Джейми Варди

Из ниоткуда: автобиография

Еще несколько лет назад Джейми Варди играл в восьмой английской лиге – на дне британского футбола. Он был обычным парнем из Шеффилда, который подрабатывал на местном заводе и не мечтал стать звездой мирового масштаба.

На заре карьеры Варди исключили из академии местного клуба из-за низкого роста. А в один из вечеров после потасовке в пабе он даже умудрился попасть за решетку. Тогда сборная Англии чуть не потеряла одного из важнейших игроков в нынешней команде.

***

«Варди – лучший бомбардир лиги. Многие футболисты зарабатывают больше его, а забивают меньше. Он, безусловно, стоит своих денег».

Арсен Венгер, тренер лондонского «Арсенала»

«Сезон, который провел Варди, войдет в историю».

Тьерри Анри, экс-нападающий сборной Франции

«Джейми очень умен. Он как король в «Лестер-Сити», его все обожают. Без него у нас ничего бы не получилось».

Клаудио Раньери, бывший тренер «Лестер-Сити»

Пролог

«Вечеринка у Джейми Варди»

Я достал банку «Стеллы» из синего пакета, открыл и тут же выпил. На часах – одиннадцать утра. Это был понедельник банковских каникул[1], поэтому центр Лестера был необычайно тихим. Следующие семь часов в мое тело вонзалась татуировочная игла, боль от которой отдавала в ребра, живот, спину и бедра. Я принял четвертую порцию обезболивающих.

На дверях тату-салона «Blue Ink» на улице Белгрейв-Гейт висела табличка «закрыто». Однако меня впустили, потому что мне было назначено персональное посещение, организацией которого я был озабочен несколько последних недель. Владелец салона Уэс Морган отсутствовал. У него выдался свободный денек после игры накануне, когда он сравнял счет в матче с «Манчестер Юнайтед». Но персонал тату-салона Уэса принял меня гостеприимно, и я начал потягивать пиво, которое они принесли из магазинчика за углом.

Некоторые прохожие бросали взгляд в окно и видели меня, сидящего в кресле в приемной. А я поглядывал на эскиз татуировки с рисунком карманных часов, который должен был подчеркнуть важное событие в моей жизни – рождение дочери Софии. Я не мог отделаться от мысли, что набросок выглядел более профессионально, нежели мое первое тату, сделанное в чьей-то квартире в Шеффилде за 25 фунтов.

Я снял футболку, вошел в процедурный кабинет. Там я поставил на журнальный столик iPad и, чтобы отвлечься от иглы, стал смотреть матчи «Уолсолла» против «Флитвуда», «Брайтона» против «Дерби», «Бернли» против «КПР»[2] – один за другим, хмурясь от боли.

В этот вечер должна была состояться еще одна игра. Но к ее началу мне нужно было покинуть кресло тату-мастера и вернуться домой. Это была игра «Челси» – «Тоттенхэм» на «Стэмфорд Бридж». После шести вечера Кристиан Фукс и Роберт Хут забрали меня в Мелтон-Мобрей[3]. Тут Интернет разразился новостью: «Вечеринка у Джейми Варди». И это несмотря на то, что на «Олд Траффорд» мы договорились хранить эту информацию в секрете.

Уэс звонил мне днем, интересуясь более планами на будущее, нежели разговорами об обновлении моей татуировки. Капитан хотел удостовериться, что все виновники торжества (игроки «Лестера», тренеры и т. д.), а также съемочные группы СМИ смогут комфортно разместиться, чтобы запечатлеть празднование нашего чемпионства, если «Тоттенхэм» не сможет одолеть «Челси». Мы ведь согласились позволить нескольким репортерам посетить вечеринку. Даже намекнули им: она должна занять все колонки в газетах, поскольку множество людей толпятся около моего дома, вытягивают шеи, пытаясь увидеть, что происходит за стеной.

Внутри дома полдюжины парней слонялись у экрана телевизора на кухне, в то время как остальные устроились в маленькой комнате. Вокруг них были расставлены бутылки пива вперемежку со стаканами виски, чтобы успокоить нервишки. Я лежал на полу, поедая снеки к пиву. Старался лечь так, чтобы новое тату не причиняло много боли. Все были расслаблены, по крайней мере до того, как начался матч. Мы надели футболки «Челси» – и будто сидели в пабе в центре города и кричали судье «прогони его» после каждого фола «Тоттенхэма». Скоро наша расслабленность растворилась в горячем воздухе без следа. Чуть ли не хором мы выругались, когда Гарри Кейн обошел Асмира Беговича и открыл счет. Потом «Шпоры»[4] удвоили свое преимущество к концу первого тайма. Атмосфера в моем доме стала поистине удручающей.

Для парней банковские выходные были испорчены. Мы представляли себе завтрашние заголовки в газетах: «“Тоттенхэм” испортил вечеринку у Варди», мы уже видели газетные колонки, наполненные фотографиями каменных лиц ребят, покидающих мой дом. «Челси» был растоптан и похоронен, наши мысли стали уже поворачивать в сторону субботней домашней игры с «Эвертоном». «Мы просто должны закончить дело», – сказали несколько ребят, чтобы поднять боевой дух.

Но через час все изменилось: Виллиан подал угловой, и Гари Кэхилл забил гол в ворота Уго Льориса. Это приободрило нас: «Возвращайтесь в игру!» Неожиданно игра вновь стала боевой. Мы не просто поддерживали «Челси», мы практически играли вместе с командой Гуса Хиддинка. И тут это случилось! Азар повел мяч с левого фланга, обвел несколько игроков, отдал пас Диего Косте, получил мяч обратно и потом… Оххх, черт! Фантастический удар, и – десятый номер «Челси» заколотил мяч в девятку. Весь Мелтон-Мобрей сошел с ума.

Все, кто был в эту минуту в моем доме, бросились врассыпную. Рияд Махрез и Мэтти Джеймс перепрыгнули через лестничную дверку, чтобы присоединиться к остальным – обниматься. Я от радости сделал кувырок от кухни до дивана в комнатке. Этот трюк я не делал с тех пор, как забил гол на открытии чемпионата в игре с «Сандерлендом». Василевский схватил Уэса за лодыжки и таскал его по кухне. Это была настоящая преисподняя!

Лишь спустя минут семь-восемь все собрались в кухне, где съемочная команда наконец-то установила свою аппаратуру. Но и здесь мы стояли неподалеку от телевизора плечом к плечу и, не отрываясь, смотрели на экран, считая секунды до конца матча. Это было похоже на отсчет секунд до Нового года у башни Биг-Бена. «Лестер» выигрывал титул чемпиона впервые за 132 года существования клуба!

Шла шестая минута дополнительного времени, время близилось к 97-й минуте, когда Виллиан отдал на Азара, который лишь коснулся мяча перед финальным свистком. Рефери Марк Клаттенбург просвистел трижды, но мы услышали его только один раз. Комната будто взорвалась, все обезумели. Мы не чувствовали времени, все сошли с ума и начали танцевать в кухне, обнимая друг друга. Телевизионщики подошли ближе, и вспышки фотокамер заполнили комнату. Мы начали петь «Чемпионы! Чемпионы! Оле! Оле! Оле!».

Я просто не мог осознать реальность происходящего, как и все вокруг. Один из парней был в слезах, в то время как второй от радости крутил головой. Некоторые игроки выскочили в сад, чтобы прийти в себя. Но и там лужайка напоминала тюремную площадку, набитую людьми, которые бестолково ходили туда-сюда. Некоторые ребята звонили своим женам и друзьям, остальные твердили себе: «Да, да, это случилось».

Но я не мог поверить в это – как после финального свистка, так и часы спустя, укладываясь спать. Мой «Лестер», считавшийся одним из претендентов на вылет и аутсайдером, стал чемпионом Премьер-лиги.

1

Бело-голубые

Футбол, футбол и еще раз футбол – такова была моя жизнь

Дэвид Херст. Вот имя. Я не хотел бы быть кем-то еще. Когда я играл в футбол, я мечтал стать легендой, а этот игрок выступал за мой любимый клуб. Дэвид был моим идолом, потому что он делал ровно то, что и хотел делать, – забивал голы за «Шеффилд Уэнсдей». Только он делал это лучше, чем любой из тех, кого я видел. Левая нога, правая нога, скидка головой, удар. Ты только подумаешь, и Херст забивает. Когда-то я хотел повторить все эти голы полностью, с комментариями, у себя на заднем дворе в Малин-Бридже[5] или на автостоянке, что была возле паба через дорогу. Там же находилась и наша «лазалка» – полусферическая конструкция, балки которой образовывали треугольники, по ним лазили дети.

Дэвид мог не знать этого. Он мог бы быть таким же результативным даже на этой маленькой площадке – моем «Хиллсборо»[6].

Мои родители жили через дорогу от паба, в доме с тремя комнатами на Локсли-роуд, куда мы переехали до того, как я закончил учиться в начальной школе Малин-Бриджа. Я часто играл с мячом на стоянке. Играл до наступления темноты в игру «Уэмбли». Она заключалась в том, что я должен был забить гол в любой треугольник лазалки. Гол удваивался, если мяч пролетал через два треугольника, которые располагались в верхней части лазалки.

Эшли Кросс, который жил через пару улиц от этого места и ходил со мной в школу, обычно присоединялся к этой игре с Тимом Стантоном и его братом Беном. Бен был гитаристом в инди-группе «Харрисоны», названной в честь улицы Харрисона, находившейся в двух шагах от паба.

Я почти всегда ношу мою бело-голубую спортивную форму «Уэнсдей», воспроизводя в памяти игры, которые я смотрел на «Хиллсборо». В том самом месте, которое было особенно важным для меня в детстве.

Мой отец начал водить меня на матчи, когда мне было около 5 лет. Матчи проходили на стадионе, у которого была одна из самых больших в Европе одиночных трибун. На ней могло разместиться около 20 тысяч человек. И я никогда даже не думал, что все болельщики Шеффилда сидели на такой огромной трибуне, похожей на террасу, устремляющуюся в небеса.

Я был настолько мал, что меня поднимали и усаживали на голубые перила. Ничто не сравнится для меня с этим видом. Это было для меня полем чудес. Я смотрел за игрой Джона Шеридана, Джона Харкеса и Найджела Пирсона, которые играли в «Шеффилде» и финишировали на третьем месте в 1992 году в бывшем первом дивизионе.

Я любил эту атмосферу – песни и возгласы, когда «Шеффилд» забивал. Но больше всего мне нравился Херст. У девятого номера «Шеффилда» был сильнейший удар левой ногой. От его удара мяч, летевший со скоростью 144 мили в час, сломал перекладину в Хайбери в 1996 году. Этот удар был самым сильным в истории Премьер-лиги. Всегда, когда мяч был у него, ты ощущал удовольствие от игры. Я, как и все вокруг, ожидал чего-то особенного в этот момент.

Сэр Алекс Фергюсон пытался переманить его в «Манчестер Юнайтед», но Херст провел более десяти лет в Хиллсборо. «Шеффилд» был для него его клубом (каким он был и для меня), и когда он надевал эту знаменитую форму, он играл так самоотверженно, будто от этого зависела его жизнь. Я помню, как однажды он сломал лодыжку в матче против «Арсенала», но продолжил играть и забил потрясающий гол левой ногой. Лежа на поле после окончания матча, он не мог даже двигаться, не говоря уже о праздновании.

Моя одержимость Дэвидом Херстом, «Шеффилдом» и футболом определенно не очень хорошо сказывалась на моих успехах в школе, а также вызывала некоторые проблемы с нашими соседями. На самом деле, спустя 20 лет, я прошу ту несчастную женщину, что жила по соседству с нами, меня простить.

По стрелке улицы стояли четыре дома с общей лужайкой, и я знал, что соседка не любила, когда я там играл в мяч. Мягко говоря, я приуменьшаю. Она ненавидела это и не прекращала кричать на меня. Она прокалывала все мои мячи. Каким же она была ужасным человеком, чтобы делать такое маленькому ребенку!

Однажды она решила поменять окна в доме. Я пробрался на ее участок. Это был настоящий шанс, чтобы расплатиться за все. Окно было разбито до того, как стекольщики начали установку. До сегодня никто не знал об этом – это я кинул кирпич в стекло.

Я понимаю, что это был нехороший поступок, и я беспокоился, что родители узнают о моей проделке. Но для меня гораздо большим преступлением были попытки этой женщины запретить мне играть в футбол, потому что лишь этого я желал с тех пор, как сделал первый шаг.

* * *

Я родился 11 января 1987 года. Первые годы моей жизни я провел на Овертон-роуд, где рос в тени стадиона «Хиллсборо». Этот дом принадлежал моим бабушке и дедушке, Мейвис и Геральду Клевес. Прямая тропинка, ведущая на задний двор, будто была создана для того, чтобы пинать мяч. Она утыкалась в ворота, поэтому я мог спокойно пинать в них мяч, а мяч отскакивал от ворот обратно ко мне.

Позже я начал учебу в Марлиффской начальной школе. Туда я проходил недолго, пока мы не переехали на Холм-лейн и я не перешел в школу Малин-Бриджа. Еще через несколько лет мы переехали на Локсли-роуд, что было в пяти минутах ходьбы от прежнего места проживания.

Я жил с родителями и маленькой сестренкой Лаурой. Моя мама – Лиза – работала в суде, а у папы – Фила – было множество разных мест работы. Он был плотником, после стал инструктором по вождению, потом – оператором строительного крана. Я всегда был близок с моими дедушкой и бабушкой, которые иногда забирали меня на каникулы в Грейт-Ярмут[7] или Скегнесс[8], где мы играли в гольф и веселились. Меня вырастили в семье рабочего класса. У нас не было много денег, но родители не отказывали мне в некоторых вещах, которые были действительно важны для меня, например футболка «Шеффилда» или новая пара бутс.

Я был счастлив, когда мы поселились в Малин-Бридже. Это был пригород в двух с половиной милях от центра Шеффилда. Его жители были сплоченными, а кругом, куда ни глянь, индустриальный пейзаж – от старой мельницы и банков на реке Локсли до завода Ла-Плата на улице Холм-лейн, работающего с конца XIX века. Когда-то он был домом Бергана и Болла – знаменитых шеффилдских сталеваров.

Я понимаю, что это был нехороший поступок, ия беспокоился, что родители узнают о моей проделке.

Иногда я ходил рыбачить на речку с отцом или дедом. Но больше всего времени я проводил на улице, гоняя мяч. Недалеко находился гараж с красными воротами (на Котсуолд-роуд), мы часто вколачивали в него мяч. Когда один из хозяев гаража выходил к нам, мы перемещались в уголок на пересечении Чилтерн-роуд и Лесли-роуд.

Футбол, футбол и еще раз футбол – такова была моя жизнь.

В школе Малин-Бриджа я сидел за партой у окна и глазел туда, попутно кидая взгляд на стрелки часов – в ожидании перемены, на которой можно было выскочить на площадку и попинать мяч с моими друзьями-одноклассниками.

Единственная вещь, которая меня интересовала в школе (кроме, понятно, футбола на переменках), были уроки математики с мистером Пембертоном. На все же остальные уроки я ходил через силу, думая о следующей игре «Шеффилда» или о голах, которые я забью, играя на школьной площадке. Но когда мистер Пембертон стоял в классе, мое внимание он захватывал целиком. Он был прекрасным педагогом и хорошим человеком, у него даже были конфеты из местного ларька. Вот и была математика моим любимым предметом.

Так что в начальной школе у меня (кроме футбола) были успехи на тестах мистера Пембертона. Он рисовал на доске часы с числами от одного до двенадцати. Когда кто-то выходил к доске, то попадал под ограничение во времени. Пембертон говорил: «Хорошо, у тебя 30 секунд, начинай». Он показывал число на циферблате своей указкой, и ты должен был умножить его на половину от этого числа. Я обожал эти занятия. В этом я был хорош, чего нельзя сказать о большинстве учебных курсов в школе.

Не знаю, откуда у меня склонность к числам. Может быть, потому, что в детстве я проводил много времени в пабе с отцом и его друзьями и подсчитывал их очки, когда они играли в снукер или дартс. А может быть, потому, что я много времени отдавал изучению турнирной таблицы, прикидывая, на каком месте может оказаться «Уэнсдей».

* * *

В начале девяностых фанаты «Шеффилда» проживали золотую эру – наша команда занимала место среди лучших клубов лиги. В 1991 году «Шеффилд» обыграл «Манчестер Юнайтед» и выиграл Кубок лиги. В следующем сезоне они заняли третье место, как и в 1993-м.

Когда мне было шесть, они играли на «Уэмбли» четыре раза на протяжении семи недель. Первой из этих игр был полуфинал Кубка Англии с «Шеффилд Юнайтед», нашими принципиальными соперниками. «Уэнсдей» победил 2:1 в дополнительное время. Лучшим игроком матча, без сомнения, был Крис Уэддл, который на второй минуте забил гол со штрафного мощным ударом с 30 ярдов. «Алан Келли с ходу забивает мяч», – комментировал Барри Дэвис (в свои ворота, что ли?!). Я так много раз смотрел видео этого гола, что запомнил комментарий наизусть, когда Уэддл ударом левой ноги закрутил мяч в домик вратарю «Юнайтед». Вот это был гол!

К сожалению, это была единственная победа «Уэнсдей» из всех четырех матчей. Мы проиграли 1:2 «Арсеналу» в финале Кубка Лиги. Тогда Стив Морроу сломал руку в послематчевом праздновании титула – Тони Адамс пытался его поднять, но в итоге уронил.

Также «Арсенал» был лучше нас в финале Кубка Футбольной ассоциации. Результат матча был таким же. Я прогулял школу в этот день. Матч проходил ночью, в четверг. В школе (чтобы меня освободить) мама сказала, что мне – на прием к дантисту, поэтому мы смогли добраться из Шеффилда в Лондон вовремя. Я уснул в машине и проснулся уже на «Уэмбли».

Вечер выдался по-настоящему длинным. Начало игры задержали на полчаса из-за проблем на дорогах, более того, игра перешла в дополнительное время. Крис Уэддл сравнял счет после гола Иана Райта. Казалось, что это будет первый финал Кубка ФА, судьба которого должна решиться в серии пенальти. Но на 119-й минуте Энди Линиган разбил мое сердце, когда с углового он головой вколотил мяч в ворота. Вратарь не смог остановить такой удар. Я был жутко расстроен. К тому же к концу матча мы насквозь промокли, так как сидели в первом ряду. Добро пожаловать в мир болельщика «Уэнсдей»!

Но все равно я рвался посетить все игры своей команды, а уж тем более на «Хиллсборо». Я терпеливо стоял в очереди за автографами – особенно к Херсту – и всегда с нетерпением ждал заключительную домашнюю игру сезона: это был шанс выбежать на поле и попытаться получить футболку или пару бутс от одного из игроков.

Став чуть постарше, я пришел к любопытному выводу. Находясь в детстве внутри футбольного стадиона, я получал вот какое преимущество: мне вполне сходило с рук такое поведение, которое ни в коем случае не допускалось в других местах. Допустим, выдать несколько нецензурных слов. Если я не повторял их дома, то на стадионе – пожалуйста, я – в безопасном месте.

* * *

Подражание своим героям футбольного поля вскоре начало окупаться. Я стал ходить в Досуговый центр Хиллсборо, чтобы получить некоторые уроки игры в футбол, которые там давали детям, а затем вошел в детскую команду, которая называлась «Йорк Каунти». Маленький, легкий и быстрый, я играл впереди и забивал по четыре-пять голов в большинстве игр. А еще я завязал там дружбу (продолжающуюся всю мою жизнь) с мальчуганом по имени Ян Коллинз, игравшим правого защитника.

Первый крупный трансфер в моей карьере случился где-то в возрасте десяти лет, когда я сменил «Йорк Каунти» на «Шеффилд Рейнджерс». Мой отец знал Дэвида Мейса, менеджера «Шеффилд Рейнджерс», потому что был также инструктором по вождению. Ну а я прежде не раз пересекался на шеффилдских путях-дорожках с его сыном Дэниелом. Этот паренек стоял в моих глазах высоко, потому что он уже числился в списках «Уэнсдей».

«Шеффилд Рейнджерс» был уже шагом в профессиональный футбол. Клуб имел хорошую репутацию в округе, а некоторые из его участников были довольно тесно связаны с «Уэнсдей», в том числе Дэвид. Для них он, в сущности, и тренировал мальчишек, отыскивая среди подопечных наиболее подходящих. Будучи пареньком жизнерадостным, я быстро освоился и, получив приглашение, почувствовал себя так, словно сбываются все мои пожелания в ночь под Рождество.

«Уэнсдей» считал, что я должен пройти испытания в Мидлвуде, на тренировочном полигоне «Хиллсборо». В то время директором молодежной академии «Уэнсдей» был Клайв Бейкер (история его взаимоотношений с клубом уходила аж в 1984 год), и я должен был произвести на своих тренировках хорошее впечатление именно на него. Мне показалось, что их порадовала возможность дать мне место. А передо мною открывалась жизнь, лучше которой и вообразить нельзя. Ко всему прочему я еще получил два бесплатных билета на Южную трибуну, близко к воротам, и мог теперь следить за ними каждую неделю.

Обучение в Мидлвуде проходило каждые понедельник, вторник и четверг – по два вечерних часа. Я всегда приходил пораньше – прямо-таки не мог дождаться назначенного часа. По субботам, если «Уэнсдей» играли дома, я с отцом ходил смотреть матч, а по воскресеньям играл в школьных командах клуба против других таких же, как правило, на севере и даже в более отдаленных городах, таких, скажем, как Ньюкасл. Короче говоря, «Шеффилд Уэнсдей» захватил мою жизнь полностью.

Единственным минусом во всем этом было то, что я не мог теперь играть за каких-либо конкурентов «Уэнсдей», потому что стал приверженцем клуба. Приходилось довольствоваться в свободное время уличным футболом. А уж он-то продолжался – хоть в Малин-Бридже, хоть в Хиллсборо, где жил мой двоюродный брат. Бывало, некоторые из нас добирались на своих великах до стадиона, где на углу за Леппингс-лейн мы играли, используя вместо ворот большие синие двери выхода с трибуны. В один из таких дней мимо проходил Клайв как раз в тот момент, когда мне удалось сделать дубль – дважды вмазать в эти двери. «А! – сказал он с улыбкой. – Вот из-за кого нам приходится все время перекрашивать эти ворота».

Я сказал Клайву, что у нас с мальчишками не нашлось другого места для игры, но на самом деле нам просто хотелось быть как можно ближе к «Уэнсдей». Мы все мечтали, следуя по стопам наших героев, играть на стадионе «Хиллсборо», вот и воображали, что настал тот прекрасный день, когда мечта наша сбылась.

Во время этих наших перебрасываний мяча друг другу частенько случалось, что мяч застревал где-то в верхнем периметре стены. Приходилось перелезать через ограду, чтобы его отыскать. Тогда мы чувствовали себя озорными ребятами и спускались не на улицу, а в поле, да еще и с прибамбасами – повиснув на стене вниз головой. Тут уж мы проводили время поистине прекрасно: делали передачи на фоне 40 000 пустых зрительских мест и принимали мяч – ну просто как Дэвид Херст и Паоло Ди Канио. Пока охранник громким криком нас не разгонял.

Ди Канио взяли в «Уэнсдей» в 1997 году, через год после того, как в клубе появился Бенито Карбоне, и у меня уже в детстве появился прекрасный опыт общения с инакомыслящей итальянской парой. Бывало (в течение обучения в Мидлвуде), что в субботу утром у первой команды не было матча, и игроки слегка упражнялись на тренировочном (нашем!) полигоне. Мы, пацаны, конечно, такой случай не упускали, я перестукивался мячом с другим пареньком из моей возрастной группы.

И вдруг профессионалы – Карбоне и Ди Канио – бросили нам вызов: поиграть головой в теннис футбольным мячом! В то время они были, вероятно, лучшими игроками в «Уэнсдей» – клуб рекордно потратился на их трансфер, – так что это была мечта заоблачная – поиграть с ними.

Но это был и кошмар: как только теннис головами стартовал – они разделали нас под орех. С одной стороны сетки были двое детей, пытающихся головой (любым возможным способом, пусть без всякого изящества) перебросить мяч обратно, с другой – Карбоне и Ди Канио, которые будто стряхивали его, просто и точно в намеченное место, превращая игру в выставку футбольного искусства. Единственное, что я мог сделать, это вскрикивать: «Вау!»

Я любил Ди Канио. Вот это игрок! Как много страсти, как наполнен талантами! Но, говоря «Ди Канио и “Шеффилд Уэнсдей”», чуть ли не все вспоминают лишь один инцидент: когда он, толкнув рефери Пола Алкока, был в игре против «Арсенала» в сентябре 1998 года удален с поля. Две вещи заставляют меня улыбнуться. Во-первых, театральность сцены падения рефери – ему понадобилось полминуты, чтобы приземлиться. Во-вторых, комедийный момент: когда Найджел Уинтерберн подошел к игроку, которому показали красную карточку, то тут же и наложил себе в штаны, когда Ди Канио жестом показал, что и ему может достаться нечто особенное.

Я только начал учиться в средней школе Вайсвуда[9], когда Ди Канио отстранили на 11 игр. Я не мог найти себе места из-за того, что был сильно расстроен.

В первый день учебы в средней школе я сидел перед тьютором[10] нашего класса. Так вот, не успел я вынуть свою ручку, как учитель сказал: «Джейми Варди, к директору». Выяснилось, что кто-то кидал камни в окна моей старой начальной школы в Малин-Бридже, и почему-то главным подозреваемым был я.

Я объяснил мистеру Барру – завучу, что это вовсе никак со мной не связано, и это было правдой. И я знал, что это станет черным пятном на моей репутации.

Говоря откровенно, с этого момента учеба в средней школе стала для меня не важна. Я интересовался только футболом, потому что решил, что хочу стать профессиональным футболистом и играть в родном клубе.

Каждое утро я шел в школу с мыслью остановиться в кафе «Бетта» на Дюкес-лейн. Там я тратил двадцать пенсов на сэндвич, который был очень вредным. А впереди был еще один день скуки.

Среди такой скуки в школе я ободрялся лишь тогда, когда наступала перемена. Я бежал на площадку. А уж прямо-таки счастьем было присоединиться к футбольным играм старших ребят во время уроков физкультуры.

Вообще-то я любил принимать участие в любом виде спорта. Особенно хорош я был на поле и треке. Когда в школе проходили соревнования по бегу на 1,5 километра или на 100–200 метров, я был быстрым и выносливым. Хорошие результаты показывал и в прыжках в высоту, несмотря на свой маленький рост. Я всегда представлял школу на соревнованиях по этой дисциплине.

В возрасте 11–14 лет нам запрещали метание копья, так как считалось, что это было слишком опасно, поэтому мы бросали мяч для крикета вместо копья. Принцип был такой же – разбегаешься и бросаешь, как можно дальше. Один учитель следил, чтобы ты не сделал заступ, а второй смотрел, куда приземлится мяч, чтобы отметить результат.

На первом таком занятии я подумал, что кину мяч гораздо дальше, чем предполагал преподаватель. Сказал учителю у бровки:

– Попросите другого отойти подальше.

– Нет, все в порядке, – ответил он мне.

– Да нет же, я кину дальше, чем он стоит, – сказал я.

– Уверен, что нет, – ответил мне учитель.

Я разбежался и со всей силы запустил мяч. Никогда не забуду этот взгляд учителя, который стоял на поле, наблюдая, как мяч пролетает над ним. Потом он неистово рванул, надеясь зафиксировать, где же приземлится снаряд.

Этот рекорд продержался долго, я швырнул мяч на 77 метров. Возможно, он до сих пор не побит.

Школа для меня больше ничего не значила, она отошла на второй план еще пару лет назад – за занятиями в спортивном комплексе. Мои способности к бегу были обусловлены природой. Мы ходили на курсы военной подготовки, где стояли в бараках и внимали, что такое военная служба. Нас будили ранним утром по боевой тревоге, тренировали в стрельбе из лука и проводили занятия челночного бега. Ребята вокруг потихоньку выдыхались, а я все бежал. Но на меня так же кричали.

Однажды проходили тест в спортзале, в котором было душно, как в духовке. Мы проходили подъемы в высоту. Когда я добежал до 12-го этажа, у меня еще были силы, но мне было очень жарко, поэтому я снял верхнюю одежду с торса и понес ее, прижав к груди. «Надень на себя форму!» – заорал сержант.

Мне было запрещено останавливаться, поэтому я попытался надеть одежду на ходу. Каждый знает, что не получается делать хорошо два дела одновременно. Вся форма перепуталась и превратилась в клубок. Я пытался распутать его, но не мог, так как нужно было смотреть вперед, на дорогу. «Забудь», – огрызнулся сержант. Я продолжил бежать без формы и поднялся еще на 1,5 этажа.

* * *

Я хотел развиваться физически, даже походил на несколько занятий по боксу – не потому, что хотел драться, а просто чтобы попробовать какой-нибудь новый вид спорта. Фрау Дрю желала, чтобы я проявлял такую же прыть в изучении немецкого языка. Но, к сожалению, это было не так. Я ничего не знал, кроме «Ich heiße Jamie Vardy»[11]. Наверное, потому, что я редко приходил на занятия. Она часто выгоняла меня из класса, так как я обычно болтал, вместо того чтобы слушать. Так я и сидел один в коридоре со своей тетрадкой по немецкому.

Я всегда приходил пораньше – прямо-таки не мог дождаться назначенного часа.

Сейчас думаю, что я доставлял много хлопот учителям школы, особенно в последние пару лет. У меня просто не было мотивации заставлять себя заниматься в классе, потому что мысленно я был с «Уэнсдей» и не мог представить свое будущее вне футбола.

Я получал обратную связь от клуба. Ты должен был прогрессировать, если хотел остаться в клубе. Некоторые парни вылетали, но я всегда был одним из тех, у кого были хорошие результаты.

Бен, сын Говарда Уилкинсона – бывшего тренера «Уэнсдей» и «Лидс Юнайтед», был в одной возрастной группе со мной. Также был Дэнни Кэр[12], который играл на той же позиции, что и я, – на фланге или на острие атак, – и был столь же невысок для своего возраста, как и я.

Все развиваются по-разному, но я просто не рос. Некоторые ребята были гигантами по сравнению со мной. В команде «Дерби Каунти», в группе 15-летних, был Том Хаддлстоун. Всего на две недели старше меня, но выглядел он как сформировавшийся мужчина. Формально Том был запасным в группе 15-летних, но играл на ведущих ролях с шестнадцатилетками. Это было непостижимо для меня.

В январе 2002 года, когда мне исполнилось 15, дела у «Уэнсдей» стали совсем плохи. Славная эра начала 90-х, когда забивал Дэвид Херст и клуб боролся за «серебро» под руководством Рона Аткинсона, прошла давным-давно.

«Уэнсдей» вылетел из Премьер-лиги в 2000 году, уволив тренера клуба Дэнни Уилсона. Следующий, Пол Джуэлл, пробыл на этом посту лишь восемь месяцев и был заменен Питером Шривесом, который, в свою очередь, был заменен спустя такой же промежуток времени. В довершение всех бед клуб был в огромных долгах. Джимми Шоулдер, тренер команды Уэльса, младше 21 года, принял этот пост и привел с собой часть бывшей команды. Но это меня не беспокоило. Я продолжал делать то, чем занимался день ото дня, – доказывать, что я хорош в игре.

В школе мне предлагали другие пути развития. Велась расширенная программа для обеспечения университетским образованием детей, семьи которых не могли себе этого позволить. Я был одним из выбранных на эту программу и целую неделю ходил в университет Шеффилда с некоторыми другими учениками из Вайсвуда. Мы жили в общежитии, занимались разными делами, а по вечерам ходили на дискотеку. Но я все это не очень-то любил, за это время мой взгляд на будущее не поменялся, меня интересовала только карьера футболиста «Шеффилд Уэнсдей».

Я чувствовал, что у меня есть все подходящие качества. Я играл правой ногой, но так же хорошо играл и левой, потому что в детстве тренировал обе. У меня было видение поля, что помогало забивать голы. Были у меня и хорошая скорость, и упорство. Такими я видел свои качества. Понимал, конечно, что ростом пока не вышел, ну так что, разве это – помеха?

Но в «Уэнсдей» пришли к другому заключению. Я старался стереть из памяти этот день спустя недели, месяцы и годы. Мне сказали, что я мелковат для хорошего игрока. Не знаю, кто принимал это решение – Джимми Шоулдер, или Джим Хинч, или кто-то еще, – для меня было не важно. Я был совершенно опустошен, когда вышел из комплекса «Уэнсдей». Всю свою жизнь я сопереживал клубу, а сейчас мне заявляют, что я им больше не нужен. Они не понимали, что для меня значило – носить эту форму.

Если память мне не изменяет, на каком-то собрании говорили, что команду 17—18-летних игроков расформируют, поэтому мне бы пришлось перепрыгнуть на несколько этапов выше. Тренеры думали, что я физически не справлюсь с такими нагрузками. Но я никого не слушал, я просто знал, что они хотят от меня избавиться.

Я был растерян. Гнев и смятение смешались внутри меня. Все, к чему я стремился, у меня отняли. Ничто не имело смысла. Я прокручивал в голове эти события и задавался вопросом: «Почему они не могли мне дать время, чтобы я подрос?» Возможно, все было бы по-другому, если бы Клайв оставался директором футбольной академии.

Но размышления о том, что было б, если бы да кабы, двигаться вперед не помогали. Я больше всего беспокоился о будущем. Реальность осенила меня, и я подумал: «Черт, я не занимался в школе последние два года. Что же будет дальше?»

Летом я сдавал итоговые экзамены после окончания средней школы. Лишь по одному предмету я получил оценку C+. Неудивительно, что это была математика. Остальные же предметы я провалил. Три вечера в неделю я ходил на игры «Уэнсдей» и каждое воскресенье путешествовал на север Англии.

Разочарованный и подавленный, я вернулся к тому, с чего начинал. Сыграл несколько игр за «Йорк Каунти», который базировался недалеко от места моего жительства, но был так далек от того, о чем я мечтал! Мой товарищ Ян Коллинз до сих пор оставался в «Уэнсдей», и я начал ходить с ним на рыбалку на выходных. Он присоединился к клубу рыбаков «Меркьюри Таксис»[13] и путешествовал по всему Йоркширу, чтобы соревноваться в лиге. Я был не так хорош в ловле рыбы, но это было без разницы. Больше для меня уже ничто не имело смысла. Мои бутсы запылились, а все мечты стать новым Дэвидом Херстом испарились.

2

«В бутсах он смотрелся бы лучше»

Я был быстрым, мог закончить атаку и никогда не боялся идти в отбор

«А выиграл… Джейми Варди».

Мое имя появилось на доске объявлений прямо тогда, когда я нуждался в деньгах. Вообще-то немножко денег у меня было. Чтобы играть в этом клубе в футбол, все игроки должны были платить 3,5 фунта в неделю. Так что узнать, что я выиграл сто фунтов в лотерее «Клуб 500», было для меня очень радостной новостью.

Каждый игрок должен был платить эти 3,5 фунта, даже если он получал зарплату, выступая за основную команду клуба. Однако участие в данной лотерее время от времени приносило льготы. Клуб собирал более десяти тысяч фунтов в свой фонд и иногда давал немного денег игрокам. Я был должен клубу несколько фунтов, и, когда выиграл, это вызвало ко мне подозрения. Но я не жаловался.

Я ничего не знал о «Стоксбридж Парк Стилс» до того, как подписал контракт. Думаю, первым впечатлением большинства футболистов при соглашении с этим клубом было осознание, что это не то место, где можно занять нишу в футболе.

Для тех, кто никогда не был в этом регионе, Стоксбридж – это город металлургов на окраине Пик-Дистрикта, в южном Йоркшире. Это место было в паре миль от Малин-Бриджа.

Когда ты едешь по Стоксбриджу и сворачиваешь с главной дороги на Нэнни-хилл, мимо старой башни с часами, а потом налево, на Бокинг-хилл, склон по этой улице настолько крутой, что нужно ехать минимум на второй передаче. Наконец ты доезжаешь до Брейкин-Мур-лейн. Дорога продолжает идти в гору до того момента, пока ты не увидишь футбольное поле за каменной стеной слева. Там расположен стадион. Сегодня его вместимость – 450 человек. Такая же была и в то время, когда я играл там, единственное различие: сейчас его назвали в честь меня.

Первый раз, когда я шел по Брейкин-Мур в четверг ночью с отцом в конце 2003 года, я даже не был уверен, что поступаю правильно. Я играл тогда за молодежный ФК «Уикерсли» для младших в Ротереме, бок о бок с Мэттью Бертоном, который также был исключен из «Уэнсдей», только чуть пораньше, чем я. Мы вместе ходили в физкультурный колледж, и Мэтт говорил мне: «Надо бы вернуться назад в футбол». Мы играли в команде спортшколы Уикерсли, тренировались по четвергам в спортивном центре в Ротереме, который был далековато от Шеффилда. Так что частенько после тренировки я оставался на ночь в доме родителей Мэтта, а наутро в пятницу мы ходили в колледж.

Однажды мы играли против «Стоксбридж». Я сыграл хорошо, и Стив Адамс, тренер их команды, узнал, что я живу недалеко и знаком с одним из его игроков. Стив позвонил мне несколько дней спустя и спросил, не хочу ли я присоединиться к «Стоксбриджу». Он был уверен, что я сразу же соглашусь на это предложение, но я сомневался. Я не хотел огорчать Мэтта, он был мой друг. К тому же я играл за «Уикерсли» не так долго, поэтому не хотел уходить. Но Стив был настойчив, и я, наконец, согласился встретиться с ним, чтобы обговорить нюансы, оценить условия и посмотреть тренировку.

Первая команда «Стоксбриджа» играла в первом дивизионе Северной Премьер-лиги, что было восьмым по значимости уровнем английского футбола. В клубе, кроме основного состава, были вторая и молодежная команды, так что едва ли не все критерии профессионального футбола здесь имелись. Был шанс двигаться вверх шаг за шагом, это привлекало. Стало быть, если принять приглашение, то не нужно будет, когда я перерасту свои 18 лет, искать другой клуб и начинать все сначала.

Поле на стадионе для этого уровня было хорошего качества, но был и недостаток: оно располагалось на возвышенности и совсем не было защищено от ветра, поэтому там было чертовски холодно зимой. Если на стадионе «Хиллсборо» снега было совсем чуть-чуть, то на поле «Стоксбриджа» его было по колено. Поэтому множество матчей переносились, и к концу сезона был настоящий завал.

Я был должен клубу несколько фунтов, и, когда выиграл, это вызвало ко мне подозрения. Но я не жаловался.

Если начинал дуть ветер, то на улице Брейкин-Мур он превращался в настоящую бурю, и это было кошмаром. В некоторых матчах голкипер мог пнуть мяч, а ветер относил его обратно к воротам. Когда случался туман, то он полностью покрывал поле. Однажды в матче против «Кидсгроува» я стоял в середине поля и даже не увидел забитого гола. Когда мы его забили, половина игроков команды уверяли, что именно они последними коснулись мяча.

После того как я согласился подписать контракт со «Стоксбриджем», я вступил в команду для восемнадцатилетних игроков, которые играли по воскресеньям на поле через дорогу от основной базы клуба. Я просто хотел гонять мяч и радоваться. Мечта стать профессиональным футболистом исчезла. Мою уверенность уничтожило исключение из «Уэнсдей». Я просто хотел играть за «Стоксбридж».

Впрочем, я забивал множество голов и закончил свой первый сезон на втором месте среди бомбардиров. А на следующий год стал первым. Это меня удивляло, а вскоре и я стал парнем Джеком[14], который был всегда рад снискать славы.

Однажды я играл в полуфинале против шеффилдского «Хандсуорт Парраморе», наших принципиальных соперников. Матч перешел в дополнительное время, а потом началась серия пенальти. Имена исполнителей одиннадцатиметровых определял Стив, и я попросил его дать мне пробить последний, пятый, пенальти. У меня крутилось в голове, как я забью решающий пенальти и после этого прокачусь коленями в сторону болельщиков соперников.

И вот наступил момент, когда пятый наш удар должен был обязательно стать результативным, чтобы наша команда не проиграла, но – я не забил. Стив сказал, что это был один из самых худших одиннадцатиметровых, которые он только видел. Я пробил так сильно мимо ворот, что улетевший за пределы площадки мяч пришлось искать всей командой (мы, наконец, его нашли на улице Нэнни-хилл). Это была хорошая встряска для моей неуместной самоуверенности.

В другом полуфинале, 12 месяцев спустя, я также бил одиннадцатиметровый в серии пенальти против «Атерсли Рекриэйшн». Я помню этот момент четко, потому что, как говорили люди, Джофф Хорсфилд, бывший игрок «Фулхэма», «Бирнингема» и «Вест Бромвича», игравший ранее за «Атерсли», сделал пожертвование своему клубу, чтобы улучшить его инфраструктуру. Надо сказать, что и здесь я не забил, но на этот раз не промазал, просто голкипер смог парировать мой удар. Но (на мое счастье) рефери сказал, что вратарь вышел за линию ворот, поэтому мне представился шанс сделать второй удар. Когда я вновь устанавливал мяч на точку, голкипер сказал мне: «У тебя не получится попасть снова». «Вот же нахальный заср…ц», – подумал я и пробил в ту же точку. На этот раз он до мяча не дотянулся, и я побежал праздновать.

* * *

К концу моего второго сезона в «Стоксбридже» я уже был достаточно хорош, чтобы играть в дубле (с тренером Стивом Шаттом) по субботам, а по воскресеньям – в команде игроков младше восемнадцати. Я буквально не мог насытиться футболом.

Чего определенно нельзя сказать о моих академических успехах. После года в колледже Ротерема я должен был перейти в колледж Барнсли на следующие 12 месяцев, на какой-то другой курс, связанный со спортом. Но я перестал посещать занятия. Это было не потому, что я не мог заниматься, – я просто не хотел, поэтому мои оценки были ужасными. И все же я каким-то образом получил диплом, но до сих пор не понимаю как.

Я продержался там так долго только потому, что мне предоставлялась возможность играть против других колледжей. В одной игре за колледж Барнсли я играл на позиции правого защитника. Я не должен был играть, поскольку мои оценки были совершенно ужасными. Но наш тренер поставил меня против «РАФ XI». Впоследствии Марк пожалел об этом решении, когда я ввязался в равную борьбу с защитником. Я все-таки выцарапал мяч, но снес одного из игроков «РАФа» и получил красную карточку.

Скажу прямо: это был типичный я, всегда старавшийся компенсировать свой низкий рост цепкостью. Хотя я и подрос, после того как покинул «Уэнсдей», но по закону подлости до сих пор не выглядел на свой возраст. С виду был настолько юн, что даже в 18 я не мог купить себе выпивки или попить в пабе, у меня всегда спрашивали мой ID[15].

Тем не менее как только я стал достаточно взрослым, сразу начал ходить в местный паб с товарищами. Одним из них был Коллинз, мой старый друг с тех пор, когда я поиграл за «Йорк Каунти», с ним я ходил на рыбалку. Еще были Джек Риджи и Джош Рэнсон, которые были на пару лет младше меня (но выглядели вполне презентабельно). Коллинз был похож на Верна Тройера – актера, игравшего роль Мини-Мы в фильмах об Остине Пауэрсе. Он работал слесарем. Рэнс по прозвищу Фродо, данному ему в честь героя «Властелина колец», работал электриком. Риджи трудился в сфере здравоохранения. Все они были страстными поклонниками «Уэнсдей».

Мы зачастую собирались все вместе в «Олд-Блю-Болл» – баре в центре Хиллсборо. Все говорили, что у этого места плохая репутация, но я любил этот паб, там у меня не было неприятностей никогда. Здесь собирались самые стойкие фанаты «Уэнсдей». Здесь все время показывали матчи на большом экране, был дартс, игровые автоматы и частный стол для игры в бильярд. Однако посетителям было запрещено на нем играть, потому что играли на нем только на матчах лиги.

Я играл в бильярд за команду паба по ночам, в понедельник. Это была добротная лига. Ты должен был играть и дома, и в других пабах на гостевых играх, прямо как в футболе! Выпивал несколько пинт пива (оно стоило всего £1.25 за пинту), играл и шел домой. Я продолжал играть в бильярд за этот паб, даже переехав в Галифакс в 2010-м. Более того, мои бильярдные выступления за паб продолжались и тогда, когда я вернулся в Шеффилд (тогда я был игроком «Флитвуда») на дополнительную игру.

Игра за запасную команду «Стоксбриджа» не была прибыльной, поэтому я начал работать барменом в Малин-Бридже, который был в нескольких сотнях ярдов от моего дома на Локсли-роуд. Там было два бара и большая тихая гостевая комната с бильярдным столом и дартсом.

Между прочим, некоторые постоянные посетители предлагали купить для меня пинту, пока я работал. Но по правилам во время обслуживания было запрещено пить. Ты мог выписать заметку, распечатать чек, выделить из него, какой напиток купили тебе, написать свои инициалы на верхушке банки, а потом, на выходных, придя в бар в качестве посетителя, попросить свой бесплатный напиток.

Парень по имени Дэнни Херст тоже работал в Малине. Он был на несколько лет старше меня, но мы хорошо ладили (и ладим до сих пор, я – крестный его сына Деклана). Однажды в субботу ночью он спросил меня, хочу ли я сыграть завтра за «Анвил» – местный паб. В бильярд? Да нет, в футбол. За «Анвил» он играл с Кросси, который также в детстве гонял мяч неподалеку отсюда, и с Крисом Спайером, оба были завсегдатаями Малина. До этого я не встречал Криса, но он, как и все вокруг, был фанатом «Уэнсдей», поэтому мы сошлись.

Когда ты начинаешь играть постоянно за первую команду «Стоксбриджа», ты подписываешь контракт и не можешь играть по воскресеньям. Но в 2006-м я все еще был во втором составе, поэтому мог играть где хотел. Ограничивать себя в игре я не собирался, да и играл бы даже семь раз в неделю.

«Анвил» выступал в шеффилдской высшей воскресной лиге, тренером команды был Джон – отец Дэнни. И здесь-то все было гораздо проще – вошел в список и играешь. Правда, все делалось в последний момент. И в связи с этим в Кубке мы встретились с большой проблемой. Были определенные правила, касающиеся регистрации на игру – за день до начала игры в Кубке. Пришлось искать обходные пути, чтобы решить эту проблему. Решение было одно – я должен был играть под чьим-то другим именем.

Гленн Мэрис показал свое лучшее выступление в то утро воскресенья! На самом деле не будет преувеличением сказать, что это было лучшее шоу от Гленна за всю историю. Я (под этим именем) начал игру «на скамейке», стоя у кромки поля, и вышел на поле лишь во втором тайме с сильным желанием играть. Через 30 секунд, как я вышел на площадку, я сделал забег и сильно ударил. Голкипер почти достал мяч, но не смог удержать его. Несколько человек развернулись, и на их лицах читалось выражение: «Какого черта, что сейчас произошло?!» До конца матча я отличился дважды, и Лес Джепсон, помощник тренера, сказал Дэнни: «Где ты, черт возьми, его нашел?» Это была первая и последняя игра, когда я не вышел в стартовом составе за «Анвил».

История моего неофициального дебюта в первенстве пабов набирала обороты. В Шеффилде, в субботней спортивной газете, которую называли «Грин Ун», публиковались репортажи с матчей, прошедших на выходных. Заголовок сверху гласил: «Мэрис украл победу и зажег за “Анвил”». Я думал, что Гленн будет счастлив, если я всю неделю буду играть под его именем.

Я зарегистрировался на следующий матч, и к концу сезона мы стали чемпионами лиги. Я забил 50 голов, несмотря на то что присоединился к клубу недавно. Турнир проходил довольно забавно, и мы часто играли против команд, игроки которой еще не успели отрезветь с прошлой ночи. Некоторые из них, человек десять, потягивали пиво прямо у кромки поля.

Мы встречались в «Анвиле», на Станнингтон-роуд, потом набивались в машины и ехали 20 минут до Колли-Парка, на Парсон-Кросс, где на одном из футбольных полей начинались матчи в 11.00. Тот, кто не пил всю ночь, обычно становился водителем, поэтому я никогда им не был. Я проводил время на «Хиллсборо» или в городе, однако высыпался перед матчем, чтобы играть лучше.

Раздевалка в Колли-Парке представляла собой секцию ангара на парковке, поэтому лучше было оставлять одежду в машине. Площадка зачастую была загажена собачьим дерьмом. Не было ни душа, ни туалета, поэтому, если ты ел вчера курицу карри, у тебя были бы проблемы.

Как только матч начинался, я подшучивал над кем-то из команды соперника, бегал вокруг защитников и издевался. Я называл их придурками, убегал и через пару секунд возвращался. Они старались пнуть меня или догнать, но я был быстрее. Я обожал делать это, думал, что могу делать все что хочу. В этих играх не было никакой нагрузки, мы всегда выигрывали, и я забивал в каждом матче. Дэнни до сих пор рассказывает о матче, в котором мы проигрывали 1:4. Тогда мы расстроились, я даже ругался неприлично, но потом мы все же победили со счетом 5:4.

После каждой игры мы возвращались в «Анвил». Наша форма была в грязи и дурно пахла. У нас был свой уголок в пабе, справа от дартса, поэтому, когда было немного посетителей, мы собирались в воскресенье на обед. Мы пропускали по паре пинт пива, играли в дартс, а потом заправлялись сосисками, жареной картошкой и кровяной колбасой. Я никогда ее не пробовал до того, как начал играть за «Анвил». И я понял, что многое упустил – это была лучшая кровяная колбаса из всех, что я когда-либо пробовал, хорошей обжарки, не сухая, такая, как надо.

Думаю, это было тем, чего я хотел. Я обожал футбол вне зависимости от того, на каком уровне играл. И, когда я возвращался в паб после матча и ел этот обед, – это было прекрасно.

Зачастую у нас не было даже тарелок, только салфетки, чтобы расстелить их на столе, накидать гору еды и поставить рядом пинту пива. Разве еще что-то нужно? Вот так вот с удовольствием я проводил время с друзьями в воскресенье, с наслаждением потягивая пиво и уплетая жаркое, сидя в грязной форме. Меня в такие моменты ничего не волновало.

Иногда, после обеда в пабе, я заходил домой, мылся и потом встречался с Дэнни. Начинали мы с пары пинт в нашем баре, а потом шли в «Трактир Тисовое дерево». Если было настроение, то мы заходили в клуб «Ракетница». Это заведение было открыто допоздна. Оно было грязным и дешевым. Пиво там стоило около 1 фунта за пинту, что было идеально для нас.

У «Анвила» были матчи с множеством местных соперников. Так вот, однажды в воскресное утро мы играли в финале со «Станнингтон Ворриорс». Матч проходил на стадионе футбольного клуба «Паркгейт», родной арены многих полупрофессиональных клубов Ротерема, что находился в 45 минутах езды от «Анвила». Мы отнеслись к этому матчу очень серьезно, наняли тренера и надели форму «Шеффилд Уэнсдей». Ее нам дал Джон Мюррей, заведовавший гардеробом «Уэнсдей». Он частенько выпивал в «Анвиле», поэтому дал нам ее поносить.

В финале я надел бирюзовые адидасовские бутсы, которые выделяли меня на фоне остальных. Перед началом игры наши ребята выразили одобрение, а Кросси даже сказал, что мне идут эти бутсы.

Думаю, что я его не разочаровал. Мы выиграли 7:2, и я забил четыре мяча. Но самым моим любимым моментом в этом матче был тот, когда я прошел защитника, обогнав его за кромкой поля (почти как Гарет Бейл в финале испанского Кубка Короля в 2014 году, только это было лет на десять раньше – в финале шеффилдского воскресного кубка), и отдал пас в центр – на Кросси. В итоге он забил гол. После этого момента один из форвардов противника наорал на защитника Джона Вригглсуорта: «Какого черта ты не остановил его?!» Но, в конце-то концов, он же пытался это сделать.

* * *

Что касается работы, то… Я перестал быть барменом и устроился на работу столяром. Парень, который выпивал в моем баре, был менеджером в строительной компании и однажды спросил, не хочу ли я работать на него. Почему бы и нет? Я все еще не знал, чего хочу от жизни – надежд на футбольную карьеру я не питал. Единственное, о чем я думал, пока учился в школе, была игра в футбол. А взгляд мой на работу заключался в том, чтобы я мог позволить себе несколько напитков в баре, тогда я был счастлив.

Мне не нужно было много времени, чтобы осознать, что столярское дело не было тем, чем я хотел заниматься до конца своей жизни. Дни тянулись долго, потому что на работу мне приходилось вставать в пять утра, чтобы добраться туда вовремя. Когда же я возвращался домой, то был настолько усталым, что сразу ложился спать. Я отработал там четыре или пять месяцев и ушел.

Дэнни рассказал мне, что, возможно, он сможет подкинуть мне работку на фабрике «Трулайф» в Шеффилде, где он трудился с Кросси и Крисом. На этой фабрике менеджером по продукту был его отец, поэтому я сразу же согласился. Я начал там работать 1 февраля 2007 года, через три недели после моего двадцатого дня рождения, и проработал там около четырех с половиной лет. С понедельника по пятницу нам нужно было приходить к половине восьмого, а уходили мы в пятнадцать минут пятого. Пятница была коротким днем.

Цех фабрики был открытым помещением, укрыться негде, поэтому меня часто заставали за печатанием в телефон, вместо выполнения своей работы. Там трудилось около ста человек, и мне понадобилось некоторое время, чтобы оценить ситуацию. Но когда я сидел за столом, я снова был собой – шумным пронырой.

«Трулайф» выпускал медикаменты, а моей задачей было изготавливать шины из углеродного волокна для людей с ограниченными возможностями, которые страдали от свисания стопы и не могли ходить без помощи дополнительных средств. Это была благородная работа, но конструкция импланта была трудной. Часть его производства включала укладывание углеродного волокна на форму. Потом это требовалось поставить в печь на 2,5 часа. Совать заготовку нужно было на самую верхнюю полку печи, которая была расположена слишком высоко для меня. Поэтому когда я закончил работу там, у меня возникли проблемы со спиной.

Стопа занимала 12 дюймов. Большая часть импланта шла вдоль голени и потом обвивала ногу к лодыжке. Эту шину привязывали к ноге, и она выглядела как щитки на голени. Основу стопы можно было регулировать с помощью механизма, чтобы подогнать под нужный размер.

При работе можно было носить что тебе угодно, но на часть процесса нужно было надевать специальный костюм, потому что частицы углеродного волокна разлетались, и если они попадали на кожу, это было ужасно – они были вредными и вызывали зуд. Поэтому было необходимо носить специальную маску с защитными очками, так как помимо всего этого воздух тоже был ядовитым. Когда я заканчивал шлифовку, я был совсем мокрым от пота.

Вскоре я понял всю суть рабочего процесса. Даже обязанности менеджера по производству, Мика Брауна, я знал как свои. Поэтому я мог его заменять, когда ему нужен был выходной, и он доверял мне. Мы вместе заканчивали работу, полируя изделия, чтобы не было острых концов. Потом укомплектовывали их, фиксировали заготовки так, чтобы подставка для голени могла растягиваться для комфортного размера. После всех этих процедур изделие было готово к отправке.

Я думаю, что тот факт, что я мог работать за Мика, был единственной причиной того, что меня не уволили за… пропуски понедельников. Я пропускал по 36 понедельников в год. Это было неудивительно, и меня прозвали «больничная справка». За это часто винили Дэнни, так как именно с ним я напивался в воскресную ночь.

В целом я был счастлив, работая в «Трулайф». Я получал полноценную зарплату за полный рабочий день – чуть больше 1000 фунтов в месяц после вычета налогов. Этого было вполне достаточно для вождения машины и нескольких тусовок. Кроме того, эта работа не мешала мне играть в футбол, который по-прежнему был наиболее важен для меня.

Мы много смеялись на фабрике. Я и Дэнни часто веселили людей вокруг. Мы могли взять самый большой молоток из всех, что сумели найти, и ударить со всей дури за спиной у человека, который занимался изготовлением форм. Он пугался и в страхе отпрыгивал в сторону на милю. В других случаях я разбегался на кого-то, кем часто был бедный пацан, которого называли «Кокни Джефф», и валил его на землю, прямо как в регби, а потом все набрасывались в кучу сверху. Для некоторых мы были как заноза в заднице. Но все выходки, которые мы устраивали, были безобидными, исключительно ради веселья, и помогали поднять настроение.

Дни на фабрике были долгими и утомляющими. «Трулайф» принимал множество заказов из больниц. У нас был план – 400 шин за неделю. Это была монотонная работа, так что дух товарищества был необходим, с ним время пролетало быстрее.

Иногда у нас выдавалась возможность поиграть в футбол на работе, в перерыве. Особенно летом, когда никто не хотел томиться внутри. Мы пинали мяч друг другу, пытаясь попасть в борт мусорной урны, но частенько попадали в чьи-то машины.

* * *

Вскоре после того как я начал работать в «Трулайфе», у меня появился шанс играть за основной состав «Стоксбриджа». Я рано узнал, насколько яркими могут быть такие вещи, когда сидел на скамейке около судостроительной компании «Кэммелл Лэйрд», недалеко от доков Биркенхеда[16]. После игры мы сели в автобус и обнаружили, что в нем отсутствуют стекла. Нам предстоял холодный путь обратно в Шеффилд.

Чувак по имени Питер Ринкэведж был тренером «Стоксбриджа». Он был честным, но не по отношению ко мне. Мы просто не ладили. Он никогда не давал мне шанса. Я помню, как однажды я несколько часов ехал на игру, но опять лишь протирал скамью запасных. Ринкэведж выпустил меня за тридцать секунд до конца матча, это ничего не значило.

Все встало на свои места к концу сезона, когда Ринкэведжа, ушедшего в «Уорксоп Таун», сменил Гэри Мароу. Он был бухгалтером по профессии и работал в компании «Роллс-Ройс». Ему было около сорока лет, и он хорошо разбирался в специфике нелиговых клубов[17]. Он занимал место тренера в клубах «Фрикли Атлетик», «Белпер Таун» и «Грантэм Таун», пока не переехал в Стоксбридж. Вскоре я осознал, что он был подходящим для меня тренером. У него было хорошее чувство юмора, он не терпел эгоцентризма и выступал за командный дух в клубе.

Аллен Бетел, председатель, возможно, сделал одолжение для меня, обозначив Гэри мой потенциал. Аллен, которому было под 60, видел, как я выступал за команду «Стоксбриджа» младше 18 лет, и приметил это, думая, что я способен что-то показать. Ранее Аллен был менеджером по кредитам на местном сталелитейном заводе, и он не упустил возможности переехать в Стоксбридж, потому что футбол был его жизнью. Все, что он не знал о «Стоксбридже», не заслуживало внимания. Он начал карьеру в юношеской команде в 1982 году и заседал в комитете четыре года, когда ФК «Стоксбридж Воркс» слился с «Оксли Парк» и образовал «Стоксбридж Парк Стилс». Аллен стал председателем спустя 12 месяцев после этого события и оставался им до сих пор.

Я думаю, что Аллен был разочарован тем, что Ринкэведж не давал мне возможности играть в основном составе, и опасался, что я могу уйти, если ничего не поменяется. Однажды он остановил меня в сторонке и сообщил: «Я сказал Гэри о том, что ты заслужил шанс поиграть за основную команду».

Гэри был готов дать мне такую возможность, но я не очень хорошо начал сезон, так как пропустил первый день предсезона. Я ничего не мог с этим поделать, я был на каникулах в Греции. Впрочем, Гэри скоро понял, что неподготовленность – не проблема для меня. На своей первой тренировке, спустя пару часов после приземления самолета, мы провели 12-минутный забег, и я хорошо с ним справился. Центральный полузащитник, Ян Ричардс, который был в очень хорошей форме, являлся образцом для всех остальных. Но в этом забеге я и его уделал. Думаю, это помогло мне обозначить себя. Я был хорош в любом занятии, связанном с бегом, независимо от того, тренировался я или нет. У меня всегда были скорость и выносливость, я это показывал на военных сборах в школе. Так что предсезонная подготовка совсем меня не волновала, в отличие от некоторых игроков. В этом плане я очень везучий.

Я точно знал, что могу внести большой вклад в игру на поле. Убедил Гэри в том, что могу играть. В одной из четырех предсезонных товарищеских игр против «Шеффилд Юнайтед» Гэри отсутствовал, поэтому Марк Огли, которого назначили ассистентом тренера, взял на себя тренерские обязанности. Марк помнил ту игру «Барнсли Колледж» против «РАФ», где я играл на позиции защитника. Поэтому он хотел поставить меня в защиту. Но Гэри сказал ему: «Не смей!», когда они разговаривали по телефону.

Я хотел играть центральным форвардом, но играл на этой позиции далеко не все матчи. Меня нередко ставили глубоко в тыл на левом фланге, что мне не очень нравилось. Ох, как не хотелось мне бежать обратно в защиту – я просто хотел забивать голы. Определенно, игра в защите не была моей сильной стороной, даже когда я напрягался. Я ничего не имею против прессинга. Я мог выиграть борьбу за мяч на чужой половине поля и потом развить атаку, но, когда возвращался на свою половину поля, я уже бил по мячу без цели, просто вперед. Это было невесело для меня.

Спасибо Гэри за то, что он взял меня в основной состав. Также он взял на себя ответственность за мое новое прозвище. Мы играли на домашнем стадионе, и комментатор назвал меня Варни, а не Варди, что вызвало у Гэри смех и напомнило ему Рега Варни из телевизионных комедий «На автобусах». С этого дня он называл меня Рег. Ребята из «Стоксбриджа» по-прежнему называют меня так.

Играя в основной команде, я наконец-то стал получать зарплату – около 30 фунтов в неделю с августа по апрель, пока шел чемпионат. Большинство полупрофессиональных команд не платят игрокам в течение лета. У нас зарплата выдавалась в маленьких конвертах, что звучит странно, но могу заверить, что налоги вычитались из исходной суммы. Аллен сохранил платежки и может это подтвердить. Кстати, у него осталось и мое письменное заявление о переходе в другой клуб, которое я подал 26 января 2010 года.

Когда я играл за дубль «Стоксбриджа», у меня никогда не было проблем с основной работой, потому что мы играли в лиге «Шеффилд&Халламшир», все игры проходили недалеко. Но когда я перешел в основную команду, все пошло по-другому. Мы могли играть с середины недели на стадионах, находившихся в двух-трех часах езды от дома. К тому же к концу сезона накапливалось много перенесенных матчей. Поэтому мне приходилось вставать на работу очень рано, чтобы получить возможность уходить на пару часов раньше конца рабочего дня. Хорошо, что в «Трулайфе» у меня был понимающий начальник, Джон. На играх я всегда был вовремя.

Тренировка проходила на стадионе «Стоксбриджа» каждый вечер во вторник и субботу, если мы играли посреди недели. Я всегда выходил на поле первым и не хотел заканчивать, что вызывало проблемы для Аллена, так как по соглашению с местными жителями мы должны были отключать прожектора к определенному часу. Этого от нас требовал Аллен, а наш капитан, Бретт Ловелл, думал, что председатель просто экономил деньги на электричестве.

В раздевалке всегда была гонка, кто первым переоденется и пойдет в душ, поскольку душ с горячей водой был только один. Эта ситуация мне совсем не нравилась. Я хватал в руки шланг, соединенный с холодной водой, и устраивал дождь для всех.

У нас было много шутников в команде, они были хорошими игроками. Бретт работал менеджером по поставкам в NHS, и во многом он был мистером Стоксбриджем. Успешный центральный полузащитник, он за восемь лет сыграл более 300 матчей за клуб и в конце концов женился на психотерапевте клуба. Бретт жил в Стоксбридже, поэтому, когда мы играли дома, я часто вертелся у него, подбирал его по дороге на стадион. После игры мы нередко пропускали пару пинт, а потом возвращались домой. Он говорил, что сначала слышит, как я подъезжаю, а потом уже видит мою машину. Все потому, что в моем «Рено Клио» играла танцевальная музыка.

Одним из самых главных членов нашей команды был Бен Скотт, наш голкипер. Он работал медбратом, присматривал за пациентами. В этой профессии ему часто приходилось встречаться со сложными ситуациями, и я думаю, что, когда он приходил играть в футбол, для него это была отдушина. Ну, по крайней мере, это мое объяснение тому, что он превращался в истинного психа на два часа игры.

Бен мог издавать звериные звуки. Когда он подражал лошади, это было потрясно. Иногда, на обратном пути с игры в гостях, он изображал животных по заказу. У него даже была команда поддержки – группа фанатов, вторящих ему. Они часто путешествовали с футболистами. Больше всего я смеялся, когда Бен делал это прямо на футбольном поле. Когда форвард противника выбегал с ним один на один, он мог начать лаять, как собака, или пищать, как цыпленок, стараясь сконфузить нападающего.

Чувак по имени Питер Ринкэведж был тренером Стоксбриджа». Он был честным по отношению ко мне. Мы просто не ладили.

Бен появился в национальных новостях спустя пару лет после того, как я покинул клуб. Он играл за «Стоксбридж» в матче против «Кингс Линн» в 2013 году и спас жизнь одному болельщику. Когда он ходил по полю, то заметил, что маленькая девочка бежит к нему. Бен спросил у нее, что происходит. Она сказала, что кто-то умирает, и он немедленно побежал вслед за ней к толпе. Там он увидел человека семидесяти лет, лежащего на полу. Так как Бен работал в «Скорой помощи», он смог вернуть ему сердцебиение.

Нелиговый футбол полон таких парней, как Бен, неординарных личностей, которые играли на полупрофессиональном уровне. Это удивительно. Ведь это – большая загруженность, так как помимо рабочей недели, ты тратишь от 15 до 20 часов на футбол, принимая в расчет переезды, тренировки и матчи. Поэтому социальная сторона становилась такой же важной, как и сама игра.

После тренировки мы все шли в бар. Это поощрял и Гэри, потому что это создавало чувство общности. Мы также пили пиво в автобусе после матчей на выезде. Его покупали фанаты, путешествовавшие с нами. Они приобретали пиво в магазинах Asda или Tesco, а потом приносили жестяные банки в автобус и продавали их, пока не отбивали потраченные деньги.

* * *

Однажды, в конце сезона, у нас была поездка в Блэкпул. Матч не состоялся, и у всех появился шанс хорошенько напиться, включая тех, кто обычно не мог себе этого позволить в субботу вечером. Это было частицей радости по случаю окончания долгого и тяжелого сезона.

Мы приехали в Блэкпул утром в пятницу, набившись по четыре человека в машину. Мы ели и спали, когда делали остановки. По приезде мы бросили свои сумки и направились прямиком в бар. Там мы обычно ели на пару фунтов на каждого, а потом пили весь день. Далее мы возвращались в отель, чтобы переодеться, а потом снова шли в бар. Мы спали по три-четыре часа, даже если у нас была тренировка на следующий день.

У тренера и его помощника были отдельные комнаты. Остальные же делили помещения. Мы определялись кто с кем будет жить путем жеребьевки. Это была наша версия жеребьевки плей-офф Кубка Футбольной ассоциации. Элвин Райли, который был тихим парнем, вытащил короткую соломинку и ему пришлось делить комнату со мной.

Когда в Блэкпуле ночью мы вышли кутить, я купил световой меч. Элвин пришел домой раньше и забрал ключ с собой. Я тарабанил в дверь, пока, наконец, он не открыл ее. Я дал ему по голове своим световым мечом. Не думаю, что после этого случая ему нравились «Звездные войны», как не нравились бы они и мне, если бы я получил световым мечом по физиономии.

Остальные три парня вернулись в отель насквозь мокрые, так как решили прыгнуть в море в пять утра. Вообще, я сначала тоже подумал, что это неплохая идея, но изменил свое мнение, когда услышал от хозяйки, что один постоялец недавно умер после того, как сделал то же самое.

К концу моего первого сезона в «Стоксбридже» я почувствовал, что закрепился в клубе. У меня появились хорошие друзья, и я сделал себе имя на поле. Думаю, люди видели, что у меня есть талант. Я был быстрым, мог закончить атаку и никогда не боялся идти в отбор. Этих качеств не ожидали центральные защитники нелиговых команд, когда видели щупленького мальчика, который играл против них. Тем не менее я старался не получать повреждений в моих играх.

Я был простым парнем из рабочего класса родом из Шеффилда, который работал на фабрике, жил с родителями и забивал голы в нелиговом клубе. И который был у подножия пирамиды успеха.

3

«Бей его по щиколотке, у него браслет!»

Все упиралось в желание стать профессиональным футболистом

Наручники плотно сжимали мои запястья. Я сидел на заднем сиденье в полицейской машине, смотря в окно на улицы Шеффилда. Было утро пятницы, я знал, что уже не посплю в своей кровати. Также я знал, что не буду на рабочем месте в 7.30 в «Трулайфе», и это беспокоило меня больше всего.

Мои руки были сведены за спиной, но путем разных телодвижений я смог достать свой мобильный телефон из кармана джинсов так, что полицейский, сидящий впереди, ничего не заметил. Крис Спайер, мой друг с работы и игрок команды «Анвила», также сидел в наручниках сбоку от меня и думал, какого черта я хочу сделать.

Я пролистал мои контакты, пока не нашел имя менеджера «Трулайфа». Написал ему короткое сообщение, что проблематично было сделать в наручниках. Я нажимал на кнопки своей «Нокии», набирая по памяти. Отправить. «Я и Крис Спайер не будем сегодня на работе», – гласил текст. Я даже умудрился правильно написать фамилию Криса, над чем потом смеялись парни даже пару лет спустя.

Однако не было ничего забавного. Мы были задержаны за потасовку два против двух в ночном клубе, и нас везли в полицейский участок Шеффилда Вест-Бар. Он стал нашим убежищем на эту ночь. Вест-Бар был местом, где работал судья финала чемпионата мира по фуболу 2010 года – Говард Уэбб, тогда он был сержантом полиции. Этот участок закрылся в 2011-м, и сейчас на этом месте расположен отель. Не знаю, как выглядят там апартаменты сейчас, но тогда они были абсолютно аскетичными. После оформления документов я хорошенько выспался. Алкоголь в теле помог, как помогли бы одеяло и матрас, которые я просил до того, как дверь камеры захлопнули. В лучшем случае нам могли быть выдвинуты обвинения за драку, а в худшем – за нападение. В итоге нас обвинили по обеим статьям. Первым человеком, кто узнал, что случилось, была моя мама, когда я позвонил ей из участка и попросил найти мне адвоката. Я отказывался проходить допрос без него.

Конечно, как вы понимаете, она была недовольна этим. Но я никогда не был из тех детей, что всегда поступали хорошо. У меня были проблемы и ранее. Что называется, белая ворона в семье – ведь я был первым из ее членов, кого к порогу привела полиция. Ну не любил я делать все как полагается. Любил жить, гуляя на острие ножа.

Инцидент не был сразу освещен в новостях, однако потом появилось множество публикаций. Я хотел бы, чтобы драки не было. Но я не могу сказать, что из-за этого не спал бы по ночам, в отличие от случая в казино, произошедшего годы спустя. Я сделал бы все, чтобы этого ужасного вечера не случилось. Однако хоть мне и приписали нападение, я никогда не жалел о своем поступке. Случись подобная ситуация снова, я поступлю точно так же, потому что тогда я защищал моего друга, с которым играл в футбол и работал и над которым издевались из-за его инвалидности.

Крис был на пять лет старше меня и родился глухим. Его родители не знали этого, пока ему не исполнилось три года. У него были тесные отношения с няней, он бросался к ней в объятия, когда она входила в комнату. Но однажды, когда она вошла в дом и позвала его по имени, он сидел спиной к двери и не отвечал. Она позвала снова – никакого ответа. Тогда Криса начали водить по диагностикам. Ему поставили глубокую глухоту. Поэтому ему всегда нужно было носить слуховое устройство – от младенчества вплоть до сегодняшнего времени.

Хотя Крис и жил недалеко от меня, я встретил его в первый раз, когда работал барменом, а он пришел пропустить пару пинт пива. Мы познакомились ближе, узнали друг друга, играли в футбол за «Анвил» по воскресеньям, потом работали в «Трулайфе». Потом мы ночами гуляли по Шеффилду, особенно по четвергам и субботам, и бар «Лэдмилл» был последним местом, где мы проводили время.

Это было высокое здание из красного кирпича, недалеко от кампуса университета Холлэм, в центре Шеффилда. «Лэдмилл» был музыкальным местечком, там раньше играли крутые группы: Oasis, Coldplay и The Stone Roses. Это был ночной клуб, популярный среди студентов и людей невысокого достатка, таких как Крис и я, заказывавших дешевый алкоголь.

Мы не собирались идти в «Лэдмилл» в ту ночь. И, если бы можно было отмотать время назад, я ни за что бы не вышел из бара «Малин», где мы выпивали и играли в снукер после рабочего дня на фабрике. Но пинты делали свое дело, и мы решили пройтись по городу и найти место поживее. Мы добрались до «Лэдмилла» к часу или двум, смеясь и бросая руками тени между несколькими девчонками и группой двадцатилетних парней, общавшихся между собой. Тогда один из парней вступил в перепалку с Крисом. Он перегнул палку, когда начал оскорблять Криса за его слуховой аппарат.

Двое из них столкнулись с нами нос к носу, но охранники быстро ввязались и, узнав, что произошло, сразу же вышвырнули того чувака и его друга из клуба. На этом все должно было закончиться.

Я сказал Крису, что мы должны немного расслабиться, пока все не устаканится, а потом пойти домой. Так мы и сделали, по крайней мере, мы планировали так поступить. Мы вышли из клуба спустя час или даже больше и пошли вдоль Лэдмилл-роуд, чтобы поймать такси, как вдруг из ниоткуда появились эти два парня. Один из них решил расквитаться с Крисом и начал спорить с ним, становясь все более агрессивным. Все началось, когда парень наклонился и попытался укусить нос Криса. У Криса в кармане была бутылка пива «Карлсберг», которую он запрятал, чтобы попить дома. Мы часто так делали. Крис в ответ ударил бутылкой этого парня по голове. Его друган замахнулся, чтобы ударить Криса, пока тот не смотрел в его сторону, но я вмешался, как вмешался бы любой другой человек в подобной ситуации – я вступился за своего друга. Началась драка и посыпались удары. Один из охранников «Лэдмилла» подскочил, схватил меня и прижал к машине. А вскоре и Крис, и те два парня стояли в такой же позиции, дожидаясь полицейской машины.

После предъявления обвинения мы были освобождены под залог, но судебное разбирательство длилось еще долго. Мы предстали перед судом магистратов, однако дело из-за характера обвинений было передано на рассмотрение королевскому суду Шеффилда. На этом этапе я признал себя виновным. У здания клуба была камера наблюдения, поэтому у меня не было другой возможности. Я даже чувствовал себя в безвыходном положении, поскольку первым напал Крис.

Я надел на суд рубашку, брюки, страхом полнилась душа моя. О перспективе угодить за решетку я старался не думать.

Настроение сменилось в зале ожидания, когда проходила короткая встреча с адвокатом перед началом суда. Мы узнали, что судьей будет Роджер Кинн. Он имел репутацию судьи строгого, который мог принять решение более суровое, нежели другие судьи. Так что мы стали готовиться к худшему сценарию. Отец Криса дал сыну 30 фунтов, чтобы он взял их с собой в тюрьму, когда его выведут отсюда. Это было показателем того, насколько серьезной становилась ситуация.

Суд был настоящим кошмаром, поскольку я и Крис сидели на скамье подсудимых плечом к плечу с теми ребятами, с которыми мы подрались. Вы можете себе представить, насколько нам было некомфортно. Я помню, как мой адвокат встал и сказал: «Я представляю интересы Джейми Варди», а судья Кинн ему ответил: «Да, к концу заседания вы покинете его». Я был уверен, что меня посадят. Моя мама думала так же, она ходила в слезах и ждала снаружи.

Я уставился налево, на входные двери суда, и подумал: «Черт! Я уже не выйду из этих дверей». А вот за моей спиной была еще одна дверь, у которой стояли охранники, она вела вниз, в камеру, в тюрьму. «Там я проведу следующие несколько месяцев», – думал я.

Они воспроизвели запись камеры видеонаблюдения, все было плохо. Лицо судьи также не выдавало надежд на хороший конец. Я продолжал утверждать, что защищал друга, но судья так не считал. Даже после того, как я сказал, что те два парня поджидали нас у выхода, судья сказал, что я должен был уйти. Но если бы я бросил Криса, как я смог бы жить с этим дальше?! Таким был бы мой аргумент, но мне не хватило времени.

Судья Кинн вынес Крису и тем двум парням приговоры, каждому на разные сроки и на количество общественных работ. Потом он снова вернулся ко мне. Я стоял и чувствовал себя слабым. Мой желудок сокращался, когда я представлял себя в тюрьме и думал, что это заключение будет значить для моей семьи. Судья сказал: «Ты счастливчик, я тебя не посажу только потому, что не посажу всех остальных».

Я вздохнул с облегчением. Он начал зачитывать мне список, который, казалось, никогда не закончится. Меня приговорили к годичному сроку условно, двухлетнему пребыванию на учете, к штрафу, к 280 часам общественных работ и к посещению курсов по управлению гневом. Я стоял там, слушал и думал. Моя жизнь окончена. Я забыл о футболе, о походах с друзьями в бар – все это растворилось у меня на глазах. Я пытался осознать все это. Но, когда все это промелькнуло в моей голове, я подумал, что, пожалуй, в тюрьме было бы лучше.

* * *

С этого момента я был в полной изоляции. Мне на ногу прицепили браслет, похожий на резинку. Это было ужасно, поскольку я не должен был покидать дом. Сотрудники охранной компании G4S пришли ко мне в дом, чтобы установить аппаратуру. Я должен был пройти все процедуры, гулял около дома, чтобы они обозначили территорию частной собственности. Они настроили свои датчики и блок для отправки сигнала мониторинга движения, когда я находился внутри дома. В шесть вечера у меня наступал комендантский час, часы на телефоне никогда не ошибались.

Первый телефон был установлен в моей комнате и звонил ежедневно в час и два ночи, когда я пытался поспать. Это выводило меня из себя. Я брал трубку и меня спрашивали: «Кто это?» Я называл им свое имя, а они мне отвечали: «Аппаратура показывает, что тебя нет дома».

«Лэдмилл» был музыкальным местечком, там раньше играли крутые группы: Oasis, Coldplay и The Stone Roses,

Так продолжалось некоторое время. Поэтому я много звонил им, пытаясь сообщить о неполадках в работе браслета. Наконец один из старших ребят из G4S пришел и осмотрел аппаратуру. Он был порядочным парнем и остался очень недоволен тем, что все работало плохо. Его самого доставали эти звонки. После его визита у меня больше не было проблем с телефонными звонками в неудобное время. Возможно, это помогло: он перенес всю аппаратуру в подвал, так что я не слышал телефон, даже если он звонил в неудобное время.

Браслет и комендантский час никак не повлияли на мою работу в «Трулайфе». Но я не мог перерабатывать. Босс считал, что я должен был рассказать об этом сразу. Он все узнал лишь после моего заявления, что я не могу работать допоздна. Но мой менеджер знал, что случилось, так что потерять работу я не боялся.

И футбол не пострадал от моего условного заключения, т. к. судья выдал специальное разрешение, которое позволяло мне тренироваться и играть матчи на домашнем стадионе. На выездной тур я не мог поехать из-за комендантского часа. Первые три месяца судья не давал мне предписания на допуск к играм, так как они часто откладывались и переносились. Поэтому он просил высылать расписание матчей незадолго до их начала. Когда такой момент наступил, он так и не выписал мне разрешения, не знаю почему.

Я не мог играть среди недели. Поэтому я аккуратно снимал браслет в субботу, когда мы играли недалеко от дома и я мог вернуться вовремя. Если же это была игра в двух часах от Шеффилда, то я даже не ехал с командой. Когда же путь был меньше, то я играл около 60 минут. Гэри заменял меня в середине второго тайма, и я покидал стадион минута в минуту, с военной точностью. Я брал свою сумку и уезжал с одним из друзей моих родителей. Он сажал меня в машину, чтобы я мог быстро доехать домой.

Для тех, кто не знал, что я носил браслет, это выглядело странно. Однажды мы играли в Белпере. В нужное время я был заменен и тут же рванул с площадки к машине, прямо через забор, потому что Гэри заменил меня позже обычного. Это было похоже на сцену американского футбола в фильме «Форрест Гамп». Один игрок команды соперников повернулся к Бретту, нашему капитану, и спросил: «Какого черта он творит?»

Все ребята в «Стоксбридже» были спокойными и понимающими. Они не бесились и не беспокоили меня. В один день я рассказал им о причинах своих ранних замен и пропусков выездных матчей. Я ощутил их поддержку, почувствовал, что каждый из них поступил бы так же, как и я.

Игроки соперников никогда не давали мне поблажки. Никто из них не замечал, что у меня на щиколотке висит браслет, никто не вглядывался в это место. Было похоже, что это часть щитка. Пока однажды один чувак, который знал одного из моих друзей, не заорал со скамейки: «Врежь ему по щиколотке, у него там висит браслет!»

Он посмотрел на меня, я посмотрел на него, и мы оба заржали прямо во время игры. Носить браслет было, впрочем, не так уж и плохо – он защищал мою лодыжку от ударов, которые я мог получить.

* * *

Ношение браслета не ограждало меня от игры в футбол, но зато моя социальная жизнь в первые три месяца полностью остановилась. Мне было 20 лет, и я был уверен, что 21-й день рождения отпраздную где-то далеко. Но мне пришлось отмечать его дома, что было совсем не весело. Тем более что мои друзья выпивали в трактире «Тисовое дерево», буквально в десяти ярдах от моего дома. Чтобы не скучать, я взял бутылку ликера «Южный комфорт», налил себе бокал.

Запертый в четырех стенах на протяжении полугода, я убивал время после работы, смотря фильмы на DVD, который мне продал парень с работы. Я пересмотрел сотни кинокартин – по три за ночь, стараясь убежать от скуки. «Американский пирог» был моим любимым. Я поменял статус в «Фейсбуке» на «Люблю жизнь, получать деньги и трахаться». На самом деле Финч, герой из этого фильма, поживал гораздо лучше меня.

Некоторое время, пока я ходил с датчиком, я один раз в неделю посещал курсы по управлению агрессией. Ходить туда можно было только по воскресеньям, поскольку всю рабочую неделю я был занят в «Трулайфе», а в субботу играл за «Стоксбридж». Этот курс длился десять недель и напоминал мне клуб анонимных алкоголиков, хотя я никогда там не был. Ты должен был вставать напротив других восьми-девяти людей, называть свое имя и рассказывать, почему ты попал на эти занятия. «Я Джейми Варди, и я избил кого-то», – как-то так. В группе были люди разные. Кто-то только освободился из тюрьмы, а кому-то просто нужно было исправить себя.

В одну из недель туда пришел дрожащий парень и спросил меня: «У тебя все нормально, чувак?» Раз от разу он говорил одно и то же, и это меня реально доставало. Поэтому, когда у нас был обед, я сказал психологу: «Пересадите его. Он не может сидеть спокойно со мной, у него же ломка. Только посмотрите на него». Но когда он вернулся после обеда, то каким-то чудом стал нормальным. В любом случае я прошел полностью этот курс и забрал сертификат о его посещении. Не знаю, зачем все это было нужно, но галочка для судьи была поставлена.

Шли месяц за месяцем, я продолжал ходить к сотруднику службы пробации[18], рассказывая ему то, что он хотел услышать – что я не рецидивист, что тот случай был единичным. Если говорить честно, офицер пробации, когда я рассказал ему полную историю, понял, почему я так поступил.

Когда я прошел курсы по управлению гневом, я начал отрабатывать часы общественных работ. Это проходило каждую пятницу. Мы занимались разными делами: рисовали, следили за клумбами, готовили. У нас были надзиратели по каждой работе. Они разрешали заниматься чем угодно, лишь бы ты отработал план. Я не любил садоводство, поэтому меня к нему не принуждали. Я перекрашивал стены, мыл доски в школе. Когда учился сам, ни за что бы не подумал, что мне придется заниматься этим.

Несколько недель я работал в общественном центре, окрестности которого напоминали свалку. Мы ходили туда каждое воскресенье и старались привести в порядок клумбы, сажали цветы и просто вычищали округу. К счастью, нам разрешалось носить что хочется, а не этот нелепый пиджак, в котором люди воспринимали тебя как уголовника.

В другой раз я готовил еду пенсионерам. Я шел в спортивный центр, где они собирались на воскресный ужин, и помогал повару готовить. Также разносил еду и мыл посуду. Это было одним из немногих случаев, когда общественные работы были действительно полезными.

Разумеется, никто не хочет ставить себя на место человека, принужденного к общественным работам за преступление. Я жалел, что теряю воскресенья, но и хорошие события происходили в это время – я встретил там одного из моих лучших друзей.

* * *

Грант Уиллхаус стал последним, кто вступил в «клуб переростков» – так в шутку называла компанию близких мне друзей Бэкки, моя жена. Впервые наши пути с Грантом пересеклись в столярной, в общественном центре. Я делал там доску для шахмат с клетками белыми и голубыми – в стиле «Шеффилд Уэнсдей». Такую доску можно было продать в Хиллсборо, так как подобной атрибутики не было. Грант купил у меня эту доску, поскольку был большим фанатом «Шэффилда».

Рэнс и Риджи, мои друзья по бару «Олд-Блю-Болл», были оставшимися двумя членами «клуба переростков». Все они были из Шеффилда, и все мы познакомились, когда я еще был никем. Они приходили на все матчи, на которые только могли. Люди, с которыми я играл на любом уровне, всегда прекрасно ладили с этой компанией, когда мы зависали у меня.

Когда мне сняли браслет, я смог наконец проводить время с «переростками» и другими моими друзьями. Снова став свободным, я поехал со «Стоксбриджем» в традиционный, знаменующий окончание сезона тур в Блэкпул. Там у меня опять была стычка с полицией, но на этот раз все обернулось забавно. Было утро субботы, мы только приехали и пошли в бар. По дороге я купил страшную маску. Я надел ее, и первыми двумя людьми, которых я решил напугать, были копы. Я выпрыгнул на них из-за двери магазина. К счастью, у них было чувство юмора, но я не думаю, что Гэри был доволен моей выходкой.

Но вот прошло некоторое время, и у меня снова появились проблемы с законом – в баре Малин-Бриджа. До сих пор не могу сказать, что привело к этому событию и кто в этом виноват, потому что случилось оно, как говорится, на ровном месте. В общем, ад может успокоиться: мне повезло, что я тогда не потерял глаз.

Вечеринка была в самом разгаре. Там были деревянные доски, прикрывающие сукно стола для снукера, чтобы ткань не стиралась. К сожалению, на моем лице такой вот защиты не было. Около минуты я болтал с Дэнни Херстом, моим товарищем с фабрики и по команде паба «Анвил». И от него я узнал – и тут же понял, – что меня ударили. Я рванул в туалет и посмотрел в зеркало на свое лицо, покрытое кровью. Когда я вышел, это было похоже на сцену из фильмов про Дикий Запад – люди разбегались от меня.

Жена Дэнни и их няня были с нами, и даже няня пришла в ужас от моего вида. Куда ни посмотри – везде дрались, я никогда такого не видел в Малине. Меня снова выволокли из клуба и посадили в полицейскую машину. Но на этот раз я ничего не сделал, так что спокойно сидел и ждал, пока полицейский начнет говорить.

– Ну, как ты, нормально? Что там случилось? – спрашивал он.

– Нет, не нормально, я расстроен, – отвечал я. – Мне безразлично, что происходило там. Я знаю, что произойдет дальше: ваш сержант пойдет в тот паб, осмотрится, вернется, и меня снова осудят за драку.

– Не-е-е, не осудят, все будет хорошо, – сказал коп. – Я же вижу, что тебе врезали.

Когда сержант вернулся, он вызвал из машины того полицейского, чтобы поговорить с ним. После разговора коп подошел ко мне и уверил, что все будет хорошо.

Я сказал, что мне нужно в больницу, чтобы там взглянули на мое лицо. Вот так: я снова сидел на заднем сиденье полицейской машины, правда, на этот раз – без наручников. Мы поехали, потом остановились, они высадили меня на обочине, посветили фонариком в лицо и решили, что везти меня нужно в полицейский участок для оказания первой помощи, а уж потом – в больницу.

Когда мы доехали до участка, сержант окинул взглядом мою физиономию и спросил у копов, почему они как можно скорее не отвезли меня туда, где оказывают медицинскую помощь. Меня снова посадили в машину и повезли в больницу, где я, конечно, должен был оказаться первым делом. Медсестра взглянула на мой глаз и сказала, что мне очень сильно повезло, так как стекло прошло мимо него. В конце концов область вокруг глаза мне залепили лейкопластырем.

Потом меня снова повезли в полицейский участок в Эклсфилд, недалеко от Колли-Парка, где играла в футбол команда «Анвила». Наконец полицейские решили, что не будут предъявлять мне никаких обвинений, и отпустили домой.

* * *

Сейчас-то, анализируя тот период моей жизни, вижу, что я потерял путь, не знал, чем себя занять. Тогда же я чувствовал, что все хорошо: зарабатываю, играю в любимый футбол, занимаюсь другими видами спорта. Да и, наконец, я тогда просто смеялся. Смеялся, не заботясь о том, что будет. Сейчас же замечаю, что был необузданным, мне не хватало цели в жизни.

Все упиралось в желание стать профессиональным футболистом. Но ведь осуществление такого желания занимает уйму времени, да к тому же у меня не было четкого плана. Ничто не могло заполнить во мне ту бездну, которая образовалась после решения «Уэнсдей» исключить меня. Я был потерян, я догадывался об этом, но не осознавал полностью.

На этом этапе я пытался пойти в армию. Думал не только о военной службе, но и о том, что смогу там заниматься спортом. Я знал, что Гай Уиттингем, игрок «Уэнсдей», сначала тоже был военным.

Так вот, пошел я в призывной участок в Шеффилде и начал заполнять форму. И тут увидел вопрос про судимости. Очевидно, что нужно было говорить правду, все равно бы это проверили. Поэтому обвел «Да» в кружочек. Я честно рассказал, что случилось, но мне все равно отказали в призыве. Сейчас было бы нелепо представлять себя на передовой, но, возможно, армия научила бы меня дисциплине.

Когда был помоложе, особенно в период после исключения из «Уэнсдей», когда мои мечты были растоптаны, я попадал в драки, да и учеба была не для меня. Думаю, что тогда я просто не понимал, куда иду, кто я такой.

Даже посещение матчей «Уэнсдей» не проходило без происшествий. Я начал ходить на некоторые игры, когда не играл по субботам, даже несмотря на то что меня выгнали. «Уэнсдей» оставался моим клубом. Если ехать на выездные игры на поезде, то полиция будет сопровождать тебя до паба или до стадиона. С такими обстоятельствами было меньше шансов попасть в передряги.

Также было оговорено специальное место, где после матча тебя встречала полиция и провожала до станции. На станции Дерби, после игры с «Прайд Парком», у нас были проблемы с полицией, которая останавливала людей, садящихся в поезд. Я не выглядел агрессивно, но коп меня остановил и сказал, что я не сяду в поезд.

«Нет, сяду», – отвечал я. Мы еще некоторое время спорили, пока я не решил пройти мимо него. Тогда он зарядил мне дубинкой по голове – у меня до сих пор остался шрам на лбу.

На этом этапе я пытался пойти в армию. Думал не только о военной службе, но и том, что смогу там заниматься спортом.

В тот день я подумал: ведь это не я ищу беды на свою голову, а наоборот. Я не был болтливым, но в спорах всегда стоял на своем. Меня никак не причислишь к людям, кто сдается. Однако это не значит, что я не могу справиться с собой. Это – образ мышления. Что же самое худшее могло случиться? Да получишь в глаз, так что искры полетят!

Или, иначе говоря: Chat shit, get banged[19].

4

«Ты будешь играть за Англию»

Я всегда играл со своими друзьями, и вдруг вокруг меня оказываются люди, которых я не знаю

«Это твой год, Джейми. Нам нужно, чтобы ты был в Лиге. Ты получишь все, что пожелаешь. Там все – для тебя. Если ты будешь выступать так, как выступил против “Моссли”[20], то можешь в игре делать буквально все, что хочешь. Можешь пойти дальше и играть за Англию. Ты так хорош!..»

Еще до окончания речи Джона Морриса я начал смеяться. Мы были в гостиной нашего дома в Малин-Бридже. Моя мама, которая стояла в дверях и слушала, развернулась и пошла на кухню, качая головой. Это было лето 2011 года. Я играл тогда за ФК «Галифакс», выступавший в дивизионе Национальной лиги Север[21], то есть на два уровня ниже Футбольной лиги, и продолжал работать на фабрике. А стоявший передо мной футбольный агент говорит, что однажды я буду играть за национальную сборную. «Ну, ты же несерьезно», – ответил я.

Но он имел в виду именно это. Все сказанное он повторил слово в слово. Он просто увидел мой дубль и две голевые передачи в предсезонной товарищеской игре против «Моссли» на стадионе «Сил Парк». Был жаркий июльский день, покрытие было сухим, а трава на газоне высокой. Тем не менее я неистово играл в тот день, не сбиваясь с темпа, который я набрал в прошлом сезоне. Хотя я играл в лигах ниже той, где выступал «Галифакс», для Джона это было неважным. «Мне нравится твое стремление и агрессия. Ты можешь играть на пределе своих возможностей».

Джон работал в компании «Кей Спортс», которая присматривала за Тео Уолкоттом и за несколькими другими звездами Премьер-лиги, Чемпионшипа и низших профессиональных лиг. В списках этого агентства не числились футболисты из нелиговых клубов, что и неудивительно, как и то, что Джону не рекомендуется связываться с любым ему понравившимся. Не надо много денег, чтобы быть в шестом эшелоне английского футбола, и очень немногие игроки способны подняться с этого уровня к вершине.

Я узнал, что Джон услышал обо мне от Фила Сеньора. Фил был голкипером в «Галифакс Тауне» и учился в академии Хаддерсфилда, когда Джон был там тренером – задолго до того, как стал агентом. «Ты должен прийти и посмотреть на этого парня. Он сумасшедший, но он в одиночку привел нас к победе в лиге», – сказал Фил Джону.

Джон несколько раз приходил на игры «Галифакса», но со мной не знакомился. Он стал доставать меня по мобильнику, на что потребовалось некоторое время, поскольку я всегда сомневаюсь, стоит ли принимать звонки от незнакомых номеров. В итоге мы назначили встречу. Для своих 30 лет он был довольно поношен, хотя в моем доме выглядел вполне презентабельно. Я открыл ему дверь, будучи одетым как обычно, в шортах, и размышляя, почему этот человек вообще тратит на меня время. Руководители с работы Джона наверняка думали так же.

Он работал в «Кей Спортс» недавно, но уже совершил несколько сделок в Греции, смог осуществить трансфер Шарля Итанжа, неудачливого вратаря Ливерпуля. Сейчас же он хотел подписать кого-то нового. Джон говорил уверенно и увлеченно. Я растерялся и даже не знал что думать. У игроков нашей нелиговой Лиги Севера, понятно, не было агентов.

В конце концов, я не смог вникнуть в его слова, когда подписывал с ним соглашение, особенно когда он объяснял финансовую часть. Обычно агенты получали процент от зарплаты своих клиентов, чтобы представлять их интересы, но Джон сказал, что не возьмет с меня ни пенни, пока я не попаду в Лигу. Так что это было взаимовыгодное соглашение. Я даже не думал, что когда-нибудь буду стоить денег. И надеяться не мог, что стану профессиональным футболистом в 24 года.

Джон, однако, был более оптимистичным. Он притащил несколько глянцевых брошюр с Уолкоттом на обложке. Потом ко мне пришел советник по финансам. Он рассказывал мне о страховке на случай завершения карьеры и о банковских операциях. Еще ко мне пришла секретарша по имени Сара. Она в два счета доставала мне билеты на концерты. Более практичным в моем случае было то, что она отвечала на мои звонки в 11 вечера и записывала меня и моих друзей в список приглашенных гостей, когда мы не могли попасть в ночной клуб в Шеффилде. Было ощущение, что со мной обходились как с игроком Премьер-лиги, хотя я зарабатывал 350 фунтов в неделю, водил дешевенький «Сааб» и готовился к первой игре в сезоне против «Корби Тауна».

Если говорить о Джоне, то текущее положение дел не могло продолжаться долго. Он сказал мне, что у него есть контакты в профессиональном футболе, и обещал, что найдет людей, которые приедут и посмотрят, как я играю.

До этого момента я не сталкивался с подобным. Последние два сезона в «Стоксбридже» я встречал десятки скаутов. То же самое было и после того, как я подписал контракт с «Галифаксом» в 2010 году. Однако убедить тренеров и скаутов купить меня было большой проблемой.

Менеджеры ФК «Кру Александра» изучали меня, и в январе 2009 года я пробно поиграл там неделю. «Кру» был клубом Первой лиги[22], когда я там «стажировался». Я даже тренировался на искусственном покрытии, которое было неидеальным. Думаю, на нем не получается показать свои возможности так, как на естественном покрытии. От обычного газона оно сильно отличается. Я не мог разогнаться на полную скорость на искусственном покрытии – а ведь скорость была основным моим преимуществом в игре.

Гэри Морроу, тренер «Стоксбриджа», пришел посмотреть, как я играл на тренировке «Кру», и сказал, что я был неплох. Меня использовали на разных позициях, а не только нападающим, так было часто и в «Стоксбридже». Тем не менее тренер «Кру» не был уверен во мне. Гудьон Тордарсон, бывший тренер сборной Исландии, подошел ко мне после матча и сказал, что хочет игрока с большим опытом. «В этом году он точно не сможет помочь нам», – гласила местная газета, приписывая цитату Нилу Бейкеру, ассистенту тренера. Меня устраивал такой итог, потому что мне не терпелось вернуться в «Стоксбридж».

Тогда я понял, что это пробное подписание командой «Кру» меня никак не интересовало. Я всегда играл со своими друзьями, и вдруг вокруг меня оказываются люди, которых я не знаю. Мне было некомфортно так играть. Мне пришлось пропустить неделю работы на фабрике, чтобы поиграть там. А потом мне пришло в голову, что из этой поездки я не извлек никакой пользы. Там были еще два молодых парня, стажировавшихся со мной. Как-то я спросил: «Что мы будем на ужин?» Они сказали, что пойдут в супермаркет и приготовят пасту. Я не очень ее любил, поэтому пошел в «Макдоналдс» за углом. Нет смысла испытывать что-то не свое.

Позже в этом сезоне я так же пробно играл за «Ротерем Юнайтед», который выступал в Лиге-2. Тренером этой команды был Марк Робинс, бывший нападающий «Манчестер Юнайтед». Управленцы «Ротерема» созвонились с администрацией «Стоксбриджа» и сказали, что хотели бы подписать меня на короткий срок до конца сезона. Они предложили 2000 фунтов. В «Стоксбридже» были недовольны этим предложением, но сочли необходимым оповестить меня. «Ни в коем случае», – таков был мой ответ на предложение «Ротерема». Я не хотел бросать работу ради игры за «Ротерем», чтобы через пару месяцев, в конце сезона, услышать: «Спасибо, но нет».

Также игры «Стоксбриджа» приходили смотреть скауты «Шеффилд Юнайтед». Один из них имел абонемент на все матчи, так что видел меня в деле. Он заинтересовался мной и повторно приходил на игры, но так и не смог убедить руководство клуба предложить мне контракт. Возможно, это было вызвано тем, что за последний сезон я получил четыре красные карточки. Скаут «Шеффилд Юнайтед» терял свое время напрасно.

Впрочем, все это не имело значения, даже если бы он думал, что я – следующий Месси или Криштиану Роналду. На самом деле шансов быть подписанным «Шеффилдом» у меня не было. Мне было бы без разницы, сколько они платили бы мне, без разницы, в какой лиге с ними играть, каковы были бы мои возможности. Я просто никогда не стал бы играть за «Шеффилд Юнайтед». Я был фанатом «Уэнсдей» и всегда им оставался. Эта привязанность была у меня в крови, бело-голубой[23].

Да и много других клубов грызлись за меня, но я не мог понять, насколько истинным был их интерес ко мне. И, если быть честным, я никогда не хотел узнавать это. Мне, между прочим, говорили, что Аллен Бетел, председатель «Стоксбриджа», после того как я покинул клуб, сказал примерно так: «У него (у меня), мол, не было амбиций, пока он играл в «Стоксбридже», он просто играл – в удовольствие, провел в клубе прекрасные годы и был счастлив». Думаю, он был прав. Амбиции были у меня, когда я играл за «Уэнсдей», но они испарились после моего исключения. Невозможно представлять себя следующим Дэвидом Херстом, будучи рабочим на фабрике, которому уже далеко за двадцать.

Эти семь лет в «Стоксбридже» принесли мне множество хороших впечатлений, поэтому мне и в голову не приходило уехать. Я играл в «Стоксбридже» не за деньги, там мне платили 120 фунтов в месяц. Я играл там, потому что любил футбол и людей, окружавших меня. Я хотел тренироваться и играть с ними, потому что у нас был командный дух. У всех нас были чертовски хорошие взаимоотношения.

В 2009 году мы выиграли матч на переход повыше – в Юнибонд Премьер-дивизион, что уже лишь на три ступеньки ниже Футбольной лиги. Мы первый раз в истории клуба играли на таком уровне. Я был одним из четырех игроков, кто забил больше 20 мячей, наряду с Марком Уордом, Энди Рингом и Карлом Фотергиллом. Уорд был профессиональным игроком «Шеффилд Юнайтед» и являлся лучшим в клубе. Он был мойщиком стекол. Бретт Ловелл, наш капитан, работал с ним некоторое время. Карл же был пожарным. Ринги, которого из-за его рыжих волос называли Ральф Мальф из ситкома «Счастливые дни», сыграл более 300 матчей за «Стоксбридж».

Личным достижением для меня было то, что в этом сезоне мы удовлетворили амбиции в игре на «Хиллсборо». На этот раз там не было никакой охраны, которая бы сопровождала меня после ухода с поля, после победы 3:0 над «Бродсуорт Велфайр» в финале Кубка лиги «Шеффилд&Халламшир». Фотографии того, как мы праздновали, висят в конференц-зале Брейкин-Мур. На одной из них я стою с оголенным торсом, среди товарищей, с широкой улыбкой и держу в руке бутылку шампанского, а флаг «Стоксбриджа» висит у меня на плечах. Фото прямо-таки лучится счастьем.

Чтобы выиграть матч за переход в лигу выше, нам нужно было победить «Белпер» в игре дома и сыграть вничью на их стадионе. Бретт был убежден, что я напьюсь накануне матча, поэтому заставил меня остаться ночевать у него дома.

Возможно, Бретт боялся этого из-за одного инцидента в прошлом. Накануне Нового года я танцевал на столе в Мален-Бридже и, шатаясь, шел до дома пару часов. На следующий день мы играли на выезде против «Гула». Я даже не могу сказать, что слишком переусердствовал в тот вечер. Это была одна из тех ночей, когда ты планируешь тихонько посидеть один, и вдруг, каким-то образом, все обращается в безумство. Когда я вышел из дома в ту ночь, я просто хотел встретить новый, 2009 год пьяненьким.

Я проснулся и почувствовал себя совсем отвратно. Выглянул в окно, там все замерзло, и я подумал, что игру могут перенести из-за погоды. Разумеется, в тот день были отменены многие спортивные мероприятия. Но – парадокс! – нашу игру не отменили, так что поездка в Гул, Восточный Йоркшир, была неизбежна. Мне нужно было собраться.

Я приехал вплотную к началу игры, что вообще-то мне несвойственно. Обычно если у меня было сильное похмелье, то я отпрашивался с работы. Но, когда речь шла о футболе, я всегда приходил. Я пытался оправдаться, что не мог найти стадион, но Гэри был не дурак. Он все отлично знал о вчерашнем и понял это, как только я вошел в раздевалку. Я выглядел хреново, переоделся и с понурой головой вышел, стараясь не встречаться глазами с Гэри.

Примечания