Адриан Конан Дойл, Джон Диксон Карр

Неизвестные приключения Шерлока Холмса

Тайна семи циферблатов[1]

Среди своих записок я обнаружил свидетельство того, что это произошло вскоре после полудня 16 ноября 1887 года, когда внимание моего друга Шерлока Холмса впервые привлек весьма необычайный случай, в котором фигурировал человек, ненавидевший часы.

Прежде я везде писал, что знал об этом деле только понаслышке, поскольку описываемые события произошли вскоре после моей женитьбы. Более того, я пошел еще дальше, утверждая, что после женитьбы долго не видел Холмса и встретился с ним только в марте следующего года. Однако дело, о котором пойдет речь, оказалось настолько деликатного свойства, что, уверен, мои читатели простят столь долгое молчание того, кому гораздо чаще приходилось сдерживать свое перо, чем давать ему полную свободу в погоне за сенсацией.

Тогда, буквально через несколько недель после нашей свадьбы, моя жена была вынуждена покинуть Лондон в связи с делом Таддеуша Шолто, которое в итоге оказало столь значительное влияние на наше будущее. Обнаружив, что жизнь без нее в нашем новом доме невыносима, я на восемь дней вернулся в старые комнаты на Бейкер-стрит. Шерлок Холмс был только рад этому и принял меня без лишних расспросов и комментариев. Но должен признать, что уже следующий день – а это как раз и было 16 ноября – начался так, что не предвещал ничего хорошего.

Стояла пронизывающе холодная погода. Все утро наши окна окутывал желто-бурый туман. Были включены все лампы и газовые горелки, пылал уголь в камине, и весь этот свет падал на столик для завтрака, остававшийся неприбранным далеко за полдень.

Шерлок Холмс пребывал в дурном расположении духа, если не сказать – в смятении. Забравшись с ногами в свое любимое кресло в халате мышиного цвета и с трубкой вишневого дерева в зубах, он просматривал утренние газеты, время от времени отпуская язвительные замечания.

– Ничего интересного для вас? – поинтересовался я.

– Мой дорогой Уотсон, – отозвался он. – Я уже опасаюсь, что жизнь начала превращаться в подобие однообразной и плоской равнины с тех пор, как мы расследовали дело печально известного Блессингтона.

– Но все же, – возразил я, – в этом году у вас было немало весьма памятных дел, не так ли? Вы склонны к преувеличению, мой дорогой друг.

– Поверьте моему слову, Уотсон, не вам читать мне нотации по этому поводу. Вчера вечером, когда я имел неосторожность предложить вам распить за ужином бутылочку бордосского вина, вы пустились в столь пространные рассуждения о прелестях семейных уз, что я уж думал, вы никогда не остановитесь.

– Друг мой! Так вы считаете, что вино и меня сделало склонным к преувеличению?

Холмс оглядел меня своим неподражаемым взглядом.

– Вполне вероятно, что не только вино, – сказал он. – И тем не менее! – Холмс указал на валявшиеся повсюду газеты. – Вы хоть взглянули на ту чепуху, которой пресса считает возможным пичкать нас с вами?

– Боюсь, что нет. Я только что получил свежий номер «Британского медицинского журнала» и…

– Тогда послушайте меня, – перебил он. – Здесь мы находим, что одна за другой колонки сообщают о новом скаковом сезоне. По непостижимым для меня причинам они считают крайне важной для британской публики информацию, что одна лошадь может бежать быстрее другой. Потом следует уже, должно быть, двадцатый репортаж о заговоре нигилистов в Одессе против великого князя Алексея. А далее представьте себе целую редакционную статью по такому, несомненно, животрепещущему вопросу: должны ли продавщицы выходить замуж? Каково, а?

Я предпочел не противоречить ему, чтобы не раздражать еще больше.

– Где настоящие преступления, Уотсон? Где подлинные загадки и странности, без которых расследование дела превращается в безвкусную жвачку, в нечто простейшее, как трава и песок? Неужели мы больше не столкнемся ни с чем действительно интригующим?

– Между прочим! – воскликнул я. – Вам не кажется, что кто-то звонит в нашу дверь?

– И этот кто-то очень спешит, если судить по трезвону.

Не сговариваясь, мы одновременно подошли к окну и посмотрели вниз на Бейкер-стрит. Туман уже частично рассеялся. У края тротуара перед нашей дверью стоял элегантный крытый экипаж. Кучер в цилиндре и ливрее как раз захлопнул его дверь, имеющую панель с вензелем в виде литеры «М». Снизу из прихожей донеслись смутные голоса, потом раздались быстрые шаги на лестнице, и на пороге нашей гостиной возник посетитель.

Вернее, посетительница, потому что мы оба были весьма удивлены, увидев перед собой молодую леди или, скорее, девушку, потому что ей едва ли исполнилось больше восемнадцати.

Признаюсь, не часто доводилось мне встречать в юном лице такое редкостное сочетание красоты, утонченности и вместе с тем неприкрытой уязвимости. Ее большие голубые глаза смотрели на нас, моля о помощи. Ее пышные золотисто-каштановые волосы венчала небольшая шляпка. Поверх дорожного платья на ней был темно-красный жакет, отороченный каракулем. В одной из затянутых в перчатки рук она держала чемоданчик, помеченный буквами «С.Ф.» поверх какой-то наклейки. Вторую руку она прижимала к сердцу.

– О, прошу вас, пожалуйста, простите меня за непрошеное вторжение! – взмолилась она чуть срывающимся от спешки, но глубоким и мелодичным голосом. – Могу я узнать, кто из вас мистер Шерлок Холмс?

– Мистер Холмс – я, а это – мой друг и коллега доктор Уотсон.

– Слава Богу, что я застала вас дома! Дело, которое…

Она осеклась и невольно потупила глаза, а лицо ее стало пунцовым. Бережным жестом Шерлок Холмс забрал у нее чемоданчик и подвинул одно из кресел ближе к камину.

– Присядьте, пожалуйста, мэм, и устраивайтесь поудобнее, – сказал он, откладывая свою трубку в сторону.

– Спасибо, мистер Холмс, – отозвалась юная гостья и, окинув его благодарным взором, пристроилась на краю кресла. – Говорят, что вы, сэр, умеете читать в людских сердцах.

– Гм! Если речь о поэзии, то, боюсь, это больше по части Уотсона.

– Я имела в виду, что вы распознаете секреты своих клиентов и всегда знаете, зачем они к вам пришли, еще до того, как они произнесут хотя бы слово!

– Право же, слухи о моих способностях изрядно преувеличены, – ответил он, улыбаясь. – Взять, к примеру, вас. Кроме тех очевидных фактов, что вы служите компаньонкой у знатной женщины, редко путешествуете, но тем не менее недавно совершили вояж в Швейцарию, а ко мне пришли по делу, связанному с мужчиной, к которому питаете нежные чувства, я больше решительно ничего не могу сказать.

Девушка заметно вздрогнула, услышав его слова, да и я сам, признаться, был изумлен.

– Холмс! – воскликнул я. – Вы в своем репертуаре. Откуда вам все это стало известно?

– В самом деле, откуда? – вторила мне девушка.

– Я всего лишь внимательно смотрю и подмечаю детали. Ваш дорожный чемоданчик хотя и не нов, но не исцарапан и не побит от частого употребления. Не требуется большого ума и для того, чтобы заметить бумажную наклейку отеля «Сплендид» в швейцарском Гриндельвальде, недавно прикрепленную на ваш багаж.

– А как насчет всего остального? – настаивал я.

– Заметьте, что гардероб нашей гостьи, хотя и подобран с отменным вкусом, состоит все же из вещей не новых и не дорогих. Но при этом она останавливается в лучшей гостинице Гриндельвальда, а к нам прибывает в богатой карете. Поскольку ее собственные инициалы «С.Ф.» не соответствуют вензелю на двери экипажа, можно осмелиться предположить, что она занимает достаточно важное положение в некоем весьма знатном семействе. Поскольку для гувернантки она слишком молода, нам остается сделать вывод, что ей отведена роль компаньонки. Что же до мужчины, завоевавшего ее сердце, то об этом красноречиво свидетельствуют этот стыдливый румянец и опущенные глаза. До глупости просто, не так ли?

– Но ведь все это правда, мистер Холмс! – воскликнула девушка, взволнованно захлопав в ладоши. – Меня зовут Селия Форсайт, и уже больше года я состою компаньонкой при леди Майо из Грокстон-Лоу-Холла в Суррее. Что же до Чарльза…

– Ага, Чарльз! Так, стало быть, зовут интересующего нас джентльмена?

Мисс Форсайт кивнула, как прежде потупив взор.

– Я как-то даже не решаюсь заговорить о нем, – продолжала она, – потому что боюсь, вы поднимете меня на смех. Решите, что я сошла с ума или, хуже того, что безумен сам Чарльз.

– Почему вы считаете, что подобное может прийти мне в голову, мисс Форсайт?

– Потому, мистер Холмс, что он не выносит вида часов!

– Обыкновенных часов?

– За последние две недели, сэр, он по совершенно необъяснимым причинам уничтожил семь приборов для измерения времени. Причем два разбил вдребезги на публике и у меня на глазах.

Шерлок Холмс принялся потирать друг о друга свои ладони с длинными тонкими пальцами.

– Клянусь, – сказал он, – это весьма занят… Я хотел сказать, интригующая история. Продолжайте же!

– Я делаю это лишь из отчаяния, мистер Холмс. Но я должна попытаться… Начну с того, что весь последний год я была совершенно счастлива, работая у леди Майо. Увы, мои родители умерли, но я сумела получить хорошее образование и была снабжена весьма лестными для меня рекомендациями. Замечу, что на первый взгляд леди Майо производит не слишком хорошее впечатление. Она – человек старомодный, чересчур исполненный чувства собственного достоинства и даже суровый. Однако ко мне она была неизменно добра. Более того, именно она предложила, чтобы мы отправились развеяться в Швейцарию, потому что опасалась, как бы уединенная жизнь в Грокстон-Лоу-Холле не подействовала на меня угнетающе. А в поезде, на котором мы ехали из Парижа в Гриндельвальд, и произошло знакомство… То есть наша встреча с Чарльзом. Его полное имя Чарльз Хендон.

Холмс откинулся в своем кресле, сложив кончики пальцев вместе, что вошло у него в привычку в минуты раздумий.

– Стало быть, именно там вы впервые повстречались с этим джентльменом? – спросил он.

– О да!

– Понятно. Но все же, какие обстоятельства предшествовали знакомству?

– Самые обыкновенные, мистер Холмс. Нас оказалось трое в купе первого класса. У Чарльза приятный голос, изысканные манеры, а улыбка так заразительна, что…

– Нисколько в этом не сомневаюсь, но мне хотелось бы узнать все детали как можно точнее.

Мисс Форсайт посмотрела на него широко распахнутыми голубыми глазами.

– По-моему, все началось с окна, – сказала она. – Должна еще заметить, что у Чарльза удивительно выразительные глаза и густые темно-русые усы. Так вот, он посмотрел на леди Майо и с поклоном спросил ее разрешения приоткрыть окно в купе. Она милостиво согласилась, а уже через несколько минут они болтали, как будто знали друг друга давным-давно.

– В самом деле? Интересно.

– После этого леди Майо представила Чарльзу меня. Остаток пути до Гриндельвальда пролетел совершенно незаметно. Но стоило нам оказаться в фойе отеля «Сплендид», как произошло первое из шокирующих событий, которые в дальнейшем так сильно омрачили мою жизнь.

Несмотря на намек на грандиозность в своем названии, гостиница оказалась достаточно небольшой и очень уютной. Уже тогда я догадывалась, что мистер Хендон важная персона, хотя сам себя он скромно описывал как холостяка, путешествовавшего в обществе единственного слуги. Управляющий отеля М. Брангер сразу же поспешил нам навстречу и почтительными поклонами приветствовал леди Майо наравне с мистером Хендоном. Последний о чем-то негромко переговорил с господином Брангером, после чего тот вновь уважительно склонил перед ним голову. После этого Чарльз повернулся было к нам с улыбкой, но внезапно его манера поведения резко переменилась.

Я словно сейчас вижу его стоящим там в длинном плаще, цилиндре и с тяжелой ротанговой тростью, зажатой в руке. Он был повернут спиной к полукругу декоративных вечнозеленых растений, расставленных около камина с низкой полкой, на которой стояли красивые швейцарские часы.

До этого момента я их вообще не замечала. Но Чарльз тут же со сдавленным криком бросился к камину. Воздев свою тяжелую трость, он обрушивал удар за ударом на каркас часов, пока их последние мелкие обломки не попадали в очаг.

Затем он развернулся и медленно отошел от камина. Не вымолвив ни слова в свое оправдание, он достал бумажник, протянул М. Брангеру банкноту, достоинство которой, должно быть, раз в десять превышало стоимость испорченного механизма, и как ни в чем не бывало продолжил разговор на другую тему.

Как вы легко можете себе вообразить, мистер Холмс, мы стояли, словно громом пораженные. У меня даже сложилось впечатление, что леди Майо на минуту забыла о чувстве собственного достоинства и выглядела откровенно напуганной. А вот Чарльз – могу в этом поклясться – не испытывал ни малейшего страха. Казалось, он исполнен лишь яростной решимости. И в этот момент мне попался на глаза слуга Чарльза, стоявший поодаль рядом с нашим багажом. Это был низкорослый и худой мужчина с расширяющимися книзу бакенбардами, а на его лице читались смущение и, как ни обидно мне это произносить, выражение глубочайшего стыда.

Впрочем, о случившемся больше никто не упоминал, и инцидент казался на этом исчерпанным. В следующие два дня Чарльз пребывал в свойственном ему безмятежном настроении. Однако на третье утро, когда мы встретились с ним в ресторане за завтраком, это случилось опять.

Шторы на больших окнах ресторанного зала были задернуты для защиты от слепящих лучей солнца, которые отражались от только что выпавшего снаружи снега. В помещении уже собралось немало народа, поскольку другие постояльцы отеля тоже спустились к завтраку. Мне бросилось в глаза, что Чарльз, только что вернувшийся с утренней прогулки, по-прежнему не расставался со своей ротанговой тростью.

«Какой здесь воздух, мадам! – сказал он самым приветливым тоном леди Майо. – Не надышишься! Он дает больше энергии, чем любая пища или напиток».

Но только он это произнес, как замер и пристально посмотрел в сторону одного из окон. Стремительно пройдя мимо нас, он нанес мощный удар тростью по шторе, а потом отдернул ее, и перед нами предстали обломки больших часов с циферблатом в виде смеющегося солнца. Думаю, я бы лишилась чувств, не поддержи меня под локоть леди Майо.

Уже снявшая перчатки, мисс Форсайт приложила ладони к своим щекам.

– Но Чарльз не только разбивает часы, – продолжала она. – Он закапывает их в снег и даже прячет в комоде своего номера.

Шерлок Холмс, который до этого полулежал с закрытыми глазами в своем кресле, вдавив голову в мягкую спинку, теперь приподнял веки.

– В комоде? – переспросил он, хмурясь. – Еще интереснее! Можно узнать, как вам удалось установить это обстоятельство?

– К своему стыду, я опустилась до того, чтобы расспросить его слугу.

– Почему вы стыдитесь этого?

– Я не должна была так поступать. Учитывая мое скромное положение в обществе, Чарльз бы никогда… Впрочем, я и так для него ничего не значу! Я просто не имела права этого делать!

– Вы все сделали абсолютно правильно, мисс Форсайт, – мягко заверил ее Холмс. – Итак, вы побеседовали со слугой, которого описали как невысокого и худощавого человека с густыми бакенбардами. Кстати, как его зовут?

– Кажется, его фамилия Треплей. Я несколько раз слышала, как Чарльз обращался к нему просто «Треп». И скажу я вам, мистер Холмс, преданнее слуги, чем он, надо еще поискать. Один вид его типично английской физиономии действовал на меня успокаивающе. Он понял или, должно быть, почувствовал мой интерес и сообщил мне, что его хозяин закопал или спрятал еще пять других часов. И хотя он не говорил об этом прямо, мне показалось, что он полностью разделяет мои опасения. Но Чарльз не сумасшедший! Нет-нет! Вы поймете это, когда узнаете о самом последнем происшествии.

– Каком же?

– Это случилось всего четыре дня назад. В гостиничных апартаментах леди Майо была небольшая гостиная с фортепиано. Я всей душой влюблена в музыку, и у нас стало хорошей традицией: после вечернего чая я играла для леди Майо и Чарльза. Но в этот раз я едва взяла первые ноты, когда явился посыльный с письмом для Чарльза.

– Секундочку! Вы обратили внимание, какая марка была на конверте?

– Да. Какая-то иностранная, – мисс Форсайт казалась удивленной. – Но какое это имеет значение, если вы…

– Если я что?

Лицо нашей гостьи какую-то секунду выражало полнейшую растерянность, но потом, словно чтобы прояснить некое недоразумение, она поспешила продолжить свой рассказ:

– Чарльз вскрыл конверт, прочитал письмо и мертвенно побледнел. С каким-то неразборчивым восклицанием он бросился прочь из комнаты. Когда же полчаса спустя мы спустились в холл, то узнали, что он и Треплей отбыли из гостиницы со всем своим багажом. Записки он не оставил. И ничего не велел передать на словах. С тех пор я его не видела.

Селия Форсайт опустила голову, а в ее глазах блеснули слезы.

– А теперь, мистер Холмс, после того как я была с вами полностью откровенна, мне хотелось бы такой же откровенности с вашей стороны. Что вы написали ему в том письме?

Вопрос был столь неожиданный, что теперь уже я с изумлением откинулся на спинку своего кресла. Лицо Шерлока Холмса оставалось непроницаемым. Его длинные нервные пальцы потянулись за табаком, который он по странной привычке хранил в персидской туфле, и он принялся набивать глиняную трубку.

– В том письме, стало быть! – это было скорее заявление, нежели вопрос.

– Да! То письмо написали вы. Я сама видела вашу подпись. Это и привело меня сюда!

– Дорогая моя! – отозвался на это Холмс. Потом несколько минут он хранил молчание, голубоватый дым окутывал его, а взгляд был устремлен на наши каминные часы. – Бывают случаи, мисс Форсайт, – отозвался он наконец, – когда любому из нас необходимо соблюдать крайнюю осторожность в своих ответах. Мне же осталось задать вам только еще один вопрос.

– Какой же, мистер Холмс?

– Леди Майо по-прежнему расположена к мистеру Чарльзу Хендону?

– О да! Она весьма к нему привязалась. Не раз я слышала, как она обращалась к нему просто «Алек» – как я поняла, так его называют близкие друзья. – Мисс Форсайт сделала паузу, а потом спросила с оттенком сомнения и даже подозрительности в голосе: – Но зачем вам это?

Холмс встал.

– Лишь затем, что я буду счастлив заняться вашим делом. Я полагаю, сегодня вечером вы возвращаетесь в Грокстон-Лоу-Холл?

– Да. Но разве это все, что вы можете мне сказать? Вы так и не ответили ни на один из моих вопросов.

– Знаете ли, у меня свои методы работы, что, несомненно, подтвердит присутствующий здесь Уотсон. Но будет ли вам удобно приехать сюда ровно через неделю в девять часов вечера? Благодарю вас. Надеюсь, у меня появятся для вас новости.

Это явно был вежливый способ закончить беседу. Мисс Форсайт тоже встала из кресла и окинула Холмса взглядом, исполненным такой тоски, что я почувствовал необходимость хоть как-то утешить ее.

– Не надо так грустить, мэм! – воскликнул я, мягко взяв ее за руку. – Вы можете целиком и полностью положиться на помощь моего друга мистера Холмса, как и на мое содействие тоже.

Мои слова были вознаграждены милой благодарной улыбкой. Когда дверь за нашей прелестной посетительницей закрылась, я повернулся к своему товарищу и не без упрека посмотрел на него.

– Должен заметить, Холмс, что вы могли бы отнестись к юной леди с чуть большей долей сочувствия.

– В самом деле? Чего ради? Благостной атмосферы в доме?

– Стыдитесь, Холмс! – Я снова опустился в кресло. – Дело простейшее, в этом нет сомнений. Но чего ради вы написали письмо этому безумному разрушителю часов, я просто ума не приложу.

Холмс склонился вперед и положил свой длинный и тонкий указательный палец мне на колено.

– Никакого письма я не писал, Уотсон.

– Что! – воскликнул я в изумлении.

– В том-то и дело. Уже не в первый раз кто-то пытается прикрыться моим именем. И если я не ошибаюсь, здесь затеяна какая-то дьявольская игра.

– Значит, вы восприняли все это вполне серьезно?

– Настолько, что уже нынче вечером отправляюсь на континент.

– В Европу? В какую страну? В Швейцарию?

– Нет-нет. Какое отношение к этому имеет Швейцария? След начинается гораздо раньше.

– Так куда же вы едете?

– Разве это не очевидно?

– Опять вы за свое, Холмс!

– А между тем вы располагаете всей информацией и, как я заверил мисс Форсайт, вам известны мои методы. Используйте же их, Уотсон! Используйте!

Когда спешные сборы моего друга в путь были завершены, свет первых фонарей уже начал пробиваться сквозь туман на Бейкер-стрит. Стоя в дверях нашей гостиной, высокий и сухопарый, в своем дорожном кепи с опускающимися наушниками, инвернесском плаще и с гладстоновской сумкой, он смерил меня своим внимательным взглядом и сказал:

– Два слова напоследок, Уотсон, раз уж вы, кажется, действительно пока ничего не понимаете. Хочу напомнить вам, что мистер Чарльз Хендон не выносил…

– Ну, уж это мне известно! Он не выносил вида часов.

Холмс помотал головой.

– Вовсе не обязательно, – сказал он. – Задумайтесь о пяти других часах, о которых поведал его слуга.

– Тех, которые Чарльз Хендон не разбил?

– Точно так. Именно поэтому я хотел бы привлечь к ним ваше внимание. Я прощаюсь с вами до девяти часов вечера ровно через неделю, Уотсон!

Через секунду я остался в одиночестве.

Чтобы томительная неделя прошла быстрее, я находил себе любые занятия, которые помогли бы отвлечься. Я играл на бильярде с Сэрстоном, выкурил несметное количество трубок крепчайшего корабельного табака и тщательнейшим образом изучил свои заметки, касавшиеся дела мистера Чарльза Хендона. Невозможно провести бок о бок с Шерлоком Холмсом несколько лет и не стать при этом чуть более наблюдательным, чем большинство других людей. Мне стало казаться, что некая темная и зловещая сила нависла над бедняжкой Селией Форсайт, и при этом я не испытывал ни малейшего доверия ни к чересчур привлекательному Чарльзу Хендону, ни к загадочной леди Майо.

В среду 23 ноября вернулась моя жена с добрыми вестями о том, что наше финансовое положение в полном порядке, а это означало для меня возможность в самом ближайшем будущем купить для себя небольшую практику. Ее возвращение домой стало поистине радостным событием. В тот вечер мы сидели, взявшись за руки, у камина в нашей квартире. Я поведал жене о той проблеме, которая встала перед нами с Холмсом. Рассказал ей о мисс Форсайт и моей тревоге за ее дальнейшую судьбу, о ее молодости, красоте и утонченном вкусе. Жена ничего не отвечала на это, лишь молча смотрела на огонь в нашем очаге.

И только отдаленный звон часов Биг-Бена, пробивших половину девятого, заставил меня встрепенуться.

– Боже мой, Мэри! – воскликнул я. – Я чуть не пропустил нечто весьма важное!

– Важное? – переспросила моя супруга не без удивления.

– Да. Я обещал, что буду на Бейкер-стрит сегодня в девять вечера. Мисс Форсайт тоже должна приехать.

Жена отдернула руку.

– В таком случае тебе следует отправляться туда немедленно, – сказала она так холодно, что это невольно огорчило меня. – Похоже, дела, которые расследует Шерлок Холмс, всегда будут тебя интересовать больше всего остального.

Расстроенный и даже немного обиженный ее словами, я схватил шляпу и бросился за порог. Ночь на этот раз не была туманной, но такой холодной, что грязь на мостовых накрепко смерзлась. Тем не менее за полчаса кеб доставил меня на Бейкер-стрит. Не без волнения я еще с улицы заметил, что Шерлок Холмс вернулся из своей поездки. В окнах верхнего этажа горел свет, а тень долговязой фигуры несколько раз мелькнула на задернутых шторах.

Я отпер американский замок двери своим ключом. Потом тихо поднялся наверх и открыл дверь гостиной. Было ясно, что Шерлок Холмс вернулся только что, поскольку его кепи, плащ и старая гладстоновская сумка были разбросаны по всей комнате в привычном для него беспорядке. Он стоял у своего рабочего стола спиной ко мне и при свете настольной лампы с зеленым абажуром вскрывал конверты из небольшой кипы накопившейся за время его отсутствия корреспонденции. Услышав, как открылась дверь, он резко обернулся, но лицо его сразу же поскучнело.

– А, это вы Уотсон. Я надеялся увидеть мисс Форсайт. Она что-то запаздывает.

– Святые небеса, Холмс! Если эти мерзавцы причинили нашей молодой леди хоть какой-то вред, клянусь, я привлеку их за это к ответу!

– Мерзавцы?

– Я имею в виду Чарльза Хендона и, как ни прискорбно для меня так отзываться о даме, леди Майо тоже.

Суровые и чуть напряженные черты лица моего друга сразу смягчились.

– Старый добрый Уотсон! – сказал он. – Человек, который всегда готов прийти на помощь попавшей в беду красавице. Однако должен заметить, что в голове у вас по-прежнему полнейшая путаница в том, что касается этого дела.

– Из чего мне следует заключить, – отозвался я с достоинством, – что ваша собственная миссия в Европе увенчалась полнейшим успехом?

– Тише, Уотсон! Прошу прощения за слова, сказанные под воздействием моего несколько нервного состояния. Нет, мою поездку успешной назвать нельзя. У меня были все основания сделать ее целью некий европейский город, название которого вам не составит труда угадать. Я отправился туда и вернулся, как полагаю, в рекордно короткое время.

– И что же?

– Вели… То есть, я хотел сказать, мистер Хендон очень сильно испуган. Но страх не лишил его остатков сообразительности. Он поспешил покинуть Швейцарию, как только понял, что фальшивое письмо было приманкой, чтобы заманить его в ловушку. Но с тех пор я потерял его. Где он сейчас? И, будьте так добры, объясните, почему вы считаете его негодяем?

– Я, вероятно, погорячился, отозвавшись так о нем. Но должен признаться, помимо моей воли он вызывает во мне антипатию.

– По какой же причине?

– В состоянии экзальтации некоторое отступление от хороших манер можно считать допустимым. Но он зашел слишком далеко! Он устраивает скандалы на публике. Он, как это принято на континенте, обращается к английской леди «мадам» вместо более уместного «мэм». Холмс, во всех своих проявлениях он ведет себя совершенно не как англичанин!

Мой друг посмотрел на меня несколько странным взглядом, словно мои слова удивили его, но как только он собрался мне ответить, с улицы донесся грохот подъехавшего к нашему дому четырехколесного экипажа. Менее чем через минуту перед нами стояла Селия Форсайт, за спиной которой маячил низкорослый и грубоватый с виду мужчина в котелке с загнутыми полями. По его бакенбардам, напоминавшим расширяющиеся книзу бараньи отбивные, я заключил, что это и есть слуга по фамилии Треплей.

Щеки мисс Форсайт раскраснелись от холода. На ней было полупальто из меха, а руки она прятала в изящной муфте.

– Мистер Холмс! – начала она без всяких предисловий. – Чарльз сейчас в Англии!

– Как я уже и начал предполагать. И где?

– В Грокстон-Лоу-Холле. Я хотела отправить вам телеграмму об этом еще вчера, но леди Майо строжайше запретила мне это делать.

– Большого же дурака я свалял! – сердито сказал Холмс, стукнув кулаком по столу. – Вы ведь говорили, что это весьма уединенное место. Будьте любезны, Уотсон, достаньте с полки крупномасштабную карту Суррея. Спасибо! – его тон становился все более и более резким. – Вот это что такое? А это?

– Друг мой, – попытался вразумить его я, – неужели вы видите некие зловещие признаки на этой карте?

– Обширные открытые пространства, поля, леса. А ближайшая к Грокстон-Лоу-Холлу железнодорожная станция более чем в трех милях езды! – Холмс издал звук, похожий на стон. – Ах, мисс Форсайт, что же вы натворили!

Юная леди невольно отшатнулась в удивлении.

– Вы считаете, я что-то натворила? – воскликнула она. – Не могли бы вы в таком случае пояснить, в чем моя вина? Все эти тайны и загадки, кажется, окончательно лишили меня способности мыслить здраво. А Чарльз и леди Майо дружно хранят молчание.

– Они вам ничего не объяснили?

– Абсолютно ничего! – Она кивком головы указала на слугу. – Чарльз послал Треплея в Лондон, чтобы он лично доставил некое письмо, с содержимым которого мне не дозволено было ознакомиться.

– Прошу прощения, мисс, – сказал маленький человечек с грубоватой почтительностью, – но таков был полученный мною приказ.

Только теперь мне бросилось в глаза, что Треплей, одетый скорее как конюх, нежели слуга, крепко прижимал к себе конверт, словно опасался, что его могут вырвать из его рук. Его маловыразительные глаза, обрамленные густыми бакенбардами, медленно изучали комнату. Шерлок Холмс подошел к нему.

– Сделайте одолжение, милейший, покажите мне конверт, – попросил он.

По моему давнему наблюдению, чем человек глупее, тем преданнее выходит из него слуга. Во взоре Треплея блеснула искорка фанатизма.

– При всем уважении, сэр, я не могу этого сделать. Мне надлежит в точности исполнить указания хозяина, что бы ни случилось!

– Вот что я вам скажу, дружище. На колебания у нас нет времени. Мне не нужно знать содержание письма. Дайте мне только взглянуть, кому оно адресовано и какой печатью скреплено сзади. И поторопитесь! От этого может зависеть жизнь вашего хозяина!

Треплей по-прежнему стоял в нерешительности. Потом облизнул губы и осторожно, все еще крепко держа конверт за угол, протянул его вперед, явно не собираясь выпускать из рук. Холмс присвистнул.

– Вот как! – сказал он. – Получатель письма – не кто иной, как сам сэр Чарльз Уоррен, верховный полицейский комиссар. А теперь печать. А! Так я и думал. Вам было поручено доставить это письмо незамедлительно?

– Да, мистер Холмс.

– Тогда отправляйтесь скорее по этому адресу. Но не на экипаже. Он необходим нам самим.

Он не произнес ни слова, пока шаги Треплея не затихли у подножия лестницы. Тем не менее было заметно, что им овладело столь знакомое мне лихорадочное возбуждение.

– А теперь, Уотсон, вам лучше взглянуть на расписание поездов. Кстати, вы вооружены?

– При мне моя трость.

– Боюсь, в данном случае этого может оказаться недостаточно, – он выдвинул левый ящик своего письменного стола. – Сделайте одолжение, положите в карман вашего пальто вот это. «Уэбли» калибра А.320 с патронами «элей» номер два.

Увидев отблеск света на стволе револьвера, Селия Форсайт издала вскрик и оперлась на каминную полку, чтобы удержаться на ногах.

– Мистер Холмс! – начала она, но потом, как мне показалось, передумала возражать. – Поезда до станции Грокстон ходят часто, а она, как вы верно отметили, в трех милях от усадьбы Холл. Вообще очередной поезд в ту сторону отправляется через двадцать минут.

– Превосходно!

– Но нам не следует спешить на него.

– Почему же, мэм?

– У меня просто не было времени все вам рассказать, но леди Майо решила теперь обратиться к вам за помощью лично. Мне удалось убедить ее в этом только сегодня днем. Она распорядилась, чтобы мы втроем воспользовались поездом, который отходит в 10.25 вечера. То есть самым последним. Она лично приедет нас встречать в экипаже. – Мисс Форсайт закусила губу. – Несмотря на всю свою доброту, леди Майо – женщина властная. И потому мы должны непременно прибыть именно этим поездом!

В итоге мы чуть не опоздали даже на него. Забыв о промерзших мостовых и густом скоплении экипажей при скудном синеватом свете дуговых уличных фонарей, мы поспели на вокзал Ватерлоо в самый последний момент.

И вот поезд вырвался на простор за пределами города, но с каждым оборотом вагонных колес атмосфера в нашем затемненном купе, казалось, становилась все более гнетущей. Холмс сидел молча, чуть склонившись вперед. Я мог ясно различать его ястребиный профиль под чуть сбитым набок кепи, четко вырисовывавшийся на фоне окна, сквозь которое пробивался холодный свет полной луны. Ближе к половине двенадцатого ночи мы сошли на небольшом полустанке, жители деревушки которого уже, видимо, погрузились в сон.

Не было заметно ни малейшего движения. Не слышался даже лай собак. Но у станционного здания стояло открытое ландо, от которого не доносилось даже легкого позвякивания лошадиной сбруи. На козлах сидел кучер, столь же неподвижный, как и миниатюрная пожилая леди, откинувшаяся на подушки заднего сиденья ландо и бесстрастно взиравшая на наше приближение.

Мисс Форсайт с жаром начала что-то говорить, но престарелая дама, вся завернутая в серые меха, жестом вскинутой вверх руки остановила ее.

– Мистер Шерлок Холмс? – спросили она необычайно низким, но тем не менее звучным голосом. – А второй джентльмен, как я полагаю, доктор Уотсон. Я – леди Майо.

Несколько мгновений ее острый и исключительно проницательный взгляд изучал нас.

– Прошу вас в мое ландо, – продолжала она затем. – Вы найдете в нем необходимое количество покрывал. Сожалею, что могу предложить вам в такую холодную ночь только открытый экипаж, но этим мы обязаны любви моего кучера к быстрой езде, – она указала на возницу, виновато поджавшего плечи, – в результате чего у крытой кареты сломалась ось. Едем в Холл, Биллингс! В этот раз я сама прошу вас поспешить!

Щелкнул кнут. С легким поскрипыванием задних колес ландо, ускоряя ход, понесло нас по узкой дороге, обрамленной с обеих сторон живыми изгородями из колючих кустарников и стволами уже сбросивших на зиму листву деревьев.

– Я, однако, не слишком зла на своего возницу, – сказала леди Майо. – Увы, мистер Холмс, мне уже очень много лет. В давние времена мы все обожали быструю езду, да и жили куда более стремительно.

– Но и умирали тоже, не так ли? – заметил мой друг. – Такой, например, смертью, что может грозить нынче ночью вашему молодому подопечному?

Конские подковы выбивали звон из покрытой льдом дороги.

– Мне кажется, мистер Холмс, – отозвалась негромко леди, – что мы с вами прекрасно понимаем друг друга.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, леди Майо. Но вы, однако же, не ответили на мой вопрос.

– Опасаться нечего, мистер Холмс. Сейчас он в полнейшей безопасности.

– Вы так в этом уверены?

– Да говорю же вам, что ему ничто не угрожает! Парк при Грокстон-Лоу-Холле непрерывно патрулируют, а сам дом – под надежной охраной. Они не смогут совершить на него нападение.

Чем было вызвано мое внезапное вмешательство в их разговор: чересчур быстрым движением экипажа, шумом ветра в ушах или самой по себе сводящей с ума загадочностью этого дела, – я сам себе не могу объяснить по сей день.

– Прошу простить мне прямоту старого солдата, который пока ничего не может понять в происходящем! – воскликнул я. – Но, как мне кажется, вы могли бы пожалеть несчастную юную леди, сидящую рядом с вами! Кто такой мистер Чарльз Хендон? Почему у него мания крушить часы? И по какой причине его жизни может угрожать опасность?

– Полноте, Уотсон! – отозвался Холмс не без доли раздражения в тоне. – Вы же сами не так давно поразили меня, перечислив признаки, которые делают мистера Чарльза Хендона, по вашему собственному выражению, совершенно не похожим на англичанина.

– Положим, что так, но почему это может нам помочь в решении стоящей перед нами задачи?

– Потому что тот, кого мы с вами называем «Чарльзом Хендоном» совершенно точно не англичанин.

– Не англичанин? – переспросила Селия Форсайт, протягивая к Холмсу руку. – Но ведь он безупречно говорит по-английски!

Но тут у нее перехватило дыхание, и она прошептала:

– Быть может, даже слишком безупречно.

– Стало быть, этот молодой человек, – высказал я предположение, – вовсе не занимает столь уж высокое положение в обществе?

– Напротив, мой дорогой друг. Ваша интуиция никогда вас не подводит. Его общественный статус необычайно высок. Назовите-ка мне императорский двор в Европе – и, заметьте, Уотсон, именно императорский! – где говорить по-английски принято гораздо более, чем на своем родном языке?

– Не знаю. Как-то ничего сразу не приходит в голову.

– Тогда попытайтесь припомнить все события с самого начала. Незадолго до первого появления у нас мисс Форсайт я зачитывал вам вслух кое-какие новости из наших ежедневных газет, которые на тот момент казались пустяками. В одной из статей говорилось о том, что группа нигилистов самого опасного крыла анархистской партии, которая собирается камня на камне не оставить от Российской империи, подозревалась в подготовке покушения на жизнь великого князя Алексея. А каким милым прозвищем наградила «мистера Чарльза Хендона» леди Майо?

– Алек! – вскричал я.

– Это могло оказаться не более чем совпадением, – передернул плечами Холмс. – Однако если мы обратимся к недавним историческим фактам, то не сможем обойти вниманием предыдущее покушение, приведшее к гибели русского царя в 1881 году. Его разорвало на части изготовленной из динамита бомбой, звук работы механизма которой заглушили игрой на фортепиано. Динамитные бомбы, Уотсон, бывают двух разновидностей. Одна из них – сравнительно легкая бомба в металлической оболочке, снабженная коротким запалом, предназначена для метания. А вот вторая, также помещаемая в металлический короб, приводится в действие часовым механизмом, и только громкое тиканье часов может выдать ее присутствие в помещении.

Снова громко щелкнул кнут кучера, и живая ограда стала проноситься мимо нас с почти нереальной быстротой, как будто во сне. Мы с Холмсом сидели спинами к вознице напротив особенно бледных в лунном сиянии лиц леди Майо и Селии Форсайт.

– Но ведь теперь же все становится предельно ясно, Холмс! Именно по этой причине наш молодой человек не мог выносить вида часов!

– Нет, Уотсон, нет! Не вида, а звука!

– То есть тиканья?

– Именно так. Но когда я попытался вам об этом сказать, вы по своей природной нетерпеливости не дали мне закончить. Заметьте, что в тех двух случаях, когда он ломал часы на публике, он попросту не знал, где они находятся. Первые часы, по свидетельству мисс Форсайт, укрывало обрамление зеленых насаждений, вторые находились за задернутой портьерой. Заслышав зловещие для него звуки, он наносил удары прежде, чем успевал обдумать свои действия. Целью его, конечно же, было уничтожить механизм часов и тем самым обезвредить то, что могло оказаться бомбой.

– Но ведь от ударов тростью бомба могла взорваться и сама по себе, – попытался возразить я.

Холмс снова только пожал плечами.

– Будь это настоящая бомба, такая вероятность есть, согласен. Не забывайте, однако, о прочной металлической оболочке. Поэтому самопроизвольный взрыв представляется мне сомнительной возможностью. Но в любом случае речь идет об очень смелом джентльмене, на которого устроили настоящую охоту, и потому он наносил свои удары фактически вслепую. Ужасные воспоминания о смерти собственного отца и осведомленность, что такая же организация уготовила ему сходную участь, легко могли подвигнуть его на безрассудные поступки.

– И что же дальше?

Было заметно, что Шерлоком Холмсом все еще владело беспокойство. Мне бросилось в глаза, что он не раз оглядывал пристальным взглядом мелькавшую мимо нас серую в ночи и пустынную местность.

– Все это я сумел заключить уже из нашей первой беседы с мисс Форсайт, – сказал он потом. – И для меня стало очевидно, что подложное письмо должно было сыграть роль наживки, чтобы заманить великого князя в Одессу, то есть прямо в руки злоумышленников. Однако, как я вам уже говорил, он почувствовал подвох. А потому направился… Куда же?

– В Англию, – продолжил я его мысль. – Более того, в Грокстон-Лоу-Холл, где, помимо прочего, он мог наслаждаться обществом привлекательной юной леди, которую я сейчас убедительно попросил бы перестать лить слезы и промокнуть глаза платком.

Между тем Холмса явно что-то продолжало раздражать.

– Могу только сказать, – продолжал он, – что, по моему мнению, именно в этом направлении следовало искать истину. С самого начала стало ясно, что такая знатная дама, как леди Майо, едва ли завязала бы оживленную беседу в купе железнодорожного вагона с молодым человеком, если бы они, как назвала это ни о чем не подозревавшая мисс Форсайт, не были давними знакомыми.

– Право же, я недооценила силу вашей проницательности, мистер Холмс, – сказала леди Майо не слишком довольным тоном, поглаживая руку Селии Форсайт. – Да, я знавала Алексея еще мальчишкой в матросском костюмчике в Санкт-Петербурге.

– Где, как я выяснил, ваш муж служил первым секретарем британского посольства. А вот в Одессе мне удалось установить еще один чрезвычайно интересный факт.

– Да? И какой же именно?

– Мне стало известно имя главного боевика нигилистов, человека безрассудно отважного и фанатично настроенного, которому уже довольно давно удалось весьма близко сойтись с великим князем.

– Это невозможно!

– И тем не менее это правда.

Какое-то мгновение леди Майо смотрела на него, несколько утратив невозмутимое выражение лица, тем более что в этот момент колея дороги вильнула и экипаж вошел в вираж.

– Но послушайте меня, мистер Холмс. Мой дражайший Алек уже написал письмо в полицию, а если точнее – лично верховному комиссару сэру Чарльзу Уоррену.

– Благодарю за информацию, но я видел это письмо. Более того, я заметил, что скреплено оно гербовой печатью российского императорского дома.

– Кроме того, хочу повторить еще раз, – продолжала леди, – что в парке непрерывно курсируют патрули, а дом охраняют…

– И тем не менее лисе порой удается ускользнуть от целой своры гончих.

– Дело даже не в числе охранников! В эту самую минуту, мистер Холмс, наш бедняга Алек сидит в старинном зале с толстыми стенами и дверями, запертыми изнутри на два замка каждая. Окна закрыты ставнями так плотно, что внутрь и руки не просунуть. Каминная труба, тоже старинной работы, с расширением внутри, но с таким узким отверстием дымохода наверху, что в него не пролезть и ребенку, а в самом очаге разведен огонь. Каким же образом, по-вашему, враг сможет добраться до него?

– Каким? – Холмс в задумчивости закусил губу, а пальцами постукивал себя по коленке. – Что ж, вероятно, нынешней ночью он действительно находится в полной безопасности, поскольку…

Леди Майо прервала его жестом триумфатора.

– Мы не пренебрегли ни единой предосторожностью, – заявила она. – Даже крыша взята под наблюдение. Треплей – слуга Алека – невероятно быстро доставил сегодня письмо в Лондон, а потом вернулся более ранним поездом, чем ваш. В деревне он одолжил коня. И именно он сейчас дежурит на крыше, преданно оберегая покой своего хозяина.

Эффект, который возымели эти слова, оказался совершенно потрясающим. Шерлок Холмс вскочил прямо посреди ландо, его плащ нелепо раздулся во встречном потоке воздуха, а ему самому пришлось ухватиться за ручку двери, чтобы не потерять равновесие.

– На крыше? – эхом повторил он. – Этот человек дежурит на крыше?

Затем он развернулся и с силой сдавил плечо кучера.

– Гоните лошадей! – вскричал он. – Ради всего святого, гоните их что есть мочи! Нельзя терять ни секунды!

Щелк, щелк! Кнут прошелся между ушами коренной. Захрипев, лошади перешли на галоп, еще быстрее рванув вперед. Посреди смятения, в котором мы пребывали, раздался сердитый возглас леди Майо:

– Мистер Холмс, вы в своем уме? Что вы творите?

– Вы скоро сами все увидите. Мисс Форсайт, вы лично когда-либо слышали, чтобы великий князь обращался к своему слуге по фамилии – Треплей?

– Я? Н-нет! – запнувшись, ответила Селия Форсайт, охваченная тревогой. – Как я вам уже рассказывала, Чарльз… то есть что я такое говорю?! Великий князь всегда звал его «Треп», и я решила…

– В том-то и проблема, что это было только ваше предположение. А настоящая его фамилия – Трепов. Даже с ваших слов я смог распознать в нем лжеца и предателя.

Живая изгородь замелькала мимо, слившись в сплошную стену, вся упряжь и сбруя звенели и вибрировали. Мы мчались, обгоняя ветер.

– А теперь припомните, – продолжал Холмс, – с каким вероломным лицемерием этот человек повел себя, когда его хозяин публично разбил первые часы. Он ведь сделал вид, что смущен и пристыжен, не так ли? Ему хотелось, чтобы в ваших глазах мистер Чарльз Хендон выглядел безумцем. А как вам стало известно о пяти других часах, которых, кстати, никогда не существовало? О них рассказал тот же Трепов. Прятать часы или снабженную ими бомбу в собственном комоде – вот это было бы признаком истинного помешательства. Но великий князь Алексей никогда ничего подобного не делал.

– Но послушайте, Холмс, – попытался возразить я, – ведь если Трепов долго был его личным слугой…

– Гоните, кучер, гоните! Да, Уотсон? Что вы хотели сказать?

– Несомненно, у Трепова было множество возможностей убить своего хозяина ножом, например, или с помощью яда, не прибегая к таким сложным методам, как бомба.

– Этот сложный метод, как вы изволили выразиться, основной в арсенале так называемых революционеров. Простота – не в их стиле. Их жертву должно разнести на куски громким взрывом, чтобы об этом узнал и заговорил весь мир. Таким образом они обращают на себя внимание и вызывают страх от своих угроз и силы.

– Но ведь было письмо к сэру Чарльзу Уоррену! – воскликнула леди Майо.

– Не сомневаюсь, что оно покоится сейчас на дне какой-нибудь лондонской сточной канавы. А! Вот, как мне кажется, и Грокстон-Лоу-Холл показался прямо перед нами.

Признаюсь, что последовательность дальнейших событий этой ночи в некоторой степени перемешалась у меня в памяти. Припоминаю, что после того, как мы проехали по крытой гравием подъездной дорожке, перед нами возник длинный и приземистый особняк времен короля Якова, построенный из ярко-красного кирпича со сдвоенными окнами и плоской крышей. Как только ландо остановилось, мы тут же отбросили в стороны покрывала. Леди Майо, теперь уже не на шутку обеспокоенная, сразу принялась раздавать приказы группе перепуганных нашим стремительным прибытием слуг.

А мы с Холмсом спешно последовали за мисс Форсайт наверх – сначала по широкой, крытой ковром дубовой парадной лестнице из вестибюля, а дальше – по узким ступенькам, которые вели непосредственно на крышу. У их подножия Холмс на секунду задержался и сжал ладонь мисс Форсайт.

– Вам будет лучше остаться здесь, – сказал он тихо.

Когда же он снова опустил руку в карман плаща, мне послышался щелчок взводимого курка, и я понял, что на этот раз Холмс тоже вооружен.

– Следуйте за мной, Уотсон! – сказал он.

Я стоял у него за спиной на узкой лестнице, пока он крайне осторожно открывал люк, заменявший дверь на крышу.

– Если вам дорога жизнь – ни звука! – прошептал он. – Как только увидите его, стреляйте.

– Да, но как же мы его там найдем?

В наши лица снова ударил холодный ветер. Мы стали осторожно перемещаться вперед по плоской крыше. Со всех сторон нас окружали трубы: высокие призрачные столбы каминных и целые скопления более мелких и приземистых, похожих на почерневшие от сажи горшки. Все это располагалось вокруг огромного свинцового купола, отливавшего серебром в свете луны. У дальнего конца крыши, там, где на фоне неба вырисовывался силуэт деревянного фронтона, какая-то темная фигура, казалось, присела на корточки у отдельно стоявшей и отчетливо различимой при луне трубы камина.

Внезапно синей вспышкой зажглась серная спичка, потом она загорелась ровным желтым пламенем, а всего через мгновение раздалось шипение бикфордова шнура и что-то загрохотало в трубе. Холмс бросился вперед, непрерывно петляя, чтобы обогнуть очередную трубу или парапет, желая настигнуть припадавшего к крыше человека, который теперь поспешно пятился назад.

– Стреляйте, Уотсон! Стреляйте же!

Наши револьверы разрядились синхронно. Я только успел увидеть, как бледное лицо Трепова резко повернулось в нашу сторону, прежде чем вся массивная труба в прямом смысле слова взлетела на воздух посреди мощного столба белого огня. Крыша качнулась у меня под ногами, и я помню только, как упал и несколько раз перекатился по ее покрытию, а над моей головой свистели мелкие осколки и пролетали целые куски кирпича, часть которых забарабанила по металлическому куполу.

Холмс вмиг вновь оказался на ногах.

– Вы ранены, Уотсон? – спросил он, задыхаясь.

– Лишь слегка контужен, – отозвался я. – Но как же нам повезло, что мы успели упасть! Иначе…

И я указал ему на снесенную верхушку и посеченную осколками поверхность располагавшейся рядом трубы.

Нам пришлось преодолеть всего несколько метров сквозь облако поднятой взрывом пылевой взвеси, прежде чем мы увидели человека, за которым охотились.

– Он уже предстал пред Высшим Судом, – сказал Холмс, разглядывая жутко изуродованное тело, распростертое на покрывавших крышу пластинах. – Наши с вами выстрелы задержали его ровно на секунду, но именно она и оказалась для него роковой. Он принял почти всю возвратную волну взрыва на себя.

Мой друг отвернулся.

– Пойдемте отсюда, – сказал он, и в его голосе послышалась горечь человека, преисполненного недовольства собой. – Мы оказались слишком медлительны, чтобы спасти жизнь нашего подопечного, и к тому же не сможем хотя бы отомстить за его гибель с помощью придуманного человечеством механизма правосудия.

Но вдруг выражение его лица резко переменилось, и он схватил меня за руку.

– Боже правый, Уотсон! – воскликнул он. – Одна-единственная труба заслонила нас и уберегла от смерти! А какое выражение использовала та женщина? «Расширение внутри»! Да, да, она говорила о дымоходе с расширением внутри! Скорее! Нам нельзя терять ни секунды!

Мы поспешно пробрались через люк в крыше и сбежали вниз по парадной лестнице. В дальнем конце вестибюля сквозь поднятую взрывом едкую хмарь можно было увидеть разнесенную в щепки дверь. Мгновением позже мы ворвались в спальню, которой пользовался великий князь. При виде открывшейся нам сцены Холмс не смог сдержать громкого стона.

Над великолепной работы камином зияла огромная дыра с рваными краями как раз в том месте, где из толстых слоев кирпича было сложено расширение дымохода. Огонь из очага взрывом разметало по комнате, и в воздухе стоял резкий запах тлеющей ткани ковра, занявшегося от раскаленных углей. Холмс метнулся куда-то прямо в клубы дыма, и мгновение спустя я увидел его склонившимся по другую сторону сильно поврежденного фортепиано.

– Поспешите сюда, Уотсон! – позвал Холмс. – Он еще дышит. И это как раз тот случай, где я бессилен и все целиком в ваших руках.

Но легко было только сказать. Всю оставшуюся часть ночи молодой князь находился на грани жизни и смерти, лежа в обшитой дубовыми панелями спальне, куда мы перенесли его. И все же, когда солнце поднялось над верхушками деревьев в парке, я с удовлетворением отметил, что бессознательное состояние моего пациента, вызванное взрывом, перешло в естественный глубокий сон.

– Его ранения поверхностны, – отметил я. – Однако сам по себе шок мог оказаться смертельным. Но теперь, когда он уже спит, я уверен, что его жизни больше ничто не угрожает. И, вне всякого сомнения, присутствие здесь мисс Селии Форсайт только поспособствует скорейшему выздоровлению.

– Если вам когда-нибудь придет в голову описать это дело, – сказал мне Холмс через несколько минут, когда мы уже прогуливались по слегка тронутой инеем траве парка, которая сверкала и искрилась освежающей красотой наступившего утра, – вам следует по совести воздать должное тем, кто этого заслужил в самой большой степени.

– Но разве не вы раскрыли это преступление?

– Разумеется, Уотсон. Однако же эта история имела благополучный конец исключительно потому, что наши предки в совершенстве владели строительным ремеслом. Только крепчайшая конструкция расширения в дымоходе, сложенном каменщиками двести лет назад, помешала взрыву снести голову с плеч нашему молодому человеку. Жизнь российского великого князя Алексея, как и репутацию мистера Шерлока Холмса с Бейкер-стрит, спас тот исторический факт, что во времена добрейшего короля Якова каждый домовладелец стремился полностью обезопасить себя от возможных каверз со стороны злонамеренных соседей.

* * *

Из рассказа «Скандал в Богемии» (сборник «Приключения Шерлока Холмса):

«Время от времени до меня доходили смутные сведения о расследованиях, которыми он занимался. В частности, о его поездке в Одессу по делу, связанному с гибелью Трепова».

Тайна золотых часов[2]

– Мистер Холмс, та смерть была Божьей карой!

Мы слышали немало подобных утверждений в доме на Бейкер-стрит, однако на этот раз несколько настораживало то, что слова эти исходили от преподобного мистера Джеймса Эппли.

Мне не пришлось заглядывать в дневник; я сразу вспомнил, что произошло это в 1887 году, чудесным летним днем. Мы с Шерлоком Холмсом сидели за завтраком, когда принесли телеграмму. Холмс нетерпеливым жестом протянул ее мне через стол. В телеграмме сообщалось, что преподобный Джеймс Эппли смиренно просит, чтобы его приняли сегодня утром по вопросу, связанному с делами церкви.

– Нет, ей-богу, это уж слишком, Уотсон, – раздраженно заметил Холмс, раскуривая первую утреннюю трубку. – До чего мы дошли! Чтобы священник спрашивал моего совета о продолжительности проповеди или о проведении Праздника урожая! Я, конечно, польщен, но это недоступно моему пониманию. Кстати, а что говорится в «Крокфорде» о нашем странном клиенте?

Уже знакомый с методами моего старого друга, я тотчас снял с полки справочник по духовенству и выяснил, что преподобный Эппли, викарий небольшого прихода в Сомерсете, написал монографию по византийской медицине.

– Странное занятие для сельского священника, – заметил Холмс. – Но вот, если не ошибаюсь, и сам он собственной персоной.

Снизу послышался настойчивый звон дверного колокольчика, и визитер появился в гостиной прежде, чем миссис Хадсон успела доложить о нем. Эппли, высокий худой мужчина, был в типичном для сельских священников простом облачении. Его добродушное умное лицо обрамляли старомодные седые бакенбарды.

– Господа! – воскликнул он, близоруко всматриваясь в нас сквозь круглые стекла очков. – Пожалуйста, поверьте, что я ни за что бы не стал вторгаться к вам и нарушать ваш покой, если бы меня не побудили к тому чрезвычайные обстоятельства…

– Входите, входите, – сказал Шерлок Холмс и благодушно указал ему на плетеное кресло у камина. – Как детектив-консультант, я подобен врачу, а потому каждый вправе побеспокоить меня.

Священник тяжело опустился в кресло и начал свой рассказ с тех же странных слов, с какими появился в комнате.

– Смерть была Божьей карой, – подавленно повторил Шерлок Холмс, однако я заметил в его голосе легкое возбуждение. – Вы вполне уверены, мой друг, что происшествие, случившееся в вашей провинции, нельзя решить без меня?

– Прошу прощения, – торопливо заговорил викарий. – Мои слова прозвучали слишком настойчиво и непочтительно. Но сейчас вы поймете, почему это ужасное событие, это… – Тут голос его понизился почти до шепота, и он всем телом подался вперед. – Мистер Холмс, это самое настоящее злодеяние, хладнокровное преднамеренное преступление!

– Я весь внимание, сэр, поверьте.

– Мистер Джон Трелони, мы называем его сквайром Трелони, был самым богатым землевладельцем в наших краях. И вот четыре дня назад, за три месяца до своего семидесятилетия, он скончался в своей постели.

– Гм… В этом нет ничего необычного.

– Нет, сэр, послушайте меня! – воскликнул викарий и приподнял длинный тонкий палец, чем-то выпачканный на самом кончике. – Джон Трелони был человеком здоровым и бодрым, никакими недугами не страдал и спокойно прожил бы в этом лучшем из миров еще лет десять – пятнадцать. Доктор Пол Гриффин, наш местный врач и по стечению обстоятельств мой родной племянник, категорически отказался выдать свидетельство о смерти без этой чудовищной процедуры, называемой вскрытием!

Холмс, еще не успевший сменить свой халат мышиного цвета на другую одежду, вальяжно откинулся на спинку кресла. Услышав последние слова, он приоткрыл глаза.

– Вскрытие! – произнес он. – Произведенное вашим племянником?

Мистер Эппли колебался.

– Нет, мистер Холмс. Вскрытие проводил сэр Леопольд Харпер, главный авторитет в области судебной медицины. И выяснилось, что бедняга Трелони умер не своей смертью. Пришлось вызвать не только полицию, но и представителя из Скотленд-Ярда.

– Вот как…

– С другой стороны, – возбужденно продолжил мистер Эппли, – Трелони никто не убивал, да и не за что было убивать его. Самый выдающийся судебный эксперт заявил, что он не нашел никаких причин смерти.

Секунду-другую в гостиной стояла мертвая тишина, не доносился даже шум с улицы, потому что окна были плотно закрыты и задернуты шторами от солнца.

– Уотсон, дорогой, – мягко сказал Холмс, – будьте любезны, подайте мне ту глиняную трубку, что на полочке над диваном. Благодарю вас. Знаете, мистер Эппли, я недавно сделал открытие. Глина чрезвычайно способствует мыслительному процессу. Так, а где у нас ведерко для угля? Я хотел бы предложить вам сигару.

– Cras ingens iterabimus aequor[3], – процитировал викарий Горация и пригладил перепачканными чем-то пальцами свои забавные бакенбарды. – Спасибо, но не сейчас. Я не в состоянии курить. Не могу! Это вызовет у меня приступ удушья. Понимаю, я должен более подробно и точно изложить вам все факты. Но это непросто. Наверное, я произвожу на вас впечатление человека несколько рассеянного?

– Пожалуй.

– Что верно, то верно, сэр. Видите ли, в молодости, перед тем как посвятить себя церкви, я страстно хотел изучать медицину. Но мой покойный отец воспротивился этому из-за моей рассеянности. «Если ты, не дай Бог, станешь доктором, – говаривал он, – то когда пациент придет к тебе с жалобой на кашель, ты усыпишь его хлороформом и вырежешь ему желчный пузырь, вместо того чтоб прописать микстуру».

– Так-так, – нетерпеливо сказал Холмс. – И вот вы обеспокоились этим происшествием с мистером Трелони, – продолжил он, не сводя с клиента пронзительного взгляда, – и наверняка, прежде чем сесть в поезд этим утром, просмотрели несколько книг из вашей библиотеки. Так?

– Да, сэр. То были книги по медицине.

– Вероятно, не слишком удобно держать книги на высоко расположенных полках?

– Да, сэр, не слишком удобно. Но что делать, если книг так много и места им в кабинете не хватает… – Тут викарий умолк. Длинное лицо, обрамленное бакенбардами, вытянулось еще больше, а рот изумленно приоткрылся. – Я уверен, совершенно уверен, – растерянно начал он, – что и словом не обмолвился о моих книгах и высоте полок в моем кабинете! Как вы догадались?

– О, это сущий пустяк. Так же, к примеру, я догадался о том, что вы холостяк или вдовец и за хозяйством у вас следит довольно неряшливая экономка.

– Поразительно, Холмс! – воскликнул я. – Не только мистеру Эппли, но и мне хотелось бы знать, как вы об этом догадались.

– Пыль, Уотсон. Пыль!

– Какая пыль?

– Будьте добры, взгляните на кончик указательного пальца правой руки мистера Эппли. Он испачкан чем-то темно-серым. Такого рода пыль обычно скапливается на книгах. Впрочем, пятна эти немного побледнели и смазаны, поскольку трогал он книги рано утром. А поскольку мистер Эппли мужчина высокий и с длинными руками, очевидно, что он доставал эти книги с одной из верхних полок. Что же касается скопившейся в кабинете пыли, надеюсь, нетрудно догадаться, в чем дело. Это объясняется тем, что в доме нет аккуратной жены, а есть только неряха экономка.

– Блестяще! – восхитился я.

– Показуха, – отмахнулся Холмс. – Прошу прощения у нашего гостя за то, что прервал рассказ этим никчемным замечанием.

– Совершенно непонятная, загадочная смерть! Но вы еще не слышали самого худшего, – продолжил наш посетитель. – Должен сказать, что у Трелони остался в живых лишь один родственник. Племянница, девушка двадцати одного года. Ее имя Долорес Дейл, она дочь покойной миссис Копли Дейл из Гластонбери. Несколько лет эта юная леди вела хозяйство мистера Трелони в его прекрасном большом доме под названием «Отдых праведника». И всегда подразумевалось, что именно Долорес, помолвленная, кстати, с прекрасным молодым человеком по имени Джефри Эйнсворт, унаследует дядюшкино состояние. Я вам вот что скажу. Нет и не было на свете создания более доброго и прекрасного, волосы ее темнее и роскошнее моря, описанного великим Гомером, и временами она вся так и вспыхивает, так и горит огнем, тут сказывается, видно, южная кровь, и…

– Да-да, – пробормотал Холмс, закрыв глаза. – Но кажется, вы говорили, что мы еще не слышали самого худшего?

– Ах да, верно. Вот вам факты. Незадолго до смерти Трелони вдруг изменил свое завещание. С упрямством и взбалмошностью выжившего из ума старца он лишил свою прелестную племянницу всего. Трелони, видите ли, считал ее легкомысленной и переписал завещание в пользу моего племянника, доктора Пола Гриффина. Ну и скандал же у нас разразился! Две недели спустя мистера Трелони находят мертвым в постели, и мой несчастный племянник попадает под подозрение в убийстве.

– Если возможно, подробнее, – попросил Холмс.

– Ну, прежде всего, – начал викарий, – попробую описать, что представлял собой покойный сквайр Трелони. Человек самых строгих нравов, неукоснительно придерживающийся традиций. Так и вижу его перед собой: высокий, ширококостный, с крупной головой и седой бородой, которая казалась серебристой на фоне коричневого, словно вспаханное поле, лица. – Заметив ироничный взгляд Холмса, викарий спохватился: – Каждый вечер он удалялся к себе в спальню и прочитывал там одну главу из Библии. Потом заводил часы, которые к тому времени уже почти выдыхались. Ну а затем, ровно в десять, ложился спать и поднимался каждое утро ровно в пять.

– Минутку, – прервал его Холмс. – Скажите, Трелони когда-нибудь изменял своим привычкам?

– Ну, иногда чтение Библии так поглощало его, что он засиживался допоздна. Но такое случалось редко, мистер Холмс. Думаю, в расчет этого можно не принимать.

– Спасибо, вы дали исчерпывающий ответ.

– Теперь второе. С прискорбием должен отметить, что Трелони был не в лучших отношениях с племянницей. Слишком уж суров был, почти жесток. Как-то раз, случилось это два года назад, он высек бедняжку Долорес ремнем для затачивания бритвы, а потом запер в комнате и посадил на хлеб и воду. И только за то, что она посмела съездить в Бристоль, посмотреть там комическую оперу Гилберта и Салливана «Терпение». Так и вижу ее, страдалицу, слезы ручьем бегут по розовым щечкам. Увидев бедняжку, вы тоже простили бы ее за грубые выражения в адрес дяди. «Старый черт, – прорыдала она. – Старый черт!»

– Правильно ли я понимаю, – снова перебил его Холмс, – что будущее благосостояние юной леди целиком зависело от денег дяди?

– О нет, далеко не так. Ее жених мистер Эйнсворт – преуспевающий молодой адвокат, карьера его развивается весьма успешно. Сам Трелони был одним из его клиентов.

– Мне показалось, вы несколько опасаетесь за своего племянника, мистер Эппли, – сказал Холмс. – Но очевидно, доктор Гриффин состоял в хороших отношениях с мистером Трелони, раз тот завещал ему все свое состояние?

Викарий нервно заерзал в кресле.

– Отношения их связывали самые дружеские, – поспешно ответил он. – Однажды Гриффин даже спас сквайру жизнь, в буквальном смысле слова. И вместе с тем, должен признать, он человек горячего, даже буйного нрава. Наши жители настроены против него, не могут простить ему грубости и горячности. Если в полиции сочтут, что Трелони умер не своей смертью, моего племянника тотчас же арестуют.

Викарий умолк и оглянулся. В дверь настойчиво и громко стучали. Секунду спустя она распахнулась, и мы увидели миссис Хадсон, которая маячила за плечом худенького коротышки с крысиным личиком, в клетчатом костюме и с котелком на голове. Когда он увидел в комнате мистера Эппли, в жестких голубых глазах его мелькнуло удивление. Он застыл на пороге.

– Да у вас просто дар, Лестрейд, обставлять свое появление самым драматичным образом, – насмешливо заметил Холмс.

– И делать тем самым кое-кому неприятный сюрприз. – Детектив снял шляпу и положил ее рядом с газовой лампой. – Судя по тому, что преподобный отец здесь, должно быть, уже известно о маленьком, но крайне неприятном происшествии в Шотландии. Факты вполне очевидны, все ясно и просто, как пограничный столб, верно, мистер Холмс?

– К сожалению, пограничный столб не так-то легко развернуть в обратном направлении, – возразил Холмс. – Я имел удовольствие продемонстрировать вам это в прошлом, и не раз.

Детектив из Скотленд-Ярда сердито покраснел.

– Что ж, может, и так, мистер Холмс. Вот только на этот раз сомнений нет ни малейших. Налицо и мотив, и возможность. Мы знаем, кто убил, осталось лишь принять соответствующие меры.

– Уверяю вас, мой несчастный племянник… – начал викарий.

– Я ведь еще не называл никаких имен.

– Однако с самого начала дали понять, что этот человек был врачом Трелони. Кому, кроме него, так выгодна эта смерть, если завещание было переписано в его пользу?

– Вы забыли упомянуть о репутации этого человека, мистер Эппли, – мрачно произнес Лестрейд.

– Да, нрав необузданный. Романтик, вспыльчив, горяч! Но хладнокровный убийца… нет, никогда! Я знаю его с пеленок.

– Что ж, посмотрим. Мистер Холмс, я хотел бы перемолвиться с вами словечком.

Во время обмена колкостями между нашим несчастным клиентом и Лестрейдом Холмс сидел неподвижно, уставившись в потолок, и на лице его застыло столь хорошо знакомое мне мечтательно-отрешенное выражение. Оно появлялось всякий раз, когда разум нашептывал: вот она, обозначилась маленькая ниточка, за которую можно ухватиться и распутать весь клубок. Но пока что клубок этот был похоронен под грудой очевидных фактов и не менее очевидных подозрений. Вдруг Холмс поднялся и обратился к викарию:

– Полагаю, вы должны вернуться в Сомерсет сегодня же днем?

– Да, поездом в два тридцать из Паддингтона. – Лицо преподобного слегка порозовело, он тоже вскочил. – Правильно ли я понимаю, мой дорогой Холмс?..

– Мы с доктором Уотсоном отправимся с вами, если вы, мистер Эппли, окажете такую любезность и попросите миссис Хадсон вызвать нам кеб.

Наш клиент выбежал из комнаты и бросился вниз по лестнице.

– Довольно любопытное дельце. – Холмс взял персидский кисет в виде расшитой туфельки и начал набивать трубку.

– Я рад, что вы, друг мой, наконец-то увидели все именно в таком свете, – заметил я. – Ибо вначале мне показалось, что викарий несколько раздражал вас, особенно когда признался в своих медицинских амбициях, а также в рассеянности, из-за которой мог бы вырезать здоровому пациенту желчный пузырь.

Это невинное на первый взгляд замечание произвело неожиданный эффект. Секунду-другую Холмс задумчиво смотрел перед собой, затем вскочил на ноги.

– Бог мой! – воскликнул он. – Господи! – Обычно бледные щеки его чуть порозовели, в глазах появился блеск, так хорошо знакомый мне по старым добрым временам. – Ваша помощь, Уотсон, как всегда, поистине неоценима! – воскликнул он. – Нет, сами вы не источник света, но вы – его проводник.

– Так я помог вам? Упомянув о желчном пузыре?

– Именно!

– Нет, правда, Холмс?

– Сейчас мне необходимо найти одну фамилию. Да, несомненно, надо найти одну фамилию. Будьте добры, передайте мне папку с записями на букву «Б».

Я тут же передал ему объемистую папку, одну из многих, где он хранил вырезки из газет с описаниями разных происшествий, привлекших его внимание.

– Но, Холмс, ни одна из фамилий героев этой истории не начинается на букву «Б»!

– Верно. Я это знаю. Так, Б-а, Ба-р. Бартлет! Гм… Ха! Старый добрый указатель. – Торопливо перелистав страницы, Холмс захлопнул папку, опустился в кресло и, не выпуская ее из рук, нервно забарабанил по обложке длинными пальцами. За спиной у него на специальном химическом столике поблескивали в лучах солнца колбы, пробирки и реторты. – Всех данных у меня, конечно, не было, – пробормотал он. – Даже теперь они еще неполные.

Лестрейд поймал мой взгляд и подмигнул.

– А для меня их более чем достаточно! – ухмыльнулся инспектор. – И они меня не подведут. Этот рыжебородый доктор – самый настоящий убийца. Чистый дьявол. Мы знаем, что это он, да и мотив очевиден.

– Тогда почему вы здесь?

– Потому что мне недостает одной детали, весьма, впрочем, существенной. Мы знаем, кто сделал это, но не знаем как.

За время нашей поездки в Сомерсет Лестрейд задавал тот же вопрос раз пятнадцать, если не больше, пока он не начал отдаваться болью у меня в висках.

День выдался долгий и жаркий, и когда мы наконец вышли из поезда на маленькой станции, лучи заходящего солнца золотили мягко закругленные холмы Сомерсетшира. На склоне холма, за крышами деревенских домов и рядами благородных старых вязов, при одном взгляде на которые, казалось, слышалось звонкое журчание ручейков, высился большой белый дом.

– Да до него не меньше мили, – кисло заметил Лестрейд.

– Не собираюсь сразу заходить туда, – бросил Холмс. – Скажите, в деревне есть постоялый двор?

– Да, «Кэмбервел-армс».

– Тогда идемте прямо туда. Предпочитаю начинать на нейтральной территории.

– Но Холмс! – воскликнул Лестрейд. – Не понимаю, я…

– Это очевидно, – отрезал Холмс и не произнес больше ни слова до тех пор, пока мы не оказались в небольшом и чистом холле старинного постоялого двора. Там Холмс нацарапал что-то в блокноте, вырвал из него листок и разделил надвое. – А теперь, мистер Эппли, окажите нам любезность и отправьте своего слугу с этой запиской в «Отдых праведника», а вторую передайте мистеру Эйнсворту.

– С удовольствием, мистер Холмс.

– Вот и отлично. Теперь у нас есть время выкурить трубку до прибытия сюда мисс Долорес и ее жениха.

Какое-то время мы сидели молча, погруженные в свои мысли. Что касается меня, то я ни на секунду не усомнился в правильности действий своего друга, хотя и не понимал пока их цели.

– Что ж, мистер Холмс, – заговорил наконец Лестрейд, – вы тут напустили столько туману, что даже ваш друг доктор Уотсон пребывает в недоумении. Может, все же поделитесь своими соображениями?

– Никакой версии пока нет. Я просто выясняю кое-какие факты.

– И упустите преступника за этим выяснением.

– Там видно будет. Кстати, викарий, а в каких отношениях состоит мисс Долорес с вашим племянником?

– Странно, что вы вдруг заговорили об этом, – удивился мистер Эппли. – Их отношения уже давно стали для меня источником беспокойства. Впрочем, ради справедливости должен добавить, причиной тому была исключительно молодая леди. По некой непонятной мне причине она вдруг страшно невзлюбила его. И хуже всего то, что не стеснялась показывать это на людях.

– Ага! Ну а мистер Эйнсворт?

– Эйнсворт слишком добр и благороден, чтоб последовать примеру своей невесты. Принимает все ее выпады почти как личное оскорбление.

– Вон оно как. Что ж, похвально. А вот, если не ошибаюсь, и они.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла высокая грациозная девушка. Она переводила темные сверкающие глаза с одного из нас на другого, и в этом долгом испытующем взгляде читались враждебность и даже отчаяние. За ней следовал стройный светловолосый молодой человек с ясными и умными синими глазами. Он обменялся словами приветствия с преподобным Эппли.

– Кто из вас мистер Шерлок Холмс? – осведомилась юная леди. – Ах да! Полагаю, вы раскопали какие-то новые доказательства, верно?

– Я приехал выслушать их, мисс Дейл. Я много узнал об этом деле. Кроме разве что одного. Что действительно произошло в ту ночь, когда ваш дядя… умер.

– Вы как-то особо подчеркнули слово «умер», мистер Холмс.

– Но, моя дорогая, разве он мог произнести его иначе? – Молодой Эйнсворт изобразил подобие улыбки. – Ведь головка ваша забита самыми несуразными предрассудками, вы отчего-то вообразили, что гроза, разразившаяся в ночь на вторник, могла огорчить дядю. Но ведь она закончилась до того, как он умер.

– Откуда вы знаете?

– Доктор Гриффин сказал, что умер он не раньше трех часов ночи. А до этого с ним все было в порядке.

– Похоже, вы слишком уверены в этом.

Молодой человек растерянно взглянул на Холмса.

– Конечно, уверен. И мистер Лестрейд уже знает: в ту ночь я заходил в комнату три раза. По просьбе сквайра.

– Было бы неплохо изложить все факты с самого начала. Не начнете ли вы, мисс Дейл?

– Хорошо, мистер Холмс. В ночь на вторник дядя пригласил моего жениха и доктора Гриффина отобедать с ним в «Отдыхе праведника». Весь вечер он нервничал. Я приписала это воздействию надвигающейся грозы: рокотал гром, а дядя всегда боялся грозы. Но теперь я склонна приписывать это состоянию его духа. Весь вечер дядя нервничал все больше и больше, не помогало даже чувство юмора, присущее доктору Гриффину. И тут вдруг в дерево, стоящее неподалеку в роще, ударила молния. «Мне еще домой предстоит добираться, – сказал мистер Гриффин. – Надеюсь, ничего страшного со мной в грозу не случится». Знаете, он порой бывает просто невыносим, этот доктор!

«Что ж, рад тому, что мне никуда не надо ехать, – рассмеялся Джефри. – Дом оснащен прекрасными громоотводами». И тут мой дядя вскочил с кресла.

«Мальчишка, дурак! – закричал он. – Что ты такое мелешь? Ведь прекрасно знаешь, что здесь нет ни одного громоотвода!» Дядя стоял, дрожа как осиновый лист, и взгляд у него был безумный.

– Просто не верится, что я мог такое сказать, – наивно заметил Эйнсворт. – Ну, и тут он пустился рассказывать о своих ночных кошмарах…

– Ночных кошмарах? – переспросил Холмс.

– Да. Трелони жаловался, что ночами его донимают кошмары, а душа человека не должна чувствовать себя одиноко в ночи.

– Но затем он немного успокоился, – продолжила свой рассказ мисс Дейл, – когда Джефри предложил остаться и обещал, что будет заглядывать к нему ночью. И он действительно заходил к дяде несколько раз. Когда это было, Джефри?

– Первый раз я заглянул в десять тридцать. Потом в полночь и, наконец, в час ночи.

– Вы говорили с ним? – спросил Шерлок Холмс.

– Нет. Он спал.

– Тогда с чего вы взяли, что Трелони был еще жив?

– Как многие пожилые люди, сквайр засыпал только при свете ночника. И у него в чаше на камине горело некое подобие свечи с фитилем. Голубоватым таким мерцанием. Видно было не очень хорошо, зато я отчетливо слышал его дыхание, несмотря на завывание ветра.

– Было уже начало шестого утра, – вмешалась мисс Дейл, – когда… Нет, я не в силах продолжать! Не могу!

– Успокойтесь, дорогая. – Эйнсворт не сводил с девушки напряженного взгляда. – Мистер Холмс, все это было большим потрясением для моей невесты.

– Может, я продолжу? – предложил викарий. – Уже светало, когда меня разбудил громкий стук в дверь. Из «Отдыха праведника» прислали парнишку конюшего со страшными новостями. Он рассказал, что рано утром служанка, как обычно, понесла сквайру чай. Раздвинула шторы в спальне и закричала от ужаса, увидев хозяина мертвым в постели. Я наскоро оделся и побежал к Трелони. Вошел в спальню, за мной последовали Долорес и Джефри. Доктор Гриффин, его вызвали раньше, уже заканчивал осмотр.

«Сквайр мертв уже часа два, – сказал врач. – Вот только, убей Бог, не понимаю, отчего он умер».

Я подошел к постели с другого края и уже приготовился помолиться за усопшего, как вдруг заметил блеснувшие в луче утреннего солнца золотые часы Трелони. Заводились они головкой, без ключика. И лежали на маленьком мраморном столике среди всяких пузырьков с лекарствами, баночек с мазями, которые пахли на всю комнату. Надо сказать, в спальне было очень душно. Принято считать, что в критические моменты человек думает о всяких пустяках. Вот и я тоже повел себя в тот момент несколько странно. Мне показалось, что часы не тикают, и я поднес их к самому уху. Но они шли. Я два раза крутанул головку завода, и тут ее заело, пружина дальше не пускала. Но я бы и не стал заводить их дальше, потому что раздался резкий звук, нечто похожее на «крэк», и Долорес нервно вскрикнула. Точно помню ее слова: «Викарий! Оставьте, пожалуйста! Трещит, как погремушка смерти!»

Секунду-другую мы сидели в полном молчании. Мисс Дейл потупила взгляд.

– Мистер Холмс, – с жаром произнес Эйнсворт, – раны еще не зажили. Могу ли я просить вас отложить дальнейший допрос мисс Дейл?

Холмс поднялся.

– Все страхи беспочвенны без соответствующих причин, мисс Дейл, – заметил он. Достав карманные часы, он задумчиво взглянул на них.

– Уже довольно поздно, мистер Холмс, – вставил Лестрейд.

– Да, я как-то не подумал. Вы правы. Что ж, отправимся в «Отдых праведника».

Мы сели в карету викария, и вскоре она въехала через ворота сторожки на узкую аллею. На небе взошла луна, перед нами простиралась длинная прямая дорога, покрытая тенями раскидистых вязов. Мы свернули, и в желтых снопах света каретных фонарей показался фасад огромного безобразного особняка. Окна нижнего этажа закрывали тускло-коричневые ставни, входная дверь была затянута черным крепом.

– Вот уж и правда мрачный дом, – тихо промолвил Лестрейд и позвонил в колокольчик. – Эй, есть кто там? Нет, как вам это нравится, а?

Дверь распахнулась. На пороге стоял высокий рыжебородый мужчина в просторной охотничьей куртке с двумя накладными карманами и в бриджах. Он разглядывал нас, и в глазах его сверкала ярость. И еще я заметил, что грудь его взволнованно вздымается, а крупные руки крепко сжаты в кулаки, что говорило о возбуждении или страхе.

– Что вы тут делаете, доктор Гриффин?

– Я что, должен просить у вас разрешения, где мне быть и куда ходить, мистер Лестрейд? Неужели мало того, что ваши дурацкие подозрения настроили против меня всех местных жителей? – Гриффин протянул крепкую мускулистую руку и ухватил за плечо моего друга. – Вы Холмс! – возбужденно воскликнул он. – Я получил вашу записку, и вот я здесь, перед вами! Господи, сделай так, чтоб ваша репутация подтвердилась! Только вы стоите сейчас между мною и виселицей. Нет, я и вправду злодей! Вы только посмотрите, как я ее напугал!

Мисс Дейл с тихим стоном спрятала лицо в ладонях.

– Это просто нервы… и все остальное!.. – прорыдала она. – О нет, это невыносимо, уму непостижимо!

Я даже немного рассердился на Холмса. В то время как все мы окружили рыдающую девушку, пытаясь утешить ее, он заметил Лестрейду, что тело еще, должно быть, в доме. И, повернувшись к нам спиной и протирая увеличительное стекло, шагнул в прихожую.

Для приличия я выждал несколько секунд и вошел следом за ним, за мной последовал Лестрейд. В полутемном холле дверь слева открывалась в просторную комнату, мы увидели там горящие свечи и горы полуувядших цветов, а затем и высокую худощавую фигуру Холмса. Он склонился над открытым гробом. Мерцание свечей отражалось в его очках, а сам он склонялся все ниже, пока лицо его не оказалось в нескольких дюймах от тела покойного. В полной пугающей тишине Холмс разглядывал черты лица усопшего. Затем осторожно натянул на него покрывало и отошел.

Не успел я и слова вымолвить, как он торопливо прошел мимо нас и жестом указал на лестницу, ведущую на второй этаж. Оказавшись на площадке, Лестрейд повел нас за собой, и мы вошли в спальню, обставленную громоздкой темной мебелью. В углу, на столике, горела лампа под абажуром, рядом с ней лежала толстая раскрытая Библия. И здесь, как и во всем доме, было душно и сыро и пахло принесенными усопшему цветами.

Холмс, сведя брови в две прямые черные линии, стоял на четвереньках под окном и дюйм за дюймом разглядывал пол через увеличительное стекло. Мой недоуменный возглас заставил его подняться.

– Нет, Уотсон. Три дня назад эти окна никто не открывал. Если б их открыли в такую сильную грозу, я бы непременно нашел следы. – Он принюхался к воздуху. – Да и не было необходимости открывать эти окна.

– Слышите? – воскликнул я. – Что за странный звук? – Я покосился на кровать под высоким темным балдахином. У изголовья стоял небольшой столик с мраморной столешницей, а на ней множество покрытых пылью пузырьков с какими-то лекарствами. – Послушайте, Холмс, это же золотые часы Трелони! Лежат здесь на маленьком столике и до сих пор идут, представляете?

– Почему это вас так удивляет?

– Да потому, что прошло уже целых три дня. Завод должен был кончиться.

– А они идут. Я завел их, Уотсон. Я сразу поднялся сюда, прежде чем начать осматривать тело. Вообще весь этот путь из деревни до имения я проделал только с одной целью: завести часы сквайра Трелони ровно в десять вечера!

– Нет, ей-богу, Холмс, вы не перестаете меня удивлять!

– Вы только посмотрите, – продолжил он и указал на мраморный столик, – какие тут у нас сокровища! Взгляните, Лестрейд! Смотрите!

– Но, Холмс, это всего лишь маленькая баночка вазелина, такую можно купить в любой аптеке.

– Ничего подобного, это веревка душителя. И однако, – задумчиво пробормотал он, – одна деталь приводит меня в недоумение. Скажите, а вы связывались с сэром Леопольдом Харпером? – Он быстро обернулся к Лестрейду. – Он здесь живет?

– Нет, он гостит у друзей в деревне по соседству. Когда решили делать вскрытие, местная полиция сочла, что им необычайно повезло. Еще бы, лучший в Англии эксперт по судебной медицине оказался поблизости, и они тут же послали за ним. Надо сказать, не самое удобное выбрали для этого время, – с усмешкой добавил он.

– Это почему?

– Да потому, что застали они его в постели, с грелкой под боком, стаканом горячего грога под рукой и холодным компрессом на лбу.

Холмс радостно всплеснул руками.

– Есть! Дело раскрыто! – воскликнул он.

Мы с Лестрейдом взирали на него с недоумением.

– Надо только отдать еще одно распоряжение, – сказал Холмс. – Ни один человек не должен сегодня покидать этот дом, Лестрейд. Проследите за этим. Целиком полагаюсь на вашу дипломатичность в этом вопросе. А мы с Уотсоном останемся в этой комнате до пяти утра.

Я знал: задавать вопросы моему другу сейчас бесполезно. Он уселся в единственное в комнате кресло-качалку, мне же осталось присесть только на кровать, где недавно лежал умерший. Я долго не решался. Но все же решился, а потом…

– Уотсон!

Громкий оклик вывел меня из дремоты. Я сел и не сразу понял, где нахожусь. В глаза било яркое утреннее солнце, на столике, в изголовье, громко тикали золотые часы.

Шерлок Холмс, как всегда аккуратный и собранный, стоял рядом и смотрел на меня сверху вниз.

– Десять минут шестого, – сказал он, – и я подумал, что лучше вас разбудить. А, вот и Лестрейд, – заметил Холмс, услышав стук в дверь. – Полагаю, что не один. Прошу вас, входите.

Я встал с постели. В комнату вошла мисс Дейл, за ней – доктор Гриффин, молодой Эйнсворт и, к немалому моему удивлению, викарий.

– Не ожидала от вас, мистер Холмс! – воскликнула Долорес Дейл, глаза ее гневно сверкали. – По вашей прихоти нам пришлось проторчать тут всю ночь. Всем, даже бедному мистеру Эппли!

– Поверьте, это не прихоть. Просто я хотел объяснить вам, каким именно образом был убит мистер Трелони. Убит жестоко и хладнокровно.

– Так все-таки убит! – воскликнул доктор Гриффин. – Но каким способом, позвольте узнать?

– Замысел дьявольски прост. Не зря доктор Уотсон обратил на это мое внимание. Нет, Уотсон, молчите, пока ни слова! Мистер Эппли дал нам ключ, упомянув о том, что если бы стал практикующим врачом, то по рассеянности мог бы удалить у человека, страдающего простудой, желчный пузырь. Но это еще не все. Он также добавил, что использовал бы при этом хлороформ. Сначала усыпил бы пациента. Ключевое слово здесь «хлороформ»!

– Хлороформ! – эхом откликнулся доктор Гриффин. Похоже, он был потрясен.

– Именно. К слову, хлороформ фигурировал в одном деле об убийстве, которое рассматривалось в Олд-Бейли[4] в прошлом году. Некую миссис Аделаиду Бартлет обвиняли в том, что она отравила своего мужа, влив ему в рот жидкий хлороформ, пока он спал.

– Но при чем тут это, черт побери? Трелони никакого хлороформа не глотал!

– Конечно, нет. Но скажите нам, доктор Гриффин, что бы произошло, если бы я, допустим, взял большой кусок ваты, обильно смочил ее хлороформом, затем прижал ко рту и ноздрям пожилого человека, причем крепко спящего, заметьте, и продержал бы так минут двадцать? Что сталось бы с этим человеком?

– Он умер бы. Однако сделать этого нельзя, не оставив следов.

– Отлично! Каких именно следов?

– Хлороформ сжег бы слизистую оболочку губ. Остались бы следы небольших ожогов.

Холмс взмахом руки указал на мраморный столик.

– А теперь допустим, доктор Гриффин, – с этими словами он взял со стола баночку вазелина, – я нанес на лицо жертвы тонкий слой мази, ну, скажем, вот такого вазелина. Остались бы после этого следы ожогов?

– Нет, не остались бы.

– Полагаю, ваши познания в медицине этим не ограничиваются. Хлороформ – вещество летучее, он быстро испаряется и столь же быстро выводится из крови. Стоит отложить посмертное вскрытие хотя бы на два дня, как было в данном случае, и от хлороформа не останется и следа.

– Не спешите, мистер Холмс! Тут есть еще…

– Знаю. Есть еще одна вероятность, совсем маленькая, что запах хлороформа обнаружат или в комнате, где совершено убийство, или же при вскрытии. Но его ведь можно заглушить запахом разных медикаментов и мазей. А при вскрытии можно и не обнаружить, если патологоанатом, в данном случае сэр Леопольд Харпер, страдал простудой и сильным насморком.

– Верно!

– А теперь спросим, как выразился бы викарий, cui bono? Кто выигрывает от этого подлого преступления?

Я заметил, как Лестрейд решительно шагнул к доктору Гриффину.

– Подите прочь! – злобно огрызнулся тот.

Холмс поставил баночку на место и взял со стола тяжелые золотые часы покойного. В наступившей тишине тиканье их показалось особенно громким.

– Обратите внимание на эти часы. Золотые часы с крышкой. Прошлым вечером, ровно в десять, я завел их до упора. Теперь, как видите, они показывают двадцать минут шестого.

– И что с того? – нервно воскликнула мисс Дейл.

– Если вы помните, именно в то же время, в десять вечера, викарий заводил эти часы, а наутро, в пять, вы нашли дядю мертвым. Понимаю, эта демонстрация может огорчить вас, однако прошу смотреть и слушать внимательно.

Холмс начал поворачивать головку завода, раздался противный скрипучий звук «кр-р-рэк». Головка поворачивалась, звук не стихал.

– Осторожнее! – воскликнул доктор Гриффин. – Там что-то не так.

– Отлично! А что именно не так?

– Разрази меня гром! Викарий крутанул головку всего два раза, и часы оказались заведенными полностью. Вы же повернули уже раз семь или восемь, а они…

– Совершенно верно, – перебил его Холмс. – Но я не утверждаю, что это часы именно мистера Трелони. Любые часы, если завести их в десять вечера, утром вряд ли заведутся до упора всего двумя поворотами головки.

– Бог ты мой… – пробормотал доктор, не сводя изумленного взгляда с Холмса.

– В тот вечер покойный мистер Трелони не лег, как обычно, в десять. Он разволновался из-за сильной грозы и, вероятнее всего, еще долго не спал, читал Библию, – по словам викария, такое порой с ним случалось. Хоть он и завел часы в обычное время, но раньше трех ночи не уснул. Убийца же застал его уже спящим.

– И что же? – вскричала Долорес.

– А поскольку один человек уверял, что сначала видел Трелони спящим в десять тридцать, затем ровно в полночь и в час ночи, означает это одно. Человек сей – отъявленный лжец!

– Наконец-то я понял, Холмс! – воскликнул я. – Все сходится, и преступник…

Джефри Эйнсворт бросился к двери.

– Вот ты и попался, голубчик! – Лестрейд навалился на молодого человека, и на запястьях его защелкнулись наручники.

Мисс Долорес, рыдая, сорвалась с места, но бросилась вовсе не к Эйнсворту, а упала прямо в объятия доктора Пола Гриффина.

Мы вновь сидели в доме на Бейкер-стрит и угощались виски с содовой.

– Как видите, Уотсон, – заметил мистер Шерлок Холмс, – вину молодого Эйнсворта, страстно желавшего жениться на юной леди, чтобы впоследствии завладеть ее деньгами, можно было доказать и без помощи часов.

– Ничего подобного! – пылко возразил я.

– Но, мой дорогой, подумайте сами. Вспомните о завещании Трелони.

– Так значит, Трелони передумал и не изменил завещания?

– Передумал и изменил. И довел до сведения всех и каждого, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его намерениях. Но лишь один человек знал, чем все это кончилось. А именно: Трелони составил новое завещание, но так и не подписал его.

– Вы имеете в виду самого Трелони?

– Я имею в виду Эйнсворта, адвоката, помогавшего ему составить завещание. Он уже признался и в этом. – Холмс откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком. – Раздобыть хлороформ ничего не стоит, все в Британии знают об этом после нашумевшего дела Бартлет. Деревня – маленькое замкнутое общество. И другу семьи, мистеру Эйнсворту, ничего не стоило получить доступ к трудам по медицине, находившимся в библиотеке викария. Он разработал довольно хитроумный план. Прошлой ночью я не получил бы подтверждения своей версии, если бы не обследовал при помощи увеличительного стекла лицо покойного. Мне удалось обнаружить неоспоримые свидетельства убийства. Крохотные следы ожогов и вазелина в порах кожи лица.

– Ну а мисс Дейл и доктор Гриффин?..

– Их поведение удивляет вас?

– Да, женщины, конечно, странные существа.

– Уотсон, дорогой мой, услышав, что судьба свела молодую пылкую женщину с мужчиной столь же необузданного нрава, не имеющего ничего общего с холодным и рассудительным адвокатом, который пристально наблюдал за ней… я сразу заподозрил неладное. И подозрения мои лишь окрепли после того, когда она прилюдно стала выражать неодобрение доктору Гриффину.

– Так почему бы ей просто не разорвать помолвку?

– Вы не учитываете одного важного факта. Дядя уже неоднократно корил ее за непостоянство и легкомыслие. Даже наказывал за это. Стоило Долорес изменить свое решение, и она утратила бы уважение к себе. Однако чему это вы усмехаетесь, Уотсон?

– Да просто несоответствию. Думал о странном названии этой деревни.

– Деревня Кэмбервел? – улыбнулся Холмс. – Да, она совсем не похожа на лондонский район под тем же названием. Вы должны дать своему повествованию какое-нибудь другое название, Уотсон, дабы не вводить в заблуждение читателя по поводу того, где именно произошло дело с отравлением.

Тайна восковых картежников[5]

Когда мой друг Шерлок Холмс растянул лодыжку, судьба сыграла с ним злую шутку. И не одну. Уже через несколько часов после этого досадного происшествия он столкнулся с проблемой, которая потребовала, чтобы он немедленно нанес визит в заведение, пользующееся дурной репутацией и тем не менее весьма посещаемое.

Моему другу просто не повезло. Человек по натуре азартный, он согласился на импровизированный боксерский матч с Рейшером по прозвищу Забияка, известным профессионалом в среднем весе. Встреча состоялась в старом спортивном клубе «Крибб» на Пэнтон-стрит. И к изумлению почтенной публики, Холмс отправил в нокаут Забияку прежде, чем тот пустился в характерную для него долгую и изнурительную борьбу.

Пробив защиту Забияки и успешно увернувшись от его правой руки, Холмс сделал свое дело и уже выходил из спарринг-салона, как вдруг поскользнулся на ступеньке плохо освещенной и шаткой лестницы. (Надеюсь, что после этого почетный секретарь клуба отремонтировал ее.)

Известие об этом происшествии застигло меня в тот момент, когда мы с женой заканчивали обед. Погода стояла омерзительная, на улице холод и ветер, к тому же лило как из ведра. И хотя дневника в данный момент под рукой у меня нет, думаю, это произошло на первой неделе марта в 1890 году. Прочитав телеграмму от миссис Хадсон, я ахнул и тут же показал ее жене.

– Ты должен ехать немедленно и присмотреть за мистером Шерлоком Холмсом день или два, – сказала она. – А на вызовах тебя заменит Анструтер.

Жили мы в то время в районе Паддингтона, а потому долго добираться до Бейкер-стрит мне не пришлось. Холмс, как я и предполагал, полулежал на диване в пурпурно-красном халате; нога с забинтованной лодыжкой покоилась на горе подушек. По левую руку от него стоял на маленьком столике микроскоп. По правую руку беспорядочно валялся на диване ворох газет.

Несмотря на усталое и скучающее выражение его лица, я сразу же понял, что неприятность с ногой ничуть не умерила пылкости его нрава. В телеграмме от миссис Хадсон упоминалось лишь о падении с нескольких ступенек, а потому я потребовал от него более подробных объяснений, чтобы лучше представить себе картину случившегося.

– Я так гордился собой, Уотсон, – с горечью произнес он. – Витал в облаках, вот и оступился. Дурак, вот и все!

– Ну, повод для гордости у вас все же был. Забияка – сложный противник.

– Напротив. По-моему, его сильно переоценили, к тому же он был под мухой. Однако, Уотсон, вы, кажется, несколько озабочены и своим здоровьем.

– Господи, Холмс! Да, верно, я опасаюсь простуды. Но пока ни малейших признаков ее нет. Удивительно, как это вы догадались?

– Удивительно? Но это же элементарно, Уотсон! Вы измеряли свой пульс. Под указательным пальцем правой руки виден еле заметный след нитрата серебра, пятнышко этого вещества есть на левом запястье. И чем это, черт возьми, вы теперь занимаетесь?

Невзирая на возражения Холмса, я осмотрел и заново перевязал его распухшую лодыжку.

– А знаете, мой дорогой друг, – весело заметил я, твердо вознамерившись поднять настроение своему пациенту, – в известном смысле мне даже доставляет удовольствие видеть вас временно обездвиженным. – Холмс странно взглянул на меня, но промолчал. – Да, – продолжил я подшучивать над ним, – мы должны умерить свой пыл; недели на две, а то и больше вы прикованы к этому уютному дивану. Но не поймите меня превратно. Прошлым летом я имел честь и удовольствие познакомиться с вашим братом Майкрофтом. И вы уверяли, будто он превосходит вас в наблюдательности и дедукции.

– Так и есть. Если бы искусство расследования ограничивалось чисто логическими рассуждениями, которые можно вести не вставая с кресла, мой брат, несомненно, стал бы величайшим сыщиком всех времен и народов.

– Позволю себе усомниться в этом. А теперь слушайте! Если уж вы прикованы к дивану, почему бы вам не продемонстрировать свое превосходство в расследовании какого-нибудь дела?

– Дела? Но у меня нет никакого дела!

– Не падайте духом. Оно непременно появится.

– Колонка происшествий в «Таймс», – он кивком указал на груду газет, – совершенно бесцветная. Не утешают даже подвижки в исследованиях каких-то новых болезнетворных бактерий. И вот еще что, Уотсон. Если бы передо мной встал выбор: ваши утешения или ее величество Работа, я предпочел бы последнее.

Холмс тут же умолк. Явилась миссис Хадсон и подала ему доставленное посыльным письмо. Я не предполагал, что мои предсказания сбудутся так скоро, однако не без удовлетворения отметил, что на бумаге красовался герб и что стоит такая бумага как минимум полкроны за пачку. Однако меня ждало разочарование. Холмс пробежал письмо глазами и презрительно фыркнул.

– Ваши утешения не помогли! – сказал он и быстро нацарапал на клочке бумаги ответ, попросив миссис Хадсон передать его посыльному. – Какая-то совершенно безграмотная записка от сэра Джервейза Дарлингтона: он просит аудиенции на завтра, в одиннадцать утра. И ответа будет ждать в клубе «Геркулес».

– Дарлингтон! – воскликнул я. – Как будто вы упоминали это имя прежде?

– Верно, но только тогда речь шла о Дарлингтоне, торговце предметами искусства, в связи с делом о подмене фальшивого рисунка Леонардо на настоящий, что вызвало такой скандал в галереях Гросвенор. Сэр Джервейз – это совсем другой, более экзальтированный Дарлингтон, хотя и в разных скандалах замешан не меньше.

– Кто же он?

– Сэр Джервейз Дарлингтон – наглый и самоуверенный тип, обманом присвоивший себе титул баронета и питающий пристрастие к кулачным боям и распутным дамочкам. Дутая фигура, впрочем, таких типов было полно еще во времена наших дедов. – Холмс умолк, и лицо его приняло задумчивое выражение. – А в данный момент ему не помешало бы соблюдать осторожность.

– Вы меня заинтриговали. Почему?

– Сам я скачками не увлекаюсь. Но помню, что на дерби в прошлом году сэр Джервейз выиграл целое состояние. Ходили упорные слухи, будто это удалось ему с помощью подкупа и получения секретной информации. Будьте добры, Уотсон, уберите куда-нибудь этот микроскоп.

Я повиновался. И на маленьком столике подле дивана остался лишь листок дорогой бумаги с гербом. Из кармана халата Холмс извлек старинную золотую табакерку с вмонтированным в крышку огромным аметистом, подарок короля Богемии.

– И теперь за каждым шагом сэра Джервейза Дарлингтона пристально следят, – добавил он. – Если он попытается связаться с каким-нибудь подозрительным человеком, на ипподром его больше не пустят. А возможно, дело вообще кончится тюрьмой. Никак не могу припомнить кличку лошади, на которую он тогда ставил…

– Бенгальская Леди лорда Хоува! – воскликнул я. – Происходит от Индийского Раджи и Графини. Финишировала, обойдя остальных на три головы. Хотя, конечно, – скромно добавил я, – в скачках я разбираюсь немногим лучше вас.

– Да неужели, Уотсон?

– Ваши подозрения, Холмс, в данном случае неуместны и даже оскорбительны! Я человек женатый, на счету в банке кот наплакал. Кроме того, скачки обычно проводятся в такую чудовищную погоду…

– А кстати, скоро ведь Большие национальные скачки в Эйнтри.

– О Господи, верно! И лорд Хоув собирается выставить на них двух лошадей. У его Громовержца очень хорошие шансы, а вот от кобылы по кличке Ширнесс ожидать особо нечего. Но полагаю, – добавил я, – скандал в этом поистине королевском виде спорта невозможен. К тому же лорд Хоув – человек безупречной репутации.

– Вот именно. Как человек безупречной репутации, он сэру Дарлингтону не товарищ.

– Но почему вы считаете, что сэр Джервейз не представляет для вас интереса?

– Будь вы знакомы с этим джентльменом, Уотсон, вы обнаружили бы в нем полное отсутствие интереса к чему бы то ни было. Кроме, пожалуй, боев тяжеловесов. – Тут Холмс присвистнул. – Черт! Как это я забыл? Сэр Джервейз был среди тех, кто сегодня утром наблюдал за моей малоинтересной схваткой с Забиякой.

Я рассмеялся:

– Налицо весьма типичный случай, мой дорогой Холмс. Каждый врач знает, что пациент с травмой, подобной вашей, и даже обладающий незаурядным чувством юмора, становится неразумен, как дитя.

Холмс защелкнул крышку табакерки и убрал ее в карман.

– Я безмерно благодарен вам за заботу и за то, что вы здесь, Уотсон. Но буду еще признательнее, если на протяжении ближайших шести часов вы не произнесете ни слова. Иначе я не выдержу и ляпну такое, о чем потом буду долго сожалеть.

Мы погрузились в молчание и не разговаривали даже за ужином, а после допоздна засиделись в уютном кабинете. Холмс сосредоточенно и мрачно проставлял индексы в своих записях о преступлениях, я погрузился в чтение «Британского медицинского журнала». В комнате не раздавалось ни звука, кроме тиканья часов да потрескивания дров в камине. А на улице и в каминной трубе завывал промозглый мартовский ветер, и крупные капли дождя барабанили в стекла.

– Нет, нет! – неожиданно воскликнул мой друг. – Оптимизм – это глупость. И уж определенно ничего интересного в этих газетах… Вы слышали? Что это? Уж не звон ли колокольчика?

– Да, мне тоже показалось. Слышал отчетливо, несмотря на ветер. Кто бы это мог быть?

– Если клиент, – Холмс едва не свернул свою длинную шею, чтобы взглянуть на часы, – то, должно быть, это что-то серьезное, раз он не поленился приехать в два часа ночи и в такую кошмарную погоду.

Последовала долгая пауза: ровно столько времени понадобилось миссис Хадсон, чтобы подняться с постели и открыть дверь. В дом вошли сразу два клиента. Мы услышали их голоса еще в коридоре, говорили они одновременно, перебивая друг друга.

– Не надо, дедушка, умоляю! – то был голос молодой женщины. – Последний раз прошу тебя, пожалуйста! Ты ведь не хочешь, чтоб мистер Шерлок Холмс, – тут она понизила голос почти до шепота, – счел тебя простаком.

– Никакой я не простак! – вскликнул ее спутник. – Прошу тебя, Нелли, перестань! Я видел то, что видел! Мне следовало все рассказать этому джентльмену еще вчера утром, но ты и слышать не хотела об этом.

– Но, дедушка, эта «Комната ужасов» – жуткое, пугающее место! Тебе просто пригрезилось, дорогой. Игра воображения.

– Да, мне семьдесят шесть. Но ничего мне не пригрезилось! И воображение у меня развито не больше, чем у этих восковых фигур! – запальчиво воскликнул старик. – Чтобы я вообразил такое? Я, работавший ночным сторожем еще до того, как музей переехал на новое место?..

Посетители умолкли и вошли в комнату. Старик простоватой, но приятной наружности, с упрямым лицом и красивыми седыми волосами, был крепко сложен. На нем были насквозь промокший от дождя плащ и клетчатые брюки. Внучка ничуть не походила на него. Это была стройная грациозная девушка со светлыми волосами и большими серыми глазами, окаймленными длинными черными ресницами, в простом синем костюме, отороченном у шеи и на запястьях узкой белой каймой. В каждом ее жесте сквозили изящество и скромность.

Она заметно волновалась, ее изящные руки немного дрожали. Сразу же определив, где Холмс и где я, девушка извинилась за столь поздний визит.

– Я… Элеонор Бакстер, – представилась она. – А это, как вы, наверное, уже догадались, мой бедный дедушка. Он работает ночным сторожем в музее восковых фигур мадам Топин, на Мэрилибон-роуд. – Она вдруг умолкла. – О! Ваша бедная лодыжка!..

– Сущий пустяк, мисс Бакстер, – сказал Холмс. – Не стесняйтесь, будьте как дома. Уотсон, примите у наших гостей верхнюю одежду и зонтики, вот так. Садитесь вот здесь, напротив дивана. Где-то тут есть костыль, но, надеюсь, вы извините, что я лежу. Так что вы говорили?

Мисс Бакстер, разглядывавшая листок бумаги на столике, страшно смутилась, вздрогнула и покраснела, поймав на себе взгляд Холмса.

– Вы знакомы с восковыми фигурами мадам Топин, сэр?

– О, они очень знамениты.

– Простите! – Элеонор Бакстер еще гуще залилась краской. – Я не точно выразилась. Вы когда-нибудь посещали этот музей?

– Гм. Боюсь, в этом смысле я не отличаюсь от своих соотечественников. Стоит англичанину прослышать о каком-нибудь удаленном или недоступном месте, он готов жизнь положить, лишь бы увидеть его. Но когда достопримечательность буквально под боком, в ста ярдах ходьбы от его собственного дома… Вы были когда-нибудь в музее мадам Топин, Уотсон?

– К сожалению, нет, хотя немало наслышан о подземной «Комнате ужасов». Говорят, администрация музея предлагает кругленькую сумму тому, кто рискнет провести там ночь.

Упрямый старик, который, на взгляд опытного врача, явно страдал от боли, громко и насмешливо хмыкнул.

– Господь с вами, сэр! Все это сущая ерунда, не верьте ни единому слову.

– Так это неправда?

– Ни капли правды, сэр. На ночь они вас туда не впустят. Какой-нибудь джентльмен может еще, чего доброго, закурить там сигару, а они до смерти боятся пожара.

– Тогда правильно ли я понимаю, – спросил Холмс, – что беспокойство ваше вызвано вовсе не этой «Комнатой ужасов»?

– Нет, сэр. У них там есть даже статуя старого Чарли Писа. А рядом с ним Марвуд, палач, вздернувший этого самого Чарли на виселицу одиннадцать лет назад, но эти фигуры совсем не страшные, даже, напротив, симпатичные. – Старик немного повысил голос. – Но скажу честно, сэр. Мне совсем не нравится, когда эти восковые фигуры вдруг начинают играть в карты!

Дождь шумно барабанил в окно. Холмс всем телом подался вперед:

– Что?! Восковые фигуры играют в карты?

– Да, сэр. Даю слово. Слово Сэма Бакстера.

– И что же, в этой карточной игре принимают участие все фигуры или только некоторые?

– Только две, сэр.

– Откуда вы знаете, мистер Бакстер? Вы что, сами видели их за этим занятием?

– Не приведи Господи, сэр, нет, конечно! Но что прикажете думать, когда один сбрасывает карты или берет взятку, а потом, глядишь, все карты сброшены и валяются на столе? Но может, лучше объяснить все с самого начала?

– Да, прошу вас. – Холмс любезно улыбнулся.

– Видите ли, сэр, за время ночного дежурства я делаю только два обхода «Комнаты ужасов». Помещение довольно большое, освещено слабо. И причина того, что я не делаю больше обходов, – мой ревматизм. Тот, кто не страдал от ревматизма, никогда не поймет, что это за адские муки! Прямо выламывают и выкручивают тебя, всю душу вынимают.

– Боже правый! – сочувственно пробормотал Холмс и подтолкнул к старику табакерку.

– Вот так, сэр. Нелли моя – девушка хорошая, добрая, несмотря на то что получила образование, а потом и приличную работу. Но когда ревматизм особенно разыгрывается, а достает он меня, почитай, всю последнюю неделю, она каждое утро встает пораньше и идет меня встречать. В семь утра кончается дежурство, и Нелли помогает мне сесть в автобус. И вот сегодня, беспокоясь обо мне, и, кстати, совершенно напрасно… Нет, Нелли, не спорь… Так вот, моя внучка пришла домой час назад и привела молодого Боба Парснипа. Тот вызвался подежурить за меня. И тогда я сказал себе: «Я столько читал об этом мистере Шерлоке Холмсе, да и живет-то он всего в двух шагах, так почему бы не пойти и не рассказать ему?» И вот мы здесь.

Холмс кивнул:

– Понимаю, мистер Бакстер. Так что вы говорили о прошлой ночи?

– А, ну да. О «Комнате ужасов». Так вот, по одну сторону там ряд живых картин. Это такие отдельные кабинки, и каждая огорожена железными перилами, чтоб никто не заходил. И в каждой кабинке восковые фигуры. Все эти живые картины называются «История преступления». Это история одного молодого джентльмена… довольно приятного, вот только слабохарактерного, который попадает в плохую компанию. Он играет в карты и проигрывает все свои деньги. А потом убивает одного старика, который жульничал при игре. Ну и в конце попадает на виселицу, прямо как Чарли Пис. И все это сделано для того… э-э…

– Чтобы преподать моральный урок. Берегитесь, Уотсон! И что же дальше, мистер Бакстер?

– Так вот, фигуры в этой кабинке играют в карты. Их всего двое, молодой джентльмен и тот, что постарше, шулер. Сидят они в красивой комнате, на столе золотые монеты. Не настоящие, конечно. Сейчас такого уже не увидишь, но на них чулки и коротенькие такие штанишки, вроде как бриджи…

– Наверное, костюмы восемнадцатого века?

– Именно, сэр. Джентльмен, что помоложе, сидит по одну сторону стола, лицом к вам. А старый шулер сидит спиной, смотрит на свои карты и словно посмеивается. И карты, которые у него в руке, хорошо видно. – Старик умолк и откашлялся. – Так вот, сэр, говоря о прошлой ночи, я имею в виду две ночи назад, потому как сейчас уже почти утро. Я прошел мимо этих кабинок и ничего особенного не заметил. А потом, где-то через час, вдруг и думаю: «Что-то там было не так». Какая-то мелочь. Но я так часто видел эти живые картины, что уже почти перестал замечать, что не так. И вот я решил пойти и взглянуть еще раз. И Боже ты мой, сэр! Старик, ну тот, что сидит спиной и держит карты… так вот, этих карт у него вдруг оказалось меньше! Он сбросил их, возможно, смухлевал, и они смешались с картами на столе. Я ничего не придумываю, сэр. И воображения у меня почитай что нет. Да и ни к чему мне оно, это воображение. Когда Нелли пришла за мной в семь утра, я весь извелся от ревматизма и от того, что видел. И не стал говорить ей тогда, ну, подумал, может, мне показалось. Может, просто приснилось? Но ничего мне не приснилось! Потому как сегодня ночью было то же самое. И никакой я не сумасшедший, сэр, не думайте! Вижу то, что вижу. Вы, конечно, можете сказать, что кто-то сделал это ради развлечения: поменял карты в руке, смешал их и все такое. Но днем этого никто не мог сделать, потому что заметили бы. Сделать это можно было только ночью, там есть одна боковая дверца, она плохо запирается. Хотя, с другой стороны, на шутку какого-нибудь посетителя это не похоже. Если уж они изволят шутить, то могут нацепить фальшивую бородку на королеву Анну или надеть на Наполеона соломенную шляпку. А подмену карт вряд ли кто заметит. Так что и смысла нет шутить. Но если там и правда кто-то был, если играл в карты за эти чучела, то кто он и зачем это делал?..

Несколько секунд Шерлок Холмс молчал.

– Мистер Бакстер, – сказал он наконец и покосился на свою перебинтованную ногу, – вы проявили незаурядную смекалку и терпение. И я буду рад заняться этим необычным делом.

– Но, мистер Холмс! – растерянно воскликнула Элеонор Бакстер. – Не принимаете же вы это дело всерьез?

– Извините, мисс. Скажите-ка, мистер Бакстер, а в какую именно карточную игру играли эти восковые фигуры?

– Не знаю, сэр. Я и сам об этом долго думал, с того самого дня, как устроился туда сторожем. Может, в вист или наполеон? Честно, не знаю.

– Так, по вашим словам, в руках у фигуры, сидящей спиной, оказалось меньше карт, чем обычно? А скольких именно карт не хватало?

– Сэр?..

– Так вы не заметили? Черт, страшно жаль! Тогда прошу, подумайте хорошенько, прежде чем ответить на очень важный вопрос. Эти фигуры играли азартно?

– Но, Холмс… – начал я, однако, перехватив его взгляд, тут же умолк.

– Вы только что утверждали, мистер Бакстер, что карты на столе передвигали или просто трогали. А монеты тоже передвигали?

– Так, дайте-ка сообразить, – задумчиво пробормотал Сэмюель Бакстер. – Нет, сэр, никто их не трогал. Так и лежали. Странно, однако.

Глаза Холмса возбужденно блестели, он потер руки.

– Так я и думал. Что ж, к счастью, я готов с должным рвением заняться этой проблемой, поскольку других дел у меня в данный момент нет. А другое, довольно скучное дело с участием сэра Джервейза Дарлингтона и лорда Хоува, подождет. Лорд Хоув… Господи, что с вами, мисс Бакстер?

Элеонор Бакстер поднялась и не сводила с Холмса растерянных глаз.

– Вы, кажется, сказали «лорд Хоув»? – спросила она.

– Да. Это имя знакомо вам, верно?

– Он мой наниматель.

– Вот как! – Брови Холмса поползи вверх. – Ага, понял. Вы работаете у него машинисткой. О том свидетельствует небольшая потертость на рукаве вашего бархатного костюма, в том месте, где машинистка обычно опирается о стол. Значит, вы знакомы с лордом Хоувом?

– Не скажу, что вижу лорда Хоува часто, хотя довольно много печатаю для него в его доме на Парк-лейн. Я слишком незначительная особа, чтобы знать его близко…

– А вот это жаль! Ладно, сделаем все возможное. Уотсон, вы не возражаете, если вам придется выйти на улицу в такую ненастную ночь?

– Ничуть, – несколько удивленно ответил я. – Но куда и зачем?

– Я приговорен к этому дивану, мой друг. А потому вы станете моими глазами и ушами. Мне страшно не хочется доставлять вам лишние хлопоты, мисс Бакстер, но не согласитесь ли вы сопроводить доктора Уотсона в небольшой прогулке по «Комнате ужасов»? Вот и отлично, спасибо.

– Но что мне там делать? – спросил я.

– В верхнем ящике моего стола найдете конверты, Уотсон.

– Что дальше, Холмс?

– Окажите любезность, пересчитайте карты в руке каждого воскового игрока. Затем аккуратно, строго соблюдая последовательность слева направо, сложите каждый набор карт в отдельный конверт и соответствующим образом пометьте. Сделайте то же самое с картами на столе и принесите их мне, как только управитесь.

– Но, сэр… – возразил было мистер Бакстер.

– Нет, нет, мистер Бакстер, с вами я пока говорить больше не буду. У меня возникла всего лишь рабочая гипотеза, и есть в ней одна загвоздка. – Холмс нахмурился. – Самое главное теперь – выяснить, в какую именно игру играли фигуры в этом музее. От этого зависит все.

И вот мы с Сэмюелем Бакстером и его хорошенькой внучкой вышли в промозглую ночную тьму. Несмотря на протесты мисс Бакстер, ровно через десять минут мы оказались в «Комнате ужасов» у игорного стола.

Здоровяк по имени Роберт Парснип, явно неравнодушный к прелестям мисс Бакстер, зажег газовые лампы под запыленными стеклянными шарами-абажурами. Но этого мерцающего голубоватого света оказалось недостаточно, в комнате по-прежнему царил полумрак, и ряды восковых фигур выглядели как-то особенно зловеще. Точно выжидали, когда посетитель отвернется, чтобы прикоснуться к нему длинными бледными пальцами.

Выставка восковых фигур мадам Топин слишком хорошо известна, и нет нужды описывать ее. Но меня неприятно удивил экспонат под названием «История преступления». Сцена выглядела особенно живо по краскам и исполнению; достоверность ей придавали и костюмы восемнадцатого века, парики и маленькие шпаги. И если бы я действительно был грешен в том, на что шутливо намекнул Шерлок Холмс, то непременно ощутил бы угрызения совести.

Пригнувшись, мы пролезли под металлическими перилами и приблизились к фигурам игроков.

– Черт побери, Нелли, не трогай эти карты! – воскликнул мистер Бакстер, не на шутку озабоченный вторжением в его владения. Со мной он говорил куда вежливее: – Послушайте, сэр, вот видите? У старого шулера в руке девять карт. А у молодого джентльмена ровнехонько шестнадцать.

– Слышите? – вдруг испуганно шепнула девушка. – Там, наверху, как будто кто-то ходит!..

– Ерунда, Нелли, это же Боб Парснип. Больше некому.

– Нельзя сказать, что карты на столе лежат в беспорядке, – заметил я. – Вот эта небольшая кучка перед «молодым джентльменом» и вовсе не тронута. Двенадцать карт лежат у его локтя…

– Да, а девятнадцать возле старика. Странная игра, доложу я вам, сэр!

Я согласился с ним и, внутренне передергиваясь от прикосновения к холодным восковым пальцам фигур, начал складывать карты в заранее помеченные конверты, спеша поскорее убраться из этого неуютного и душного помещения. Наконец мы снова вышли на улицу, и, несмотря на робкие протесты мисс Бакстер и ее деда, я нанял кеб до дома. Перед этим возница высадил из него какого-то в стельку пьяного господина.

Я с радостью вернулся в теплый и уютный дом моего друга. Но, едва войдя в кабинет, с неудовольствием увидел, что Холмс поднялся с дивана. Опираясь на костыль правой рукой, он стоял у письменного стола с зажженной лампой под зеленым абажуром и рассматривал раскрытый атлас.

– Довольно, Уотсон! – резко оборвал он мои возмущенные крики. – Конверты у вас? Прекрасно! Так, давайте-ка их сюда… Благодарю. В руке старого шулера, восковой фигуры, сидящей спиной, было девять карт, верно?

– Поразительно, Холмс! Откуда вы знаете?

– Элементарная логика, друг мой. Теперь посмотрим.

– Минутку, – упрямо возразил я. – Недавно вы говорили, что неплохо было бы обзавестись костылем. Так откуда, позвольте спросить, он у вас взялся? Да и костыль какой-то странный. Похоже, сделан из легкого металла и так и сверкает при свете лампы…

– Да, да. Он уже был у меня.

– Уже был?

– Он сделан из алюминия, и это своего рода память об одном деле, за которое мой личный биограф еще не успел прославить меня. Я уже говорил вам, но вы, видно, забыли. А теперь сделайте одолжение, забудьте об этом костыле. И давайте наконец посмотрим карты. О, прекрасно, просто великолепно!

Появись вдруг перед ним все сокровища Голконды, он, пожалуй, пришел бы в меньший восторг. Холмс обрадовался и немного удивился, когда я начал рассказывать ему, что видел и слышал.

– Как? Вы еще ничего не поняли?.. Прошу, возьмите эти девять карт, Уотсон. Разложите их на столе в том же порядке и называйте вслух, по мере того как раскладываете.

– Валет бубен. – Я начал выкладывать карты на стол под лампу. – Семерка червей, туз треф… Господи, Холмс!

– Так вы тоже заметили?

– Да. Здесь два туза треф, один идет за другим.

– Ну разве не прелестно? Но вы насчитали пока всего четыре карты. Осталось еще пять. Продолжайте.

– Двойка пик, – произнес я, – десятка червей… Боже милостивый, здесь еще один, третий туз треф и два валета бубен!

– И что из этого следует?

– Кажется, я начинаю понимать, Холмс. Музей мадам Топин знаменит тем, что все его экспонаты максимально приближены к реальности. Восковая фигура старика изображает заядлого шулера, обманывающего молодого человека. Ну, и для достоверности еще один небольшой штрих. Они показали, что в руке у него фальшивые карты, с помощью которых он обыгрывает этого юношу.

– Вряд ли это можно назвать небольшим штрихом. Любой мало-мальски опытный игрок вроде вас, Уотсон, непременно насторожился бы, увидев, что на руках у победившего его противника не менее трех валетов бубен и целых три туза треф.

– Верно.

– Далее. Если пересчитать все карты – те, что находятся на руках, и те, что лежат на столе, – получится пятьдесят шесть. Иными словами, на четыре штуки больше, чем в обычной колоде.

– Но что все это означает? Где следует искать ответ?

Атлас лежал на столе, на том самом месте, где оставил его Холмс, когда я передал ему конверты. Он схватил его, неловко повернулся, застонал, оперся на свой странный костыль и снова открыл книгу.

– «В устье Темзы, – начал цитировать Холмс, – на острове…»

– Но, Холмс, я же спрашивал, где искать ответ на нашу проблему.

– Это и есть ответ.

И тут вместо объяснений он потребовал, чтобы я немедленно шел спать наверх, в старую свою комнату, и не желал слышать никаких возражений. Взволнованный и заинтригованный, я думал, что не засну. Однако усталость взяла свое, заснул я как убитый, и когда спустился утром к завтраку, было почти одиннадцать.

Шерлок Холмс уже позавтракал и снова расположился на диване. Я похвалил себя за то, что успел чисто побриться, поскольку друг мой был поглощен беседой с очаровательной мисс Элеонор, чья робость исчезла от непринужденности его манер.

Я хотел позвонить, чтобы принесли бекон и яйца, но, заметив озабоченное выражение лица Холмса, передумал.

– Мисс Бакстер, – начал он, – поскольку целостность моей гипотезы нарушает одно обстоятельство, пора сказать мне одну очень важную вещь… Какого черта?..

Дверь в комнату с грохотом распахнулась. Точнее будет сказать, ее распахнули ударом ноги. И, видно, человек, почти выбивший дверь, счел это забавной шуткой, потому что грохот сопровождался громовым раскатом смеха.

В дверном проеме стоял плотный краснолицый джентльмен в атласной шляпе и дорогом расклешенном сюртуке, специально не застегнутом. Видно, он хотел продемонстрировать белую жилетку с цепочкой для часов, усыпанных бриллиантами, и огромный рубин в булавке для галстука.

Ростом он был пониже Холмса, но куда плотнее и шире в плечах; походил сложением скорее на меня. Он снова громко и самодовольно хохотнул, приподнял кожаную сумку и потряс ею, а его маленькие хитрые глазки весело сверкали.

– А вот и вы, приятель! – воскликнул он. – Вы же тот самый парень из Скотленд-Ярда, верно? Тысяча золотых соверенов ваши, стоит только захотеть!

Шерлок Холмс хоть и был удивлен этим внезапным вторжением, однако вида не подал и продолжал холодно и сдержанно взирать на визитера.

– Сэр Джервейз Дарлингтон, не так ли?

Не обращая ни малейшего внимания ни на меня, ни на мисс Бакстер, мужчина приблизился к Холмсу и потряс сумкой с монетами у самого его носа.

– Так точно, мистер Детектив! Я это, я. Видел вчера, как вы дрались. Могли бы выступить и лучше, но все же справились. Настанет день, мой дорогой, и бои за деньги непременно узаконят. А пока они там чешутся, платные боксерские и кулачные бои будут проводиться втайне. Так, погодите-ка…

С кошачьим проворством и легкостью, странными для человека столь плотного сложения, наш незваный гость подскочил к окну и выглянул на улицу.

– Опять этот старый черт Филеас Белч, будь он трижды проклят! Этот тип преследует меня вот уже несколько месяцев. Подсунул мне подряд двух слуг, мерзавцы вскрывали мои письма! Ну, одному я хребет переломил. – Тут сэр Джервейз снова громко расхохотался. – Ладно, не важно!

Холмс изменился в лице, но секунду спустя оно обрело все то же холодное и непроницаемое выражение. Сэр Дарлингтон бросил сумку с монетами на диван.

– Берите денежки, мистер Сыщик! Мне они ни к чему. А теперь вот что. Через три месяца мы сведем вас с Джемом Гарликом, Бристольским Громилой. Проиграете, шкуру спущу, но если завалите Громилу, увидите, какой я благодарный. Сам тоже внакладе не останусь. Вы же у нас темная лошадка, ставки будут восемь против одного.

– Насколько я понимаю, сэр Джервейз, – начал Холмс, – вы предлагаете мне стать профессиональным боксером на ринге?

– Вы же из Скотленд-Ярда, верно? И по-английски понимаете, так?

– Ну, когда слышу, что говорят по-английски, то да, понимаю.

– Это шутка, что ли? Ну а если я отвечу вот так? – И тут Джервейз размахнулся левой, и тяжелый кулак просвистел буквально в дюйме от носа моего друга. Холмс и глазом не моргнул. И снова сэр Джервейз покатился со смеху. – Следите за своими манерами, мистер Детектив, когда говорите с настоящим джентльменом. Да я вас пополам разорву и не посмотрю, что лодыжка сломана, Богом клянусь!

Мисс Элеонор Бакстер побелела как полотно и, издав тихий жалобный стон, ухватилась за стенку.

– Сэр Джервейз! – воскликнул я. – Будьте любезны, держите себя в руках в присутствии дамы!

Гость наш быстро развернулся и смерил меня гневным взглядом с головы до пят.

– А это еще кто? Уотсон? Тот самый лекарь? Ага. – Внезапно его мясистое красное лицо грозно надвинулось на меня. – В боксе чего-нибудь понимаешь?

– Нет, – ответил я. – Если честно… немного.

– Тогда смотри, как бы тебя не проучили хорошенько, – шутливо заметил сэр Джервейз и снова хохотнул. – Дама? Какая еще дама? – Увидев мисс Бакстер, он слегка поморщился и выдал убийственную характеристику: – Никаких дам лично я здесь не вижу, мистер Костоправ! Какое-то жалкое маленькое создание…

– Сэр Джервейз, – возмутился я, – последний раз предупреждаю.

– Минутку, Уотсон, – прозвучал спокойный голос Шерлока Холмса. – Мы должны простить сэра Джервейза Дарлингтона. Несомненно, он еще не оправился от визита, который нанес в музей восковых фигур мадам Топин три дня назад.

В наступившем вслед за тем гробовом молчании отчетливо было слышно, как стучит в стекла дождь. Но нашего гостя не так-то просто было обескуражить.

– Стало быть, сыщик, да? – насмешливо фыркнул он. – И кто же вам сказал, мистер Ищейка, что я три дня назад был у мадам Топин?

– Никто. Но о том свидетельствуют факты, имеющиеся в моем распоряжении. Да и визит с виду выглядел вполне невинным, не так ли? Никаких подозрений со стороны тех, кто мог следить за вами. К примеру, какой-нибудь топтун, нанятый знаменитым спортсменом сэром Филеасом Белчем, который хочет убедиться, что вы не собираетесь еще раз выиграть состояние с использованием секретной информации. Как это случилось в прошлом году на дерби.

– Мне все это неинтересно, приятель!

– Вот как? И однако, учитывая ваши спортивные наклонности, я просто уверен, что вас интересуют карты.

– Карты?

– Карточные игры, – уточнил Шерлок Холмс. Достав из кармана халата несколько карт, он развернул их веером. – А если еще точнее, так вот эти девять карт.

– Да какого черта вы ко мне прицепились?

– Вот вам первый очевидный факт, сэр Джервейз. Обычный посетитель «Комнаты ужасов», проходя мимо двух восковых игроков, видит карты в руке одного из них, не прикладывая к этому особых усилий. А затем с этими картами происходит весьма странная вещь. Карты в руке другого игрока, «молодого джентльмена», остаются нетронутыми. Это сразу заметно, они все в пыли. Но некий человек вынул несколько карт из руки так называемого шулера, бросил их на стол, а потом добавил четыре карты из как минимум двух лишних колод. К чему он все это проделал? Думаю, совсем не потому, что этот некто хотел подшутить, создать у посетителей иллюзию, будто восковые куклы поглощены азартной игрой. Если б таков был его мотив, он непременно перемешал бы и поддельные золотые монеты на столе, а не только карты. Но монеты не тронуты. Ответ прост и вполне очевиден. В английском алфавите двадцать шесть букв. А если двадцать шесть умножить на два, получается ровно пятьдесят два, что соответствует числу карт в обычной колоде. Допустим, мы выбираем по одной карте для обозначения каждой буквы, и тогда у нас получится довольно примитивная, детская система шифра.

Сэр Джервейз Дарлингтон визгливо рассмеялся.

– Система шифра! – передразнил он и затеребил мясистой красной рукой рубин в булавке галстука. – О чем это он, а? О чем толкует этот придурок?..

– И разгадать его не составляет особого труда, – невозмутимо продолжил Холмс, – если в слове из девяти букв содержится два «е» или два «s». Допустим, валет бубен обозначает у нас букву «s», а туз треф – букву «е».

– Может, догадка и верна, Холмс, – вмешался я, – но никакой логики я тут не вижу! С чего вы взяли, что зашифрованное послание должно непременно содержать эти буквы?

– Да с того, что я уже знаю это слово. Вы сами назвали его мне.

– Я?..

– Да, представьте себе, Уотсон! Если карты действительно обозначают эти две названные мною буквы, тогда в начале слова у нас имеются две буквы «е», а в конце его две буквы «s». Предположим, слово начинается с буквы «s» и перед сдвоенным «s» в конце стоит буква «е». Нетрудно догадаться, что за слово у нас получилось. Ширнесс[6].

– Но что, черт побери, обозначает это «Ширнесс»… – начал было я.

– Географическое расположение найдете в атласе. Это в устье Темзы, – перебил меня Холмс. – Но вы сами недавно говорили, что это кличка лошади из конюшен лорда Хоува. Она хоть и записана на скачки, но вы сами сказали, что ожидать от нее особенно нечего. Однако если эту кобылу усиленно тренировать в полной секретности, то из нее может получиться звезда и фаворитка не хуже Бенгальской Леди.

– Бог ты мой! – воскликнул я. – Но это же находка, сущий клад для любого игрока по-крупному! Зная этот секрет, он может поставить на лошадь и сорвать огромный куш!

Шерлок Холмс держал в левой руке развернутую веером колоду.

– Мисс Бакстер, дорогая моя, – укоризненно и печально промолвил он, – скажите, почему вы позволили Джервейзу Дарлингтону уговорить себя? Вашему деду совсем не понравилось бы, что вы, воспользовавшись выставкой восковых фигур, оставляли там сэру Джервейзу послания. Не говоря с ним, не посылая ему письменных сообщений, не приближаясь к нему и на милю! – Если чуть раньше мисс Бакстер побледнела и тихо застонала при появлении сэра Джервейза, то теперь в ее серых глазах светился неподдельный страх. Она нетвердо держалась на ногах и что-то лепетала в свое оправдание. – Нет, нет! – мягко заметил Холмс. – Так не пойдет. Уже через несколько секунд после того, как вы вошли в эту комнату, я понял, что вы знакомы с сэром Джервейзом.

Сноски