Фарджон Джозеф Джефферсон

Тринадцать гостей. Смерть белее снега (сборник)

Тринадцать гостей

Глава I

Первый номер программы

У каждой станции собственный голос. На одних шуршит гравий, на других – песок. На некоторых дребезжат молочные бидоны. Где-то отражает эхо закопченный камень в тоннеле. Каким бы ни был голос станции, он не чужой для ее завсегдатаев, окликает их по именам, не произнося имен вслух. Те же, кому этот голос незнаком, продолжают клевать носом в вагонах, потому что он ничего им не говорит, оставаясь лишь посторонним шумом.

Станция Флэншем громыхает. Это причудливый, не оглушающий грохот, несущийся из тоннеля, а потом рассыпающийся по дуге рельс. Сначала он доносится из черной дыры тоннеля, потом его размалывает стальная дуга, а на самой станции он рассыпается шепотом гравия, от которого замираешь, как от негромкого пугающего окрика. Привычный путешественник, не размыкая век, видит мысленным взором приближающуюся короткую платформу, шеренгу подстриженных кустиков и деревянную загородку, отделяющие платформу от дороги. А также привычный щит с предостережением: «Пассажиры, не пересекайте пути, когда на станции находится поезд». Сигнал – падающую руку. Начальника станции – печального великана, сражающегося с хаосом мироздания с помощью расписания поездов.

Из двух пассажиров, сошедших в осеннюю пятницу в 15.28 дня на станции Флэншем, таким внутренним зрением обладал лишь один. Вернее, одна – женщина лет тридцати, которую сочли бы привлекательной даже пуритане и викторианцы. Ее волосы имели бронзовый отлив, нос навевал самые радостные мысли и опровергал любые теории. Совершенные черты лица, откровенно вызывающие губы, отрицая все правила здравомыслия, должны бы были возмущать, но где там!..

Супруг, теперь покоившийся в могиле, однажды назвал ее «самым восхитительным риском» всей своей жизни, на который он сознательно пошел, женившись на ней. «Пускай она разорвет меня в клочья!» – сказал он в день свадьбы. Именно это она и сделала, опрокинув его с небес прямиком в ад. Он, впрочем, никогда не упрекал жену, любил даже без макияжа и за три часа до кончины, в тот редкий момент, когда ее посетило раскаяние – даже худших из нас смягчает зрелище последних песчинок в песочных часах, – отмел сожаления. «Как можно посягать на то, что создал Бог? – промолвил он. – Люди обречены на страдания».

Второй пассажир был молодым мужчиной. Грохочущая музыка станции Флэншем ему ничего не говорила, поэтому он не обратил на нее внимания. Женщина уже вышла на платформу, где вступила в разговор с шофером в ливрее, а мужчина только сейчас сообразил, что поезд остановился.

– Да это Флэншем! – воскликнул он.

Поезд медленно тронулся. Молодой человек вскочил, одной рукой сорвал чемодан с полки над головой, другой схватился за ручку двери. Мгновение – и чемодан вылетел на платформу. Происходящее позабавило женщину, настроенную с радостью подмечать все необычное, зато дополнительно огорчило печального великана – начальника станции, для которого это представляло угрозу.

Дальше было еще хуже. Владелец чемодана вывалился из вагона следом за своим имуществом, но при этом зацепился ногой за порог двери. Веселость женщины немедленно сменилась тревогой, тому же чувству уступило место возмущение начальника станции.

– Скорее! Помогите ему! – крикнула женщина.

На ее призыв откликнулись начальник, носильщик и водитель. Поезд ускорял ход. Пассажир сидел на платформе, держась за ушибленную ногу. Он был бледен.

– Больно, сэр? – спросил начальник станции.

– Конечно больно! – огрызнулся пострадавший. – Почему название вашей станции не написано метровыми буквами? – Он заметил Надин и попросил прощения за повышенный тон.

– Это лишнее, – великодушно ответила она. Молодой человек был исключительно хорош собой: гладкое лицо, многообещающий взгляд больших глаз, пусть сейчас они и кричали о боли. – Бранитесь, сколько вам угодно, не стесняйтесь!

Он отвлекся и забыл про боль. На красавицу Надин нельзя было не засмотреться. Ее властная самоуверенность стала для него утешением, скрасившим неудобство, созданное тупостью начальника станции, любопытством носильщика и высокомерием водителя.

– Спасибо, я в порядке, – сказал он и лишился чувств.

– Обморок! – определил носильщик.

– Пожалуй, нужен врач, – пробормотал начальник станции.

– Безусловно, – согласилась Надин.

Взглянув на нее, водитель прочитал в ее глазах собственные мысли. В них зажегся зеленый огонек – обычно так бывало, когда у Надин просыпался острый интерес. Муж почему-то называл это «красным светом».

– Вы сможете отнести его в машину, Артур? – спросила она.

– Запросто, – ответил водитель.

– В таком случае, если не возражаете, давайте по пути заедем к врачу.

– К доктору Падроу, мадам, – он лечит миссис Моррис. – Водитель повернулся к носильщику. – Помогите, Билл! Только не забудьте, что он не сундук.

В происходящее вмешался начальник станции. Про врача первым обмолвился он, причем с радостью, однако это не стало поводом нарушить заданную последовательность действий. Это ведь была его платформа.

– Лучше подождать, пока он очухается, – произнес он.

– Разумеется, – кивнула Надин. – Не станем же мы уносить его насильно.

Через несколько минут молодой человек открыл глаза. Теперь он боролся не только с болью, но и с унижением.

– Я потерял сознание? – покраснев, спросил он.

– Все мы порой совершаем по неведению глупости, – улыбнулась Надин. – Не беспокойтесь. Думаю, вам надо к врачу.

– Она думает! – усмехнулся начальник станции. – Слишком много на себя берет!

– Боюсь, вы правы, – сказал ей молодой человек. – С ногой у меня что-то не то. Не захватите ее с собой?

– Рада, что вы сохранили чувство юмора!

– Что?

– Зачем забирать ногу, когда можно забрать вас самого?

– Как великодушно с вашей стороны!

– Сообщите, когда будете готовы.

– Если вас не затруднит, то чем быстрее, тем лучше.

Надин подала знак водителю и обратилась к пострадавшему:

– Наберитесь смелости. Когда вас поднимут, может быть больно. Я знаю, каково это, – бывала на охоте.

Он зажмурился и на протяжении двух малоприятных минут не разжимал век. Потом увидел, что плывет над землей, мимо красновато-желтых октябрьских кустов. Небо над ним было холодным и безоблачным, ноздри щипал запах осени, слух тоже улавливал осенние звуки. Где-то лаяли собаки, и он опознал по лаю породу и представил охотников в красных камзолах. С другой стороны донесся ружейный выстрел, и перед мысленным взором молодого человека возник фазан, падающий вниз с синего купола небес, завершая свою нелегкую жизнь. На расстоянии вытянутой руки проплывали ветви, такие же золотые, как грудка фазана. Еще ближе колыхалась бронзовая прядь волос… Распахнув глаза, он уставился на нее. Приступ боли заставил его перестать отвлекаться. Олени и фазаны являлись не единственными страдальцами.

– Как вы себя чувствуете?

– Могло быть хуже.

– Я вас понимаю! – В голосе Надин слышались сочувствие и симпатия. – Ничего, скоро вас осмотрит врач.

Молодой человек сообразил, что пора благодарить ее, и уже хотел начать, но бронзовая прядь приблизилась, ладонь зажала ему рот. Как ни приятно было мимолетное прикосновение ее пальцев, внутренне он запротестовал. Пальцы были холодные, но от его дыхания они согрелись. Он понимал, что она чувствует, как ему приятно, и намеренно доставляет ему удовольствие. Его протест она тоже ощутила – этого он не знал. Надин убрала руку. Благородство было ей не чуждо: она не боролась с человеком, попавшим в неловкое положение.

«Оставила бы в покое по крайней мере оленей и лисиц», – сказал ей однажды муж, когда Надин пришлось напомнить ему о своем охотничьем мастерстве.

«Они не похожи на тебя», – заявила она.

«Не похожи, – согласился он. – C ними шансы заведомо неравны. Они не могут дать сдачи».

Тот разговор предварял одну из самых крупных их ссор.

«Роллс-Ройс» мягко катил по улице. За бурой живой изгородью слева вырос увитый плющом домик. Солнце, завершавшее свое короткое путешествие по небосклону, пронзило плющ лучом и осветило блестящую табличку: «Л.Г. Падроу, доктор медицины». Домик был скромнее таблички и не мог без нее обходиться. Если бы не подвернувшийся весьма кстати недуг одной пожилой богатой дамы и не ежедневные визиты к ней врача, его домик был бы еще скромнее. Врач посещал Брэгли-Корт каждое утро, а случалось, что и днем, и это благоприятно сказывалось на его банковском счете. В общем, доктор Падроу считал, что миссис Моррис послана ему свыше. Однако никто не мог утверждать, что он посвящает столько времени и заботы тому, чтобы престарелая больная дольше оставалась в живых, исключительно по этой низменной причине.

Когда «Роллс-Ройс» остановился перед домом врача, тот занимался именно этим своим двусмысленным делом. Горничная сказала водителю, что хозяин на выезде.

– Он у вас в доме, – сообщила она. – Если поспешите, то застанете его.

– Оттуда он сразу вернется сюда? – спросил Артур с практичностью человека, привыкшего сталкиваться с причудами карбюраторов.

– Нет, не сразу, – ответила горничная и дерзким тоном уточнила: – В шесть у него роды.

Артур задумался. На часах было без одиннадцати минут четыре. Он заметил: до родов еще более двух часов, на что она ответила, что в подобных делах точность невозможна.

– У миссис Трамп это будет уже восьмой, – добавила горничная. – Разве не отвратительно? – Она предпочитала красоту продолжению рода и была поклонницей писательницы Мэри Стоупс.

Водитель вернулся к машине и доложил о том, что́ узнал. Надин посмотрела на молодого человека. В ее глазах опять мелькали зеленые огоньки.

– Попасть к врачу можно единственным способом, – произнесла она. – И врач здесь единственный. Сейчас он занят с пациенткой в Брэгли-Корт. Я сама направляюсь именно туда. Отвезти вас?

– Почему не оставить меня здесь? Я бы дождался его. Нехорошо вас утруждать.

Надин разъяснила ситуацию. До возвращения врача несколько часов. Иногда младенцы спешат на выход, а порой вовсе не торопятся объявиться в нашем неспокойном мире.

– Тогда, может, отвезете меня… – начал молодой человек и замолчал.

– Куда? – спросила Надин.

Даже у человека, выпавшего из вагона, должно было иметься место назначения за пределами платформы. Но, ценя дух приключения, она не спешила с этим разбираться.

– Я не уверен… – произнес молодой человек, и его слова пришлись Надин по душе. Осеннее солнце проявляло в тот день редкую щедрость, и у нее не было желания прекращать нежданное приключение. – Поблизости найдется гостиница?

Надин повернулась к водителю, все еще ожидавшему распоряжений.

– В Брэгли-Корт, Артур! – приказала она. – И не обращайте внимания на ограничения скорости.

В том, как она произносила слово «Артур», всегда присутствовало нечто туманно личное. Нет, не классовое послабление или фамильярность, но, по крайней мере, признание его существования и почти согласие с тем, что он мужчина. На сей раз это ее «Артур» мигом накрутило на спидометр дополнительную пару миль.

– Брэгли-Корт, наверное, не отель? – тихо осведомился молодой человек, не имевший сил сопротивляться.

– Конечно нет, – отозвалась Надин. – Я знаю только две гостиницы – «Черный олень» и «Герб игроков в крикет». «Черный олень» находится рядом со станцией. Никаких оленей никто поблизости не встречал, хотя утверждают, что когда-то один прятался за стойкой. Но это история темная, вернее, черная. Тот олень, учтите, вышел из туннеля. По-моему, отель принимает одного постояльца в год, причем никогда одного и того же. «Герб» гораздо симпатичнее, но как раз по этой причине туда не следует соваться: мало ли какую компанию там можно застать… Да и постели там плавающие, как в какой-нибудь Венеции. Если попадете в «Герб», то можете не выйти оттуда живым.

Он попытался улыбнуться. Внимательно за ним наблюдая, Надин заметила, что делать то же самое в ответ необязательно.

– Вы все понимаете! – выпалил молодой человек.

– Да, вам больно, – произнесла Надин, справившись с желанием ответить гораздо откровеннее. – Однажды меня сбросила лошадь, так я после этого целую неделю не могла слышать шуток. Вам досаждают мои разговоры?

– Нет, что вы!

– Так вот, Брэгли-Корт. Мы торопимся туда, чтобы перехватить врача, прежде чем он отправится от одной пациентки к другой. – Она засмеялась. – Мы должны втиснуться в промежуток между старостью и младенчеством, между старухой семидесяти с лишним лет и ребенком, которому пока минус два часа.

Ее болтовня и правда была ему по душе. Она прекрасно ему помогала, легкомыслие Надин приковывало его внимание, заставляя забыть про боль. Вот только он не знал, как ему быть дальше, как на нее откликаться.

– Надеюсь, пожилая леди не сильно хворает? – осведомился молодой человек.

– Сильно, – заверила Надин. – Балансирует между жизнью и смертью, что каждому служит уроком. В том случае, конечно, если что-либо способно послужить кому-либо уроком, в чем лично я сомневаюсь. За всю жизнь я знала только двух людей, умевших заставить меня почувствовать себя поросенком. Она – одна из этих двух.

«Я знаю почему, – пронеслось у молодого человека в голове. – Она естественная, чем ставит вас в тупик».

– Это ваша мама? – спросил он.

– Вежливее было бы уточнить, не приходится ли она мне бабкой. Но я вас прощаю. Не то и не другое. Она мать нашей… моей хозяйки. Брэгли-Корт принадлежит Эйвлингам. Вы этого не знали?

– Что? Лорд Эйвлинг? Думаете, меня можно туда везти?

– Почему нет? Вы что, лейборист?

Он не сразу ответил. Издалека опять донесся собачий лай. На невидимой ветке завела сладкозвучную песнь птица, видимо слишком наевшись, чтобы смолкнуть и упорхнуть. «Вот и проглочен червячок…» – заливалась она. Это была счастливая песня, до снега было еще далеко.

– Не знаю, понимаете ли вы то, что понятно мне, – серьезно проговорил молодой человек. – Там, где вы меня выгрузите, мне придется на время задержаться.

– По этой самой причине – раз вы не называете мне никакого другого адреса – я и везу вас в Брэгли-Корт. Как я уже сказала, если бы я забросила вас в одну из местных гостиниц, это было бы равносильно убийству.

– Но…

– Не сделать ли вам над собой усилие и перестать тревожиться? Вот поймаем врача – пусть он и решает.

– А если не поймаем?

– Тогда пусть решает лорд Эйвлинг. Его решение мне известно заранее, иначе не рисковала бы.

– Я не знаю… – протянул он. – А вот вы действительно рискуете.

– Неужели?

– Конечно. Вы рискуете мной.

– Согласна.

– Почему вы так уверены, что лорд Эйвлинг не станет возражать, чтобы на него свалился, хотя бы временно, какой-то незнакомец?

– Три причины. Первая – сам лорд Эйвлинг. Честолюбивые консерваторы – радушные хозяева. Вторая – я сама. У меня интуиция, лорд Эйвлинг любит меня и знает, что я его не подведу. Ну и третья… Разве на вас не галстук старой школы?

Надин все-таки выжала из него смех.

– Довольны? – улыбнулась она.

– Звучит обнадеживающе.

– Вот и хорошо, – заключила Надин со вздохом. – Мы уже приехали, обратной дороги нет. Кстати, как вас зовут?

Глава II

Список гостей

Уже через полчаса перевязанный Джон Фосс, растянувшись на розовом диванчике, мысленно оценивал свое положение. В поместье Брэгли-Корт его приняли с безупречной любезностью и гостеприимством. Увидев, насколько обширно пространство, по которому перемещаются лорд и леди Эйвлинг, он стал меньше тревожиться из-за доставленного им неудобства. Его водворение в «Черного оленя» или в «Герб игроков в крикет» вызвало бы волнение, тогда как в Брэгли-Корт не было даже подобия этого. Внутри дома и вне его трудился персонал в двадцать шесть человек, каждый из которых был обучен справляться с любой внезапно сложившейся ситуацией. По проявлению чувств не было заметно ни малейшей разницы между передачей из рук в руки подставки для гренков и препровождением подвернувшего лодыжку незнакомца из автомобиля на диван.

Сам он, однако, отдавал себе отчет, что его прибытие повлекло за собой что-то большее, чем просто умелая помощь. С ним вполне могли бы обойтись вежливо, как с неизбежным злом, – ему хватило бы чуткости, чтобы уловить этот нюанс. Но нет, лорд Эйвлинг лично уделил Джону внимание, пока врач совершал неприятные манипуляции с его ногой, более того, даже весело подержался за край бинта, чем доказал, как сказала потом Надин, что на него тоже произвел впечатление галстук старой школы.

После того как врач завершил свое дело и не преминул напомнить женщине в преклонных летах, соблюдавшей неподалеку постельный режим, о необходимости более частого обращения за хирургической помощью, лорд Эйвлинг настоял, чтобы потерпевший продолжил отдых на диванчике.

– Здесь вы никому не помешаете, – сказал он. – Позднее вы сможете перейти в свою комнату.

– При его перемещении потребуется осторожность, – предупредил врач.

– Зачем вообще его трогать? – возразила Надин. – Почему не вместе с диванчиком? Когда два года назад лошадь не взяла барьер, меня устроили на ночь в вашем холле.

– Превосходная идея! – одобрил лорд Эйвлинг. – Так и поступим после чая.

– Да, к тому времени бедняга устанет от того, что на него все глазеют, – заметила Надин.

Уходя, лорд Эйвлинг добродушно размышлял: «Славный парень. Определенно из хорошей семьи. Интересный. В этот уик-энд молодежи будет немного. Следующим поездом приедет Балтин. Тому придется по нраву нежданный гость, очередной пример гостеприимства Эйвлингов. И дальше – вереница гостей. Понравится ли это Зене Уайлдинг? А Чейтерам? От них никуда не деться. Жаль только, что этот молодой человек окажется тринадцатым».

Но в просторном холле-приемной, залитом заходящим солнцем и озаряемом огнем огромного камина, где потрескивали целые бревна, царило не только гостеприимство, но и напряжение. В тени прятались неприятные тайны, все, с кем Джон успел познакомиться, выглядели озабоченными. Леди Эйвлинг, ненадолго покинувшей карточный стол в гостиной, чтобы проведать пострадавшего, не терпелось поскорее вернуться. Два гостя – один худой угловатый насмешник в черном бархатном пиджаке и широком галстуке художника, другой толстый седой коротышка, смахивавший на отменно нажившегося на свиных тушах мясника (как такой мог здесь очутиться, если не заработал ста тысяч каким-то неблаговидным ремеслом?), – проходя через холл, дружно насвистывали неприятную мелодию. Пожилая леди, которой надлежало регулярно прибегать к хирургической помощи, была прикована к постели и невесела. Миловидная горничная, поднимавшаяся по резной лестнице с подносом, пылала от смущения. Дворецкий последовал за ней, на полпути развернулся и исчез.

«Что-то тут не так, – подумал Джон. – В чем дело?»

Ему было любопытно, подтвердят ли возникшее у него ощущение двое новых гостей, входивших в холл. Это были мужчина и девушка в костюмах для верховой езды, запыленные и еще не отдышавшиеся после скачки. У девушки горели щеки; войдя, она машинально утерла лоб, словно на нее пахнуло нестерпимым жаром от пылающих в камине бревен. Она была худа и выглядела как мальчишка, ей шел темно-зеленый костюм, тем не менее у всякого не знакомого с ней человека появлялось желание увидеть ее в более женственном облачении. Странно, но суровая складка рта не портила ее – видимо, невозможно было поверить, что подобную красоту способно что-либо испортить.

Мужчина был крупным и хорошо сложенным, в нем угадывался профессиональный игрок в крикет, каким он и оказался.

– Половина пятого, – произнесла девушка, посмотрев на часы по пути к широкой лестнице.

– Будете пить чай в своей комнате? – спросил мужчина, остановившись, чтобы прикурить.

– Нет, я спущусь. Но сначала – ванна. Ко мне все прилипло.

Диванчик Джона стоял в углу, у стены, в тени. Солнце пряталось за дальний лес, что предвещало скорые сумерки, и слуга включил свет. Девушка, занесшая ногу на ступеньку лестницы, повернула голову и увидела Джона. Тому стало неудобно. Возникла мысль, что привычная жизнь в Брэгли-Корт имеет свои изъяны. Почему его не избавили от необходимости объясняться? Хотя трудно было ожидать, что кто-нибудь станет хлопотать над ним, не отлучаясь ни на минуту. Даже многочисленный персонал в доме лорда Эйвлинга не мог отвечать стандартам роскоши из путеводителя Кука. Выдержав любопытный взгляд девушки, Джон удовлетворил ее невысказанный интерес:

– Я оступился и повредил ногу. Лорд Эйвлинг был так добр, что временно приютил меня.

– Не повезло, – сказал мужчина. – Ехали верхом?

– Нет, всего лишь в поезде. Выскочил на ходу. Поезд попытался увезти мою ногу на следующую станцию.

Мужчина улыбнулся и протянул ему свой портсигар.

– Угощайтесь, – предложил он. – Мы курим повсюду. Подтвердите, Энн.

Девушка подошла и кивнула:

– Разумеется, у нас это в порядке вещей. Я – дочь лорда Эйвлинга. А это мистер Гарольд Тейверли.

– Большое спасибо! – оживился Джон. Его неловкость исчезла. – Какое полезное знакомство! Я Джон Фосс. В данный момент цель моей жизни сводится к тому, чтобы не быть досадной помехой. Прошу вас, не тяните с принятием ванны!

Энн засмеялась, побежала вверх по лестнице, но ее спутник не спешил.

– К вам одежда не прилипла? – осведомился Джон.

– Несколько минут ничего не решают, – ответил Тейверли. Голос у него был ясный, звучный, как ни старался он говорить негромко. Бывший мясной король выронил бы свиную тушу от его крика. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Да, – ответил Джон неожиданно для самого себя. С этим человеком, по крайней мере, можно было общаться. – Мне бы хотелось что-то узнать о людях в доме. Без этого я чувствую себя болваном. Прямо как обезьяна в зоопарке!

– Представляю! – улыбнулся Тейверли. – Если только обезьяны способны на подобные переживания… – Он присел на табурет. – Полагаю, вы тут задержитесь?

– Высказывалось предложение выкатить меня на ночь в холл. Все здесь благородны.

– Холл? Это где у них… – Он замялся. – Что ж, составим список. Кого вы уже видели?

– Лорда Эйвлинга.

– Он – пятый барон. Надеется стать первым маркизом или графом. Консерватор. Полагаю, вам не хочется покончить с собой из-за политиков?

– Их приходится терпеть, но особого интереса они у меня не вызывают.

– Тем лучше, тогда вы сумеете избежать споров. Леди Эйвлинг вы уже видели? – Джон кивнул. – Она не должна вас тревожить. Во всем следует за мужем. Теперь – их дочь, с ней вы только что познакомились. Достопочтенная Энн. Обожает лошадей. Здесь любят охоту. И гольф. Частное поле. Энн выбивает двести очков.

– Она мне уже нравится, – признался Джон.

– Да, милая. – Тейверли помолчал и добавил: – Вы ей тоже понравились.

– Как вы скоры на выводы!

– Давайте закончим с семьей. Остался еще один человек.

– Сын?

– Увы, нет. Матушка леди Эйвлинг, миссис Моррис. Вы не единственный инвалид в доме. Но миссис Моррис не увидите – она не покидает своей комнаты.

В это время миссис Моррис, лежавшая двумя этажами выше, радовалась: ее почти отпустила боль, и мир сделался прекрасным.

– Чудесная старушка, – продолжил Тейверли. – Пример для подражания. Что ж, перейдем к гостям. Кого вы успели увидеть?

– Леди, которая привезла меня сюда.

– Крупная, полная? Очки вполлица?

– Господи, наоборот!

– Повергает в растерянность – правильное описание?

– Лучше не придумаешь, – согласился Джон, борясь с неловкостью.

– Тогда это Надин Леверидж. Я слышал, что она прибывает поездом в 15.28. Вы тоже на нем ехали? Это он чуть не порвал вас на части?

– Да. Она назвалась Леверидж.

– Наша привлекательная вдовушка! Впечатлительным людям лучше ей не попадаться. Она легко разбивает сердца.

– Звучит почти как совет.

– Если совет, то хороший, – заметил Тейверли. – Женщины подобного типа сулят мужчинам ад. Они мелят их волю в труху. Чего ради, хотелось бы мне знать?

– Вижу, вы ее не любите.

– Ошибаетесь, Фосс, я в ней души не чаю. Зачем женщине красота? Чтобы махнуть на нее рукой? Лучше я продолжу о себе: мне она нравится, ее муж тоже был симпатичен. Мы играли в крикет. Он говорил, что способен забыть про Надин в одном-единственном случае: когда поскальзывался в игре. Только тогда он обретал душевный покой. После трудных моментов в жизни Леверидж обязательно устраивал себе удаление с поля – даже когда мяч катился мимо столбика.

– Они ссорились?

– Да! И при этом были по уши влюблены друг в друга. Следующий муж Надин будет знать все, что необходимо. Вот вам гостья номер один. Кого еще видели?

– Вас.

– Суссекс. Средний уровень 41,66. О среднем уровне моей крикетной подачи говорить не будем. Лорд Эйвлинг любит устраивать шоу, и я его постоянный участник. – Тейверли усмехнулся, а потом нахмурился. – Гоните от себя неверное впечатление о нашем хозяине. Он молодец.

– У вас все хороши.

– Да, если как следует копнуть. Впрочем, в этот уик-энд вам понадобится вера в добро. Вы столкнетесь со странноватыми людьми…

– Вот те единственные, с кем я уже сталкивался, – сказал Джон, когда открывшаяся дверь пропустила в дом человека в бархатном пиджаке и бывшего торговца. Вместе с ними в дом ворвался сквозняк.

– Брр! – поежился бывший торговец, потирая руки. – Сейчас же закройте дверь!

– Лучше не признавайтесь, что мерзнете, – отозвался человек в бархатном пиджаке. – А то вам, чего доброго, сунут горячую грелку.

– Обожаю горячую грелку, и мне нет дела, известно ли об этом другим.

– Берегитесь, вы утратите уважение! Жизнь сама по себе горяча, ей подавай плохое кровообращение.

– Неужели? Между прочим, обращается не одна кровь! – Бывший торговец со смехом похлопал себя по карману. – Жизнь уважает вот это. Кстати, где ваша компания? – Он заметил, что они не одни. – А-а, Тейверли! Мы только что из мастерской. Там вызревает шедевр! Как наш пациент? Поправляетесь?

– Хорошо, благодарю, – ответил Джон. – Скоро перестану вас обременять.

– Рад слышать. То есть рад, что вам лучше! Вывихи – коварная штука. Однажды я сам заработал такой, играя в шашки. Ха-ха-ха! Поторопимся, Пратт, не то опоздаем на чай!

Он исчез наверху лестницы, а Пратт задержался внизу.

– Нас вы уже описали? – поинтересовался он у Тейверли.

– Пока нет, – улыбнулся тот. – Вы следующие в списке. Лучше поскорее ретируйтесь!

Пратт усмехнулся и последовал совету, развив немалую скорость, но при этом не утратив достоинства.

– Лестер Пратт? – спросил Джон. Тейверли кивнул. – Он вроде нынче модный живописец?

– Моднее не придумаешь! Потому он и здесь. Женщины толпятся вокруг него, просясь на портрет, и Пратт безжалостно разоблачает их душонки. Удивительно, насколько люди норовят оголиться ради известности!

– В мае я видел одну картину Пратта. Подумал, что он умен, но… как бы вам сказать…

– Страшноват?

– Да. Это меня и поразило. Каков его последний шедевр? Здесь он пишет чей-нибудь портрет?

– Достопочтенной Энн, – ответил Тейверли. Мужчины немного помолчали, после чего Тейверли продолжил: – Тот, второй, – мистер Роу. Вы вряд ли о нем слышали, но вполне могли завтракать с ним. Пратт – у него для любого готовы насмешливые слова – называет его «человеком позади колбасного батона». Когда он напишет портрет Роу – а это рано или поздно произойдет, уж слишком много у Роу денег, – то непременно удлинит ему голову, и все поймут, что это значит, кроме самого Роу… Таково дьявольское искусство Пратта: выявляет вашу слабость и строит на ней сюжет картины.

– Вряд ли мистер Пратт мне приглянется, – заметил Джон.

– Последуйте моему совету: попробуйте к нему проникнуться. Что ж, нас уже четверо. Пятая – крупная леди в больших очках. Читали «Конину»? – Джон покачал головой. – Тогда вам повезло больше, чем примерно восьмидесяти тысячам бедняг. Ее работа! Эдит Фермой-Джонс. Она умрет счастливой, если войдет в историю Эдгаром Уоллесом в юбке. Правда, литературных претензий у нее больше. Вполне мила, если прорваться сквозь ее жалкое честолюбие.

– Постараюсь, – пообещал Джон.

– Шестая – миссис Роу, седьмая – Рут Роу, их дочь. О них мало можно сказать, разве что Рут посчастливится, если она когда-нибудь избавится от колбасного влияния. Давайте прикинем… Да, на данный момент это все собравшиеся. Номер восемь прикатит на автомобиле – сэр Джеймс Эрншоу. Либерал, задержавшийся на распутье между правыми и левыми. Следующим поездом прибудут еще четверо. Зена Уайлдинг…

– Актриса?

– Она самая. Еще Лайонел Балтин. Он ославит нас всех в своей скандальной колонке. Его метод в печати – тот же, что у Пратта на холсте. Говорит то, что нравится ему и не нравится другим. Кто же последние два? Супруги Чейтеры. О них я ничего не знаю. Получается дюжина.

– Чертова. Я тринадцатый, – заметил Джон.

– Надеюсь, вас это не беспокоит?

– Я несуеверен.

– Отлично! Хотя даже если бы вы страдали суеверием, вам ничего не следовало бы бояться. Неудача подстерегает того, кто тринадцатым войдет в дверь, не так ли? Ну, мне пора. Увидимся позднее.

Прежде чем подняться по лестнице, Тейверли подождал, пока спустится хорошенькая горничная с пылающими щечками. Джон проводил взглядом игрока в крикет из Суссекса. Горничная ахнула, чем привлекла его внимание к себе.

Она уже исчезла, но Джон успел заметить мелькнувшую за окном тень.

Глава III

В «Черном олене»

Последний уголек дня погас. Солнце, превратившееся в тусклый красный диск, упало за лохматый край пустоши Грейшот-Хит. Хитрый старый лис из Майл-Боттом открыл глаза в своей земляной норе, готовясь выслеживать фазанов, мышей и кроликов. Настанет день, когда сам старый хитрый лис падет жертвой охотников, но пока он был осторожен и не разделил печальную участь хорька. Шустрый – еще не значит опрометчивый.

В лесочке в полумиле от Брэгли-Корт тяжело хлопал крыльями на насесте фазан. Он не ведал страха. Смерть, такая странная и непостижимая, настигала других, он же пережил не менее десятка выстрелов, умея сторониться ее тени. Если горностай или дикая кошка подкрадутся слишком близко, старая птица поднимет шум и найдет другое укрытие. Подобно всему живому, фазан считал себя бессмертным, потому что пока не пережил опыта умирания. Рано или поздно это случится, застав его врасплох.

Медная табличка перед домом врача перестала сиять, превратившись в холодный плоский мазок в окружении плюща. Сторожевой пес перед гостиницей «Герб игроков в крикет» встал, встряхнулся и побрел в свою конуру. В выходившем на станцию Флэншем незанавешенном окне гостиницы «Черный олень» зажглась лампа, а сама станция превратилась в линейку серых теней, нарушаемых тусклыми фонарями на платформе и жидким светом в зале ожидания. К югу от станции зияла черная дыра туннеля. Она существовала, хоть и стала невидимой: ее чернота слилась с мраком холма, который она пронзала, и неба над ним.

В «Черном олене» у окна без занавески сидел человек, хмуро взиравший на безлюдную платформу. Он прибыл полуденным поездом, подкрепился невкусным обедом и предпринял бесцельную прогулку, постоянно куря и поглядывая на часы. В три часа он вернулся в гостиницу и полчаса, до поезда в 15.28, сидел у окна. Видел, как из поезда вышли два пассажира, и наблюдал инцидент с падением на платформу. Это несильно увлекло его, поскольку его интерес был сосредоточен на другом, и любое событие за пределами данного интереса, любое обстоятельство, не связанное с ним напрямую, было для него нереальным, тонуло в потемках, как платформа, на которую он сейчас глядел. Сильно ли пострадал оступившийся мужчина? Неважно. Что делала женщина? Не имеет значения. События разыгрывались у него на глазах, но их воздействие на его чувства было не более сильным, чем если бы все происходило где-нибудь в Сиаме. Когда все закончилось, поезд ушел и платформа снова опустела, мужчина еще раз бесцельно прошелся, куря одну сигарету за другой и сверяясь с часами. Теперь он вернулся опять, и толстая женщина, тяжело дыша, принесла ему лампу.

– Хотите чаю? – спросила она.

Постоялец был явно чудаковат, но даже чудаки пьют чай.

– Следующий поезд прибывает в 17.56? – спросил тот.

Женщина кивнула. Она уже трижды отвечала ему на один и тот же вопрос. Пришлось повторить свой, про чай.

– Что? Да. Чаю я выпью, – отозвался он.

– С чем? Просто хлеб с маслом? Могу предложить вкусный пирог.

– Неважно. Что угодно.

Женщина пришла через десять минут с подносом. Поставив его на буфет, она накрыла грязный стол чуть более чистой скатертью и вернула поднос на место. На высоком стеклянном блюде возвышался обещанный пирог. Предназначен он был, как оказалось, для того, чтобы толстые куски хлеба с маслом выглядели сравнительно более аппетитными.

– Прошу прощения, сэр, – произнесла женщина, прежде чем выйти. – Вы заночуете?

– Что? – рассеянно откликнулся мужчина.

– Вы заночуете? Если да, то я могла бы поднять наверх вашу сумку…

– Не трогайте мою сумку! – крикнул мужчина, наконец-то заинтересовавшись. «Можно было подумать, что ему со всей силы наступили на ногу!» – рассказывала потом женщина. – Я не уверен, – добавил он. – Скоро уведомлю вас.

Черная сумка лежала на стуле. После ухода женщины постоялец шагнул к стулу, открыл сумку, заглянул внутрь, закрыл и по неведомой ему самому причине переложил ее на другой стул. Потом сел за стол и приступил к еде.

Из бара напротив донеслись нестройные, зато громкие звуки. Кто-то бросил пенни в чудовищный музыкальный аппарат и получил то, что можно получить за эти деньги. Мужчина заткнул уши пальцами и, пока громыхала музыка, не спускал глаз со своей чашки. Через минуту он убрал руки от ушей, но тут же снова заткнул их. У него раскалывалась голова.

– Боже всемогущий! – крикнул он.

Но никто его не услышал. Музыка стала звучать еще громче.

Когда она наконец стихла, мужчина не удержался от смеха.

– Это никуда не годится, – вдруг пробормотал он. – Никуда!

Допив чай, он вернулся к окну.

Глава IV

Желтые чашки

В «Черном олене» чайные чашки были толстые и белые, в Брэгли-Корт – тонкие, желтые. Они уже позвякивали в гостиной, длинной высокой комнате в розовато-кремовых тонах. Потом этот звук всюду сопровождал гостей. Не любившие розовое и кремовое, а также пожилых дам, сторонились гостиной, зная, что желтые чашечки повсюду последуют за ними. Магомету в Брэгли-Корт не пришлось бы идти к горе.

Джона подобная чашка настигла ровно в пять часов, на сверкающем подносе красного дерева. Его принесла и разместила на столике миловидная горничная. Джон с любопытством уставился на нее, надеясь уловить следы ее недавнего волнения. Внешне она успокоилась, а поскольку была воплощением дружелюбия, Джон решил, что это должно отражать ее внутреннее состояние.

– Как ваша нога, сэр? – осведомилась горничная. – Лучше?

«Уверен, этот интерес выходит за рамки правил, – подумал Джон, – но все равно приятно». Он не стал ставить ее на место, а ответил, что да, ноге гораздо лучше. Соврать сейчас не составило для него труда.

На пол свалилась подушка. Подняв ее, горничная с широкой улыбкой засунула подушку ему под голову. Затем, подбросив в потрескивающий огонь полено, удалилась. Казалось бы, мелочь, не заслуживающая внимания, но Джон запомнил ее вместе с другими, более значимыми событиями.

Он смотрел на огонь, на пламя, рвущееся в дымоход, когда раздался голос:

– Как поживаете? Нужна помощь? Налить вам чаю?

Ему даже не пришлось поворачивать голову. Если бы Джон не узнал голос Надин, то опознал бы ее по шороху шелкового платья и по легкому аромату дорогих духов.

– Спасибо, – произнес он. – Все хорошо. Я вам очень благодарен.

– Я могла бы попить чай здесь, с вами, – предложила Надин, решив именно так и поступить. – Не возражаете?

– Более того, требую! Вот только у меня впечатление, что я всем мешаю. Разве вы не должны находиться с остальными гостями?

– Зачем? Мы поступаем, как нам хочется, разве вы не заметили?

– Заметил, что здесь никто никого не беспокоит.

– Вот именно. В доме царит высокоорганизованная свобода. Желаете отчаянно флиртовать – пожалуйста, углубились в «Британскую энциклопедию» – сколько вашей душе угодно! Следуйте своему побуждению. Вам никто не помешает, не проявит вульгарного любопытства. Даже человек с подвернутой ногой не привлекает к себе излишнего внимания. Однако вы можете быть уверены, что фамилию Фосс уже искал в «Дебретт»[1] не один человек. – Она засмеялась. – Не зря, полагаю?

– Одному моему дяде там посвящен десяток сухих строк.

– Лорд Эйвлинг не сочтет эти строки сухими.

Улыбаясь, Надин опустилась на низкий табурет, на котором раньше сидел Гарольд Тейверли. Впервые Джон разглядел ее смелый чайный наряд с завлекательными блестками. Ему польстило, что она не пожалела для него столь щедрого проявления женственности. Но не напрасен ли этот залп?

– «Дебретт» и галстук старой школы задержат вас здесь на уик-энд, даже если с вашей ногой все будет в порядке. Управлять целой страной лорд Эйвлинг, пожалуй, не смог бы, как бы ему ни хотелось, чего не скажешь о загородном доме. А уж эти приемы – вообще смысл всей его жизни! Он их заранее предвкушает, наслаждается невеликой известностью и мелкими событиями, на них происходящими. Хотя порой события бывают крупными!

Джону хотелось спросить: «А в чем смысл вашей жизни?» Но он сдержался и задал другой вопрос:

– Ожидаются крупные события?

Надин долго смотрела на него и наконец произнесла:

– Я бы не удивилась.

Она кивнула миловидной горничной, принесшей еще один полированный поднос с мерцающим желтым фарфором, который занял место рядом с первым. Когда горничная двинулась к двери, Надин проводила ее взглядом.

– Хороша, правда?

– Очень, – кивнул Джон.

По лестнице спускались двое – Гарольд Тейверли и Энн. Оба успели переодеться, но, как заметил Джон, Энн сохранила пристрастие к зеленому цвету. Теперь она была в незатейливом узком платьице, подчеркивавшем, но не выпячивавшем ее мальчишескую фигуру. Темные волнистые волосы были аккуратно уложены. Когда Энн подошла к Надин для приветствия, у Джона возникло впечатление, что мыслями она где-то далеко.

– Рада снова вас видеть, Надин! – воскликнула Энн. – Последний раз мы, кажется, встречались в Каннах?

– Да, за кофе в «Галери Флери», – подтвердила та. – Хорошо поездили?

– Замечательно! Советую вам мою новую кобылу, для нее не существует преград.

– Я бы с радостью, но ведь завтра на ней поскачете вы сами?

– Не лишайте меня этой радости! Но можете взять и Джилл. Она по-прежнему у нас. Кажется, она вам нравилась? – Энн повернулась с Джону. – А вы ездите верхом? Как ваша нога? Или вас уже допекли этими вопросами? Я бы на вашем месте с ума сошла!

– В положении окруженного заботой инвалида свои недостатки, – ответил Джон. – Спрашивайте, я не возражаю. Нога лучше, благодарю. Но, боюсь, еще не настолько, чтобы присоединиться к вам уже завтра.

– Обидно! Ну, ничего, мы поставим вас на ноги нашими головоломками. Дайте мне знать, если от меня что-нибудь понадобится, обещаете? Увидимся позднее, Надин. Идемте, Гарольд!

Тейверли улыбнулся Джону:

– Мы бы остались, но за вами есть кому ухаживать. Будьте с ним поласковее, Надин.

Когда они остались одни, Надин нахмурилась.

– Какой гадкий этот Тейверли! – не сдержалась она. – Так учтив, что с души воротит.

– Мне он приглянулся, – произнес Джон. – Разве учтивость – недостаток?

– Она как вода. Сама по себе вода безвкусная, в нее надо что-то добавлять.

– Полагаю, ему свойственна не одна учтивость?

– Еще бы! Все мыслимые достоинства, причем в большом количестве. А также ненависть ко мне.

– Не может быть!

– Откуда вы знаете?

От ее вопроса и от неловкости Джон покраснел, но решил не отступать.

– Мы говорили о вас, – объяснил он. – Не возражаете?

Увидев, что его чашка пуста, Надин наполнила ее.

– Нет, – ответила она. – О чем еще беседовать, как не о других людях? Но лучше не передавайте, что обо мне говорил Тейверли. Я уверена, что он меня простил, а значит, и мне пришлось бы простить этого негодника!

Их прервали. Медсестра в больничном облачении – Брэгли-Корт мог позволить себе и такое! – сообщила о необходимости немедленно поменять Джону компресс. Компресс за чаем? Медсестра извинилась и объяснила, что у нее есть несколько свободных минут, которых позднее может не быть.

– Она ухаживает за миссис Моррис? – догадался Джон, когда вскоре медсестра убежала.

– Да, – кивнула Надин. – Бедная старушка! Пора ей на тот свет!

– Вы имеете в виду избавление?

– А как же! Что толку тянуть? Когда лошадь или собаку нельзя вылечить, ее пристреливают, но людей Бог обрекает на продолжение страданий! – Она поежилась и впервые в жизни неверно истолковала реакцию мужчины. – Только не думайте, будто я не выношу боль! – воинственно проговорила она. – Но, представьте, она мне не нравится. И я спешу насладиться жизнью!

Это прозвучало как нечаянное признание, случайная мысль вслух. Дотронувшись до руки Джона, Надин встала и подошла к окну, чтобы, немного отодвинув длинную штору, уставиться во мглу. Собственное отражение и дерзко мерцающее платье – вот и все, что она увидела в окне.

Джон наблюдал за ней и ждал, когда Надин обернется. Почему она не торопится? И почему ему так хочется, чтобы она обернулась? Его вдруг охватила паника.

«Ерунда!» – подумал он, объятый ужасом.

В то утро, слепой от горя и полный сопутствующего горю эгоизма, он наскоро собрал чемодан и сбежал из Лондона. Его маленький мирок рухнул из-за неожиданного письма. Оно прилетело с неожиданностью отравленной стрелы. Внутри был яд – яд, отравивший струны его веры. Джон бросился на вокзал, не думая, на какой именно, и купил билет до дальней станции – любой, лишь бы умчаться подальше от гротескной иронии внезапной необходимости. Ему подошло бы любое место, лишь бы незнакомое, ни о чем не напоминающее. Кто-то впереди него в очереди в билетную кассу произнес: «Флэншем», вот он и повторил это слово кассиру.

Так вот куда случайно забросил его незнакомец из очереди – туда, где в темном окне опять так явственно, так мучительно отразилась она!

«Ерунда, ерунда! – билась у него в голове настойчивая мысль. – Просто я запутался, отсюда реакция. Плюс подвернутая нога. Господи, больно-то как!»

Джон сосредоточился на боли, надеясь обмануть себя. Он был даже рад мучению, понимая, что страдает заслуженно. Боль всегда навязывает свою игру: все искажает, наделяет малозначительное нелепой значимостью. Вот почему пациенты больниц влюбляются в своих сиделок…

Надин вернулась к нему так же стремительно, как отошла.

– Как вы дальше поступите? – спросила она. – Останетесь здесь? – Видя, что Джон удивлен ее резким тоном, заставила себя смягчиться. – Ну, вы так мало говорите про себя… Может, сегодня вечером вас где-нибудь ждут?

Он покачал головой.

– Куда вы направлялись, когда я встретила вас на станции?

– Разве вы уже не спрашивали об этом? Куда глаза глядят.

– Звучит мрачно!

– Не судите по звуку. Обожаю скитания!

– Понятно. И вот ваши скитания забросили вас сюда…

– Представьте! – У Джона возникло ощущение, будто они описывают круг за кругом, всякий раз возвращаясь в одну и ту же точку, поэтому он решился на прорыв: – Знаете, с ногой дело вовсе не так худо, как кажется. – Впрочем, всего минуту назад он утверждал, что ему очень больно. – Похоже, я могу встать и уйти.

– Считаете, нога вам позволит?

– Наверное.

– Но ответьте на мой вопрос: куда вы отправитесь?

Снова замкнутый круг! Джон потерял терпение.

– Вот и я задаю себе этот вопрос!

– Простите.

Джон не собирался выдавать своего отчаяния. Да и отчаяния больше не испытывал, даже перестал понимать, что это такое.

– Нет, это я должен просить у вас прощения, – пробормотал он. – А вы должны простить меня. Вы так добры ко мне! Не пойму, что со мной.

Но Надин понимала. Потому и отходила к окну в жалкой попытке справиться с тревогой. Что-то случилось, причем внезапно. Она уловила момент события. Это происходило с ней не впервые в жизни. Можно ли этому противостоять? Нужно ли обращать на это внимание? Она вспомнила о лежащей наверху старой миссис Моррис. Настанет день, когда и сама она будет такой! Потом Надин подумала о завтрашней охоте, об обреченных на гибель затравленных существах, о том, что всем, кто сейчас находится в Брэгли-Корт, тоже суждено умереть. Но пока те, кому на роду было написано быть затравленными, не помышляли об ожидающей их судьбе, как и весь Брэгли-Корт, за исключением Надин Леверидж. Она-то всегда это осознавала, потому и требовала от жизни отступного.

– Не надо извиняться, мистер Фосс, – произнесла Надин. – И не беспокойтесь: минет пять сотен лет, а все останется так же. А пока, раз очевидно, что вы не можете двигаться и вам некуда деваться, даже если бы могли ходить, предлагаю вспомнить, что мы с вами – две крохотные точки в бескрайней Вселенной. Допивайте свой чай!

Глава V

Поезд в 17.56

Поезд, прибывший в 15.28, доставил в Брэгли-Корт двух гостей. На поезде в 17.56 прибыли еще четверо. Мужчина в окне «Черного оленя» наблюдал за их высадкой.

Этот поезд, как и его предшественник в 12.10, был скорым, а большинство гостей лорда Эйвлинга отдавали предпочтение именно таким поездам. Приятно было выйти из вагона в полдень, когда солнце стояло в зените, а на небе почти не было облаков. К половине первого гость уже добирался до своей комнаты в Брэгли-Корт, а ко времени ланча, о котором гонг оповещал в половине второго, багаж уже был распакован. Но имелись достоинства и у поезда в 15.28, невзирая на хлопотную пересадку: всегда приятно нагрянуть в загородный дом к пятичасовому чаю! Чай предвкушаешь, ведь его пьешь, уже избавившись от пыли и копоти переезда. Переодевшись во все свежее, снова начинаешь верить в гармонию жизненного ритма.

Но хорошим был поезд в 17.56. Прежде чем сесть в него, можно было с пользой провести день в Лондоне. На саму поездку уходил минимум времени. Да, желтые чашечки Брэгли-Корт приходилось пропустить, но не беда, улыбчивый проводник приносил голубые. А когда ровно в 17.56 раздавался звук катившегося гравия и поезд замедлял ход, станция Флэншем представала во всей своей красе, носильщик проявлял чудеса услужливости, а старый Джим – к 15.28 он никогда не подъезжал, ведь его конь, ветеран, подобно хозяину, нуждался в послеобеденном отдыхе – всегда был готов помочь. Впрочем, доставлять приехавших в Брэгли-Корт ему обычно не приходилось. Там предпочитали лошадей другой породы, к тому же лорд Эйвлинг присылал машину за теми своими гостями, которых не встречал их собственный автомобиль. Но существовали и другие адреса, и порой пассажир поезда в 17.56 называл один из них.

Из четырех гостей, вышедших на платформу в тот вечер, последним сел в поджидавший их «Роллс-Ройс» высокий худощавый джентльмен около сорока лет. Его звали Лайонел Балтин. Он намеренно помедлил, прежде чем погрузиться в машину, потому что это позволило ему стать молчаливым свидетелем некоего небольшого инцидента.

Тремя его спутниками явились, как он установил еще в вагоне-ресторане, актриса Зена Уайлдинг и супружеская пара, влачившая незавидное существование под фамилией Чейтер. Балтину, знатоку человеческих характеров, потребовалось всего две минуты, чтобы понять: в середине их фамилии недостает буквы «e» – тогда она стала бы говорящей и разоблачала бы своих носителей[2]. Даже когда муж смотрел на вас прямо, казалось, будто он поглядывает из-за угла. Жена – та и подавно была лишена дара прямого взгляда. Она была безмолвна и угрюма – только это и уберегало ее от постоянного побуждения разразиться криком.

Зато Зена Уайлдинг была оживленной и разговорчивой особой, не переставала переживать за свой багаж, но при этом использовала любую возможность сделать рекламу своему дантисту. Когда начальник станции заполнял заявку на станционный инвентарь, то о надобности в новых пожарных ведрах ему напомнили ее лучезарные улыбки. Носильщику ее зубы являлись потом во снах, где на их отбеливание тратились вагоны зубной пасты. Но на Лайонела Балтина эта невидаль не произвела впечатления, он бы согласился уделить им лишь один абзац в своей рецензии на театральную премьеру. Его чувства от ее зубов ничуть не пострадали. С чувствами он покончил еще десять лет назад…

Чтобы понять душевное состояние Балтина и ту отрешенность, с какой его тренированный ум воспринял инцидент, чуть не приведший к прорыву целой эмоциональной плотины, придется вернуться на десять лет назад, в тот день, когда рьяный, но доселе неизвестный молодой журналист принял важное решение. Сидя в неказистой жилой комнате и разглядывая себя в зеркале, он изрек: «У тебя ничего не получается. Почему?» Действительно, почему? Почему на него не обращают внимания? А третий за день издатель отказался принять его? Неужели в рвении и упорстве нет толка? В готовности к труду, обязательности, восприимчивости? Балтин обладал всеми этими качествами, а вдобавок к ним средней способностью цеплять одно к другому слова. Почему же тогда он никак не выберется из опротивевшей комнаты? И даже не мечтает о том, чтобы зайти в ресторан напротив и заказать куриное крылышко? Почему, черт возьми, он голоден?!

И тут его отражение как будто изменилось. Исчезли отчаяние и рвение. Взамен возникло нечто новое, и, будучи не только голодным, но и умным, он вгляделся в эту новизну. Имя ей было ранее небывалое, холодное бессердечие. В нем не было места вере в гуманность, поэтому оно не зависело от человечества. У Балтина возникло ощущение, будто в нем отмерла чувствительная душа, а то, что осталось, обрело мощь.

«Либо успех, либо утопиться», – трезво подумал он.

Нахлобучив шляпу, Балтин вышел из дому, еще не решив, как действовать. Река была справа, редакция, где царил недосягаемый издатель, – слева. Швейцар, уже трижды имевший с ним разговор, завидев его, воскликнул: «Ты что, не понимаешь, что значит «нет»?»

Балтин что-то черкнул на клочке бумаги и со словами «Отдай это дураку-издателю» ушел. На бумажке было написано: «Я бы мог отдать вам статью Бернарда Шоу с его подписью. А теперь поздно. Меня можно найти по этому адресу…»

На следующий день статья вышла в газете-конкуренте. Издатель, слабый человек, больше всего боявшийся падения тиража, так и не узнал, что Балтин не отдавал статью конкурентам. За два часа до того, как Балтин накалякал свою грубость, ее продал им его знакомый. Издатель послал за Балтином и предложил работу. Тот предложение отверг.

Ему удалось занять пятьдесят фунтов, и он повел одинокую, странную жизнь. Не чураясь журналистских кругов и света, лелеял свое одиночество. Его манера заставляла предположить некие личные обстоятельства, какие отсутствовали. Встретив Лайонела Балтина в те дни, нельзя было не подумать, что ему досталось крупное состояние, хотя он вовсе не проявлял расточительности, и отныне ему море по колено. А успешный человек привлекает успех.

Трудно сказать, достиг ли бы Балтин своей цели без светской колонки. Она была последним остатком работы, ускоренно испарявшейся в то время, когда он пришел к своему решению, да и она дышала на ладан. Теперь же колонка стала возрождаться. В ней отсутствовала былая мягкость. Она выбалтывала удивительные вещи об удивительных людях. Читая ее, другие люди таращили глаза и морщились от грубости. Попадались в ней и скупые похвалы – в роли приманки. Подпись «Балтин» привлекала внимание.

«А что говорит Балтин?» – все чаще звучал вопрос.

Актриса в ресторане «Савой» – да, теперь Балтин бывал и там – покинула свой столик, чтобы поведать ему о потере жемчужного ожерелья. Всего за две-три недели до этого он преодолел бы пять миль, чтобы встретиться с ней, а теперь она сама прошла пять ярдов ему навстречу. Завтра в его колонке ее ожерелье было оценено вдвое дороже истинной стоимости, здесь же предлагалась душераздирающая история о том, как актриса пренебрегла паштетом из фуа-гра, чтобы рассказать автору о своей утрате. На самом деле на столике актрису ждал всего лишь томатный суп, а ожерелья она вовсе не теряла. Но кого волнуют такие мелочи? Важно было то, что завершающая фраза колонки Балтина граничила с клеветой, не перерастя в нее.

Раньше в колонке Балтина был один абзац, теперь она выросла до двух, дальше – до целой страницы. На возврат пятидесяти фунтов потребовалось совсем немного времени. Балтин «убил» себя, но вместе с собой прежним покончил и с финансовыми трудностями. Его «труп» разбогател…

Подобно тому, как та актриса в ресторане «Савой» клюнула на его известность, Зена Уайлдинг теперь позировала ему на платформе Флэншем, надеясь выжать хотя бы абзац из своего кокетливого багажа, парижской шляпки и ослепительных зубов.

– Как неудобно! Я всех задерживаю? – простонала она, видя, как шествуют к машине мистер и миссис Чейтер.

– Да, – подтвердил Балтин. Впоследствии в его колонке было упомянуто это неучтивое согласие.

А потом Зена забыла про багаж, шляпку и зубы. Про Балтина она тоже забыла. Перед ней предстал мужчина, долгие часы томившийся в «Черном олене».

Она ахнула. На мгновение даже будто бы постарела. Застыв, уставилась на мужчину. У Балтина создалось впечатление, что Зена по-кошачьи выгибает спину. Потом она, отвернувшись, метнулась к машине. В нее как раз садилась миссис Чейтер.

– Что-то случилось? – безразлично осведомилась та.

– Ничего! – крикнула Зена. – Какой угол предпочитаете?

Мистер Чейтер оглянулся, увидел незнакомца и тоже застыл. Но он справился с собой быстрее Зены. Удивленное выражение его лица сменилось улыбкой, и он сделал шаг навстречу чужаку. У того торчала изо рта незажженная сигарета.

– Огоньку? – предложил Чейтер.

Человек с сигаретой был очень бледен. Чейтер чиркнул спичкой, но тот ее задул.

– Скоро увидимся, – процедил он.

– Я бы не советовал, – тихо ответил Чейтер и через две секунды уже садился в автомобиль.

Балтин, собиравшийся последовать его примеру, передумал и с беззаботным видом приблизился к человеку с сигаретой.

– Что это вы? – промолвил он, доставая коробок. – Один конец полагается зажигать.

Человек резко обернулся. Десятью годами раньше Балтин много отдал бы за такое выражение глаз. Теперь испытал всего лишь слабый интерес.

– Лайонел Балтин, – представился он. – Приехал на уик-энд в Брэгли-Корт. Пробуду там до утра понедельника. Я плачу за материал для заметки – если нахожу ему применение.

Второй раз за вечер незнакомец чудом избежал припадка безумия. Впервые это случилось из-за музыки, звучавшей из дешевого автомата.

– Брэгли-Корт? – повторил он неожиданно спокойно. – И вы туда же! – Он прикурил и добавил: – Вам будет о чем написать.

Глава VI

Пятна леопарда

В машине все сидели прямо, чувствуя себя скованно. Балтин был принципиальным противником попыток поднимать людям настроение, а натужное веселье Зены Уайлдинг помогало не больше, чем его молчание. Пассажирам был интересен один-единственный предмет, но о нем не упоминали.

– Знакомство с новым загородным домом всегда волнующе, вы не считаете? – воскликнула Зена, пытавшаяся блеснуть умом. – Все равно что подъем занавеса перед спектаклем.

– Да, – покорно ответила миссис Чейтер.

Это не было поощрением к продолжению разговора, однако Зена опять защебетала:

– А гости? Они как персонажи пьесы. Гадаешь, что произойдет. Конечно, никогда не случается ничего особенного, ну и пусть! Вдруг пожар, ограбление, убийство? Нет уж, спасибо, оставим это драматургам.

Она покосилась на Балтина. Ее болтовня предназначалась отчасти ему, отчасти служила цели самой отвлечься от воспоминания о волнующем мгновении перед тем, как она села в машину. Если это придавало ее речи блеска, Балтин мог бы отметить это в своей колонке.

Но он смотрел в окно, сочиняя заголовки, хотя не пропускал ни одного слова Зены. Следующим молчание нарушил Чейтер, пробормотавший:

– Что? Пожалуй.

При необходимости он мог быть красноречивым, но сейчас необходимости не возникло. Он тоже вспоминал момент перед усаживанием в автомобиль. Правда, в отличие от Зены, не пытался его забыть, а мысленно разбирал происшедшее, гадая о его смысле.

Актриса предприняла еще одну попытку всех расшевелить.

– Вечно мне во всем видится драма, – сказала она, забыв, что ее драма редко превышает уровень музыкальной комедии. – Даже на Ривьере – вам знакома Ривьера? Там я познакомилась с лордом Эйвлингом – да, даже в отпуске не перестаю изобретать сюжеты обо всем и обо всех! Голова знай себе работает без ведома хозяйки. – Она снова взглянула на Балтина, однако тот по-прежнему смотрел в окно, чем сильно огорчал ее. Требовалась настоящая новость. – Да, но рано или поздно приходится возвращаться к работе. Конечно, я наслаждалась отпуском, он был мне необходим после болезни, но слишком затянулся. Мне показалось, будто я долгие годы не наносила грима! – Ее фразу Балтин не мог мысленно не отметить. – Не думаю, что это продолжится. Дело в том – только пока это секрет, – что мне уже предложили роль! Но вы этого не упоминайте, мистер Балтин!

– Обещаю, – отозвался он.

Вот невежа! Ей, наоборот, нужно было, чтобы он нарушил свое обещание. Наконец Зена сдалась, и поездка продолжилась в молчании.

Когда они добрались до места, лорд Эйвлинг приветствовал гостя, прибывшего перед ними: тот прикатил из Лондона на автомобиле. «Эрншоу», – определил Балтин. Он обратил внимание на то, как многословно приветствует гостя лорд Эйвлинг.

– Как я рад, что вы смогли вырваться, сэр Джеймс! – говорил Эйвлинг. – Вы ведь останетесь до понедельника?

– Если меня не отзовут, – ответствовал парламентарий-либерал, оглашая холл густым басом. Говоря, он неспешно и безмятежно оглядывался. Ему была присуща самоуверенность ухоженного и сытого человека. – Земельный вопрос, знаете ли…

– Вечная тема, – улыбнулся лорд Эйвлинг. – Полагаю, мы обсудим и ее. Государственная или частная собственность. Коммунизм или здравомыслие. В наше время среднего пути нет.

Либерал внимательно посмотрел на хозяина дома. Он тоже сомневался в мудрости среднего пути. Умеренность в тот момент находилась в прискорбном меньшинстве. Но его насторожило не это, а противопоставление коммунизма и здравомыслия. Эрншоу мысленно взвесил эти слова. Они так и просились в лозунги: «Коммунизм или здравый смысл», «Коммунизм или здравомыслизм», «Палата здравомыслизма»…

На лестнице появилась достопочтенная Энн, и он шагнул ей навстречу. Благородный голос лорда Эйвлинга не переставал ворковать:

– Мисс Уайлдинг! Как поживаете? Надеюсь, путешествие вас не утомило? – Он задержал руку актрисы в своей. – У нас есть о чем поговорить, не так ли? А вот и Балтин! Как с вами обходится мир? Вернее сказать, как обходитесь с миром вы сами? Захватили ваш большой блокнот? Будьте с ним осторожны, мисс Уайлдинг! Ему достаточно одного абзаца, чтобы возвеличить или низвергнуть! Все мы стараемся не сердить мистера Балтина.

Тот лениво улыбался. Он знал, что за полированным фасадом лорда Эйвлинга прячется тревога. Этот уик-энд являлся отчасти подкупом. Табаком и бусами для кровожадного индейца с ножом для скальпирования. Наконец лорд Эйвлинг уделил внимание последним гостям. Во внезапном приливе ответственности его примеру последовал и сэр Джеймс. Он остался безмятежен, но в его голосе не было прежнего тепла, когда он произнес:

– Удачно все устроилось! Я успел вовремя, чтобы вас представить: мистер и миссис Чейтер, лорд Эйвлинг.

Джон Фосс утверждал, что несуеверен, но теперь, глядя со своего диванчика на дверь, поневоле вел счет. Зена Уайлдинг – десять. Лайонел Балтин – одиннадцать. Кто в последней паре войдет первым? Мужчина? Нет, он замешкался на пороге, и женщина опередила его. Миссис Чейтер – двенадцать. Мистер Чейтер – тринадцать…

Вновь прибывшие разошлись по своим комнатам. Ужин накрывали к восьми часам, к этому времени следовало разобрать вещи и переодеться. Лайонел Балтин проследовал за слугой по мягкому ковру в комнату на третьем этаже. Там его приветствовал взмахом руки сидевший в плетеном кресле художник Лестер Пратт:

– Привет, Лайонел! Нам придется делить одно стойло. Надеюсь, не возражаешь? Хотя возражения не принимаются. Это я придумал.

Балтин не возражал. Его приглашение в Брэгли-Корт тоже было идеей Пратта. Пятьдесят фунтов одолжил Балтину десять лет назад, в критический момент его журналистской карьеры, тот же самый Лестер Пратт. Тогда он был неизвестным художником, а работы его были несравненно лучше нынешних. Пратт открыл Балтина, а тот в ответ открыл Пратта. Не было на свете других двух людей, которые больше друг другу помогали бы и лучше понимали бы друг друга.

– Ну? – подал голос Балтин после пятиминутного молчания.

Пратт усмехнулся:

– Лайонел, в душе я – малое дитя. Обожаю называть тебя Лайонелом и еще больше – выжимать из тебя это «ну?». Уверен, я единственный, кроме его величества короля и Муссолини, у кого это получается. Лайонел Балтин, поставщик мировых новостей и сплетен, высочайший авторитет по части размера воротничка министра Идена и губной помады Греты Гарбо, требует информации у меня! Согласись, это мяч в твои ворота!

– Даже малых детей я не спрашиваю дважды, – напомнил Балтин, снимая с вешалки один из пиджаков Пратта, чтобы повесить один из своих.

– Это дитя тебя придется спросить дважды, – парировал Пратт. – Видишь ли, я обладаю преимуществом: я не сентиментален. Ты полюбил жизнь и станешь драться за нее любым оружием. Я же так сильно не люблю жизнь, и мне чужд страх. Как только жизнь покушается на мое сердце, у меня пропадает к ней интерес. И вот еще что интересно, – продолжил он. – Ты бы не смог наложить на себя руки, даже если бы попытался. А я, если решусь, не стану колебаться. Пусть обо мне судят посмертно, как хотят, – меня при этом уже не будет.

– Малое дитя поторопилось вырасти, что прискорбно, – равнодушно промолвил Балтин. Удивился, что его считают сентиментальным. – Выкладывай!

– Я думал, ты дважды не спрашиваешь! – обрадовался Пратт. – Это твое «выкладывай» – закамуфлированное второе «ну!». Ладно, уступаю просьбе. Первое донесение от авангарда, предназначенное для колонки Балтина «Откуда ветер дует», которую девяносто девять процентов населения предпочитают Гамлету, Библии и Омару Хайяму. Первый абзац: «Мисс Зена Уайлдинг, 32 года для ее добросердечных друзей, 42 для безжалостных врагов и 38 пред ликом Господа…»

– Тридцать семь, – поправил Балтин.

– …оказалась интересной гостьей Брэгли-Корт в этот уик-энд. Она долго ждала шанса прогреметь на театральной сцене, которого по справедливости не заслуживает. Судя по пятнам на шкуре моего ручного леопарда, если она покажет себя с лучшей стороны, но не переусердствует, то к понедельнику получит необходимую ей поддержку.

– Это я уже знал! – бросил Балтин.

– Неизбежная оговорка, – заметил Пратт.

– Первую поддержку Зена Уайлдинг получила на Ривьере, куда отправилась восстанавливаться после тяжелой болезни неизвестной причины и природы.

– Вероятно, подобные тонкости не будут предназначаться для публикации, даже когда станут известны, – добавил Пратт. – Второй абзац: «Знаменитый художник Лестер Пратт, к чьим ногам ныне повержен весь мир портретной живописи, называющий по имени одного несколько менее известного журналиста, галстук-бабочка которого отращивает все более широкие крылышки, провел в Брэгли-Корт несколько дней и дописывает предназначенный на следующий год для Королевской академии потрет единственной дочери лорда Эйвлинга, достопочтенной Энн Эйвлинг». Можешь развернуть абзац в целую колонку.

– Окно выходит на задний двор? – вдруг спросил Балтин.

– На мастерскую, где вызревает вышеупомянутый шедевр. Третий абзац. Полагаю, тебе он больше понравится. «Интересно, что среди гостей Брэгли-Корт находится сэр Джеймс Эрншоу. Хорошо известно, что он не охотится из простого удовольствия. Что же является предметом охоты? Мой леопард доносит, что для политического выживания сэр Джеймс должен обернуться лейбористом или консерватором, в чем ему посодействует достопочтенная Энн Эйвлинг, если он решит далее выживать в шкуре консерватора. Это не подорвет личных политических убеждений сэра Джеймса, поскольку он их вообще не имеет, к тому же сам лорд Эйвлинг может заделаться маркизом, а не каким-то бароном благодаря дополнительному голосу, какой он принес бы консервативной партии».

Балтин удосужился оторваться от гардероба, который созерцал, и удостоить Пратта безразличным взглядом:

– Неужели?

– Да. Благодарю за заинтересованность. За данную новость я возьму деньгами. А вот следующую можешь забирать даром: «Мисс Эдит Фермой-Джонс исследует аристократию по первоисточнику. Жаль, ведь мы не получим того полета фантазии, каким выгодно отличались многие ее предыдущие тома о великосветской жизни, однажды побудившие некую графиню стать регулярной потребительницей дорогого рейнского вина. Судя по пятнам на моем леопарде, ее следующий роман откроется случаем с неким молодым человеком на железнодорожной станции. Красавица-вдова отвезет его в старинный дом, влюбится в него и обнаружит, что на самом деле он – похититель ценных ожерелий. После убийства знаменитого художника за изображение родинки на шейке одной светской дебютантки молодого человека арестуют за это преступление, и лишь красавице-вдове будет ведомо, что его сердце слишком чисто для чего-то худшего, чем кража ожерелий».

– А выяснится, что в действительности знаменитого художника порешил знаменитый журналист? – осведомился Балтин.

Лестер Пратт посмеялся и продолжил:

– Учти, следующий абзац опять продается за деньги. За целых четыре шиллинга. «Если лорд Эйвлинг, уже сталкивающийся втайне с денежными трудностями, станет маркизом, то как он сможет нести возросшие расходы? Очевидно, нашептывает мне леопард, ответом станет чета Роу, нажившаяся на свинине и мечтающая сбросить свиную шкуру, которую притомилась таскать. Они и их очаровательная дочь Рут провели в Брэгли-Корт уже несколько дней, и если Рут введут в высшее общество, то титул маркиза, вероятно, станет лорду Эйвлингу по плечу. Расходы на предшествующее всему этому шоу понесут, кстати, они же».

– Кто красавица-вдова? – спросил Балтин.

– Надин Леверидж, – ответил Пратт со вздохом насмешливого разочарования. – Что ж, раз не удается заинтересовать тебя хозяйскими покоями, заглянем под лестницу. Леопарды не брезгуют даже подвалами. Не удивляйся побегам бамбука на ужин: наш повар – китаец. Мимо? Еще одна попытка. Среди слуг завелся кое-кто привлекательнее повара-китайца – очаровательная горничная Бесси. Фигурка – пальчики оближешь, хоть сейчас в натурщицы. Но соответствующее предложение повергло ее в милое смущение. – Пратт встал и потянулся. – Не стану больше тратить на тебя время, Лайонел. Ты этого не сто́ишь. Пойду пройдусь, прежде чем одеваться к ужину.

– Давай, – кивнул Балтин. – Все равно ты ничего не рассказываешь про самых интересных здешних персонажей.

– Кто такие?

– Мистер и миссис Чейтер.

– Ах, Чейтеры! Да, здесь я бессилен. Про Чейтеров мой леопард пока ничего не пронюхал.

– Как и лорд Эйвлинг! В отличие от Джеймса Эрншоу. Либо меня уже настигло старческое слабоумие, либо Чейтеры тоже что-то знают про Джеймса Эрншоу. Которая кровать моя?

– Вон та.

– Отлично. Я займу другую.

Пратт, смеясь, ушел. В коридоре он задержался. Гарольд Тейверли, которого Пратт не упомянул, улыбнулся ему, входя в комнату напротив.

«Почему этот человек всегда меня раздражает?» – подумал он и стал спускаться, погруженный в размышления.

Глава VII

Белила и краска

Узкий коридор тянулся из гостиной в сад. Когда Лестер Пратт выбрался на тенистую лужайку, туда пятнами падал свет из окон наверху. Одно окно принадлежало его спальне, из него вился вверх тонкий дымок. Вскоре из тени вышла Надин Леверидж. Белизну ее кожи смягчал темно-зеленый цвет платья. Плечи совершеннейших пропорций были открыты взору, узенькие зеленые бретельки – не в счет. На простом зеленом корсаже поблескивала двойная нить жемчуга. Одно плечо, правда, было слегка прикрыто шалью, тоже зеленой, но темнее платья.

«Надин Леверидж – разящее оружие жизни, – пронеслось в голове у Пратта. – Такую женщину боятся только дураки».

Сам Пратт ее не боялся. Пользуясь привилегией наглого живописца, он устремил беззастенчивый взгляд на то, чем она бросала встречным смелый вызов.

– Вы рано переоделись, – заметил Пратт. Она кивнула. – Не боитесь холода?

– Нисколько.

Он поискал в карманах портсигар, но вспомнил, что забыл его в комнате.

– Извините, нечем вас угостить, – сказала Надин. – Это мне дал мистер Тейверли.

Она показала ему свою сигарету. Пратт узнал «Стейт экспресс 555».

– Замрите! – взмолился Пратт. Надин повиновалась, удивленно приподняв брови. – «Леди с сигаретой». «Женщина в зеленом». «Современная Ева». «Просто женщина». Выбирайте сами! Когда мне приступать?

– Чтобы с вами расплатиться, мне пришлось бы заложить жемчуг, – улыбнулась Надин, затягиваясь.

– Какая приземленность!

– Вам это не по вкусу?

Теперь заулыбался Пратт:

– Как же вас должны раздражать такие деревяшки, как мы с Балтином!

– Вздор! Люди не бывают деревянными, – возразила Надин. – Просто городят вокруг себя деревянный частокол, вот и все. Балтин в этом деле большой мастер.

– Согласен. Вдобавок он приковал себя внутри – вдруг выйдет и не устоит? Но я?!

– Что-нибудь рано или поздно расшевелит вас.

– Например?

– Точно не я. Поэтому не стану закладывать жемчуг, благодарю. Тот, кто решится писать мой портрет, должен быть бескомпромиссным идеалистом.

– Идеалист – другое обозначение для человека, возводящего стену вокруг своих страстей.

– Чьи страсти запылают сильнее, когда стена рухнет? Да, мне все об этом ведомо! Пусть он начинает с добрым сердцем. Я позирую лишь добросердечным живописцам. Видела вашу «Мадонну двадцатого века».

– Никогда бы не подумал, что вы страшитесь правды, Надин! – упрекнул Пратт.

– Вовсе нет. Но вся правда не подвластна никакому живописцу. Он пишет только свою половину, а другая половина не может ответить с холста. Та половина, какой я боюсь, – ваша, со всем ее одиночеством.

– Вы проницательны, – пробормотал Пратт, – хотя я не согласен, что есть какая-то вторая половина.

– Разве вы не изображали вторую половину в свои двадцать лет? Я помню картину «Песня юности».

– Боже, пощадите! – простонал Пратт. – Неужели эта ужасная песня будет преследовать меня до самой могилы? К тому же, – добавил он, – разве вы можете помнить ту кошмарную древность? Судя по вашему облику, ваша память не может простираться так далеко в прошлое.

– Я стою в тени.

– Так выйдите на свет!

Надин, поколебавшись, выполнила его просьбу.

– Я верен своему недоумению! – заявил Пратт, глядя на нее. – На вид вам не более двадцати лет. Теперь, полагаю, вы заклеймите меня за волокитство? Нет, этого я не вынесу, особенно после воскрешения моей «Песни юности»! Помилуйте меня, прежде чем полностью обелю себя сам!

– Я вас прощу, – промолвила Надин, отбрасывая сигарету, – только в отбеливатели не гожусь.

– Вот и слава богу!

Она вернулась в дом. Пратт проводил ее взглядом и шагнул на темную лужайку. От нее дорожка вела через кусты в мастерскую.

Придя туда, он стал хлопать себя по карманам, ища ключ. Днем позирования не было: холст заменили лошади. Завтрашнее позирование тоже было под большим вопросом. Предстояло выгнать из Флэншемского леса оленя-рогача и обречь его на смертельный бег – какая там живопись?! Что ж, он мог наложить несколько мазков и закончить портрет в воскресенье. Время поджимало, если следующей предстояло позировать Рут Роу.

– Куда, черт возьми, задевался ключ?

Пратт увидел ключ в замочной скважине и припомнил, что сам, наверное, забыл его здесь, когда приходил в мастерскую с Роу перед чаем, чтобы договориться о портрете Рут.

Он отпер дверь и вошел в большую комнату. Портрет Рут по сравнению с портретом Энн обещал быть скучной работой. В Рут нечего было изображать, а вот в Энн приходилось вскрывать бездонные глубины. Пратт их обнаружил, научился в них заглядывать. Портрет ему нравился, поскольку бросал автору вызов. «Никакого обеления, дитя мое. Мы им покажем! Наше сотрудничество сотворит чудо. Обычно понимание даровано только мне, но ты тоже понимаешь, в этом все дело!»

Приезд Эрншоу добавлял работе оттенок иронического оправдания. Пусть Энн продает свою душу, как они все, – или миф, который принято называть душой… Пратт включил свет и повернулся к портрету достопочтенной Энн Эйвлинг. Портрет был почти уничтожен широким длинным мазком краски. Темно-красное уродство начиналось у правого уха Энн и спускалось по диагонали, поперек ее темно-зеленого костюма для верховой езды. «Что-нибудь рано или поздно вас расшевелит», – прозвучали у него в голове слова Надин, будто кто-то включил на всю мощь невидимый динамик. Его пробила дрожь, он вступил в бой с чувством унизительной уязвимости. «Здесь кто-то сошел с ума, – подумал Пратт. – Приступ сумасшествия!»

Он вспомнил собственный приступ непреодолимого гнева в коридоре у своей двери. Бывает и такое…

Пратт отвернулся от холста, стараясь успокоиться. Оглядел мастерскую. На другом мольберте стояла большая картина – олень, написанный самой Энн. Он был нехорош, хотя Энн удалось передать дикий страх в оленьих глазах – притом что ей, охотнице, не дано было почувствовать этот страх. Несколько секунд он всматривался в глаза животного, потом снова уставился на испорченный холст.

– Что за игры? – воскликнул Пратт. – Не знаю, будет ли у меня удовольствие написать того, кто это сделал…

Он посмотрел на часы. Они показывали без пяти семь. Пратт выскочил из мастерской, запер дверь, сунув ключ в карман. На земле белел окурок. Он нагнулся и подобрал его.

По тропинке кто-то шел. Пратт ринулся вперед и схватил идущего. Им руководил безотчетный инстинкт. Его ударила в грудь чья-то рука, и он пошатнулся. Когда Пратт опомнился, рядом уже никого не было.

В конце тропинки его поджидала фигура.

– Добрый вечер, – раздался мужской голос.

Пратт взглянул на внезапно выплывшее из темноты лицо и улыбнулся:

– Добрый вечер, мистер Чейтер!

– Вы угадали. Мы ведь не знакомы?

– Нет, потому я и угадал. Методом исключения. Вы приехали на поезде в 17.56?

– Верно.

– Вы здесь впервые?

– Да. Милое местечко, не правда ли? Я решил предпринять ознакомительную прогулку.

– Боюсь, в темноте вы мало что увидите.

– Хотя бы научусь ориентироваться. Куда ведет эта дорожка? Тот дом – конюшня? – Чейтер пытался проследить взглядом теряющуюся в темноте тропу.

– Нет, мастерская.

– Значит, тут орудует живописец?

– Во всяком случае, так он себя называет. Вы интересуетесь живописью?

– Не особенно. Кто он такой?

– Его зовут Лестер Пратт.

– Сам Лестер Пратт? Он, кажется, нынче в моде?

– Людям нравятся его работы.

– Всем?

– Тем, кто готов платить за них большие деньги.

– В таком случае он может быть спокоен. Здесь он пишет чей-то портрет?

Пратт немного помедлил, а потом ответил:

– Только что я видел портрет, который он сейчас пишет.

– Хороший?

– Ему нравится.

– Чей портрет?

– Дочери лорда Эйвлинга.

– Дочери, а не жены?

Это было произнесено небрежно, но Пратт понял, что за ним пристально наблюдают.

– Я сказал: дочери! – бросил он.

– Конечно, – улыбнулся Чейтер. – Она хороша собой, хотя я видел ее мельком. Она вот-вот обручится или еще что-то?

– Я вас правильно понял?

– А?..

– Про «еще что-то».

Улыбка Чейтера превратилась в смех, в темноте блеснули его зубы.

– Я никого не хочу обидеть, – объяснил он. – Жених – Эрншоу, наверное? – Пратт не ответил, и он продолжил: – Надеюсь, я не злоупотребляю вопросами. Просто когда ты новичок, полезно кое-что выяснить. Это часто спасает от оплошностей. Вообще-то, среди моих грехов не фигурирует любопытство.

– Это никогда не пришло бы мне в голову, мистер Чейтер, – проговорил Пратт с иронией, но его слова не произвели на собеседника впечатления.

– Честно говоря, мне бы тоже хотелось взглянуть на ту картину, – промолвил Чейтер. – Мастерская не заперта?

– Боюсь, заперта.

– Как же вы сами в нее попали?

– У меня есть ключ, я ее запер.

– Похоже, вы и есть Лестер Пратт!

– Он самый.

– Могли бы меня предупредить! Теперь я буду весь вечер вспоминать наш разговор и пытаться понять, не ляпнул ли какой-нибудь глупости. Или вы сами мне поможете? Я ничего не ляпнул?

В хладнокровном тоне Чейтера звучало нечто дешевое, нарочитое, почти оскорбительное, тогда как невозмутимость Пратта была наследственной.

– Вы же не заглядывали в мою мастерскую, – заметил художник. – Или все же заглядывали?

– Каким образом? Она же заперта!

– Десять минут назад она была открыта.

Выражение лица Чейтера изменилось – оно сделалось настороженным.

– Десять минут назад я здоровался с горничной, – сообщил он.

Часы над конюшней пробили семь.

– Понятно, – пробормотал Пратт. – Значит, вы не провели здесь десяти минут?

– Я только вышел – и сразу встретил вас.

– И больше никого?

– Простите, мистер Пратт, к чему этот разговор?

Пратт пожал плечами:

– Собственно, ни к чему. Увидимся за ужином.

Он собрался уйти, но Чейтер остановил его вопросом:

– Мы друг друга невзлюбили?

– Еще как!

Чейтер был того же мнения. Проводив художника взглядом до дома, он свернул на дорожку и зашагал к мастерской. Если бы Пратт не запер дверь, не видать бы ему за ужином тринадцатого гостя.

Когда вернулся Пратт, Балтин повязывал себе широкий белый галстук. Балтину нравилось все большое. Мягкая шляпа была такой широкополой, словно происходила из Италии, хотя на самом деле ее купили на Пиккадилли.

– Хорошо прогулялся? – спросил Балтин, не поворачиваясь.

– Отлично! – ответил Пратт, сбрасывая пиджак. – Но все равно не получил того удовольствия, какое получила бы на моем месте Эдит Фермой-Джонс.

Прославленный журналист воздержался от вопроса «почему?», зная, что сейчас последует объяснение.

– Мой дорогой Лайонел, Эдит Фермой-Джонс совершила бы сенсационное открытие и выдрала бы из своего романа первую главу.

– Единственное, чего я никак не научусь делать, не прикладывая усилий, – завязывать белый галстук, – проворчал Балтин.

– Ей пришлось бы начать повествование заново, слышишь, низкий лицемер? Да, Лайонел, напрасно я познакомил тебя с сюжетом ее сочинения. В нем наверняка будет фигурировать чудесное ожерелье на шейке привлекательной вдовы, двойная нить жемчуга – ты же любишь приводить цифры? – ценой не менее десяти тысяч фунтов стерлингов. Хочешь, разгони цену до двадцати тысяч! Эдит Фермой-Джонс наврет про пятьдесят. Только ожерелье не украдут! Во всяком случае, этого не будет происходить на протяжении нескольких глав, пока редактору не надоест и он не потребует от нее усилить напряжение. Нет, вместо этого будет изуродована картина. Согласись, это не так избито. Богато первоклассными возможностями для развития и вообще безукоризненный сюжетный ход. Мастерская, шторка натурщицы, манекен художника, странные картины на больших мольбертах, некто, прячущийся за одним из них… – Пратт запнулся, что-то обдумывая, а потом продолжил: – На изуродованной картине в мастерской мисс Фермой-Джонс будет изображена баронская дочь. Цена – тысяча гиней. И все коту под хвост из-за мазка какого-то. Замазано краской, дружище!

– Я думал, такова судьба всех картин, – заметил Балтин.

– Это еще куда ни шло, когда художник один. Но тут их двое. Мазня одного замазана другим. Интересно, что чувствует Джейкоб Эпстайн, когда мажут краской его скульптуры? Презрение? Безразличие? Циничное наплевательство? Или просто бесится? Надо бы спросить его.

Балтин был наделен незаурядным чутьем, поэтому сделал передышку в сражении с галстуком.

– Даже так? – тихо спросил он.

– Знаешь, Лайонел, – сказал Пратт, снимая и отшвыривая башмаки, – у любого живого существа существует уязвимая точка. У слона – за ухом, у меня – под слоем краски. А у тебя где?

– Напиши мой портрет, как пишешь портреты других людей, – узнаешь.

– Похоже, я уже обнаружил ее у тебя, не прибегая к кисти.

– А вдруг у меня ее вообще нет? Или единственный, кому дано точку обнаружить, – неприятная старуха с косой?

– Смерть? – усмехнулся Пратт. – О смерти я не думаю, это так далеко, что…

Он вдруг замолчал. Балтин ослабил галстук, снял его, снова надел и возобновил попытки завязать.

– Ты уверен, Лестер? – спросил он. – Твоя изуродованная картина всего в нескольких ярдах отсюда. Вдруг убийство в романе мисс Фермой-Джонс совершил художник?

– Я не убиваю, – заявил Пратт, но тут же вспомнил свой приступ гнева в коридоре, затем дрожь в мастерской. Он вытянул руку – она не дрожала. Пратт улыбнулся. – Нет, не убиваю. В книге мисс Фермой-Джонс может фигурировать преступление, но в понедельник о нем не напишут газеты. Боюсь, подобного сюжета ты от меня не дождешься. В любом случае, Лайонел, под гладкой поверхностью скрывается буря. Человек, испортивший мою картину, может выглядеть тихоней. Его самого собственный поступок мог удивить сильнее, чем любого другого. Внезапный порыв страсти? Помутнение рассудка? Чего только не бывает! – Он погрозил Балтину пальцем. – Только ни звука об этом, понял? Вот бы у нас, Лайонел, был такой тонкий слух, чтобы слышать бурю, бушующую в тиши! За дверью тишина, в холле внизу тоже, как и на лужайке, в мастерской, там, где лежит пострадавший с подвернутой ногой, тоже тихо. Это зловещая тишина, друг мой, и она долго не продлится!

Балтин наблюдал за Праттом, достававшим из кармана два предмета: окурок сигареты «Стейт экспресс 555» и ключ от мастерской.

– К черту этот галстук! – И Балтин взял другой.

Глава VIII

Чего только не бывает!

При появлении в холле Надин Джон опасливо поднял голову. Незадолго до ужина, когда диванчик перекатили сюда из холла, временно избавив Джона от необходимости общаться, он ощутил умиротворенность. Надин, рано переодевшаяся к ужину, сама руководила подготовкой нового помещения, взяв на себя ответственность за удобство, но потом поспешно упорхнула. У Джона возникло впечатление – вскоре подтвердившееся, – будто ей хотелось побыть еще, но она почему-то передумала.

Ужин получился безупречным. Трудно было догадаться, что кушанья готовил китаец. За время трапезы к Джону разок заглянула только Энн – проверить, все ли у него в порядке.

– Напрасно я не проследила за вашим перемещением, – вздохнула она. – Боюсь, я не делаю и половины вещей, которые мне положены. Хотя данную обязанность взяла на себя миссис Леверидж. Она так мила, не правда ли? Обожаю ее! Если вам что-нибудь понадобится, не постесняйтесь крикнуть и попросить!

Мысль, что кому-то в Брэгли-Корт пришлось бы повысить голос, чтобы о чем-то попросить, вызвала у Джона улыбку.

Темная лужайка за окном, отгороженная танцевальным крылом дома – будь это крыло лекционным залом и лишись холл своей шикарной обстановки, Джон мог бы вообразить, что снова стал студентом и смотрит во двор, где толпятся учащиеся, занятые далекими от занятий мыслями, – способствовала отдыху от забот.

А вскоре отдых был прерван. Гости, кто от доброты, кто от любопытства, посещали его ненадолго или по меньшей мере просовывали голову в дверь, чтобы произнести ободряющее словечко или просто улыбнуться. При этом мужчин, за исключением Гарольда Тейверли, среди них не было, зато женщины буквально сменяли друг друга. Миссис Роу представила ему свою дочь Рут – старомодное существо, склонное густо краснеть по любому поводу и без повода. Зато мисс Фермой-Джонс краснеть не умела и за десять скучных минут умудрилась расхвалить шесть из своих шестнадцати детективов.

– Они, конечно, ужасные, – лицемерно оговорилась она, почему-то решив, что ей не поверят, – но что поделать, если на них есть спрос? Можешь написать плохой психологический роман? Значит, тебе по плечу хороший детектив. Моя цель – воодушевлять читателей, и тут уж неважно, с чего начать, – надеюсь, вы меня понимаете, мистер Фосс. Но я не должна мучить вас болтовней о литературе, а то у вас вдобавок разболится голова!

Леди Эйвлинг представила Джону Зену Уайлдинг. Вероятно, она надеялась, что та задержится, но беседа прервалась, когда актриса увидела в дверях лорда Эйвлинга.

– Простите, – прошептала она, – я должна идти. Меня ждет скучный разговор. Надеюсь, вернусь.

Побывала у него еще раз и Энн.

Не показывалась лишь Надин Леверидж. Оставаясь ненадолго один, Джон воображал ее в танцевальном зале, откуда доносилась негромкая музыка. Он видел ее так ясно, что приходилось сражаться с собой, чтобы усмирить фантазию… Внезапно Надин появилась наяву и застала на его лице это истовое выражение борьбы с самим собой.

Возможно, она сбежала с танцев, хотя ничто на это не указывало. Надин выглядела так же аккуратно, как в первый раз, жемчужины лежали на ее холодной коже в прежнем порядке.

– Мне уйти? – спросила она с обезоруживающей резкостью.

– Господи, даже не думайте! – воскликнул Джон. – С какой стати?

– У вас встревоженный вид. Наверное, не дает покоя нога?

– Есть немного.

– Тогда я пойду. Вам лучше побыть одному. Знаю, вы стольких успели принять! Спокойной ночи!

– Вы нисколько не… Подождите! Вы же не уйдете?

– Не хотите меня прогнать?

– Только не это!

– Ладно. Вообще-то, я пришла не для того, чтобы сразу уйти, – улыбнулась Надин и приблизилась к окну. На противоположной стороне темной лужайки лаяла собака. – Хейг беспокоится. Хейг – местный сторожевой пес. А еще это – избранный лордом Эйвлингом способ сохранять память о великой войне. Хотя не понимаю, чего ради помнить о войне…

Надин задернула занавески, спрятав лужайку и отчасти заглушив воинственные кличи Хейга. Пододвинув к кровати зеленый шелковый пуф, она уселась на него.

– О чем будем говорить, мистер Фосс? О важном или о пустяках?

– Предоставляю выбор вам, – улыбнулся он. – Безопаснее всего короли и капуста.

– Безопаснее всего?

Он покраснел от смущения. Осел! Обычно Джон ловко вел беседу, но сейчас не смог бы болтать даже о королях и капусте, не затоптав их ногами. Забыл, что с некоторыми женщинами мужчина не может говорить о пустяках. За самыми тривиальными словами всегда будет скрываться смысл, нравится он им или нет, любовь это или презрение… Беседа с ними равносильна уравнению самой жизни.

– Возьмите сигарету и успокойтесь, – предложила Надин и протянула ему тонкий золотой портсигар. – Они очень длинные, но вы не обращайте внимания.

Она чиркнула спичкой. Пламя озарило ее лицо, и Джон поразился совершенству ее черт. Это было, конечно, совершенство, достигнутое в салоне красоты, то есть не должно было носить столь громкого имени. Цепляясь за эту мысль, он потянулся к огоньку. Как только Джон прикурил, Надин задула спичку и зажгла следующую, чтобы закурить самой. Какое-то время они курили молча. У него возникло мучительное чувство, что зря проходят бесценные секунды, гаснущие, как искры, в бездне времени. Внезапно Надин подняла голову.

– Да, я помню, сюда долетает музыка! – воскликнула она. – Она дразнит вас так же, как дразнила меня, когда я лежала на этой кушетке два года назад?

– Я не танцор, но музыку люблю.

– Вы созданы для дипломатической службы. Тактично отвечаете на вопросы! Лично я не могла лежать спокойно! Тогда здесь блистали танцоры лучше нынешних. Кроме Тейверли – впрочем, даже он умудрился наступить мне на ногу… – Она вытянула ногу и покрутила золотистой туфелькой. – Никто из этих толком не умеет танцевать. Сам лорд Эйвлинг неплох – но остальные… Сэр Джеймс танцует с помпезной осторожностью – представляете? Пратт, похоже, думает лишь о том, чтобы не позволить вам угадать, какими будут его следующие па. Я под любого умею подстроиться, только не под него. Уверена, он делает это нарочно. А его закадычный друг Балтин – тот и вовсе не танцует. Во всяком случае, не подает виду, будто умеет, а просто наблюдает за всеми с оскорбительным скучающим видом. Я сбежала от него и от Роу. А уж Чейтер – бог мой! Мы чуть не подрались!

– Как Чейтер танцует? – спросил Джон, чувствуя, что вся эта болтовня – только прелюдия. – Не представляю его хорошим танцором.

– Почему?

– Не знаю…

– Вообще-то, вы правы. Как бы это лучше описать? Он и давит, и не давит. Наверное, это мысленное давление. Пока мы танцевали, он постоянно задавал вопросы – спокойно, как будто так и надо. – Надин рассмеялась. – Даже про нас спросил!

– Про нас с вами?

– Выяснял, давно ли мы знакомы.

– Да пошел он к черту! Какое его дело?

– Примерно так я и ответила. Чейтер, правда, был очень вежлив. Он мне напоминает умницу-червяка! А после разговоров с умными червяками всегда хочется принять ванну!

– Наверное, вы с ним чуть не подрались, когда указали, что он лезет не в свое дело? – предположил Джон.

– Нет, в тот раз обошлось. Но потом он сказал: «Я слышал краем уха, будто ваш муж служит в армии?»

– Представляю… – пробормотал Джон. – Каков грубиян! Как он вообще тут оказался?

– Мне это тоже невдомек, мистер Фосс. Иногда лорд Эйвлинг приглашает странных гостей, но на сей раз превзошел себя: таких, как Чейтер, я раньше тут не встречала. Вы-то хоть знаете, что мой муж не служит в армии?

Джон кивнул, надеясь, что не краснеет, вспоминая рассказанное Тейверли.

– А кто вас просветил?

– Вы ведь и сами знаете?

– А, как же – Гарольд Тейверли! Он был одним из лучших друзей моего мужа.

– Был и остается.

Надин пытливо посмотрела на него и улыбнулась:

– Вы выразились изящно! Хотите знать, остается ли Гарольд Тейверли и моим другом? Нет, забудьте, я спрашиваю лишнее. – Она вздохнула. – Вот мы и расправились с королями и с капустой!

Она хотела встать с пуфа, но вместо этого слегка сгорбилась. Со спины съехала зеленая шаль. Надин полуобернулась, чтобы ее подхватить, и скользнула голым плечом по рукаву Джона.

– Ваше первое побуждение было верным, – заметил он.

– Какое?

– Разве вы не собирались уйти?

– Да, но решила остаться.

– Напрасно.

– Вы, случайно, не боитесь Чейтера?

– Еще чего, черт возьми! Прошу прощения…

– Мне нравится, когда бранятся по делу. Леверидж был в этом деле большой мастер! Тогда, может, боитесь меня?

– Не исключено. Но больше – самого себя. Так что вам лучше уйти.

– Это ничего не даст.

– То есть?

– Вам захочется, чтобы я вернулась.

Джон задохнулся. В этот момент он не мог решить, чудо она или заслуживает ненависти.

– А если предположить, что так и есть? – спросил он.

– Не надо предполагать. Жаль, что я вас сюда привезла. Это я и хотела вам сказать. А теперь мы можем смотреть правде в глаза. Если отказываться видеть факты, то они неимоверно искажаются или становятся бесплодными.

Все же она чудо, решил Джон. Мысль, чтобы не уклоняться от фактов, избегать привычных уверток, принесла ему облегчение, хотя он не представлял, куда это заведет.

– Тогда позвольте одно допущение, – попросил Джон. – Это кое-что объяснит. Я о своем поведении. Вы столкнулись со мной в неудачный момент, миссис Леверидж. – Он назвал ее «миссис Леверидж» на всякий случай, для пущего спокойствия. – Излишне говорить вам о вещах, касающихся только меня самого. Но прошу принять их как объяснение моего поведения и любых глупых просчетов. По-моему, вы правильно поступили, не послушавшись своего первого побуждения – уйти. Более того, я в этом уверен. Кое-что необходимо было сказать – мы не знали, что именно, – а теперь, надеюсь, это сказал я. Вы свободны, можете идти танцевать.

– Я не говорила о пылком желании возвращаться туда, – напомнила Надин.

– Тогда – куда хотите.

– Только не оставаться здесь? Учтите, если я не останусь, то не пройдет и нескольких секунд, как вы, забыв о ноге, вскочите и прыгнете мне на шею!

– Боже! Я категорически это отвергаю!

– Не отвергайте, лучше сделайте именно это, но так, как подскажу вам я. Я знаю о мужчинах гораздо больше, чем вы о женщинах. Так обычно и бывает, как ни трудно мужчинам в это поверить; о вас я тоже много знаю. Не перебивайте! Я вам расскажу, что знаю. Не даты и не факты. Мне не известен год вашего рождения, в каком доме вы живете. Ваш любимый спорт мне тоже неведом, хотя я уверена, что он существует и что это не охота. Вы не из тех, кому нравится убивать, вы стали бы делать это только во имя Англии. Судя по вашему виду, подобного безумия в вашей жизни тоже хватало. – Она вдруг запнулась. – Хотите, чтобы я продолжала? Я вас предупредила!

Джон кивнул. Надин затушила сигарету в пепельнице и продолжила:

– Не знаю, что за беда выгнала вас из Лондона в такую даль, как Флэншем, даже без адреса места, где переночевать… Между прочим, вы стояли за мной в очереди в билетную кассу в Лондоне. Можете сами поразмыслить, значит ли это что-нибудь и веселит ли оно вас… Но я знаю, что вы не поступили бы с ней подло, как бы ее ни звали. Хотите – считайте, что именно из-за этого знания – нет, интуитивного, неосознанного чувства – я проявила к вам больше внимания после вашей неприятности, чем следовало бы. Не стану утверждать – раз уж мы совершенно откровенны, – что это меня совсем не привлекло. Но я быстро поняла, что вы меня не преследовали.

Он смотрел на нее во все глаза, она смеялась.

– Забавно, как мало мужчины верят в женскую интуицию, – заметила Надин. – И как при этом сильно они от нас зависят! Вы действительно думаете, что… если бы из поезда выпал какой-нибудь Чейтер, то я и его переправила бы сюда?

– Уверен! – воскликнул Джон. – Вы не бросили бы Чейтера, как и любого другого, в такой дыре!

– Не идеализируйте меня! – взмолилась она шутливым тоном. – Я ведь вас не идеализирую… Просто считаю вас по-мужски прямым. Нет, раньше я не бросила бы Чейтера на произвол судьбы, но теперь даже насыпала бы над ним холмик. Я отвезла бы его к врачу и там оставила. Даже если я приуменьшаю в себе добрую самаритянку, даже если бы я привезла Чейтера сюда, то точно не ушла бы ради него с бала, не стала бы с ним курить и заниматься королями и капустой. Я путаю метафоры? А если мне так же необходимо предостеречь вас, мистер Фосс, как вам – меня?

В ее взгляде читался вызов. Джон отбросил догадку, что она, возможно, всего лишь насмехается над ним. Он знал, что это некчемная догадка. Теперь пришел к новому решению: лучшей самозащитой будет и дальше идеализировать Надин.

– Сдается мне, я вот-вот уйду с головой под воду, – пробормотал Джон.

– С кем не бывает!

– Верно. Жизнь – загадка. Но я готов признаться, что еще не успел приобрести достаточно опыта. – Он не исключал, что несет непростительную чушь, болтает, как мальчишка. – Понимаете, я пребываю в изумлении. С возрастом это, вероятно, пройдет, хотя мне бы не хотелось. Сегодня утром мне показалось, будто это уже прошло, но теперь я не уверен… – Он прервался, потому что его посетила неожиданная мысль. Надин придвинулась ближе, следуя не своему, а его настроению. Он поспешно продолжил: – Вас только что посетила поразительная догадка. Вы говорили о моей проблеме. Не знаю, что удивительнее – то, что вы догадались, или то, что я не стал возражать… Я не знал, что способен с кем-либо обсуждать ее. Когда мужчину отвергают…

– Разрешаю вам остановиться.

– В общем, мужчина склонен это скрывать. Так мне, по крайней мере, казалось. Он не хочет, чтобы его жалели. Выбирает умственное одиночество и никого в него не допускает. На самом деле это глупая экзальтация, замешенная на жалости к самому себе. Но все равно… Что я несу? Что со мной творится? Какая белиберда!

Его пронзило безотчетное чувство. Он смотрел на Надин во все глаза и не шевелился. У него взмок лоб. В следующее мгновение губы Надин прижались к его губам.

За свою жизнь Надин целовала многих мужчин, но никого и никогда так, как она целовала сейчас Джона Фосса. В этом поцелуе была не только страсть, но и что-то материнское.

– Я не нарочно, – промолвила она. – Простите, Джон.

Она резко повернула голову. На пороге стоял Чейтер.

– Прошу прощения, – произнес тот. – Я искал лорда Эйвлинга.

Он затворил дверь и исчез.

– Ну, что скажете? – усмехнулась Надин. – Как мы поступим с мистером Чейтером?

Глава IX

Чейтер – тринадцатый

– Этот человек опасен, – продолжила она. – Будем реалистами. Два факта не вызывают сомнения. Во-первых, я – скотина. Во-вторых, Чейтер все знает.

– Да какое мне дело до Чейтера! – вскричал Джон, борясь с головокружением.

– Вам нет до него дела?

– Ни малейшего!

Надин насмешливо улыбнулась, и он неверно истолковал выражение ее лица.

– Значит, скотина – я. Мне-то на Чейтера наплевать, но я забыл про вас!

– Я совсем не об этом. Не беспокойтесь за меня: я закаленная.

– Не надо!

– Что такое?

Он смотрел на нее почти сердито.

– Мне невыносимо слышать, когда вы говорите о себе так, словно вы…

– Худшая на свете женщина? Нет, Джон, я не такая. Обычно я, играя в игру – какой бы опасной она ни была, – выбираю игроков, знакомых со степенью риска. Я с вами совершенно честна и не скрываю ни своих добродетелей, ни грехов. Но вам лучше перестать меня идеализировать. У мужчин вроде вас есть подобная склонность. Я назвала себя скотиной потому, что застала вас врасплох и навлекла на вас неприятности.

– Ничего подобного!

– Иных слов я от вас и не ждала. Вы даже лучше, чем ваш галстук старой школы.

– Теперь идеализируете меня?

– Вот уж нет! Я могла бы наговорить вам такого, что у вас надолго испортилось бы настроение. Но я хочу спасти вас от неприятностей. Если для этого мне достаточно пожелать вам доброй ночи и уйти, то немедленно сделаю это.

– Не поможет!

– А что поможет? У вас есть предложения?

– Да.

– Хорошие?

– Предложение одно-единственное – и если вы знаете меня так хорошо, как хочется надеяться, то поймете его достоинства.

– Тогда выкладывайте.

– Продолжайте быть со мной честной. Трюк в стиле актера Дэвида Гаррика вам не удастся.

– Дэвид Гаррик?

– Он напился, чтобы излечить Аду Ингот от любви к нему.

– Напиваться я не стану, – улыбнулась Надин. – Но ваше предложение мне по-прежнему непонятно.

– Оно сводится к ответу на простой вопрос.

– Звучит рискованно!

– Вероятно. Вам придется согласиться на честную игру.

– Не спросите же вы, что я о вас знаю такого, что способно испортить вам настроение?

– Нет. Можете добровольно рассказать об этом. Так я могу задать вопрос?

– Пожалуйста.

– Когда вы меня поцеловали, у вас было ощущение, что начинается новый роман?

Она хотела уклониться от ответа. Так и поступила бы, если бы Джон не упомянул Дэвида Гаррика. Это ослабило ее оборону, к тому же, видя, как он ищет в ее взгляде подтверждения, Надин усомнилась, что сможет обмануть его. Впервые в жизни у нее возникло чувство, что ее победили.

– Как насчет того, чтобы снять вопрос?

Надин предоставила ему шанс, но Джон отверг его, покачав головой.

– Нет, у меня не было ощущения, что начинается новый роман, – ответила она. – Что теперь?

У Джона не было ответа на ее вопрос. Поцелуй можно было истолковать по-разному. Он выдал себя выражением лица, и Надин, чувствуя, что к ней возвращается сила, захотела употребить ее милосердно.

– Послушайте, Джон, – произнесла Надин. – Кстати, вы можете обращаться ко мне по имени, в наше время это ничего не значит. Я не порывистая дурочка, хотя есть глупцы, не согласные с этим; тем не менее я быстро реагирую на развитие ситуации. Такая уж у меня натура. Помню даже день, когда обнаружила это. Меня поцеловал один смазливый болван, лишивший себя шанса на повторение словами: «Не можешь быть хорошей – будь осторожной». Я отвесила ему пощечину, а урок усвоила. Отказалась от страховки. Но – не знаю, поймете ли вы меня, – я не стала себе изменять, не приняла скуки и самоуничижения, не стала жить чужой жизнью. Для такой, как я, это была бы не жизнь. Вот я и решила быть осторожной, придерживаться собственных правил. – Она немного помолчала, а потом продолжила: – Забавно, что я все это вам рассказываю после нескольких часов знакомства! Одно из моих правил – откровенность, хотя, признаться, моя откровенность с вами вышла необычайно поспешной – с чего бы это?

Джон поборол побуждение предложить вариант ответа. Его завораживал самоанализ Надин, и он боялся прервать ее.

– Отчасти повинны вы сами. Вам нелегко врать. Куда все это нас приведет? Я поцеловала вас, Джон, потому что мне вдруг захотелось…

– А еще потому, что вы знали, что мне тоже этого хочется!

– Вы относитесь к жизни очень серьезно, верно? – Он кивнул. – Для вас все важно, особенно в вашем нынешнем состоянии. Отсюда мое плохое настроение, желание сохранять истинные пропорции… Но где там! У меня ничего не получается. Лучше бы вам – для вашего же блага – не оставаться здесь на уик-энд.

– Я рад, что остаюсь, – заявил Джон. – Если не создаю вам трудности. Я о Чейтере…

– Он не причинит мне вреда.

– Пусть только попробует!

– Лучше сидите смирно. Не хватало мне выступать свидетельницей в суде! Послушайте, Джон, неужели поцелуй двух свободных людей на приеме может привлечь внимание шантажиста?

– Шантажиста? – удивился Джон.

– Просто вырвалось, не обращайте внимания.

– Вы сказали серьезно.

– Он показался мне субъектом такого пошиба, хотя закон советует не выдвигать подобных обвинений бездоказательно.

– А вы располагаете доказательствами?

– Нет.

– Но знаете больше, чем говорите?

Надин заколебалась, припомнив один мелкий инцидент.

– Так, мелочь… – пробормотала она. – Но если у вас, Джон, есть тайны, советую не выбалтывать их в присутствии Чейтера.

– Нет уж, выкладывайте! – потребовал он. – Не нравится мне этот субъект. И потом, у меня есть причина проявлять любопытство. Если Чейтер способен причинить нам неприятности, я бы хотел узнать о нем побольше.

Надин взглянула на него с интересом и рассмеялась:

– Я удовлетворю ваше любопытство, а вы объясните, чем оно вызвано? Предлагаю сделку: я – вам, вы – мне.

– Хорошо! – Он тоже засмеялся. – Только, чур, вы первая!

– Ну, слушайте. Это произошло перед ужином, сразу после того, как вас перевезли сюда. Уйдя от вас, я стала очевидицей маленькой комедии. Или трагедии? Мисс Уайлдинг – вы с ней уже знакомы?

Джон кивнул:

– Она заглянула сюда незадолго до вас. Потом ушла с лордом Эйвлингом – кажется, чтобы почитать ему пьесу.

– Вот как? – Надин немного помолчала и продолжила: – Мисс Уайлдинг спускалась по лестнице. Я уже переоделась, она еще нет. Томас – один из лакеев, мне он не нравится, за ужином чуть не опрокинул мой бокал с шампанским – выскочил из тени и сунул ей конверт. Пока мисс Уайлдинг разглядывала конверт, откуда-то появился – совершенно бесшумно, по-кошачьи – Чейтер и врезался в нее. Она выронила конверт, он поднял его и отдал ей с извинениями. Но я заметила, что сначала он прочитал надпись на конверте.

– Звучит неважно, – заметил Джон. – Но, возможно, это мелочь, не заслуживающая внимания?

– Возможно, – согласилась Надин. – Но после этого, поднимаясь по лестнице, мисс Уайлдинг была вся красная. Чейтер бросился бы за ней вдогонку, если бы я не попросила у него огонька.

– Понятно. Он дал вам прикурить?

– Весьма неохотно.

– Что произошло дальше?

– Он сказал: «Прохладный вечерок, не правда ли?» – и поспешил вверх по лестнице следом за мисс Уайлдинг… Звучит как отъявленная сплетня, понимаю. Обычно я не сую нос в чужие дела. Что ж, вы сами напросились.

– Спасибо, что просветили.

– О нет, мне нужна полноценная оплата!

Джон сделал вид, будто ему стыдно.

– Я говорю вам это лишь потому, что вы попросили, – промолвил он. – Если в ваших сведениях ничего не содержится, то в моих и подавно. Вы суеверны?

– Мне простительно, я скорбная вдова.

– В таком случае вам следует знать, что здесь остаются ночевать тринадцать гостей.

– Ровно тринадцать? – воскликнула Надин, выдавая тоном сомнение в собственной неуязвимости. – Вы хорошо посчитали?

– Это сделал за меня мистер Тейверли.

– Надеюсь, вы-то не суеверны?

– Не больше, чем вы! Но даже будь я позорно суеверен, теория Тейверли позволяет мне успокоиться. Он сказал, что несчастье может произойти с тем, кто перешагнет тринадцатым через порог дома.

– Кто же тринадцатый?

– Чейтер. И вот что я вам скажу, Надин: если он позволит себе пакость по отношению к вам, то поплатится за это! Помяните мое слово.

Надин серьезно посмотрела на него и встала с пуфа, на котором сидела:

– Будьте осторожны, Джон! – Она протянула ему руку. – Я бы не простила себе, если бы с вами случилась беда. Ну все, время прощаться.

Он задержал ее руку в своей:

– Спокойной ночи. Я не питаю никаких иллюзий. Но все мои слова были серьезными. Очень серьезными!

Глава X

Неспокойная ночь

В ту ночь многим не спалось. Золотистый ретривер Хейг беспокойно расхаживал по своему вольеру рядом с запертой мастерской и нюхал воздух холодным черным носом. Неприятные события предчувствовал не он один. Олень, обреченный на то, чтобы утром быть изгнанным ловчими из зарослей вереска и папоротника, вскинул голову, предчувствуя скорую опасность, но и сознавая свое достоинство. Ему пошел пятый год, и он только что перешел из категории подростка в категорию зрелого рогатого красавца. Потом он опустил голову и снова сделался невидим, почти прижав рога к спине. Фазан в роще близ Брэгли-Корт по неведомой причине встрепенулся во сне. Горностаев рядом не было. Неужто сама невероятная смерть уронила на его крыло тень, подыскивая себе новую жертву? Хитрый старый лис, полакомившийся мышами и жуками, дольше обычного обустраивался в земляной норе в глубине Майл-Боттом. Он тосковал по барсуку, чье жилище позаимствовал, жалея, что тот не смирился с судьбой и вступил в ссору из-за тетерки. А ведь они могли бы подружиться…

Джона Фосса разбудил беспокойный Хейг, внезапным приступом лая прогнавший его сон, вспомнить который, увы, не получалось, как он ни старался. Сон был приятный, но мешало ворчание пса. Вместе с бодрствованием вернулась боль в ноге.

«Проклятие! – подумал Джон. – Не иначе, я придавил ногу во сне».

Часы пробили один раз. Час ночи или половина неизвестно какого часа? Он чиркнул спичкой и осветил циферблат своих наручных часов. Половина первого. Джон удивился. Надин покинула его всего час назад. Он думал, что прошло гораздо больше времени. Джон немного полежал с закрытыми глазами, вспоминая ее уход, то, как она выглядела, подойдя к двери, еле слышное шуршание мягкого зеленого платья, прощальную улыбку – и странную тишину потом. В танцевальном зале не звучала больше музыка. За дверью тоже стало тихо, не считая шагов людей, шествовавших по холлу в свои спальни. Раздался голос мистера Роу: «Поговорим завтра о портрете Рут». Эти слова были, видимо, обращены к Лестеру Пратту, но ответа Джон не услышал. Вскоре проговорила миссис Фермой-Джонс: «Вряд ли она будет пользоваться большим успехом, чем «Конина». Даже я редко преодолеваю рубеж в тридцать одно издание. Да, дорогой мой, тридцать одно. Думаю, рекорд побили только «Добрые товарищи» Пристли, «Еврей Зюсс» Фейхтвангера и «Если придет зима» Хатчинсона. Ну, и неприличная книжица «На Западном фронте без перемен» Ремарка… Но эта книга лучше! Она больше похожа на «Крылья над городами». Читали?» Последовала блаженная тишина. Миссис Фермой-Джонс поднялась наконец по лестнице, и ее голос стих. Затем миссис Чейтер промолвила: «Ну, с меня довольно, а ты можешь подняться, когда захочешь». Предпоследним подал голос Тейверли: «Спокойной ночи, Энн! У вас усталый вид». Последней была Энн: «Есть немного. Спокойной ночи».

После этого Джон уснул. Теперь он пытался снова погрузиться в сон, но безуспешно. «Чего собаке неймется?» – подумал он, когда Хейг опять залаял. Где-то отворилась дверь – или это было его воображение? Нет, кто-то крался через холл. «Последний гость поднимается наверх, – подумал Джон, мысленно следуя за невидимым гостем по лестнице. – Любопытно, кто это?» Но человек вместо лестницы приблизился к его двери. Джон рывком сел.

– Только на пять минут, – прозвучал тихий голос лорда Эйвлинга.

Ручка двери повернулась.

– В такой поздний час? – Шепот принадлежал Зене Уайлдинг.

– Хочу, чтобы вы это увидели, – произнес лорд Эйвлинг. – Династия Хань! Подлинник! Две тысячи лет! Дельфт – уже подражание…

Дверь приоткрылась на дюйм-другой и вдруг захлопнулась.

– Нет, нельзя! Как я забыл? Там Фосс!

– Ничего, посмотрю завтра, – сказала Зена Уайлдинг, и Джон уловил в ее голосе облегчение. – Буду предвкушать удовольствие!

– Я вам даже завидую, моя дорогая. Обсудим заодно вашу пьесу. Впрочем, я уже сейчас могу сообщить, что почти принял решение…

– Вы серьезно?

– Это вас осчастливит?

Джон заткнул себе уши – тон лорда Эйвлинга была такой, что он не мог поступить иначе. Посидев минуту, он опустил руки. Оказалось, правда, что он поторопился.

– Прошу вас… Спокойной ночи! – прошептала Зена.

И тишина.

«Это никуда не годится! – огорченно подумал Джон. – Необходимо уснуть! Не иначе, все это мне приснилось». И он зажмурился. Убеждал себя, что не слышит собачьего лая, что наконец-то погружается в сон. Сила убеждения была так велика, что сон взял свое. Только это не был безмятежный сон. Он был полон шагов, шороха зеленого подола Надин. Подол превратился в глубокую шелковую лодку, в которой Джон сначала плыл с Надин, потом с Зеной Уайлдинг, а затем с Эдит Фермой-Джонс. «Мистер Пратт пишет мой портрет, – по-собачьи пролаяла Эдит Фермой-Джонс. – Это отпугнет моих читателей. Я должна уничтожить его!» Картина в раме была за стеклом, на него и обрушился кулак разгневанной писательницы. Стекло треснуло, Джон проснулся от звона и сел.

Он больше не плыл в зеленой шелковой лодке, а сидел на кровати и таращился в темноту. «Неужели мне пригрезилось стекло? – удивился он. – Эдит Фермой-Джонс лаяла тоже во сне?» Через секунду-другую Джон сообразил, что лай был настоящий, потому что прозвучал снова: раз, другой, третий, все дальше и дальше.

Скрипнула дверь. На сей раз лорд Эйвлинг был ни при чем: дверь открывали где-то в другом месте. Скрип донесся через окно. А вскоре Джон услышал женский крик. Кто-то пробежал по холлу. Новые шаги – медленные, осторожные. За ними последовало восклицание.

– Эй! – Это был голос Чейтера.

– Кто здесь?

Второго голоса Джон не узнал, но говорил мужчина.

– Что вы здесь делаете?

– Я, сэр… Я подумал… – Тон внезапно изменился. – Где-то открылась дверь!

– И что?

– Сквозняк, дует…

– Подождите!

Приказ не был выполнен. Недолгую тишину нарушил звук бегущих шагов. Другой мужчина спросил:

– Вы открыли дверь, сэр?

– Я? Конечно нет!

– Тогда позвольте узнать, зачем вы спускались? – В вопросе прозвучал робкий вызов.

– Почему бы не ответить? – отозвался Чейтер после паузы. – Я спустился, поскольку услышал голоса.

– Понимаю, сэр.

– А зачем спустились вы?

– По той же самой причине.

Джон был готов поклясться, что оба лгут.

– Похоже, мы не ошиблись, – произнес Чейтер. – Или у вас есть иное объяснение того, что дверь открыта?

– Я мог забыть запереть ее.

– Это ваша обязанность?

– Да, сэр.

– Как ваше имя?

– Томас, сэр.

– Запомню. Понимаете, Томас, даже незапертая дверь сама собой не открывается.

– Там не в порядке защелка. Дверь могла распахнуться от порыва ветра.

– Предлагаю назвать истинную причину того, что вы здесь очутились.

– Я уже сказал! – воскликнул Томас. – Мне послышались голоса, как и вам, по вашим собственным словам…

– Ладно, ладно! Не надо повышать голос! Допустим, нам обоим почудились голоса. В дом проник грабитель? Тогда почему мы его не ищем? Может, дело не в этом, Томас? А в женщине? Правильнее сказать, горничной? Бесси ночует в доме или в какой-нибудь пристройке?

Томас помалкивал. Джон не мог видеть багрового румянца на обычно бледных щеках дворецкого, выражения изумления, постепенно сменявшегося гневом. Вскоре Чейтер негромко произнес:

– Слушайте внимательно, любезный. Я не задаю вопросов, они излишни. Вы пришли сюда не для того, чтобы ловить грабителя. Вашей карьере не поспособствует, если завтра кто-нибудь станет выяснять, зачем вы сюда явились. Правильнее всего для вас будет сию же минуту вернуться к себе так, чтобы никто больше не узнал, что вы покидали свою комнату. Помогу я вам или нет, зависит от моего решения и от вашего поведения.

– Что вы хотите сказать? – пробормотал дворецкий.

– Разве не ясно? Я знаю все, что необходимо, чтобы сильно навредить вам – и Бесси. Поэтому если у меня будут к вам мелкие поручения, то вы их выполните. Не пойму, чего вы ждете! Нет уж, стойте!

До слуха Джона донеслось тяжелое дыхание и сдавленный стон боли.

– Хотите перелома? – осведомился Чейтер.

– Отпустите! – взмолился Томас.

– Лучше не знать, что подумала бы о вас Бесси, если бы увидела вас сейчас. Боюсь, с ее расположением к вам было бы покончено, и она подарила бы свою симпатию кому-нибудь еще. Уж больно она хорошенькая… Проваливайте!

Джон слышал, как дворецкий возвращается в помещение для слуг. Вскоре раздались шаги самого Чейтера, причем не в направлении главной лестницы, а по коридору, выводившему на заднюю лужайку. Джон решил, что именно дверь, открывающаяся на лужайку, и послужила темой препирательства, это она открылась перед тем, как столкнулись Чейтер и дворецкий.

Тишина затянулась, нервы у Джона были на пределе, он напряженно ждал возвращения Чейтера. Часы в холле снова пробили один раз. Час ночи или половина второго? Он потерял счет времени. Хотел включить лампу, но его рука замерла. Снова раздались шаги Чейтера. «Каков негодяй! – подумал Джон. – Что за пакость он устроил на сей раз?» Он напряг слух. В коридоре, на ковре, на лестнице – всюду было тихо. Тишина опять грозила затянуться. Джон гадал, чем занят Чейтер. Опять послышались шаги – в холле и на лестнице. «Куда он ходил? Вынюхивал в ночи возможность совершить очередную подлость?» Дотянувшись до лампы, Джон посмотрел на часы. Они показывали без двадцати пяти минут два.

Теперь холл был пуст, и он мог попытаться уснуть. Пролежав еще какое-то время без сна, Джон рисковал бы встретить утро разбитым. Он попробовал считать овец – не помогло: все овцы напоминали Чейтера. Сосредоточился на другом лице: вдруг Надин его усыпит? Джон представлял ее волосы, глаза, губы, не испытывая стыда. В голове теснилась всякая ерунда: чужие дела, обрывки не дававших уснуть мыслей, удручающая ответственность, хотя он понятия не имел, что с ней делать и кто будет ему признателен, если он взвалит ее на себя. Хотелось от всего этого спрятаться, забиться туда, где никто не найдет! Самой блаженной тайной была, конечно, Надин. Джон представил, каково это – лежать в ее объятиях… «В холле по-прежнему кто-то есть! Что за наваждение!»

Лицо Чейтера вытеснило лицо Надин. Джон был возмущен до глубины души. Почему бы этому типу не пойти спать? Не иначе, он опять спустился и приник ухом к замочной скважине… «С меня довольно! – решил Джон. – Сейчас я преподнесу этому ничтожеству сюрприз!» Он осторожно сполз на пол. От боли из глаз посыпались искры, но Джон стиснул зубы, сдержав стон. Встав и хватаясь за мебель, он запрыгал к двери. Там, взявшись за дверную ручку, Джон замер, прислушиваясь. С той стороны, без сомнения, кто-то находился. Он повернул ручку и распахнул дверь.

В высокое окно над лестницей, прямо на ковер в холле, светила луна. В ее свете, повернув голову к Джону и подобрав одной рукой подол вишневого пеньюара, стояла Энн. Как ни удивлен был Джон, он подумал, что на портрете она должна была быть запечатлена именно такой. Линия рта мягкая, губы чуть приоткрыты, выражение глаз трудно понять. Луна словно бы высветила истинную нежность натуры Энн, как она ни старалась скрыть ее при свете дня. Сейчас, пред ликом ночи, она отважилась предстать такой, какой была на самом деле. Пеньюар подчеркивал ее мальчишескую фигуру, однако не лишал ее женственности.

Но было еще что-то, принудившее Джона нарушить драгоценную тишину: он уловил не только ее отвагу, но и потребность в утешении. Он был уверен, что смелая поза Энн маскирует испуг. Нужно было развеять ее страх и избавиться от страха самому.

– Извините меня, – произнес Джон. – Мне показалось, будто я что-то услышал…

Его голос нарушил ее оцепенение. Она улыбнулась:

– Вам не показалось. Вы слышали мои шаги. Это мне надо просить у вас прощения.

– Что вы!

– Я вас разбудила?

– Нет.

Джон чувствовал, что Энн признательна ему за легкость и отсутствие любопытства, хотя был огорчен тем, что и от нее услышал ложь.

– Я спустилась за книгой, – объяснила она.

– Поздно же у вас появилось желание почитать!

– Так бывает, когда я не могу уснуть. Как вы здесь оказались? Дохромали до двери? Давайте я отведу вас обратно.

– Спасибо, сам справлюсь.

– Глупости!

Энн подошла к двери и помогла Джону вернуться к дивану. Усадив его, она воскликнула:

– Как вам не повезло!

– Ничего, все пройдет. Это же не пожизненная инвалидность!

– Нет, не пожизненная, – кивнула Энн. Это был один из многих моментов, которые он потом вспоминал. – Как нехорошо с моей стороны вас тревожить! Если вы кому-нибудь пожалуетесь, мне будет очень стыдно.

Джон уловил в ее словах просьбу.

– Можете на меня рассчитывать, – улыбнулся он. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи.

Он посидел несколько секунд, слушая ее шаги на лестнице. Про книгу она даже не вспомнила.

Глава XI

Хейг

– Обязательно вставать ни свет ни заря? – сонно спросил Балтин.

– Уже семь, – сказал Пратт, приближаясь к окну и поднимая штору. – Какое утро!

– Камины еще холодные!

– Ранний подъем был не с целью сидеть до завтрака у камина. Прогулка – вот цель!

– Для одних это так, для других нет, – проворчал Балтин, отворачиваясь от света. – Да опусти ты эту штору!

Пратт улыбнулся, полюбовался лужайкой и выполнил просьбу друга. Через полчаса он уже был на лужайке. Там рассеивались остатки тумана, воздух по-осеннему бодрил. Подняв голову, Пратт оценил желто-красную листву и голубизну безоблачного неба, где заливался ранней песней жаворонок.

– Иллюзия радости и красоты, – пробормотал он.

Чем только не радует жизнь, когда человек вопреки всякой логике позволяет себе наслаждаться иллюзией!

Он пересек лужайку, глядя уже не в небо, а на свои мокрые от росы башмаки. Его шаги самой своей периодичностью контрастировали с ленивым колыханием тумана. Пратт добрел до ярких кустов и двинулся сквозь них к мастерской. Он уже потянулся к дверной ручке, когда его внимание привлекло одно окно. Оно было разбито. Пратт уставился на битое стекло под ним. Потом, снова ненадолго подняв глаза к небу, воскликнул:

– Что ты на это скажешь, блаженный дух?

Затем он опять перевел взгляд на битое стекло. В мастерской кто-то побывал. Хотя нет – в этом случае битое стекло упало бы внутрь. Кто-то покинул студию через окно. Но прежде чем вылезти наружу, нужно было проникнуть внутрь.

Пратт шагнул к двери, достал ключ и отпер замок. В мастерской все вроде осталось таким же, как накануне вечером. Главным здесь был испорченный поперечным мазком малиновой краски портрет Энн. Пратту понравилось, что он способен смотреть на это спокойно. Он покосился на другие холсты и мольберты, на большие полотна кисти самой Энн, изображавшие оленей, на предметы обстановки. Как будто ничего не пострадало…

Пратт шагнул к картине с оленем, громоздкой и плохой, как он напомнил себе шепотом. Холст был так огромен, что позади него почти не был виден мольберт. Пратт заглянул за мольберт.

– Возможно, – пробормотал он, – возможно…

Он немного поразмыслил, глядя на пол, снова уставился на портрет Энн, отступил на шаг и нагнулся достаточно низко, чтобы холст, позади которого он находился, заслонил портрет Энн.

– Вероятно… А что потом?

Пратт выпрямился и приблизился к разбитому окну. Как ни мало оно было, в него мог пролезть взрослый мужчина. Окно побольше, в косой крыше, осталось целым. Он изучил края осколков, опасливо просунул наружу голову, снова ее втянул. Вскоре Пратт покинул мастерскую, заперев дверь и положив ключ в карман.

Он обошел домик мастерской. За ним тропа тянулась в лес. Пратт двинулся по ней, заметив в нескольких ярдах, под кустом, какую-то бурую кучу. Подойдя к ней, он наклонился. Куча при его прикосновении осталась неподвижной.

Возвращаясь к дому, Пратт встретил садовника.

– Боюсь, с одной из ваших собак стряслась беда, – сообщил он. – Она лежит слева от тропинки, за мастерской. Сходите взгляните.

Балтин встретил возвращение Пратта ворчанием, но не соизволил повернуться на другой бок.

– Я надеялся, что тебя не будет подольше, – сознался он.

– Меня и так долго не было, – возразил Пратт, падая в кресло. – Тебя интересуют мертвые собаки?

Балтин повернулся и приоткрыл один глаз:

– А должны?

– Я спросил первым.

– Не особенно.

Пратт закурил.

– Ты ужасный сосед по комнате, – заявил Балтин. – Вскакиваешь ни свет ни заря. Напускаешь зловонного дыму. Да еще болтаешь про мертвых собак. Это такой способ нагулять аппетит перед завтраком?

Пратт молча продолжил извергать зловонный дым.

– Ну, что там? – улыбнулся Балтин.

– Его зовут – вернее, звали – Хейг. Золотистый ретривер. В данный момент он лежит под живой изгородью с раной в боку.

– Его убили?

– Без сомнения.

– Браконьер, наверное?

– Может быть и такая версия.

– У тебя есть другая?

– Я этой версии не придерживаюсь.

– Пожалуй, мне пора вставать, – со вздохом пробормотал Балтин, с сожалением отрываясь от подушки и высовывая из-под одеяла ногу. – Какой же версии придерживаешься ты?

– Не уверен, что она у меня есть, – признался Пратт.

– Но догадка-то имеется?

– Я размышляю над тем, не один ли и тот же человек убил собаку и испортил мою картину.

– Где связь?

– В разбитом окне.

– Где находится разбитое окно?

– Ага, стало интересно?

– Недостаточно, чтобы звонить в свою газету.

– Ставлю сто сигар, что ты туда позвонишь еще до вечера!

– Ненавижу пари, – буркнул Балтин. – Где разбитое окно-то?

– В мастерской.

– Неужели?

– Представь. Кто-то выбил его, чтобы вылезти оттуда. Сказать зачем?

– Как будто у меня нет собственных мозгов!

– Вот и напряги их.

– Чтобы оттуда вылезти.

– Лучше не зли меня, Лайонел, – предупредил Пратт. – Что бы ты сам сделал, чтобы покинуть помещение? Вышел бы в дверь! А этот человек разбивает окно – а почему? Он не может выйти в дверь. Я запер ее!

– Когда?

– Давай уточним подробности. Они понадобятся тебе для сенсации на первой странице. Вчера я посещал мастерскую трижды. В первый раз – утром, когда Энн мне позировала. Я звал ее продолжить днем, но она ускакала с Тейверли. Тогда я заманил туда Роу – это был второй раз, – чтобы показать ему портрет.

– В надежде на будущее покровительство.

– Он заглотнул наживку. Но мы говорим не об этом. Тот, второй раз, был до чая, примерно в половине пятого. Когда мы шли через холл, Тейверли беседовал с Фоссом. Мы перекинулись парой словечек. – Пратт немного помолчал. – Во второй раз в мастерской никого не было, я совершенно уверен в этом. Но – теперь мы подбираемся к главному – я по рассеянности забыл ключ в замке. В третий раз я побывал там после твоего приезда и нашего разговора. Ты не запомнил, когда я ушел?

– В шесть часов сорок одну минуту.

– Откуда такая точность?

– Я журналист.

– Понятно! – усмехнулся Пратт. – Журналисты – ушлый народ. В общем, ты почти угадал. По пути в мастерскую я задержался, столкнулся в коридоре с Тейверли, пообщался на лужайке с Надин Леверидж и примерно без десяти семь добрался до мастерской, где обнаружил, что портрет Энн испорчен. Через минуту-две я ушел оттуда в последний раз, заперев за собой дверь.

– Ты кого-то там запер?

– По-моему, это очевидно.

– Этот кто-то – назовем его Z – забрался туда между половиной пятого и шестью пятьюдесятью?

– Примерно в шесть сорок. Дадим ему больше времени на причинение ущерба.

– Ты уверен, что в твой третий приход окно еще не было разбито?

– Я бы обязательно заметил.

– Но ты не заметил Z.

– Ты прав. Зато теперь я знаю почему.

– Где он прятался?

– За другим холстом, очень большим. Я проверил свою версию и убедился, что, присев, он мог остаться невидимым.

– Ты нашел какие-нибудь улики?

– Нет.

– Продолжай. Что сделал Z после того, как ты запер его?

– Вот здесь начинается самое любопытное, – произнес Пратт. – Если собаку убил Z, то вылез он не сразу.

– Почему?

– Мне знаком голос Хейга. Вчера он лаял до поздней ночи.

– Это та самая псина, которую я проклинал за гавканье?

– Да.

– Тогда он был жив даже после полуночи.

– Вот именно.

– Ты уверен, что лаял именно Хейг?

– Совершенно уверен.

– И убежден, что погибший пес – Хейг?

– Да.

– Полагаешь, его убил Z?

– Нет. Хотя лай и разбитое окно вроде звенья одной цепи. Пес залаял бы, услышав звон разбитого стекла, и тому, кого он облаял, это не должно было понравиться.

– В таком случае нам всего лишь остается выяснить, зачем Z задержался в мастерской с семи часов вечера аж до полуночи, а то и позднее. Казалось бы, мелочь, что нам за дело?

Пратт улыбнулся:

– Непременно выясним, Лайонел. У тебя получится отличная сенсация!

– Сомневаюсь, что мертвая собака годится для заголовка, – заметил Балтин.

– Зависит от того, куда эта мертвая собака нас приведет.

– А куда она нас приведет?

– Пока не знаю. Ты задал неумный вопрос. Хотя чего еще ждать от неумного человека? Только и умеешь, что спекулировать на чужих знаниях. Слушай! Я обнаруживаю, что мне испортили картину, – я, знаменитый художник! Картина – портрет интересной молодой леди, чьи фотографии помещают «Татлер», «Скетч» и «Байстендер». Разве фотография ее испорченного портрета недостойна появления на твоей первой странице? Но пока ты ее не получишь. Название: «Кто это сделал?» Кто же? Не известный ли игрок в крикет, вернувшийся к себе в комнату незадолго до моего появления в мастерской? Его окурок я нашел перед мастерской. Тогда ключ торчал в двери. Войти мог любой.

– Тейверли?

– Разве я тебе не говорил, что порой впадаю в бешенство при виде Тейверли? Возможно, это не проходит мимо его внимания. Очень любопытно! Химически мы с ним не смешиваемся. Ему не нравится мой портрет Энн, хотя он не говорит об этом вслух… А взять Надин Леверидж, рано одевшуюся к ужину и курившую – между прочим, сигарету Тейверли – на лужайке, когда я вышел из дома. Можно заподозрить и Чейтера, он находился на лужайке, когда я шагал обратно. Хочется изобразить его в виде жабы! Не говоря о неизвестном, с кем я столкнулся в темноте, заперев мастерскую. А тот человек, который в это время был пленником мастерской? Ты, Лайонел, сказал, что нам остается выяснить, зачем Z просидел с мастерской с семи до двенадцати. На самом деле нам необходимо узнать кое-что гораздо более важное. Мы должны найти Z! Ты будешь сегодня на охотничьем сборе?

– Собирался.

– А я нет. Я поохочусь на двуногое, а не на четвероногое, ближе к дому. Кажется, тебе это тоже больше по вкусу.

Балтин обдумал слова Пратта и принял решение.

– Я могу сослаться на зубную боль, – произнес он.

– Выбирай, – подытожил Пратт. – Та и другая охота может завершиться убийством.

– Я выбираю зубную боль!

Глава XII

Мелкие подробности

Для завтрака в Брэгли-Корт не существовало определенных правил. Можно было остаться в своей спальне и запросить еду туда, а можно спуститься в большую столовую и позавтракать за длинным овальным столом. В то утро в своих комнатах остались только двое: Надин Леверидж и Зена Уайлдинг. Остальные, за исключением Энн, уже сидели за столом, когда вошли Пратт и Балтин.

– Где Энн? – осведомился лорд Эйвлинг, затянутый в щегольской костюм для верховой езды. – Разве она была не с вами, Гарольд?

– Со мной, – ответил Тейверли. – Энн заставила меня скакать на своей новой кобыле. Красотка!

– Вам понравилось?

– Великолепно! Я не сто́ю одного ее копыта!

– Я бы не разглядела копыта, так вцепилась бы в гриву и зажмурилась бы! – неожиданно пошутила мисс Фермой-Джонс. Она считала своей литературной обязанностью блистать за завтраком, но это давалось ей нелегко. – Рада, что поеду в автомобиле. Кто со мной?

– Мы! – ответил Колбасный Король, отходя от супруги и нацеливаясь на тост с томатами. – Вся семейка Роу!

И он громко засмеялся над собственной шуткой, как всегда поступал, если не улыбались остальные.

– Боюсь, так вы многое пропустите, – заметил лорд Эйвлинг. – Впрочем, водитель опытный, он постарается сократить упущение до минимума.

– Я всегда приветствую местный колорит, – промолвила писательница. – Вы заядлый охотник, сэр Джеймс? – Она повернулась к депутату-либералу, поглядывавшему на дверь.

– Я плыву по течению, – ответил Эрншоу и кивнул Пратту и Балтину. – Что скажут живопись и журналистика?

– Живопись охотится главным образом за заказами, – усмехнулся Пратт. – А журналистика мучается зубной болью. Вывод: свободные профессии останутся дома.

– Зубная боль! – подхватил лорд Эйвлинг и сморщился. Можно было подумать, что он, как хозяин дома, возлагает на себя вину за страдания журналистики. – Надеюсь, не очень сильная?

– Жить буду, – успокоил Балтин. – В отличие от зверя в лесу.

Последнее замечание заставило всех умолкнуть. Тишину нарушила миссис Роу, что случалось с ней нечасто. Сочтя молчание напряженным, она решила разрядить обстановку. Этим утром все были напряжены, и ей оставалось лишь гадать, в чем причина. Наверное, так всегда бывало перед охотой.

– Конечно, я знаю, что не права, – заявила миссис Роу, – но всегда надеюсь, что лисица убежит от собак.

– Олень, мама! – поправила ее дочь укоризненным тоном.

– Не все ли равно!

– Черед лис придет в следующем месяце, – произнесла леди Эйвлинг. – Сегодня последний день, когда разрешено охотиться на оленей. Но их можно не жалеть, миссис Роу: они топчут посевы, портят деревья, от них столько неприятностей!

– Тогда зачем прекращать охоту? – удивилась миссис Роу. – Почему не перебить всех до одного?

– Подобный вопрос, миссис Роу, – не удержался Пратт, видя, что больше никто не желает ей отвечать, – истинный британец задавать не станет.

– Почему?

– Лично меня занимают не столько олени и лисы, сколько собаки, – продолжил Пратт торжественным тоном. – Полагаю, лорд Эйвлинг, вам доложили о моей находке?

Лорд Эйвлинг нахмурился:

– Вы про Хейга? Мы обсуждали его гибель перед вашим приходом. Какая трагедия!

– Выяснилось, как это произошло?

В ожидании ответа лорда Эйвлинга Пратт сверлил глазами Чейтера.

– Скорее всего, дело рук браконьера, – сказал лорд Эйвлинг.

– Понятно. Пес слишком расшумелся. Но как он выскочил из своего вольера?

Чейтер, почувствовав взгляд Пратта, поднял голову.

– Это могло случиться, когда туда попытался проникнуть браконьер, – предположил он.

– Зачем браконьеру проникать туда? – удивился Пратт.

– Чтобы стукнуть пса по голове.

– Нет, убийца применил нож, – уточнил Пратт.

Присутствующие за столом поежились. Одна миссис Чейтер не шелохнулась. Балтин повернулся к ней и стал наблюдать, как она буравит взглядом свою тарелку. «Так и разбить недолго», – подумал он. Эдит Фермой-Джонс вытаращила глаза, миссис Роу ахнула.

– Нож… – пробормотала она.

– Этого я не слышал, – признался Эрншоу.

– Есть кое-что еще, о чем пока никто не слышал, – заявил Пратт. – Например, разбитое окно мастерской.

– Об этом мне не доложили! – удивленно воскликнул лорд Эйвлинг.

– Значит, я оказался первым.

– Полагаю, браконьер – или кто он там был? – залез в мастерскую, и тут собака залаяла, – предположил Джеймс Эрншоу. – Дверь мастерской была заперта?

– Единственный ключ от нее у меня, – ответил Пратт.

– Вы, конечно, уже побывали там сегодня утром?

– Разумеется.

Пратт наступил Балтину на ногу под столом.

– Что же вы там обнаружили?

– Если не считать разбитого окна, то все осталось так же, как накануне вечером, – ответил Пратт.

Воцарилось молчание. Он внимательно наблюдал за одним концом стола, Балтин за другим.

– Значит, на ваше последнее произведение, Пратт, никто не покусился, – наконец произнес Тейверли.

Пратт ничем не выдал своего отношения к этой реплике.

– Вандализм? – вдруг сказал Чейтер. – Нож предназначался для картины?

– Любопытное предположение! – оживилась Эдит Фермой-Джонс. – Может, это был не браконьер, а завистник, ваш конкурент-художник? У вас есть соперник, мистер Пратт? Кажется, у меня уже складывается сюжет!

Лорд Эйвлинг попытался положить конец разговору.

– Не хватало, чтобы это испортило нам день! – заявил он. – Не перейти ли к теме повеселее?

– Я согласен, милорд, – промолвил Чейтер. – Правда, что вы выступаете продюсером пьесы?

Эрншоу, снова скосивший глаза на дверь, внезапно уставился на Чейтера, словно его поразила внезапная мысль. В следующее мгновение в столовую вошла та, кого он ждал, – в темно-зеленом костюме для верховой езды, совсем не такая, какой предстала ночью перед Джоном Фоссом. Губы были поджаты, весь ее облик выражал напористость.

– Простите за опоздание, – громко произнесла Энн. – Надеюсь, меня чем-нибудь напоят.

– Что тебя задержало, милая? – спросила леди Эйвлинг.

– Я заглядывала к бабушке.

– Как она?

– Не очень хорошо. Кофе, пожалуйста, Бесси. Намечается замечательный денек!

Ее настроение не соответствовало настроению остальных, но никто не возразил, все постарались приободриться. Разговор больше не касался неприятных предметов, сосредоточившись на охоте.

В холле завершался одинокий завтрак Джона. Он поздно проснулся, чему был не рад, потому что терпеть не мог спать слишком долго. Первый час бодрствования был посвящен утомительным медицинским процедурам и приему доброхотов. Впрочем, та, чьего сочувственного внимания он ждал больше всего, так и не появилась, и Джон заканчивал утреннюю трапезу в одиночестве, посматривая на дверь.

Настроение у него было неважное. Мало того что он был прикован к койке, так еще не давало покоя ощущение пребывания на периферии событий и огорчала осведомленность о не касавшихся его вещах. Ему до боли хотелось перекинуться словечком с каким-нибудь своим добрым знакомым. Один человек, с которым Джон был в определенном смысле хорошо знаком, несмотря на краткость знакомства, находился поблизости, однако сближение с этой персоной было невозможно из-за ее сногсшибательной красоты. Он бы предпочел, чтобы Надин была не так хороша, тогда он мог бы наслаждаться ее обществом добросовестно, без задней мысли. Впрочем, если бы она не была красавицей, разве он так томился бы по ее обществу? Джон отказывался даже мысленно отвечать на подобный вопрос.

Дверь распахнулась, и он постарался скрыть разочарование: на пороге стояла леди Эйвлинг.

– Как ваше самочувствие? – осведомилась она.

– Хорошо! – заверил Джон. – Пожалуйста, не беспокойтесь за меня.

– Представляю ваши мучения… Вы ведь ездите верхом?

– Никогда в жизни не сидел в седле. Повезло, можно сказать.

– Почему?

– Нельзя тосковать по тому, чего не знаешь. Меня отлично устроят книги, благо их множество!

Лорд Эйвлинг предусмотрительно снабдил Джона полудюжиной книг.

– Вы любите читать?

Ею руководила обычная учтивость. Он чувствовал, что ничуть ей не интересен, и нисколько не был этим удивлен.

– Очень. Здесь есть томик Мейсфилда.

– Да, мне он тоже нравится. Его романы всегда такие… В общем, не стесняйтесь просить все, что вам понадобится. Звонок у вас под рукой. Я отправлю к вам господ Пратта и Балтина, они остаются здесь. Хотя нет, Балтин не придет: у него болит зуб.

Леди Эйвлинг вспомнила, что за завтраком журналист ограничился одной-единственной репликой. Кто-то мелькнул у нее за спиной.

– Не задерживайся, Энн! – сказала она через плечо. – Выезд через четверть часа.

– Во сколько сбор? – поинтересовался Джон.

– В одиннадцать. Мы выезжаем в десять тридцать.

Одарив Джона улыбкой, леди Эйвлинг упорхнула. Джон ждал, когда дверь снова откроется. Ожидание не превысило двух минут.

– Как наш больной? – прогудел Роу.

– Первый класс! – заверил Джон.

– Вот и славно! Знаете, я вам даже завидую! Какой заманчивый у вас огонь в камине!

Мимо Роу проскользнула горничная Бесси с подносом, на котором стоял большой синий кувшин с водой. Джон не сразу понял, что увидел кувшин. Синева мелькнула перед его глазами и исчезла в направлении лестницы.

– Ну, будьте молодцом! – воскликнул Роу. – Что вам еще остается, ха-ха!

Он уже собирался закрыть дверь, но вдруг шагнул в сторону.

– Доброе утро, миссис Леверидж! Вы, как я погляжу, при полном параде, и не зря! Прислушайтесь к старику: вам идет верховая езда!

Он пропустил Надин в холл и ушел. Атмосфера изменилась. Только что пострадавший чувствовал себя как в мертвецкой, а теперь ощущал электрические разряды, лишь молний не хватало. Джон даже забыл о своей ноге и попробовал подняться, но опять упал на подушку, решив не уподобляться школьнику.

– Не спрашивайте о моем самочувствии! – взмолился он. – Я больше этого не вынесу!

– Вы ответили, не дав мне спросить, – улыбнулась Надин. – Вам полегчало!

– С чего вы взяли?

– Мне подсказало ваше чувство юмора.

– Вздор! – отмахнулся Джон. – Просто храбрюсь. Учтите, я не стану говорить вам комплиментов. Довольно того, который уже прозвучал.

– Два лучше одного.

– Извольте: вы великолепно выглядите. Не имея на это права, кстати, потому что одежда для верховой езды изуродует кого угодно – исключая вас. Как вам спалось?

– Как всегда, хорошо. А вам?

– Вторую половину ночи слишком хорошо, первую – отвратительно.

– Нога?

– Нет.

– Я?

– Даже не это!

– Я рада. Что же вас беспокоило?

Джон замялся. Ему хотелось ей рассказать, но трудно было решиться.

– Когда вы выезжаете?

– С минуты на минуту.

– Я ждал вас с утренним приветствием раньше. А когда вернетесь?

– Зависит от оленя.

– Предположим, олень поведет себя прилично.

– Если такое предположить, он обязательно выкинет какой-нибудь фокус. Сбор в одиннадцать, но охота может начаться в половине двенадцатого, а то и только в полдень – кто знает?

– Сколько времени продолжается гон?

– Тоже зависит от оленя. Он может пробежать и десять, и двадцать миль – на север, на юг, на восток, на запад! Предполагается вернуться к пятичасовому чаю. Но если вы хотите сказать мне нечто важное…

– Ага, наш интересный инвалид! – раздался у Надин за спиной голос Эдит Фермой-Джонс. – Вам лучше? Одно из преимуществ моей профессии – возможность творить даже в самом болезненном состоянии. Если я, конечно, в сознании. Представляете, мистер Фосс, мой «Крутой холм» написан во время выздоровления после удаления аппендикса.

Она величественно шагнула вперед. Надин, посторонившись, издевательски надула щеки у писательницы за спиной.

– Я вас проведаю, когда вернусь, – пообещала она. – Держитесь!

– Обязательно. Хорошей охоты!

Дождавшись ухода Надин, мисс Фермой-Джонс спросила:

– Кстати, вы читали «Крутой холм»?

– Нет, кажется, пропустил, – ответил Джон, борясь с желанием нагрубить. В действительности он пропускал все книги Эдит Фермой-Джонс и не считал это своим недостатком.

– Она могла бы вас заинтересовать, – не унималась писательница. – Там есть героиня, как две капли воды похожая на миссис Леверидж. Она – любопытный типаж, или вы другого мнения?

– Типаж?

– Все мы типажи! – воодушевилась она. – Вы, я. Я – непременно! Учитесь классифицировать людей – это половина успеха. Один тип реагирует так, другой – по-иному. Берем ситуацию, группируем вокруг характеры, и если ситуация хороша, если вы разбираетесь в людских типах, то книга сочиняется почти сама собой. Помню, как я начинала «Трещину в полу»… Так называется роман, входящий в серию «Леди-красавица». Странная вещь, мистер Фосс: самое трудное – разобраться с титулами действующих лиц…

Кивая, Джон следил за немым кино в холле у нее за спиной, в кадре дверного проема. Там встретились Надин и Зена Уайлдинг. Вскоре обе исчезли. Сразу после них мимо двери прошли лорд и леди Эйвлинг. Кино стало звуковым, лорд Эйвлинг ворчливо проговорил: «Где Энн? Эрншоу уже ждет. Знаешь, дорогая, жаль, что она…» Через несколько секунд промелькнуло семейство Роу, похожее на кур, торопящихся гуськом к кормушке… Их сменили Энн и Гарольд Тейверли. Энн была суровее обычного, словно обдумывала трудности предстоящей погони, Гарольд наблюдал за ней с таким видом, будто назначил себя ей в защитники.

– Я забыла платок! – воскликнула Энн, остановившись. – Ступайте, Гарольд, я вас догоню.

– Конечно, у каждого писателя свой метод, – продолжала разглагольствовать Эдит Фермой-Джонс. Впоследствии, в воспоминаниях Джона, ее голос звучал как капризный аккомпанемент к зловещей мелодии. – Например, Эдгар Уоллес пользовался диктофоном. Он умудрялся сочинить роман за один выходной. У Брета Гарта уходило целое утро на одну запятую и день на то, чтобы убрать ее. То есть у Оскара Уайльда. Агата Кристи…

Энн убежала. Тейверли обернулся и проводил ее взглядом.

– Мой собственный метод оригинален. Хотите послушать? Прежде чем начать – еще до того, как взяться за перо – никаких пишущих машинок! – я долго прогуливаюсь…

В кадре появился Чейтер, вынимавший руку из заднего кармана брюк.

– Я думал, что буду последним, – произнес он, – но на лестнице столкнулся с Энн.

– С Энн? – пробормотал Тейверли.

– Прошу прощения, я забыл про «достопочтенную», – оговорился Чейтер. – Не видели мою жену? – И вышел из кадра.

– Мистер Фосс, как я уже говорила, сначала я должна познакомиться со своими персонажами. Мне надо знать, как они будут реагировать. А уж потом…

Она вдруг замолчала. К двери подошел Тейверли. У Джона появилось странное чувство, что его фигура на экране стала объемной. Даром это не прошло: Эдит Фермой-Джонс наконец-то опомнилась и завершила свой монолог.

– Мистер Тейверли! – воскликнула она. – Нам уже пора?

– Автомобилисты готовы к отъезду, – ответил он. – Вам лучше поспешить.

– Неужели? Почему никто меня не позвал? Все, мистер Фосс, я лечу! Мы продолжим нашу интересную беседу позднее.

Когда она исчезла, Джон пробормотал:

– Надеюсь, вы не позволите себе излишне немилосердных мыслей, Тейверли, но я благодарю Бога за ваше вмешательство.

– Она учила вас писать роман? – улыбнулся тот. – Это бывает утомительно.

– И еще: благослови вас Бог за то, что не спрашиваете о моем самочувствии!

– Да, это тоже надоедает. Кстати, как вы?

– Стыдитесь! Я и так чуть не сошел с ума.

Тейверли посмотрел на часы.

– Уже почти половина одиннадцатого, – сообщил он. – Мне пора.

– Вы ждете Энн? – спросил Джон. – Или мне, как Чейтеру, нельзя забывать про «достопочтенную»?

Тейверли приподнял брови и расхохотался:

– У вас зоркий глаз и тонкий слух! Действительно, наблюдателю видна почти вся игра. – Он резко обернулся. – А вот и Энн – без «достопочтенной».

Джон чуть не разинул рот от удивления. Это была совсем не та Энн, какую он видел пару минут назад. И не Энн прошлого вечера. Это была новая Энн – взволнованная, искрящаяся, неистово веселая, беспричинно хохочущая.

– Идемте, Гарольд, идемте! – громко позвала она. – Какой день, какой день! Ура-ура!

Тейверли тоже уставился на нее. Но она схватила его за руку, и они убежали.

Джон проводил Энн взглядом. Беглецы не позаботились закрыть за собой дверь. Он пребывал в сильном волнении, не зная отчего.

Когда часы пробили один раз, в холле появился еще кто-то. Джон позвал, и на зов явилась Бесси.

– Не откажите закрыть дверь, – попросил он. У него уже не хватило бы сил на Балтина или Пратта.

– Конечно, сэр.

Бесси несла маленький поднос, и когда она закрывала дверь, Джон опять увидел на нем синее стекло, только на сей раз разбитое.

Глава XIII

Сбор

– Держитесь ближе ко мне, Гарольд, – прошептала Энн. – Хорошо?

– Да, – тихо ответил Тейверли.

С другого боку от Энн трусил сэр Джеймс Эрншоу, прочно державшийся в седле. Возможно, его политическая партия прекращала существование, но он, судя по дородному виду, не собирался последовать за ней. Он слушал Чейтера, но при этом не сводил глаз с леса впереди так, как будто Чейтера для него не существует. В седле Чейтер смотрелся еще менее внушительно. Когда он отъезжал от Брэгли-Корт, Пратт сказал Балтину:

– Будь я лошадью с комплексом неполноценности, я бы усадил на себя Чейтера и тем вернул себе самоуважение.

И верно, лошадь под Чейтером выглядела скакуном с комплексом превосходства.

– Любопытный разговор произошел у нас с вами вчера вечером в вашей спальне, сэр Джеймс, – нудил Чейтер. – Во сколько я ушел? Часа в два ночи?

– Ваша память лучше моей, мистер Чейтер, – отвечал Эрншоу, по-прежнему не отрывая взгляда от леса. – Я вообще не помню разговора.

– Он продолжался целых два часа, а вы не помните? Вы так исчерпывающе объяснили причины своего перехода в консервативную партию! Теперь я понимаю вас.

– Вы все понимаете раньше остальных! – парировал Эрншоу. – Что я намерен вступить в консервативную партию, например.

– Полагаю, это понимают и остальные! Насчет Балтина я просто уверен. Держу пари, что в его колонке на следующей неделе будет упомянут новый консерватор. И что дочь лорда Эйвлинга вскоре станет одной из самых популярных в партии хозяек приемов! Но даже Балтин не обмолвится, что сама дочь лорда Эйвлинга как-то повлияла на этот кульбит, и новый консерватор, с которым она только что обручилась… Нет уж, лучше вам освежить память и все-таки припомнить наш ночной разговор. С полуночи до двух ночи!

Он резко развернул лошадь и направился к другой группе всадников.

– Странное общество собрал на неделе ваш отец, Энн, – заметил Тейверли, глядя на удаляющегося Чейтера.

– Ужасное! – подхватила Энн. – Не знаю, долго ли мы вытерпим. Хочется развернуться и ускакать прочь.

– Я слышал, ловчий выследил оленя.

– Да, однако олени, знаете ли, не стоят на месте. Никогда не забуду, как в прошлый раз олени ушли из леса Саут-Хилл. Навсегда запомнила лицо бедняги Дика! Если он упустит стадо, то непременно повалится на колени и будет молить Господа о прощении! Видите? Что это?

Она всматривалась в дальний лес, где олень тоже возносил бы молитвы, если бы знал, как это делается. Замерев среди папоротника и вереска, он, казалось, сохранил жизнь только в больших круглых глазах, в них застыла стеклянная настороженность.

Во все стороны раскинулась буро-зеленая стерня. Она тянулась до горизонта, прерываемая местами холмиками, оврагами, перелесками, выглядевшими маленькими лишь издали. Видна была также дорога, нещадно разрезавшая открытое пространство. Она представлялась здесь неуместной, чужой. Впрочем, о ее пользе свидетельствовали стоявшие на ней машины и люди, тянувшиеся вдоль дороги, а потом разбредавшиеся в стороны по стерне.

В одном автомобиле сидели Эдит Фермой-Джонс и семья Роу, доверившие себя умелому водителю Артуру. При появлении оленя собачья свора, ждавшая с притворной покорностью сигнала егеря в красном камзоле, должна была броситься за ним вдогонку, а водитель – доставить своих пассажиров туда, откуда те смогут «хоть что-то увидеть».

– Ни на что нельзя рассчитывать, – предостерег Артур своих пассажиров, чтобы их разочарование не было в случае неудачи слишком сильным, – но обычно мне везет.

– Обеспечьте нам удачу, и вам тоже повезет! – Роу подмигнул ему и похлопал себя по карману – самой важной части своего облачения. – Помните об этом!

– Миссис Леверидж превосходно смотрится верхом, не правда ли? – подала голос миссис Роу.

– Да, неплохо, – согласился ее муж. – Как и миледи – вот не подумал бы! – Жена хотела наступить ему на ногу, но промахнулась. – Что до актрисы, то ей все к лицу. Все – или ничего, ха-ха! В чем дело, дорогая? Уже пошутить нельзя?

– Вот бы и мне в седло! – вдруг воскликнула Рут. – Взять уроки!

– Может она взять уроки? А почему нет? Не одни книги приносят деньги, мисс Джонс.

– Не сомневаюсь, – с улыбкой отозвалась писательница, мысленно поморщившаяся из-за отсутствия в обращении «Фермой».

– Только учти, Рут, ты должна постараться лучше смотреться верхом, чем эта – как ее? – Чейтер. Как мне хочется отщипнуть от их фамилии «Ч» и приделать «Х»! Надеюсь, она хотя бы получает удовольствие[3]…

– Ты бы лучше помолчал, Боб, – прошипела миссис Роу. – Из-за тебя я никак не разберусь, что там происходит.

– В том-то и дело, что ничего! – раздраженно возразил муж. – Что послужит сигналом? – обратился он к Артуру. – Выстрел? Может так получиться, что олень побежит на нас? Ветер дует в эту сторону.

– Ветер влияет только на лис, – поделился своими познаниями водитель.

Эдит Фермой-Джонс навострила уши. Она привыкла впитывать любую информацию. Ее репутация осведомленного человека зиждилась на чужих разговорах и на настольной энциклопедии. В следующем романе могли ожить лисица, замечающая, куда дует ветер, и олень, бегущий наугад.

– Как же они решают, куда бежать? – поинтересовался Роу. – Их гонит свора?

– Обычно они нацеливаются на какую-то точку и мчатся туда, – ответил Артур. – А свора носится вокруг.

– Что происходит сейчас?

– Собаки выгоняют оленя. Иногда доносится лай гончих, напавших на след, даже на таком большом расстоянии, если ветер благоприятствует, как сегодня. Вот, слышите?

На поле возникла суматоха. Егерь в красном камзоле дал команду собакам. Лорд, дорожа своим превосходством, важно галопировал с места на место.

– Почему они не действуют? – крикнул Роу.

Впрочем, причудливый охотничий телеграф уже сообщил даже ему, что олень в полосе леса, к которой были прикованы все взгляды, уже начал свое последнее бегство от смерти.

– Надо его немного отпустить, сэр, – ответил Артур.

– В каком смысле?

– Дать фору.

– Понимаю, как в крикете!

– Если олень еще не устал, придется поплатиться несколькими собаками. Вот и они! Мы поедем в Черли и проследим за охотой.

Собачья свора пришла в движение. Отлично организованная живая масса устремилась вперед, целеустремленно, но пока неспешно. Каждая гончая подчинялась собственному инстинкту, но при этом повиновалась превосходящему инстинкту человека. За собаками скакали охотники, едва сдерживавшие прилив кровожадности.

– Вам необходимо присутствовать при убийстве? – тихо обратилась Энн к Тейверли, прежде чем пустить лошадь рысью.

– Нет.

– Хорошо. Когда я начну сходить с ума, не оплошайте!

Какое-то время всадники держались вместе. Они спустились по пологому склону, пересекли маленькую лощину и поднялись на бугор. Внезапно сильно опередившая их свора вильнула влево, передовые всадники поступили так же, но остальные решили поберечь дыхание и лошадей.

– Скачем в Спинни-Кросс! – воскликнул лорд Эйвлинг.

– Ты уверен? – спросила отца Энн.

– Да!

Вскоре им пришлось пришпорить лошадей. Собаки, уткнувшиеся носами в землю, как будто взяли след. Из рощицы вылетел разгоряченный егерь, крикнул что-то неразборчивое, развернулся и снова ускакал. Кто-то последовал за ним, но большинство поостереглось это делать.

– Что это значит? – поинтересовался сэр Джеймс Эрншоу.

– Сумасшедший или шутник, – ответил лорд Эйвлинг. – Что ж, зато охотников осталось меньше, чего нам жаловаться? Вам нравится, мисс Уайлдинг?

– Самой не верится, до чего хорошо!

– Эта долго не протянет, – пробормотала Энн. – Я скажу вам, кто убьет оленя!

– Кто же? – спросил Тейверли.

– Надин! Мне вот что любопытно, Тейверли…

– Что?

– Одурачит ли она Фосса. Надеюсь, нет. Он мне нравится.

– Было бы жаль, – промолвил он. – Мне нравится Надин.

– Мне тоже. Только она видит всех насквозь. Это одна из причин моей симпатии к ней. Надин может задать вам жару, побывать в пекле и выйти оттуда с гордо поднятой головой! Все, больше не будем о них говорить. Проклятие, опять этот Чейтер!

Они отделились от остальных. Эрншоу, раньше державшийся лорда Эйвлинга, направил свою лошадь в их сторону. За ним увязался Чейтер.

– Готовимся к бегству! – тихо скомандовала Энн.

Остальные подъехали ближе, и приватную беседу пришлось прервать. Обменявшись отрывистыми замечаниями, четверка замолчала. Энн выехала немного вперед и стала описывать мало заметную дугу. Кривая уводила их все дальше от остальных охотников. Внезапно это обстоятельство заметил Чейтер.

– Мы не отклоняемся? – спросил он.

– Мой отец так не считает! – крикнула Энн. – Он скачет в сторону Спинни-Кросс.

– Остальные тоже, – напомнил Эрншоу.

– А вы куда? – осведомился Чейтер.

– В Холм, – ответила Энн. – Это короткий, но неровный путь, придется попрыгать. Если это вас не устраивает, поезжайте за отцом.

Она пустила свою лошадь галопом, устремившись к низкой живой изгороди. Мгновение – и Энн перемахнула на противоположную сторону. Тейверли последовал за ней. Другие двое, поколебавшись, поскакали к разрыву в изгороди.

– Вы здесь? – спросила Энн, не оглядываясь.

– Я всегда там, где нужен, – усмехнулся Тейверли, нагоняя ее.

– Вы молодец, Гарольд! Вперед, скорее!

Они полетели как на крыльях. Эрншоу и Чейтер, плохие всадники, быстро отстали.

– Она сошла с ума! – проворчал Чейтер.

Эрншоу промолчал.

– Вы видели? – не унимался он. – Ох, вот бы ее проучить!

– Может, урок нужен вам самому? – бросил Эрншоу.

– Как и вам! – отрезал обнаглевший Чейтер. Нервы у обоих были на пределе. – Вы принимаете ее за хозяйку положения, а я готов поклясться, что и у нее есть уязвимое местечко!

– Раз так, вы его непременно найдете! – бросил Эрншоу, забывший о своей обычной дипломатичности. – Неужели вы не можете помолчать?

Чейтер издал неприятный смешок.

– Как будто вы не знаете, что могу, еще как! – презрительно воскликнул он.

– Лучше не забывайте своего умения, иначе это будет последнее приглашение, которого вы добились через меня. Смотрите, они перемахнули через другую изгородь. Скачите за ними, может, сломаете себе шею!

– Вам это, наверное, пришлось бы по душе? Что они затевают? Они скачут в лес!

В лесу Тейверли задал тот же вопрос, хотя не так раздраженно:

– Это дорога в Холм, Энн?

– Одна из дорог, – со смехом подтвердила она. – Но в Холм мы не поскачем.

– Я догадался.

– Я на это рассчитывала. – Через минуту у развилки обсаженной деревьями дороги она указала хлыстом вправо. – Видите стрелку на Холм? А мы свернем влево.

– Ваш дядя не был генералом?

– Был, а что?

– У кого-то вы должны унаследовать стратегический талант!

– Надеюсь, он сработает!

Когда Эрншоу и Чейтер добрались до развилки, их давно след простыл. Чейтер выругался:

– Будь я проклят, если еще когда-нибудь поеду на охоту!

Глава XIV

Z найден

Перед самым чаем к Брэгли-Корт подъехали две машины. В одной сидели трое Роу и Эдит Фермой-Джонс, в другой лорд и леди Эйвлинг, Зена Уайлдинг и миссис Чейтер. Второй автомобиль вызвали по телефону из Черли, где все встретились и пообедали. Четырех свободных лошадей вернули в конюшню конюхи.

Как признал лорд Эйвлинг, охота завершилась разочарованием. Он сознавал, что обстановка в Брэгли-Корт тягостная, однако надеялся на бодрящую осеннюю погоду и на то, что сам называл «чисто английским спортом», как на способы для рассеивания теней. Однако тени, наоборот, сгустились еще больше, и, входя в свой холл, он чувствовал их тиски, которые не разжимались даже от громких голосов вернувшихся горе-охотников.

Первой его огорчила Энн. Почему она выбрала именно этот уик-энд, чтобы показать, какой она может быть невыносимой? Сначала, казалось бы, ничего особенного не происходило, а потом Энн взяла и ускакала вместе с Тейверли! Надо было ей остаться вместе с остальными, хотя бы ненадолго…

А тут еще Зена Уайлдинг! Не ее вина, разумеется, что она так быстро выбилась из сил и потеряла сознание. Лорд Эйвлинг переживал за нее. Но при людях был вынужден скрывать свою симпатию к ней, поскольку жена не спускала с него глаз – какими подозрительными бывают женщины! А когда он предложил накормить Зену и проводить домой, многие ухватились за этот предлог, чтобы бросить охоту и тоже вернуться. Миссис Чейтер способна испортить любую компанию!

Что до самой охоты, то оленя никто из них так и не увидел.

Роу тем не менее, входя в просторный холл, где его встретило приятное тепло, был полон воодушевления. Теперь, когда все осталось позади, он мог предаться приятным воспоминаниям. В данный момент он мечтал согреть замерзшие пальцы ног.

– В отличие от вас, миссис Джонс, – заявил Роу, – мне трудно высказать все то, что меня переполняет.

Мисс Фермой-Джонс не оценила его шутку, потому что он опять лишил ее фамилию полноты, да еще наградил мужем.

– Роскошный получился денек! – вскричал Роу, подбегая к камину и потирая руки. – В конце концов, кому нужно несчастное животное? Кто соскучился по зверью – добро пожаловать в зоопарк. То ли дело сама поездка! Ты согласна, дорогая?

– Весьма, – рассеянно отозвалась его супруга.

– Мистер Чейтер уже вернулся? – обратилась миссис Чейтер к дворецкому.

– Пока нет, мадам.

– А остальные? – уточнил лорд Эйвлинг.

– Тоже, милорд, вы первые.

Лорд Эйвлинг немного постоял молча и повернулся к Зене. Он находился в том же положении, что и многие мужчины его возраста. Всегда был верным супругом, но теперь задавался вопросом – почему. Эта озадаченность порой мешала ему в беседах с хорошенькими женщинами. Особенные трудности он испытывал при общении с Зеной Уайлдинг, поскольку небольшая перемена в его душевном равновесии напоминала, что все может чрезмерно упроститься. Это и таило опасность.

– Надеюсь, вам уже лучше, мисс Уайлдинг? – спросил он.

– О да, гораздо лучше!

– Всем нам полегчает, когда мы переоденемся! – подхватила леди Эйвлинг.

Все, кроме лорда Эйвлинга, потянулись к лестнице.

– Ты не идешь? – окликнула его жена.

– Минутку, сначала надо проведать Фосса. Кстати, – повернулся он к дворецкому, – джентльмены Пратт и Балтин в доме?

– Нет, милорд, оба вышли, – доложил дворецкий.

Хозяин дома направился в холл, но перед его дверью внезапно задержался. Зена находилась всего в нескольких футах от него. Глядя на дверь, он припомнил, что накануне она стояла на том же месте, когда он звал ее в холл, любоваться китайской вазой. Впервые лорд Эйвлинг усомнился, что Фосс тогда спал.

При появлении хозяина дома Джон поднял голову и отложил книгу. За день он устал молчать.

– Вот мы и вернулись, мистер Фосс, – сообщил лорд Эйвлинг. – Надеюсь, вы не очень скучали?

– Какая скука, сэр! – ответил Джон. – Вы создали мне такие удобства! В любом случае меня спасал Мейсфилд.

– Мейсфилд? – Лорд Эйвлинг покосился на книгу. – Хороший писатель. Но ведь у вас было общество помимо него?

– Утром ко мне заглядывал мистер Балтин.

– А мистер Пратт?

– Нет.

– Пратт не заходил? Наверное, виноват его творческий темперамент. Он сказал, что займется своими картинами, и, наверное, весь день провел у себя в мастерской. Полагаю, Балтин расспросил вас о несчастном случае?

Джон не уловил в его вопросе подлинного интереса. Хозяин дома думал о чем-то ином, его взгляд блуждал по холлу.

– Да, он завел об этом речь, – произнес Джон, – но я, кажется, не одобрил данную тему. Пробыл здесь всего пару минут сразу после вашего отъезда. Хорошо провели день, сэр?

– Как мы провели день? Ах, охота… Да, приятно, хотя никто из тех, кто находился со мной, почти ничего не увидел. Полагаю, другие заметили больше и позднее поделятся с нами впечатлениями.

– Вернулись еще не все?

– Нет.

– А?.. – Джон вовремя прикусил язык. Он чуть не спросил, вернулась ли миссис Леверидж, но удержался от такой глупости. Впрочем, думал, что лорд Эйвлинг, скорее всего, не услышал бы вопроса, даже если бы он прозвучал: взгляд хозяина уперся в буфет, увенчанный восточной вазой.

– Это один из моих любимых экспонатов, мистер Фосс, – объяснил он. – Вы, случайно, не знаток древностей?

– Полный профан.

– Значит, не догадаетесь, откуда эта ваза?

Вопрос был задан небрежно, но Джон уловил подтекст. «Хитер! – подумал он. – Если я, назвавшись профаном, сумею определить происхождение вазы, то он поймет, что вчера я подслушивал под дверью!»

– Индия? – произнес Джон.

Лорд Эйвлинг не стал скрывать облегчения: впервые за последние несколько часов он рассмеялся.

– Нет, Китай! Династия Хань, возраст – две тысячи лет. Что ж, мне пора идти переодеваться.

Он повернулся – и вздрогнул. Появление в двери Лестера Пратта не должно было его потрясти, если бы не облик художника: грязные брюки, порванный правый рукав, всклокоченные волосы… Джон и Эйвлинг замерли, причем не от вида его одежды, а от выражения глаз.

– Что-нибудь случилось? – резко спросил его лорд Эйвлинг.

– Теперь дело не просто в мертвой собаке. Там труп, – ответил Пратт.

– Господи! – вскрикнул лорд Эйвлинг.

– Мертвее не бывает, – продолжил Пратт. – Но все равно нужно послать за врачом для подтверждения очевидного. Позвонить доктору Падроу?

– Да! То есть нет, я сам! Да подождите вы! Где он? Кто его обнаружил?

– Он в лесочке на дне оврага.

– Это вы его нашли? – спросил лорд Эйвлинг, разглядывая одежду художника.

– При помощи Балтина.

– Вы туда упали? – Пратт не ответил. Джон пристально посмотрел на него. – Вы знаете, кто он?

– Не из числа ваших гостей. Но… – Пратт замолчал.

– Прошу вас, продолжайте! – взмолился лорд Эйвлинг.

– По мнению Балтина, трое ваших гостей могли бы опознать его.

– Кто же?

– Можно предоставить ответ Балтину?

– Где он?

– В овраге. Он сказал, что посидит там, пока я схожу сюда.

Лорд Эйвлинг кивнул и покинул комнату. Какое-то время Пратт и Джон молчали, потом Джон вздохнул:

– Неприятная история!

– Очень! – согласился Пратт.

– По-моему, после моего появления здесь начались беды.

– Вы не виноваты. Беды должны были начаться.

– Неужели?

Пратт пожал плечами. Из холла донесся голос лорда Эйвлинга, звонившего по телефону.

– Если попытаться как-то это понять, хотя все попытки будут бессмысленны, то беды продолжатся, – заметил Пратт, доставая портсигар. – Сигарету?

– Благодарю.

Они закурили, и Пратт продолжил:

– Я художник, мистер Фосс, и мои полотна не нравятся чувствительным людям, потому что я заглядываю под кожу и изображаю то, что там вижу.

– Мы не просто скелеты, – сказал Джон.

– Вы озвучили прискорбную истину. Скелеты – это кости, и если их не трогать, то они безвредны. Я не виноват в смерти нашего друга там, в овраге, живым я его никогда не видел, но хватило бы одного поворота колеса Фортуны, чтобы вздернуть меня за убийство. – Джон смотрел на него во все глаза. – Конечно, я сопротивлялся бы, но, знаете, мне было бы даже забавно. Как сказал Бернард Шоу, все мы рождены под смертным приговором, а когда он будет приведен в действие и как – мелкие подробности.

– Может, объясните подробнее?

– Нет. – Пратт улыбнулся. – А впрочем, попытаюсь.

– Как получилось, что вы с Балтином обнаружили труп?

– Мы шатались по лесу не с целью сбора лютиков и ромашек. Нашли его, потому что искали.

– Господи!

– Советую не тратить время зря, молодой человек, лучше позвоните в полицию.

Джон нахмурился:

– Думаете, я из вас что-то вытягиваю?

– Уверен, что нет. Я бы нарисовал вас совсем не таким. У вас есть веская причина, чтобы задавать вопросы.

– Неужели?

– Ваше окно выходит на лужайку. Даже при опущенных шторах вы могли что-нибудь слышать.

Пратт не ошибался на его счет: он был наблюдателен. Но выстрел был сделан наугад, и по выражению лица Джона понял, что сказал нелепость.

– Получается, что сейчас я что-то из вас вытягиваю, – произнес Пратт. – Задавайте свои вопросы, если они еще остались.

– Следующий вопрос – сама очевидность.

– Настолько, что я могу его угадать. Почему мы искали труп?

– Вот именно.

– Собственно, мы не знали, что это будет труп, просто у нас был повод интересоваться неким браконьером, убившим вчера ночью Хейга…

– О чем вы? – крикнул Джон.

Пратт удивленно приподнял брови.

– Вы не знали про убитую собаку?

– Мне никто не сообщил!

Под бдительным взором Пратта Джон пытался осмыслить информацию. Он мог назвать время убийства Хейга, потому что запомнил свой сон со звоном разбитого стекла и собачьим лаем. Помнил он и то, что лай внезапно стих. Это было примерно в час ночи. Но тогда же происходило кое-что еще с участием многих людей, и он не мог решить, подходящий ли сейчас момент для разговора об этих происшествиях. И даже если подходящий, тот ли человек Пратт, с кем это обсуждать?

– Я скажу вам нечто, что поможет вам решиться, – проявил догадливость Пратт. – Вы знаете, что я пишу портрет дочери лорда Эйвлинга? – Джон кивнул. – Вчера без четверти семь вечера, придя в мастерскую, я обнаружил, что портрет испорчен. Сегодня в семь пятнадцать утра я опять туда явился. На сей раз было разбито окно. Я ненароком запер там кого-то накануне вечером, пленник выбрался наружу и убил собаку. Вот в общих чертах причины моего интереса.

– Вы хотите сказать, что человек, находившийся в вашей мастерской и убивший Хейга, испортил вашу картину?

– Не совсем. Он скорее мог испортить картину. Доказательства пока отсутствуют. Но если они появятся и мертвец из оврага окажется тем, кого мы ищем, то значит ли это, что меня предадут суду по обвинению в убийстве из мести? Строго между нами, мистер Фосс, – добавил Пратт, – я никого не убивал и никогда не видел того человека живым. Досадно угодить в петлю за оправданное убийство, даже не доставив себе удовольствия это преступление совершить!

Дверь распахнулась: вернулся Эйвлинг.

– Я дозвонился до дома доктора Падроу, хотя не сразу, как обычно бывает, – сообщил он. – Оказалось, что он уже едет сюда, осматривать миссис Моррис. Не будем его дожидаться. Идемте, Пратт. Я должен взглянуть на вашу находку. – Правда, сказав это, он остался на месте. Его не отпускала какая-то мысль. – Не знаю, следует ли нам прямо сейчас поставить в известность полицию?

– Можно подождать, пусть сначала тело увидит доктор Падроу, – предложил Пратт. – Все будет зависеть от мнения врача и от того, будет ли убитый опознан.

– Вы правы, – согласился Эйвлинг, – тем более что Балтин назовет мне имена троих гостей, которые его знают…

– Могут знать, – поправил Пратт. – Ладно, я передумал. Балтин нам ни к чему. Я сам их назову. Это супруги Чейтер и мисс Уайлдинг.

Это встревожило лорда Эйвлинга.

– Они вернулись? – спросил Пратт.

– Все, кроме Чейтера, – ответил Эйвлинг. – Дамы сейчас переодеваются, не станем их пока беспокоить.

За окном раздался топот копыт. Все трое вытаращили глаза. Это была лошадь с пустым седлом, самостоятельно возвращавшаяся к себе в стойло.

Глава XV

В овраге

Лошадь галопом пересекла лужайку. Перед этим некто, не доверяя ее инстинкту, безошибочно направлявшему лошадь в конюшню, предпринял неудачную попытку запрыгнуть на нее. Лошадь ответила прыжком через живую изгородь, прямо в цветочную клумбу. Но ее стремление домой, в покой, к вкусному сену, от этого не ослабло, просто животное устремилось туда непривычным путем.

Около ворот конюшни садовник поймал ее наконец за уздечку и в момент появления Эйвлинга и Пратта уже успокаивал беглянку, похлопывая по крупу.

– Лошадь Чейтера! – воскликнул лорд Эйвлинг.

– Значит, Чейтер прискачет на лошадке Шенкса, – предположил Пратт.

– Если не свалился и чего-нибудь себе не повредил. – Эйвлинг отдал распоряжения садовнику – конюхи еще не возвращались – и направился по тропинке в глубь поместья.

– Что за неудачный день! – пожаловался он нагнавшему его Пратту.

– Да, только беды начались еще вчера, – заметил тот. – Пришло время поведать вам еще об одной…

Впервые услышав об испорченном портрете, лорд Эйвлинг помрачнел. Он всегда гордился своим умением сохранять на лице выражение надежды вопреки любым обстоятельствам, какие в последнее время испытывали его. Честолюбивые планы пришлось отложить, денег по причине неудачных вложений стало в обрез. Однако честолюбивому барону нельзя казаться неимущим, его обязанность – продолжать траты. Несколько месяцев назад Энн отказалась выйти замуж за человека, благодаря которому семья разжилась бы если не мозгами, то, по крайней мере, достатком и высоким положением. Теперь она грозила отказом очередному завидному претенденту. Конечно, сэр Джеймс Эрншоу был вдвое старше ее, но вступление в консервативную партию добавило бы ему сил, окреп бы и сам Эйвлинг благодаря содействию этому выгодному политическому кульбиту.

Со всеми неприятностями лорд Эйвлинг сражался оружием такта, достоинства, терпения, отваги и общеизвестного приветливого выражения лица. Все это позволило ему снискать дружбу – малоприятную, зато полезную – торговца колбасами, не навлекая на себя пока упреков света. Эдит Фермой-Джонс пригласили на уик-энд именно для четы Роу. Он предположил, что Роу захочется познакомиться с известной писательницей (приглашение в Брэгли-Корт ей было обещано скорее по неосторожности), а она произведет на них должное впечатление.

Примечания