Продолжение невероятно смешных рассказов о нашей обычной жизни
«Это была лучшая книга, но самая ужасная расческа. Прочитайте ее. Не вздумайте расчесывать ей волосы».
Чарльз Диккенс
«Иисус дал мне эту книгу, когда сам ее дочитал, со словами: «Ты просто обязан прочитать эту хрень, Кевин. Это просто фантастика». У Иисуса ужасная память на имена».
Эрнест Хемингуэй
«На свете мало людей, которых я по-настоящему люблю, еще меньше тех, о которых я высокого мнения, но только у одного человека мне хочется содрать лицо, чтобы носить его по дому. Хорошенько запирайте свою дверь, миссис Лоусон».
Джейн Остин
«Могу сказать без преувеличения: это лучший подстаканник, который когда-либо у меня был».
Дороти Паркер
«Все дело в самой жизни, в ней одной, – в открывании ее, беспрерывном и вечном, а не в открытии. Ну и еще в этой книге. Эта книга тоже ничего».
Федор Достоевский
«Кто тебя сюда пустил?»
Стивен Кинг
«Кажется, я потерял свое пальто».
Уильям Шекспир
«Ты даже не знакома с этими людьми, чьи отзывы здесь приведены. Большинство из них мертвы, а Стивен Кинг наверняка подаст на тебя в суд. Тебе действительно нужно чаще приходить ко мне на сеанс».
Мой психотерапевт
* * *
Для этой книги я придумала супермегакрутую обложку, но мой редактор ее отверг. А зря. Обложка этой книги хороша тем, что когда держишь книгу перед глазами во время чтения, кажется, будто вместо нижней части лица у вас радостная улыбка енота. Так вы могли бы выглядеть дружелюбно и в то же время устрашающе для любого проходящего мимо человека, что здорово, так как благодаря этому никто не рискнул бы отвлекать вас от чтения. А если бы была еще аналогичная суперобложка, то ее можно было бы использовать для любой книги – своего рода такой намек на то, что вы не хотите, чтобы вас беспокоили. Конечно, после нескольких лет люди, возможно, начали бы подозревать, что вы медленно читаете, но согласитесь, ваш покой того стоит, равно как и возможность побыть наполовину енотом. Если вы со мной не согласны, то, пожалуй, эта книга не для вас.
Итак, вас предупредили.
Несколько тщетных предупреждений
Нет, нет. Я настаиваю, чтобы вы остановились прямо сейчас.
Вы все еще здесь? Круто. Тогда вы не вправе винить меня за что бы то ни было в этой книге, потому что изначально я порекомендовала вам перестать ее читать, однако вы все равно продолжили. Вы как жена Синей Бороды[1], которая (осторожно, спойлер!) нашла в каморке обезглавленные трупы всех своих предшественниц. Тем не менее я считаю, что вы поступили правильно, продолжив чтение данной книги. Если не обращать внимания на изуродованные трупы в каморке, то вряд ли это будет способствовать хорошим отношениям. Скорее, это чревато антисанитарией и возможным обвинением в соучастии преступления.
С подобными вещами приходиться иметь дело и в жизни, ведь нельзя чему-то научиться, отрицая тот факт, что все мы сделаны из странностей, которые пытаемся скрыть от окружающих. У каждого есть свои скелеты в шкафу. Иногда в их роли выступают секреты, невысказанные признания или тайные страхи. Эта книга – один из таких изуродованных трупов. Вы держите в руках мой изуродованный скелет, вернее – мою отрубленную голову. Понимаю, что это не очень удачная аналогия, но в свою защиту могу сказать, что я советовала вам остановиться. Мне не хотелось бы возлагать вину на плечи жертвы, однако с этого момента вы таковой для меня и являетесь.
* * *
Все в этой книге по большей части правда, однако некоторые детали были изменены с целью защиты виновных. Я знаю, что обычно речь идет о «защите невиновных», но их-то зачем защищать? Они ведь невиновны. Кроме того, писать о них далеко не так весело и интересно, как о виновных, у которых всегда больше потрясающих историй и в сравнении с которыми чувствуешь себя куда менее порочным.
* * *
Это забавная книга о том, каково жить душевнобольным. Понимаю, звучит как ужасное сочетание, но лично я сама душевнобольная, и большинство веселых и смешных людей среди моих знакомых тоже. Так что если вам не по душе эта книга, то, вероятно, вы просто недостаточно сумасшедший для того, чтобы получить удовольствие от ее прочтения. Так или иначе.
Вы в выигрыше.
Безумно счастливая. Угрожающе печальная
– Ты не сумасшедшая. Хватит называть себя сумасшедшей! – говорит моя мама в стопятьсотый раз. – Ты просто очень впечатлительная. Ну и… немного странная.
– И я настолько не в порядке, что мне нужна фигова туча разных таблеток, – добавила я.
– Это не означает, что ты сумасшедшая, – возражает мама, возвращаясь к оттиранию грязных тарелок. – Ты НЕ сумасшедшая, и тебе следует перестать себя так называть. Это звучит так, словно ты и правда псих.
Сейчас, вспоминая этот диалог, я уже смеюсь, потому что мне до боли знаком этот спор. Мы уже спорили точно так же миллион раз в прошлом и будем спорить аналогично еще столько же в будущем, так что я оставила все как есть. К тому же формально моя мама была права. Формально я не была сумасшедшей, но гораздо проще назвать меня «сумасшедшей», чем описывать, что именно со мной не так.
По мнению множества психиатров, у которых я наблюдалась за последние два десятка лет, у меня было высокофункциональное депрессивное состояние, сопровождающееся серьезным тревожным неврозом, умеренной клинической депрессией и небольшой склонностью к членовредительству, которая берет свои корни в расстройстве контроля над побуждениями. На фоне тревожного расстройства личности (это как социофобия в ускоренном режиме) время от времени я оказываюсь подвержена деперсонализации (из-за которой я чувствую себя полностью оторванной от реальности, но не столько в духе «какой же классный этот ЛСД»[2], сколько что-нибудь вроде «интересно, что делает мое лицо прямо сейчас» и «уверена, было бы здорово снова начать испытывать эмоции»). Кроме того, у меня ревматоидный артрит и кое-какие проблемы аутоиммунного характера. И наконец, словно щепотка перца в качестве приправы к психически неуравновешенному дьявольскому яйцу, в моем багаже такие вещи, как умеренное обсессивно-компульсивное расстройство и трихотилломания – навязчивое желание выдергивать свои волосы, – которые всегда приятно упоминать в самом конце фразы, потому что люди, услышавшие слово «мания», тут же начинают отстраняться, давая тебе больше свободного месте в переполненном самолете. Это происходит скорее всего потому, что в переполненном самолете не полагается рассказывать о своих маниях. Это одна из причин, по которым мой муж, Виктор, ненавидит летать вместе со мной. Другая причина заключается в том, что я часто беру с собой в полет чучела различных животных – они помогают мне справляться с депрессией. По сути, мы редко путешествуем вместе, потому что он не понимает, что такое крутость.
– Ты не маньяк, – говорит сердитым голосом моя мама. – Тебе просто нравится дергать себя за волосы. Ты делала это, даже когда была маленькой. Тебя это успокаивает. Для тебя это как… как гладить котенка.
– Мне нравится именно выдергивать свои волосы, – уточняю я. – Это немного другое. Вот почему это называют «манией», а не «расстройством поглаживания котят». Которое, кстати, было бы довольно хреново иметь, потому что тогда ты оказалась бы с кучей наполовину облысевших котят на руках, которые тебя бы все вместе ненавидели. Господи, надеюсь, что у меня никогда не будет болезни слишком увлеченного выдергивания шерсти у котят.
Моя мама глубоко вздыхает, но именно за это мне и нравятся такие разговоры с ней. Потому что она делится со мной общим впечатлением. Однако именно потому, что я рассказываю маме подробности, она не любит подобные разговоры со мной.
– Ты совершенно нормальная, – снова говорит моя мама, качая при этом головой, словно ее собственное тело не дает подобной лжи сойти ей с рук.
Смеясь, я бессознательно дергаю себя за волосы и говорю:
– Я никогда не была нормальной и думаю, что нам обеим это прекрасно известно.
После этого моя мама на какое-то время умолкает, пытаясь придумать очередную линию защиты, но это довольно безнадежное занятие.
От природы я всегда была беспокойной до нелепости. Самое первое мое школьное воспоминание про экскурсию в больницу о том, как один врач показал нам несколько образцов крови для анализов, а я немедленно потеряла сознание, рухнув на гору (к счастью, пустых) уток. По словам других присутствующих детей, учительница сказала: «Не обращайте на нее внимания. Она просто выделывается». Потом у меня из носа пошла кровь, тогда врач разломил ампулу с аммиаком у меня под носом, и меня словно ударил в лицо невидимый зловонный кулак.
Честно говоря, я даже не знаю, почему потеряла сознание. Мой базовый уровень тревожности остался тем же самым, однако мое подсознание, судя по всему, было настолько напугано, что решило, будто самым безопасным для меня местом будет лежать в отключке на полу в окружении больничных уток. Что является своего рода демонстрацией идиотизма моего организма, потому что принудительная нарколепсия[3], пожалуй, самый ужасный на свете способ самообороны.
Это что-то вроде того, как опоссум прикидывается мертвым, что имеет смысл только в том случае, когда тебя собирается съесть медведь, потому что медведи обо всем этом, наверное, думают: «вот отморозок. Я напал на него, а он решил вздремнуть? Пожалуй, не стоит мне с ним связываться».
Данный случай был началом длинного и нелепого периода моей жизни, который психотерапевты прозвали «Синдромом врачебного халата». Мои же близкие называли его «Какого-черта-не-так-с-Дженни синдромом». Думаю, мои близкие оказались ближе к истине, потому что терять сознание при виде белого врачебного халата просто чертовски нелепо и более чем слегка стыдно, особенно когда потом приходится говорить: «Простите, что я отрубилась у вас на глазах. Видимо, я боюсь белых халатов». Когда я теряю сознание, я обычно размахиваю конечностями, лежа на полу, и издаю гортанный стон. «Словно Франкенштейн», как говорит моя мама, которой несколько раз доводилось становиться свидетельницей этих моих действий.
Другим людям, может, и приходится бороться с подсознательным страхом неудачи, несчастья или того, что их могут насмерть забить камнями, однако моя скрытая фобия заставляла меня падать в обморок при виде верхней одежды. Однажды я потеряла сознание на приеме у окулиста, дважды у стоматолога и два ужасных раза отключилась на приеме у гинеколога. Что хорошо с гинекологом, так это то, что ты уже сидишь в кресле и падать особо некуда.
Самый же худший способ прийти в сознание – это очнуться и обнаружить, что тебя пожирают медведи, потому что твоему организму показалось, что самый надежный способ защититься – это уснуть прямо напротив медведей. Вся эта штука с «прикинуться мертвым» практически никогда не срабатывает. Однако я не знаю это наверняка, потому что никогда не вырубалась рядом с медведями, ведь это было бы нелепо. На самом деле я известна тем, что, наоборот, бегаю за медведями, чтобы сделать хорошую фотографию. Вместо этого я теряю сознание рядом с халатами, о которых – согласно моим страхам – как раз и нужно по-настоящему беспокоиться.
Однажды я громко потеряла сознание на приеме у ветеринара, когда он назвал мою фамилию. Судя по всему, мое подсознание оказалось в шоке, когда я увидела кровь на халате ветеринара, после чего я сразу же упала в обморок прямо на своего кота (и это не эвфемизм, прошу заметить). В итоге я проснулась с расстегнутой блузкой в приемной, окруженная кучей незнакомых людей и собак, которые смотрели на меня сверху вниз. Оказалось, что когда я начала стонать, ветеринар вызвал скорую, и врачи, как они заявляют, не смогли нащупать у меня пульс, после чего разорвали на мне блузку. Лично я думаю, что им просто захотелось поразвлечься. Думаю, собаки, смотрящие на меня сверху вниз, согласились со мной, так как они выглядели несколько смущенными из-за того, что стали свидетелями всего этого спектакля. Но нельзя же винить собак, потому что, во-первых, никто не в состоянии отвернуться, когда у тебя перед глазами происходит такое, а во-вторых, потому что у собак нет ни малейшего понятия о благопристойности.
– Очнуться с расстегнутой блузкой под заинтересованные взгляды стаи собак, пялящихся на твой лифчик, и все из-за того, что ты боишься халатов, – пожалуй, где-то седьмой по счету худший способ прийти в себя, – бормочу я своей матери.
– Хмм, – безучастно отвечает моя мама, приподняв одну бровь. – Что ж, ладно, может быть, ты не совсем нормальная в нормальном смысле этого слова», – сказала она неохотно. «Но кому хочется быть нормальным? С тобой все в порядке. Ты в полном порядке. Это даже лучше, чем быть нормальной, потому что ты настолько хорошо понимаешь, что с тобой не так, что можешь разобраться в этом и… в каком-то смысле даже исправить это.
Я молча соглашаюсь. Она была права, хотя весь остальной мир может и не согласиться с нашим определением понятия «исправить это».
Когда я была маленькой, я «исправляла это», прячась от всех на свете в коробке из-под игрушек каждый раз, когда моя пока что не диагностированная тревога становилась совсем невыносимой. В старших классах я исправляла это, изолируя себя от окружающих. В институте я исправляла это с помощью анорексии – я контролировала то, что ем, компенсируя тем самым невозможность контролировать собственные эмоции. Теперь, будучи взрослой, я контролирую свое состояние с помощью лекарств, визитов к психотерапевту и поведенческой терапии. На приеме у врача я до болезненности откровенна о том, насколько я сумасшедшая. Во время важных мероприятий я спасаюсь тем, что позволяю себе прятаться в туалете или под столом. Случается, что я контролирую свои эмоции тем, что позволяю им брать власть над собой, просто потому что у меня не остается другого выбора.
Иногда я не могу подняться с кровати на протяжении целой недели. Приступы тревоги по-прежнему являются неприятной и пугающей частью моей жизни. Но после своего прозрения о безумном счастье я поняла, насколько важно подобные состояния преодолевать, отдавая себе отчет в том, что в один прекрасный день я снова стану счастливой (если это предложение вызывает у вас недопонимание, то, скорее всего, вы пропустили первую книгу автора. Прошу вас, вернитесь в книжный и прочтите ее, потому что это действительно важно, кроме того, вы можете найти в ней деньги).
Именно благодаря своему состоянию и самоощущению того самого бешеного счастья я спокойно могу пробраться в чужой туалет в отеле с привидениями; а однажды я устроилась на работу политическим советником, который докладывает напрямую бездомному коту, ночующему в мэрии. Я устраивала учения на случай зомби-апокалипсиса в переполненном актовом зале и совершала посадку на авианосец в открытом море. Однажды я собрала в интернете достаточно денег на то, чтобы купить чучело Пегаса.
Я безумно счастлива. И такое состояние не есть лекарство от безумия – это оружие, предназначенное для того, чтобы бороться с ним. Это некий способ вернуть себе немного радости, которой ты лишаешься, когда становишься сумасшедшей.
– А-а-а-а-а-а! Ты не сумасшедшая! – неистовствует моя мама, размахивая мокрой тарелкой. – Прекрати говорить, что ты сумасшедшая! Люди подумают, что ты безумна!
И это действительно так. Они точно подумают. Я набираю в строке поиска слово «безумие» и зачитываю ей одно из найденных определений:
– Безумие – безрассудство, полная утрата разумности в действиях, в поведении.
Моя мама останавливается, пристально смотрит на меня и, наконец, вздыхает со смирением, признавая, что это определение слишком хорошо мне подходит.
– Ха, – пожимает она плечами, поворачиваясь назад к раковине. – Получается, что «сумасшедшая» – это, однако, не так уж и плохо.
Согласна. Иногда быть сумасшедшим – самое то.
Я нашла родственную душу, и шерсть у него гладкая и шелковистая
Несколько недель назад я приехала в аптеку, чтобы забрать свои лекарства. Я таращилась в окошко выдачи для клиентов на автомобиле и думала о том, как здорово что мы живем в мире, в котором таблетки можно получать из такого окошка, не выходя из машины, как вдруг заметила кое-что странное возле кассы фармацевта:
– Да, вы не ошиблись. Это коробка собачьих галет.
И тогда я подумала: «Что ж, это немного… странно. Быть может, их кто-то вернул назад, потому что они оказались черствыми или что-то типа того?» Тогда я подумала, что было бы еще более странно, если бы кто-то смог понять, что собачьи галеты зачерствели, потому что обычно собаки не особо хорошо справляются с задачей не есть галеты, какими бы дерьмовыми они ни были. Сами посудите – собаки наверняка будут есть грязные подгузники, если их не остановить, так что я почти наверняка уверена, что ни одна из них не станет отказываться от галет. Мои размышления прервал вернувшийся фармацевт, который, начав пробивать мне заказ, засунул руку в коробку и зачерпнул горсть поломанных собачьих галет… и… СЪЕЛ их!!!
Крякнув от удивления, я подумала: «Погодите. Со мной что-то не так? Или, может быть, фармацевт не в себе? Меня проверяют? Я должна как-то отреагировать?»
Однако я промолчала, так как уверена, что не стоит обвинять человека, который дает тебе лекарства, в том, что он ест собачий корм. Я расплатилась за таблетки и уехала, думая про себя: Может быть, он все-таки случайно съел собачьи галеты? Или, возможно, кто-то из коллег постоянно ворует его еду и он решил спрятать человеческие галеты (сделанные для людей, а не из людей) в коробку с собачьим кормом, чтобы до них никто не добрался? Или, может быть, он просто развлекается, проверяя, обратят ли на него внимание люди и как они отреагируют. Нормальные люди, пожалуй, как-нибудь прокомментировали бы подобную ситуацию, но я точно не одна из них.
Весь день у меня в голове вертелся вопрос: «ПОЧЕМУ СОБАЧЬИ ГАЛЕТЫ?»
И я решила вернуться, чтобы спросить фармацевта об этом, однако собачьих галет уже не было, как и парня, что их хомячил, и я подумала: «Могу ли я спросить этого фармацевта о том, рядом ли другой фармацевт, тот, который ест собачьи галеты, потому что мне нужно понять, в чем же тут все-таки дело?»
Прислушавшись к интуиции, я почувствовала, что нет, не могу. Тем не менее мне по-прежнему жутко хочется узнать причину подобного поведения фармацевта, я подозреваю, что мы могли бы сильно подружиться с этим парнем, потому что с любым, кто станет прятать печенье в коробку из-под собачьего корма, мне, скорее всего, захочется общаться. Хотя тот, кто действительно ест собачий корм ради забавы, вызвал бы с моей стороны, мягко говоря, некоторые вопросы. Правда, теперь я задумываюсь – может быть, эти собачьи галеты действительно очень вкусные, а парень – настоящий гений, потому что открыл очень дешевое печенье. Печенье, из-за которого не придется звонить своему педантичному ветеринару, когда ваша собака доберется до кухонного шкафа и съест галеты подчистую.
Если ваша кошка съест игрушку, состоящую из бубенчиков, пера и помпона, связанных бечевкой, в этом случае вам придется звонить ветеринару. С моим котом однажды такое случилось, но все было еще хуже, так как ветеринар сказал пичкать кота слабительным, чтобы игрушка без проблем вышла, а также порекомендовал проверять его какашки, чтобы убедиться, что игрушка действительно вышла, потому что иначе пришлось бы проводить операцию на живом коте. В итоге игрушка, наконец-то, действительно начала выходить, но наружу показалась только ее первая часть, та, что с бубенчиком, и кот начал сходить с ума, убегая от бубенчика, торчащего у него из задницы, а когда я позвонила ветеринару сообщить о случившемся, тот сказал, чтобы я ни в коем случае не пыталась вытащить перо, потому что вместе с ним могут вылезти и кишки, – это была самая отвратительная игрушка на свете, потому что мне приходилось просто бегать следом за котом с ножницами, пытаясь отрезать этот дурацкий бубенчик (который, к моему величайшему удивлению, по-прежнему продолжал звенеть). Возможно, кот убегал по двум причинам: из-за звенящего бубенчика и из-за того, что я гонялась за ним с ножницами в руках и криками: «ДАЙ МНЕ ТЕБЕ ПОМОЧЬ!»
Если бы мы были друзьями с тем фармацевтом, любителем собачьего корма, я бы обязательно ему позвонила, чтобы рассказать про этот инцидент с колокольчиком, так как он бы точно смог его оценить, однако я так и не нашла этого парня, потому что боялась, что на мой вопрос про поедающего собачий корм фармацевта его коллеги перестанут продавать мне таблетки.
Звучит как своего рода дискриминация, но я не могу в точности объяснить, почему создается такое впечатление.
Пальчики откусишь
Думаю, что я последний человек на всем свете, который не пробовал кудрявую капусту, или киноа. Люди не перестают восторгаться ими, называя это растение очередной сенсацией в кулинарии, я же до сих пор в ужасе после того раза, когда Виктор приготовил мне свою кулинарную сенсацию, которую я прокомментировала следующим образом:
– Этот рис испортился, а я даже не знала, что рис может портиться!
Виктор объяснил мне, что это ризотто, и я спросила:
– Эта та штука, про которую постоянно вопит Гордон Рамзи?
Что ж, я была сильно разочарована. Такое ощущение, будто это ризотто никак не могло решить, быть ли ему рисом или картофельным пюре, и стало одновременно и тем и другим. Но на пользу ему это не пошло.
Виктор возразил, что это больше похоже на кукурузную кашу, но кукурузную кашу можно приправить сливочным маслом и сыром, что уже является каким-то жульничеством. Да я бы человеческие пальцы съела, если бы они были приправлены достаточным количеством сливочного масла и сыра.
Тогда Виктор решил поймать меня на блефе и сказал:
– Ты бы точно не стала есть человеческие пальцы. Ты вон даже гребаный ризотто не можешь доесть.
Не знаю, было ли подобное заявление Виктора вызовом, но это не имело никакого значения, потому что он был прав. У меня слишком сильная непереносимость лактозы. Все бы за столом лакомились бы своими пальчиками в сыре со сливочным маслом, в то время как мне пришлось бы давиться своими пресными вареными пальцами. Вот так непросто мне живется. И это все по-настоящему.
Примечание автора:
Виктор только что все это прочитал и сказал мне, что это звучит так, будто я съела бы свои собственные пальцы, но это же полный бред. Не знаю даже, почему мне приходится это уточнять, но я бы не стала есть свои собственные пальцы. Ведь это же натуральное варварство. Виктор заметил, что есть чьи-то чужие пальцы тоже не совсем кошерно, но, очевидно, я не стала бы этого делать, если бы эти пальцы не были добыты гуманным способом. Между прочим, некоторые дикие племена едят ведь своих покойников в дань уважения умершим. Отказ от такого лакомства, между прочим, считается у них оскорблением:
«Ох, твои сырные пальчики выглядят очень аппетитно, но я только что съела чью-то там бабушку какой-то час назад и объелась».
Никто в это не поверит.
Вместе с тем, если честно, то мне все-таки любопытно, какие люди на вкус. Каннибалы утверждают, что по вкусу мы как свинина, а бекон – мое тотемное животное, так что, наверное, на вкус мы просто восхитительны. Не то чтобы я знала это наверняка. Я никогда не ела людей раньше. Черт, да я никогда даже кудрявую капусту не ела.
Сделай вид, что ты в этом мастер
Крови было не так много, чтобы начать переживать. Ее было недостаточно даже для того, чтобы попросить наложить мне шов. Но она не останавливалась, неустанно капая с моей распухшей ступни.
Это был январь, и я приехала в Нью-Йорк, чтобы записать аудиокнигу по моей готовящейся тогда к изданию первой книге, а также в качестве рекламы посетить званый обед в честь будущей новинки на книжном рынке. Это совершенно нормальные явления в книгоиздательском деле, но для меня это было в новинку, и я была чертовски напугана по поводу того и другого. Приглашения на обед выглядели милее, чем были на моей свадьбе, и все приглашенные, без исключения, пришли. Люди из «Нью-Йорк Таймс», «Си-Би-Эс», «O Magazine» и других компаний, о которых я даже не слышала. Мой литературный агент и издатель сделали все возможное, чтобы я даже не подозревала о том, насколько важным был этот обед, потому что знали, какая меня может охватить паника.
Кроме того, я уже успела предупредить их в слегка шуточной форме, что могу провести весь обед, прячась под столом, и тогда им придется просто найти способ объяснить всем, что некоторые писатели обычно славятся своим эксцентричным поведением. А они действительно славятся. Но я-то знала, что со мной все не так просто, как может показаться на первый взгляд.
Душевно больная.
Однажды эта фраза не на шутку меня напугала, но теперь я ношу ее, словно старый пиджак – удобный, но уродливый. Она согревает меня, когда люди смотрят на меня так, будто я лишилась рассудка. Однако это не так. Я просто душевно больная. Это же не одно и то же. Во всяком случае, для меня.
• Я прекрасно осознаю тот факт, что со мной не все в порядке.
• Я знаю, что добилась такой жизни, которая позволяет мне прятаться, когда я в этом нуждаюсь, потому что иначе мне просто не выжить.
• Я знаю, что когда у меня случается приступ паники, мой организм на самом деле меня не убьет, несмотря на то, что со стороны создается именно такое впечатление.
• Я знаю, что когда у меня в голове застревают суицидальные мысли, мне нужно рассказать об этом кому-то, кто сможет мне помочь, потому что депрессия – весьма коварный манипулятор.
• Кроме того, я знаю, что она обманывает человека. В те несколько недель в году, когда мое лицо кажется мне маской незнакомца и ничего, кроме физической боли, не в состоянии вновь связать меня со своим телом, нельзя переступать черту, когда я причиняю себе эту боль, лежа в своей кровати.
Да, я знаю, что я сумасшедшая. И именно это все поменяло.
Обед, что был ранее в тот день, прошел хорошо. Мне не особо успешно давались разговоры с очень важными людьми, тем не менее мне все-таки удалось заинтриговать их в достаточной степени для того, чтобы им захотелось расспросить меня о моей книге, которую я писала последние десять лет своей жизни. Эта книга была своего рода черной комедией, и на обложке было изображено чучело маленькой мышки, одетой подобно Гамлету, с черепом другой мертвой мышки в руках, которая выступала в роли крошечного Йорика.
Я попросила своего издателя поместить свою мертвую мышку, Гамлета фон Шницеля, на обложку книги в качестве шутки, но мы не придумали ничего лучше для такой странной маленькой книжки, и теперь я постоянно извиняюсь перед распространителями за то, что им приходится продавать книгу с четвертью и одной мертвой мышкой на обложке.
После того как по первому кругу были заказаны напитки, мой редактор, Эми, произнесла короткую, но при этом идеальную речь, которая была бы приятней любой речи на моей свадьбе, если бы в тот момент у меня действительно были друзья, знавшие меня достаточно долго для того, чтобы произносить речи. После этого она пригласила меня сказать пару слов, и я дрожащим голосом поприветствовала всех, поблагодарив их за то, что присоединились ко мне на этом моем странном пути. Затем я немного запаниковала, потому что не знала, как еще закончить свою речь, и тогда я начала доставать из своей сумочки одну (с четвертью) мертвую мышь прямо посреди модного нью-йоркского ресторана.
Официанты выглядели несколько изумленными, тогда, кажется, я спрятала лицо за крошечным грызуном и сказала что-то тоненьким мышиным голоском о том, как важно быть честным перед самим собой. Большинство из присутствующих не знали обо мне ровным счетом ничего и еще меньше имели представление о Гамлете фон Шницеле, но мой агент с легким налетом паники на лице одобрительно улыбнулась, и все вокруг заулыбались вместе с ней.
В целом от обеда у меня остались довольно смутные воспоминания, но, кажется, все прошло хорошо. Больше всего мне понравился тот момент, когда все начали уходить и одна из официанток подкралась ко мне, чтобы сказать, что она мой большой поклонник и никак не может дождаться выхода моей книги. Я начала было подозревать, что мой редактор заплатила ей, чтобы она это сказала, но потом заметила ее нервный безумный взгляд, еле скрываемый за маской благопристойности, и поняла, что она одна из нас. После чего я крепко обняла и поблагодарила ее. Наверное, она так никогда и не узнала, насколько сильно я нуждалась в ней в тот самый момент… Она оказалась той спасительной шлюпкой, которая удержала меня на плаву в море нормальных полузнакомых людей.
Сразу же после обеда я направилась в небольшую студию, в которой записывала свою аудиокнигу. Все складывалось не очень успешно. Мне приходилось убеждать их позволить мне самой зачитать свою книгу, потому что большинство аудиокниг читают профессиональные актеры своими бархатными голосами, в то время как у меня был голос, как у Минни Маус, которая заболела и слишком много времени провела в Техасе. Я была в ужасе, уверенная, что на записи будет слышно, как колотится мое сердце. Они буквально могли уловить малейшее журчание у меня в животе. Разве они могут не услышать ужас в моем голосе?
Ответ: «Не могут», и меня останавливали каждые несколько секунд и просили попробовать прочитать строчку сначала. В конце концов мне сказали сделать перерыв и привести в порядок свою голову, чтобы они, наверное, могли позвонить Бетти Уайт и попросить ее продолжить вместо меня, но потом я поняла, насколько сильно хочу рассказать мою историю своим собственным голосом.
Я спряталась в туалете и отправила многословное сообщение моему другу Нилу Гейману (потрясающему писателю и рассказчику), в котором рассказала ему про то, что запаниковала и сейчас вот-вот потеряю возможность прочитать свой собственный рассказ, потому что мой голос выдавал, насколько слабой и незначительной я себя чувствовала. Он прислал мне в ответ одну-единственную строчку, которая с тех пор никогда меня не покидает: «Сделай вид, что ты в этом мастер».
Звучало слишком просто, но больше у меня ничего не было, так что я нацарапала эти слова у себя на руке и стала их повторять, словно мантру. Я вернулась в студию, притворяясь человеком, который мастерски умеет читать свои собственные рассказы. Я прочитала до конца целый абзац, и никто меня не прерывал. Потом я подняла взгляд и увидела уставившегося на меня продюсера, которая сказала:
– Не знаю, что ты там только что сделала, но продолжай в том же духе!
На что я ответила:
– Я только что сделала огромную дорожку кокаина.
После этого она посмотрела на меня слегка ошеломленным взглядом, на который я лишь усмехнулась:
– Да не, я просто шучу. На самом деле я просто получила по-настоящему хороший совет от одного друга.
Следующий день в студии был такой же нервотрепкой, как и предыдущий, но я снова посмотрела на слова у себя на руке («СДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ТЫ В ЭТОМ МАСТЕР»), сделала глубокий вдох и изобразила всем своим видом уверенность, в которой так нуждалась.
– Знаете, что нужно этой аудиокниге? – спросила я. – БОЛЬШЕ ЗВУКОВ КОВБЕЛЛА!
И я спела песенку из фильма «Энни», потому что всегда хотела спеть на сцене в Нью-Йорке, и решила, что ближе, чем сейчас, к своей мечте все равно никогда не подберусь. Затем я предложила им нанять Джеймса Эрл Джонса, чтобы он прочитал оставшуюся часть книги. Либо, если он не сможет, какого-нибудь пародиста, хорошо имитирующего голос Дарта Вейдера. Они засмеялись. Я тоже – и сразу почувствовала облегчение. Затем я сделала вид, что я в этом мастер. Кстати, в каком-то смысле это было действительно так.
Я пишу эту мантру на руке каждый раз, когда мне нужно выступать перед публикой или читать вслух книгу. «Сделай вид, что ты в этом мастер». Я люблю помечтать, что в один прекрасный день я смогу убрать «Сделай вид, что», но пока что притворяться для меня – самое правильное, что может быть. Этот простой, казалось бы, совет друга дал мне достаточно уверенности для того, чтобы закончить аудиокнигу в тот день, а также смеяться и наслаждаться самим процессом работы, вместо того чтобы съеживаться от страха в туалете.
Однако позже в тот день, когда я уже была в своем гостиничном номере, мне срочно понадобилось как-то себя рассмешить. Было два часа ночи, и у меня был самый разгар панической атаки средней силы. Такой, когда кажется, будто у тебя в сердце засел одичавший хомяк, и ты чувствуешь, как от страха душа уходит в пятки, но при этом тебе пока еще не кажется, что ты умираешь.
