубоко вздохнула и села, как ее просили. Вот оно: сейчас отец разразится яростью. Иди знала, что все будет выражено в той же спокойной, здравомыслящей манере, в какой он мог бы посоветовать ей что-нибудь насчет выкройки. Отец мастер самообладания. Но и она тоже не новичок.

– Ты что-то хочешь рассказать мне, Иди?

Это ее потрясло. Она-то была уверена, что ее ждет нотация. Она сама еще не успела обдумать свои чувства, не говоря уже о том, чтобы найти правильные слова, чтобы их объяснить.

Ее молчание, вне всяких сомнений, говорило о многом. Эйб наклонился вперед, слегка нагнув голову.

– Ну и?

Слова вырвались сами.

– Все происходит так быстро, папа. Я не уверена, что хочу выходить замуж за Бенджамина Леви. – Удивление Иди от слов, которые она не собиралась произносить, читалось и на лице ее отца, который опустил глаза, чтобы справиться с этим ударом, а затем перевел взгляд на уютный огонь, хотя тепло от него не могло рассеять холодок, пробежавший между ним и его дочерью.

– Почему? – ровным голосом спросил он.

«Да, почему? – подумала Иди. – Говори правду».

– Потому что я не уверена, что люблю его.

Отец тяжело кивнул.

А она продолжала, внезапно заторопившись:

– На самом деле это неправда. Я очень люблю Бенджамина. Просто я люблю его как брата, и это всегда так и будет.

Отец наконец поднял на нее глаза.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы друзья. Я боюсь, мне сложно будет относиться к нему как-то иначе. И уверена, что это сделало бы нас обоих несчастными.

– Бенджамин Леви боготворит тебя!

– Я знаю, – грустно сказала Иди, вскочив, чтобы подойти еще ближе. Она присела у колен отца и взяла его за руку. – Я знаю это. Но от этого только еще хуже. Я чувствую… что меня душит то, как он ко мне относится. Мне кажется, Бен считает, что его любовь – это более чем достаточно, чтобы удовлетворить меня в жизни.

– Ну, – сказал отец, качая головой, – я никогда не слышал, чтобы девушки жаловались на то, что их слишком сильно любят.

– Папа, выслушай меня, – взмолилась она. – Мы с Беном были лучшими друзьями с детства. Ты это знаешь. Он никогда не был ни с кем другим, чтобы увидеть разницу.

– Конечно, как и ты.

Она почувствовала, как к лицу прилила кровь, и, несмотря на всю свою решимость, отвернулась.

– Иди?

Она покачала головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Она не могла врать, но и не смела сказать отцу правду. Разрываясь между долгом и чувством, она молчала.

– Это совершенно нормально… Нет ничего необычного в том, чтобы сомневаться на этой стадии. Уверен, что твоя мать плакала каждый вечер всю неделю перед нашей свадьбой. Она так боялась расстаться со своей семьей… начинать новую жизнь. Все это самое обычное дело.

– Я просто его не люблю. Не так, как ты любил маму… и до сих пор любишь. – Отец приподнял ее лицо за подбородок, чтобы посмотреть в ее влажные глаза, когда она это говорила. – Я хочу быть влюблена так же, как были вы.

Она поняла, что задела нужную струну в его душе, и ему стало ее жалко.

– Мне кажется, что Тому придется за многое ответить, – мягко проговорил Эйб. – Он отвлек тебя от Бенджамина, заставил сомневаться в твоем выборе.

Иди почувствовала себя так, словно он ее ударил. Она запнулась, на глаза снова выступили слезы.

– Нет, папа…

– Этот человек ворвался в твою жизнь, как метеорит, и ослепил тебя своим сиянием.

Она покачала головой, но поняла, что отрицать это бесполезно. Она ненавидела себя за то, что причиняет ему боль.

– Он забивает тебе голову своими идеями.

– Нет. Эти идеи всегда были там, папа.

Он печально кивнул, пристально глядя на нее.

– Я могу чем-нибудь помочь, Иди? Ты знаешь, что все, чего я хочу, это чтобы ты была счастлива.

Это был ее шанс. Никогда больше у нее не появится подобной возможности, в этом она даже не сомневалась.

– Дэниел всегда говорил, чтобы я стремилась к своей мечте, папа.

Он ничего не сказал на это, словно не желая упоминать имя Дэниела в разговоре о том, что она не любит Бена.

– А Том?

– Я хочу, чтобы ты… Нет, мне просто необходимо, чтобы ты дал ему шанс.

– Шанс отнять у меня дочь? Ни в коем случае. – Эйб Валентайн, поморщившись, встал, и она поняла, что это от артрита, которым он страдал потому, что почти всю жизнь провел, склонившись над столом для кройки и разметки ткани. Она тоже встала и позволила ему нежно взять ее руки в свои и поцеловать их. – Я люблю тебя, детка, но ты слишком наивна – и я говорю это вовсе не затем, чтобы тебя обидеть. В том числе и твоя наивность делает тебя столь неотразимой и прекрасной. Ты в каждом видишь лучшее. Ты щедрая и ласковая. – Он вздохнул. – Думаю, рано или поздно Том узнает правду о себе.

– Ну и что?

Он пожал плечами.

– Это принесет тебе только страдание. – Она хотела было что-то возразить, но он поднял палец. Она благоразумно промолчала. – Ложись спать, Иди. Подумай над тем, что я сказал. Твоя мать хотела этого. Я тоже хочу этого для тебя. Бенджамин – прекрасный молодой человек из хорошей еврейской семьи.

– Я сильнее, чем ты думаешь, папа. Не забывай, что, когда ты лишился жены и сына, я тоже потеряла мать и брата. Мы оба пережили большое горе, и оба выжили. Теперь у меня есть мечта. Позволь мне попытаться ее осуществить.

– Ты уверена, что Том испытывает к тебе те же чувства?

Иди была поражена тем, как резко и точно отец перевел разговор в то русло, где на самом деле и крылся корень проблемы.

– Я… я его не спрашивала, – сказала она, убеждая себя, что вообще-то это было правдой, если только не принимать во внимание, что он признался ей в своих чувствах всего несколько часов назад. Следовало щадить нервы отца.

– У Бенджамина крепкое здоровье, постоянство, хорошая семья, доход и надежное будущее. Я могу прямо тебе сказать, что у Тома нет ничего из этого списка…

– Пока нет, папа, – вставила она, и он кивнул.

– Ну, объясни мне, как Том, у которого за душой нет ничего, кроме подаренного костюма и утраченной памяти, собирается обеспечить тебе дом, содержать семью, воплотить в жизнь твою мечту о магазине, Иди?

– Не могу объяснить тебе как. Зато могу сказать, что Бен никогда не позволит мне открыть магазин, даже если у нас будут деньги. Бен хочет, чтобы я забеременела, а потом стояла с ребенком на руках у плиты.

– Это так уж плохо?

– Папа, я хочу шить красивую одежду для женщин и свадебные платья. Я хочу быть владелицей, хозяйкой. Я хочу собственное ателье, – сказала она, пожав плечами, словно извиняясь за то, что у нее есть такие стремления.

Он медленно вздохнул.

– И ты думаешь, что Том может тебе это дать?

Она рассердилась.

– Мне не нужно, чтобы Том дал это мне. Но я не хочу выходить замуж по расчету или ради комфортного будущего. Я не хочу жить всю свою жизнь с тем, кого не люблю так, как должно. Я хочу выбирать сама… во всем – от карьеры до любимого человека – и в конечном счете выбрать, за кого выйти замуж.

Эйб тихо проворчал что-то себе под нос.

– Я бы солгал, если бы сказал, что этот разговор меня не расстроил. Мне тоже нужно многое обдумать и принять решение. Я твой отец и намерен исполнить свой долг по отношению к тебе. – Он кивнул, снова тихо вздохнув. – Пора спать, Иди. Завтра тяжелый день.

Она встала и крепко поцеловала отца в щеку.

– Подумай, как сильно ты любишь маму, и спроси себя, хочешь ли ты для меня меньшего после моей свадьбы, чем такая любовь. Пожалуйста.

Глава 7

На следующее утро, отбросив неловкость после разговора, произошедшего накануне вечером, Иди подала отцу тарелку каши, приправленной большей частью сливок из верхней части бутылки молока и щедрой ложкой меда. Она приготовила большую кастрюлю овсянки и поспешила обратно на кухню, чтобы помешать медленно пузырящуюся клейкую массу, которая наполнит и согреет желудки Эйба и Тома на несколько часов.

– Том! – крикнула она из коридора. – Завтрак! – Она вернулась в столовую. – Где Том?

– Знаешь, детка, ты что-то слишком часто задаешь мне этот вопрос, – заметил Эйб. – Он пошел доставить заказ Голдбергу и выполнить несколько поручений.

– Голдбергу? – удивленно переспросила она. – Но я не дала ему адрес.

– Все будет в порядке. Я написал ему адрес.

– Папа, ты не доставлял заказы этому клиенту уже много лет. Он всегда сам их забирает.

– Том взрослый человек, Иди. Оставь его в покое. Он пытается найти свой путь.

– Что, если он заблудится? Что, если у него случится один из тех приступов? – Она внезапно почувствовала, что ее охватывает страх. – Что, если он не вернется домой?

– Так это, выходит, теперь уже его дом, так?

– Папа, не надо.

– Не волнуйся, доченька. Давай узнаем его находчивость на практике. Я хочу проверить его на прочность.

– На прочность? Он вернулся с фронта! Думаю, любому из наших солдат нет нужды демонстрировать свою отвагу. Мы даже представить себе не можем, что он видел и пережил!

– Ты упускаешь главное, Иди. Если твоего Тома снова охватит паника и он съежится на автобусной остановке, думаю, мое беспокойство, что этот человек тебе не подходит, станет обоснованным, потому что его место в таком случае в больнице, где власти займутся поисками его настоящего дома и его настоящей семьи.

– Почему ты так бессердечен?

– Мне не кажется, что это бессердечие. – Она видела, что отец задумался, а затем покачал головой. – Нет, мне кажется, меня нельзя обвинить в этом, а вот твое поведение по отношению к Бенджамину может быть истолковано именно таким образом.

Иди посмотрела на отца так, будто он ее ударил.

– Камнем преткновения в подобных разговорах всегда будет одно и то же, папа, – проговорила она, наконец удивляясь, как спокойно звучит ее голос. – Это ты хочешь видеть Бенджамина своим зятем. Но речь идет о моем сердце, поэтому я могу быть настолько бессердечной, насколько захочу, выбирая того, для кого оно бьется. Не сомневаюсь, что ты любишь Бенджамина все больше, потому что он ведет себя как Дэниел, – сказала она и только тут до конца поняла, насколько это верно. Для нее это стало откровением, и она сама была этим потрясена. – Он хороший парень из хорошей еврейской семьи. Даже немного похож на Дэниела – такой же худой и со слегка вьющимися волосами. И Дэниел был таким серьезным, каким стал Бен. – Она видела, что отцу с трудом удается сдерживаться, и почти ненавидела себя за это. – Но, как бы сильно ты ни хотел этого, папа, ты не сможешь заменить им сына. Его нет. Он погиб – храбро, бессмысленно, даже глупо, и я, заметь, никогда не одобряла его решения пойти добровольцем на фронт, – но он нашел в себе мужество отдать жизнь за свою страну, чтобы защитить тех, кто остался дома. Как глупо было бы упустить шанс, который он подарил мне, соединив жизнь с тем, кого я не могу любить так, как ты хочешь. Я хочу выйти замуж за того, кого выберу сама и кого люблю всем сердцем, а не из-за обещания, данного двумя старыми друзьями, которые полюбили друг друга и думали, что могут заставить своих детей испытывать то же самое!

Она увидела, как губы отца сжались при упоминании ее матери.

– Ты могла бы выйти замуж за иноверца, детка? – Его голос прозвучал хрипло, он был потрясен.

– Я не говорила, что выйду замуж за иноверца, папа. – Даже раздражение на ее лице не могло скрыть вспышку надежды в глазах. Иди услышала неискренность в собственных словах и заподозрила, что отец знает, что она лжет самой себе, поэтому решила сказать правду, как бы тяжело ему ни было ее услышать. – Но я бы не колеблясь вышла за него, если бы любила. На дворе 1919 год, а не Средневековье!

Эйб покачал головой, лицо его было мрачнее тучи. Оба подумали о Томе, когда она произнесла «за него»?

– Я рад, что твоей матери нет в живых и она этого не слышит. Она перевернется в могиле.

Иди уже не думала о том, чтобы щадить чувства отца, и, хотя это была первая настоящая ссора с того самого дня, когда уехал Дэниел, она отказывалась идти на попятную.

– Моя мать любила своего мужа. Почему же ты не хочешь того же самого для меня? Я не люблю Бена и никогда не полюблю. – Нужно было уйти от темы брака, Иди понимала: это змеиное гнездо, которое можно было распутывать бесконечно, и исход, скорее всего, будет плачевным. – И как ты мог отправить Тома из дома без завтрака? – добавила она, зная, что этот вопрос разозлит отца, но при этом отвлечет от мыслей о свадьбе.

Он фыркнул, видно было, что он по-настоящему рассердился.

– Этот человек выжил в окопах. Уверен, он сможет пережить одно утро без каши.

– Но ты, я смотрю, не можешь, папа, – ответила она, поворачиваясь на каблуках и чувствуя, что ее щеки горят от гнева и раздражения в сочетании с чувством вины за то, что сорвалась на отца и высказала ему все, что думает.

Неожиданно он появился у нее за спиной с пустой тарелкой.

– Дочка, человек хочет доказать, что на многое способен. Пусть докажет свою самостоятельность. – Он пожал плечами. – Хватит суетиться. Он не ребенок.

В дверь позвонили. Она в замешательстве нахмурилась, но так и не смогла побороть гнев и боль от того, что Тома явно вынудили уйти из дома, не увидевшись с ней утром. Ей нужно было так много сказать ему, и ее шестое чувство кричало, что что-то тут не так.

– Ну, кого это принесло в такую рань! – возмутилась она.

– Я знаю, кто это, – пробормотал отец и исчез до того, как она успела возразить.

Иди начала убирать со стола, гораздо более шумно, чем допустимо, но ей просто необходимо было выплеснуть свою ярость.

Иди услышала голоса, удивленно обернулась и увидела группу знакомых женщин во главе с матерью Бенджамина, Деной.

– Ч-что происходит? – Она запнулась.

– Доброе утро, Иден, дорогая, – проговорила Дена слишком бодро. – Поскольку нашей любимой Нины нет с нами, – она вежливо кивнула Эйбу, словно произнося заученные фразы, – я согласилась быть твоим опекуном на неделю перед бракосочетанием.

– Что? – непонимающе переспросила Иди. – Свадьба… я… – Она посмотрела на отца, запинаясь. – Я не понимаю.

Женщины подошли ближе. Их было трое, но они выглядели как три жирные черные наседки и производили впечатление мощного авангарда операции, которая была запущена в действие.

– Иди, вчера вечером мы почувствовали некоторую сдержанность с твоей стороны относительно свадьбы, которая была запланирована еще до твоего рождения. Дорогая, мы знаем, что это очень важный шаг, но это путешествие естественно для женщины твоего возраста, твоей веры и в особенности с идеальным мужчиной, который тебя боготворит. Бенджамин не хочет ждать. – Она сияла от удовольствия, оглядывая Иди и столовую, где они все стояли. – Бен и твой отец пришли к согласию, что лучше поторопиться со свадьбой. – Иди пришлось мысленно повторить слово «поторопиться». Ей хотелось, чтобы это оказалось шуткой, но никто не улыбался… никто, кроме Дены, а Иди знала Дену достаточно хорошо, чтобы понимать, что та притворяется. – Зачем ждать? – сказала Дена, театрально пожав плечами. – Ваши драгоценные души были соединены и обручены с самого рождения. – Она захихикала, взглянув на своих спутниц. Иди заподозрила, что они собираются наброситься на нее и связать, чтобы затем передать Бену. Сэмюэл и Бен как раз разговаривают с раввином о ктуббе – нужно заключить брачный контракт.

– Папа? – простонала Иди, все острее ощущая, что ее предали. – Что происходит? – Должно быть, он воспользовался телефоном, которым он так гордился, из магазина, и вчера вечером позвонил Леви. Ей стало тошно от этой мысли.

– Так будет лучше, дочка, – сказал он, но его голос не сорвался, а губы дрожали, когда он это говорил.

– Пойдем, Иди, нужно подготовить тебя к вашей свадьбе.

– Подготовить? И когда же именно, по-вашему, состоится эта свадьба, тетя Дена? – Ее охватил ужас, и, хотя именно она задала этот вопрос, Иди помотала головой, словно не хотела слышать ответ.

Дена хихикнула, но за веселостью, целью которой было успокоить Иди, скрывалась яростная решимость добиться желаемого.

– Мы решили, что сегодня вечером. Семья Леви готова, мы готовы уже много лет. – Она бросила взгляд на Эйба. – Твой отец тоже готов, детка, готов передать тебя твоему мужу… этому замечательному человеку.

Иди была настолько потрясена тем, что сказала Дена, что не слышала уже ничего после слова «сегодня». «Сегодня? Это просто смешно. Это жестоко. Этому не бывать. Том! Где ты?» – кричали ее разум и сердце.

Если Дена это заметила, то не обратила никакого внимания на переживания Иди.

– Будет ритуальное омовение, и… – она покачала толстым пальцем, – тебе нельзя видеться с будущим мужем. Во всяком случае, до вечера, когда будут зачитаны ктубба и Тора и мы станем свидетелями воссоединения наших семей.

– Хватит! – прервала ее Иди.

Три пожилые женщины ахнули, и у нее за спиной сердито забулькала каша. Она чувствовала жар от плиты, и он перекликался с ее собственным состоянием – все в ней кипело, и ярость готова была вырваться наружу.

Иди набросилась на отца:

– Папа, что ты наделал? Как ты мог договориться об этом за моей спиной? Это между…

Иди почувствовала укол легкой пощечины. Очевидно, у Дены кончилось терпение. Она была не сильной, это не был даже полноценный шлепок ладонью. Так, скорее легкий тычок, которым родитель хочет усмирить непослушного ребенка за дерзкие слова. Было небольно, шлепок был едва слышен, но Иден с шумом втянула в себя воздух, вбирая вместе с ним ужас от того, что только что произошло.

– Послушай меня, Иден Валентайн, – сказала Дена, но Иди ее не слышала. Она не хотела ничего больше слышать от миссис Леви, которая только что переступила черту. Она посмотрела на понурившего голову отца и на двух молчаливых подруг, которым вдруг стало так же стыдно, как Эйбу.

Иди хотелось отвесить Дене Леви ответную пощечину, но крошечный запас остатков терпения и уважения заставил ее вместо этого громко хлопнуть в ладоши, удивив саму себя, но в основном удивив Дену, которая мигом прикусила язык.

– Дена, помолчите! – Она сама испугалась этой вспышки и дерзости, которая позволила ей повысить голос на старшую женщину. – Сегодня шаббат. Я бы хотела, чтобы вы и ваша семья пришли к нам на ужин, и тогда я поговорю с Бенджамином наедине, а затем мы помолимся вместе, преломим хлеб и сможем разобраться в этой ситуации. Но могу вас заверить, я не выйду замуж сегодня, определенно не в шаббат и не в ближайшем будущем. Вы можете отнести свои купальные принадлежности к себе домой и сообщить Бену и Сэмюэлу, что никакой брачный контракт не будет обсуждаться с раввином без присутствия моего отца и без моего разрешения. У меня есть права, Дена, основным из которых является согласие на свадьбу… на которую сегодня я не согласна.

Дена стояла с открытым ртом, однако молчала. Взгляд Иди скользнул на отца, который кивнул в знак согласия.

Он вздохнул.

– Дена, моя дочь права. Нам должно быть стыдно. Мы устроили ловушку. Хотя наши предки, возможно, так и поступали, я не могу. Пожалуйста, приходите сегодня вечером, как предлагает Иди. Мы семья. И мы попробуем с этим разобраться.

Дена обвела взглядом их обоих. И снова угрожающе подняла указательный палец. Браслеты звенели на ее запястье, и она сделала шаг вперед, так что Иди могла рассмотреть паутину морщин, образовавшихся вокруг ее губ, из-за чего помада немного растекалась по крошечным желобкам.

– Не вздумай, – ледяным голосом проговорила она, – причинить боль моему сыну.

Иди сглотнула, почувствовав, что от напряжения у нее ком встал в горле.

– У меня нет намерения причинять боль Бену. – Она отвернулась и оперлась на раковину, чтобы не упасть, дожидаясь, пока отец проводит гостей до двери.

Она ждала, когда он вернется, и, несмотря на все свое смятение, пережитое ранее ужасное горе научило ее держать себя в руках даже в сильнейший шторм.

– Папа, – тихо проговорила она, когда он вернулся. Было видно, что ему стыдно.

– Я знаю, что ты сердишься, Иди, я…

– Нет, – сказала она, глубоко вздохнув, произнося эту ложь. – Я не сержусь. Я потрясена.

Он поднял на нее глаза, но ничего не сказал.

– Меня пугает, что ты мог поставить меня в такое положение, как сейчас.

Эйб тяжело опустился в кресло и схватился за голову.

– Все это какой-то бардак.

Ее душа болела за него. Она знала, что он хочет только счастья для них обоих, в его глазах Бен был для нее идеальным мужем – она понимала это. Иди быстро подошла, чтобы успокоить его, присев на пол рядом с ним, и взяла его за руки.

– Это не обязательно должен быть бардак, – сказала она, и на глаза навернулись слезы, но она не позволила им пролиться. – Мы просто должны быть честными.

– Я хочу только одного – чтобы ты была счастлива!

– Я знаю, папа, я знаю. Но Бен не сделает меня счастливой.

– Ты уверена? – взмолился он, глядя на нее. Она понимала, что он имеет в виду Тома, но не может заставить себя это произнести.

И она дрогнула… как можно быть уверенным в чем-то настолько переменчивом, как сердечные дела, о которых она так мало знает?

– Нет. Но разве можно быть в этой жизни в чем-то уверенным? Но я знаю, что выйти замуж за Бена сейчас будет ошибкой.

Эйб вздохнул с глубоким сожалением.

– Думаю, дитя, ты должна поставить Бенджамина в известность о своих чувствах, прежде чем начинать какие-то отношения с Томом. Леви не знают о том, что ты передумала… в пользу другого. Все, что они знают, это то, что я озабочен твоими современными настроениями и не уверен, что ты все по-прежнему хочешь выйти замуж в этом году.

Иди чуть не вздрогнула, но решила воспользоваться шансом.

– Я непременно с ним поговорю, – пообещала она и увидела, что на лице отца появилась настороженность.

– Он разобьет тебе сердце, Иди.

– Почему ты так думаешь? – спросила она с легкой досадой.

Эйб покачал головой.

– Интуиция подсказывает.

– Ты и раньше ошибался. Он может тебя удивить.

– Я не могу заставить тебя передумать, так что придется мне апеллировать к своим отцовским обязанностям. Я требую, чтобы Том доказал мне, что достоин тебя. Полагаю, ты не станешь отрицать, что, как отец, я имею право убедиться, что о моей дочери хорошо заботятся.

– Я бы расстроилась, если бы ты этого не сделал. Но будь справедлив. Дай ему шанс – это все, о чем я прошу.

Он моргнул, и она поняла, что он на нее сердится.

– Бенджамин вернется со мной из синагоги. Сэмюэл приведет свою жену позже. Я не могу выгнать Тома, но, когда он вернется, я попрошу его провести вечер в другом месте.

По крайней мере, отец ожидает его возвращения.

– И чем, по-твоему, он должен заняться?

– Какая разница. Пусть снова идет в паб или в кино, но это семейное дело, и оно его не касается… даже если он и сорвал твою свадьбу.

Иди пропустила шпильку отца мимо ушей.

– Мне понадобятся деньги, чтобы купить угощение для гостей на сегодняшний вечер.

– Покупай на пятерых, не на шестерых, – предупредил он и отошел от нее. – Возьми деньги из моего ящика.

* * *

Иди вышла на Хай-стрит, все еще сама не своя от беспокойства за Тома. Ей не верилось, что отец мог намеренно отправить его из дома, чтобы он заблудился и потерялся. Но она понимала всю глубину переживаний и отчаяния отца. Одна мысль, что Иди придется отдать незнакомому человеку, могла заставить его совершить безумный поступок. Жизнь разрушила все его планы, а теперь отказывала ему в единственной радости, которая могла хотя бы скрасить его старость.

Иди почувствовала знакомый укол совести, но его тут же затмило воспоминание о поцелуе прошлой ночью. Безрассудство Тома и то, как он проявлял свои чувства, было соблазнительнее всех ее былых фантазий. Утром она поймала себя на том, что улыбается, расчесывая волосы. «Выходи за меня замуж, Иди!» – умолял он.

И он говорил серьезно. В этом она не сомневалась. Однако самым главным было то, что, проснувшись, она не испытывала ни тени сомнений – она хотела сказать «да». Это обрекало ее на страдания, ведь ей грозила роль изгоя среди прежних знакомых, выйди она замуж за нееврея. Отказать отцу в возможности выдать замуж свою единственную дочь по законам веры и под пристальным взглядом раввина значило опозорить их дом и внести раздор в многолетнюю дружбу двух семей. Готова ли она стать причиной всех этих несчастий?

Да. Она любит Тома. И сколько ни анализируй себя, этого не отменишь.

Любовь с первого взгляда. Том все изменил, и теперь Иди уже не могла согласиться на что-то менее ценное, чем это невероятное новое чувство. Ей не хотелось терять Тома из виду ни на секунду. И даже если предостережения отца верны и в будущем Том не обеспечит ей никакой материальной стабильности, это не имело никакого значения, потому что ей было достаточно того, что в этом будущем был сам Том. Ее грела одна лишь мысль, что она будет обнимать и целовать его каждый день, слышать его нежный голос, видеть его милую улыбку… Иди тихо вздохнула, проходя мимо знакомых магазинов: обувной, табачный, овощной. Хотя они были знакомы всего несколько дней, Иди поймала себя на том, что изучает мелочи во внешности и поведении Тома: ей нравился угол, под которым был согнут его большой палец, когда он держал чашку, она, прислушиваясь к тому, как он мягко откашливается, наблюдала за тем, как аккуратно он действует ложкой, управляясь с кашей во время завтрака, и как намазывает масло на тост. И она заметила, что, задумавшись, он молча выстукивает мелодию на столе, стене или бедре средним пальцем правой руки. Она много раз спрашивала себя, какая мелодия может звучать у него в голове. Она хотела знать о нем все, но не хотела знать ничего о его прошлом, в котором, конечно же, таились другие… возможно даже, любовная связь.

Человек с его внешностью и обаянием вряд ли мог пожаловаться на недостаток женского внимания. Нет, Иди не хотела знать ни о чем, что происходило в жизни Тома до той минуты, как он взял ее за руку и они вошли в автобус.

После того как он ее поцеловал, она думала о его руках совершенно по-другому, представляя, как он тянется к ней, прикасается, прижимает к себе, крепко держит ее, ласкает…

Если бы сегодня утром отец снова задал ей этот вопрос: уверена ли она, – ответ был бы «да», на сто процентов уверена. Иди хотела быть с Томом.

И она приняла решение, прямо там, в очереди за мясом, где стоял знакомый запах свежих туш, висевших за прилавком. Если Том снова попросит ее выйти за него замуж, она скажет «да», но сперва она должна убедиться, что его вчерашние слова не были сказаны в порыве страсти. Она подождет, пока он еще раз задаст ей этот вопрос, и нужно, чтобы этот вопрос был задан искренне.

– Не подведи меня, Том, – пробормотала она, а потом мысленно взмолилась: – И вернись домой.

Наконец она вошла в мясную лавку, ступив на опилки, и через несколько минут уже стояла у мраморного прилавка.

– Ну что, совсем продрогла, Иди? – Илай был старым другом семьи.

Она улыбнулась в ответ.

– Здравствуйте, Илай. Это телятина?

И указала на кусок мяса у него за спиной.

– Да, мое солнышко, – сказал он, протягивая руку через прилавок, чтобы ущипнуть ее за щеку, как делал уже много лет, с самого ее детства. – Такой же молоденький теленочек, как ты сама. Я только что разделал эту ногу. Мясо просто отличное.

– Тогда возьму его.

Он кивнул, взял мясо, бросил его себе на ладонь и погладил верхний слой жира.

– Должно хватить на шестерых. Не готовь его слишком долго, Иди.

Он завернул кусок в большой белый лист бумаги, затем вытащил из-за уха карандаш и что-то черкнул в небольшом блокноте. Потом повернул его к ней, чтобы она могла прочесть цифру, приложил палец к губам и подмигнул.

Илай слишком добр к ней. Она отыскала в сумочке несколько шиллингов, в которые он оценил мясо.

– Вы уверены? – пробормотала она, передавая ему деньги и талоны на еду.

Он кивнул.

– Естественно, уверен. Твой отец оказал моей семье множество дружеских услуг. И мясо сейчас очень дешевое.

Она пожала плечами и улыбнулась.

– Спасибо, Илай.

– Передавай привет Эйбу.

Она положила телятину в корзину и решила, что может позволить себе купить еще и яиц. Она заметила, что Том любит пить молоко, поэтому нужно было купить дополнительную пинту и, возможно, лишний батон хлеба. Потом она вспомнила о чае. На все это понадобится еще шесть пенсов. Она метнулась в пекарню и продуктовый магазин, попутно обмениваясь со знакомыми женщинами замечаниями о погоде, о том, что она будет сегодня готовить, о здоровье отца… в общем, обсуждая самые обычные темы и в то же время ловко отвлекая их внимание от своей личной жизни. Из уважения к шаббату, который требует не трудиться после заката, Иди рассчитала, когда нужно поставить мясо в духовку, чтобы оно было готово до этого времени, потому что потом отец не разрешит ей уже ничего делать на кухне. Иди продумала ужин – мяса хватит на всех, если добавить к нему овощей. Картофельную запеканку можно приготовить вместе с телятиной.

К тому времени, когда Иди вернулась домой, убрала продукты и приготовила мясо, был уже почти час дня, и до сих пор не было никаких известий от Тома. Она, как обычно, приготовила отцу простой обед и чай, отнесла на подносе в магазин.

Примечания