Элан Мэстай

Все наши ложные «сегодня»

Моей жене

1

Дело заключается вот в чем: я пришел из того мира, в котором мы и должны были жить. Для вас это наверняка ничего не значит: ведь вы находитесь здесь, в той самой поганой реальности, в которой и родились. Но вообще-то все должно было получиться по-другому. А виноват как раз я: если говорить точнее, то главным образом – я сам, затем, в некоторой степени – мой отец и, пожалуй, совсем чуть-чуть – Пенелопа.

Даже не соображу, с чего лучше начать рассказ. Ладно… Знаете, как представляли себе будущее, в котором нам предстояло жить, люди из пятидесятых годов прошлого столетия? Летающие автомобили, роботы-прислуга, еда в виде таблеток, телепортация, реактивные ранцы, самодвижущиеся дороги, лучевые пистолеты, ховерборды[1], отпуск за пределами Земли и лунные базы. Наши деды не сомневались, что технология, которая целиком и полностью изменит мир, буквально поджидает их за углом – и павильоны всемирных выставок служили тому подтверждением. Ну а на худой конец, про всякие диковинные штуки можно было прочитать в научно-фантастических журналах, где публиковали разное чтиво под названиями «Сказка о фантастическом будущем» или «Прекрасный завтрашний мир».

Вы же понимаете меня, верно?

Так все и происходило.

Все сбылось более-менее так, как предвиделось. Но я-то не о будущем говорю. Я имею в виду настоящее. Сейчас, в 2016 году, человечество обитает в техноутопическом раю целеустремленности, изобилия и чудес.

Но не мы. Конечно, не мы. Мы находимся в мире, где, разумеется, есть айфоны, 3D-принтеры и даже не знаю, что еще: ударные беспилотники и прочая чепуха… Но вряд ли этот мир похож на тот, который показан в «Джетсонах»[2]. Хотя он мог быть таким. И в принципе был – пока не сгинул. Все изменилось, когда я кое-где напортачил. Впрочем, погодите: я опять ошибся. Я уничтожил мой – или проделаю все это – не в настоящем, а в будущем. Или нет?..

Прошу прощения, но даже для человека, получившего наилучшее образование, какое только доступно в мире будущего, грамматика сложившейся ситуации довольно сложна.

Возможно, для нашей истории совсем не годится форма повествования от первого лица. Вдруг, если я укроюсь за каким-нибудь персонажем, мне удастся добиться некоторой степени отстраненности, проникновения в суть событий, или, по крайней мере, я обрету хоть каплю душевного покоя?

Во всяком случае, стоит попробовать.

2

Том Баррен просыпается в своем собственном сновидении.

Каждую ночь, пока он спит, нервные сканеры строят карту его сновидений – в результате чего можно успешно построить модель его мозговой деятельности как в сознательном, так и в бессознательном состоянии. Каждое утро нервные сканеры транслируют свежие данные сонного состояния в программу, генерирующую в реальном времени виртуальную проекцию, в которой Том Баррен плавно пробуждается. Бессистемный сюжет сновидения преобразовывается во все более и более линейный и вразумительный – вплоть до той секунды, когда в момент достижения полного сознания достигается и физиологически приятная развязка…

Простите, я так не могу. Я выдохся. Получается фальшиво и уныло.

Конечно, писать в третьем лице удобно, поскольку героем можно управлять, а это – весьма заманчиво, когда дело касается неконтролируемых событий. Примерно так ученый описывает биологический образец, который рассматривает в микроскоп. Но я-то – не микроскоп. Я – как раз тот самый образец, который и лежит на стеклышке. И пишу я вовсе не для удовлетворения своих амбиций. Хотел бы я этого – строчил бы беллетристику.

В романах ведь как? Берешь любые крупные, содержательные детали и собираешь из них картину мира. Но в повседневности на подобные мелочи просто не обращаешь внимания. Не можешь. Мозг прямо-таки проскакивает мимо них, особенно если дело происходит в твоем доме – в месте, которое ощущаешь практически неотделимым от хозяйского сознания, если смотреть изнутри – или от тела, если глазеть на реальность снаружи.

Когда, просыпаясь, ныряешь из настоящего сна в виртуальный, ты словно сидишь на плоту, который всячески швыряет тебя из стороны в сторону и крутит непостижимыми, невидимыми течениями. Но внезапно ситуация меняется: ты понимаешь, что плот рассекает безмятежную зеркальную озерную гладь, и темная бесформенная жуть растворяется в умиротворяющей ясности.

История завершается так, как, вероятно, и должна была завершиться, или вообще – как ей заблагорассудится. И, независимо от того, насколько тревожным было ее содержание, ты просыпаешься со здоровым ощущением восстановленного порядка вещей. А через несколько секунд ты осознаешь, что лежишь в постели, готов встретить утро, и в измятых складках твоего разума не застрял ни один из липких обрывков подсознания.

Пожалуй, сейчас мне более всего недостает именно этого ощущения. Увы, оно исчезло вместе с миром, откуда я прибыл…

А вот тут просыпаться очень погано!

Странно, но никому и в голову не пришло использовать хотя бы самые жалкие технические средства для того, чтобы усовершенствовать процесс. Матрасы не умеют расслаблять твои мышцы посредством легкой вибрации. Направленные форсунки не очищают тело паром, пока ты пребываешь в дреме. Одеяла делают из древесных или травяных волокон, скрученных в нити, и порой набивают перьями! Можно подумать, что от самых настоящих птиц. А ведь пробуждение должно быть счастливейшим мгновением, когда подсознание и сознание функционируют синхронно и в гармонии.

Я привык к комфорту моего мира и потому сейчас буду писать в настоящем времени. Итак, у нас в процессе одевания участвуют специальные автоматические устройства: причем они каждое утро раскраивают и шьют новую одежду, рассчитанную на персональный стиль и телосложение пользователя. Ткань изготовлена из укрепленных лазерным облучением молекулярных цепочек жидких светочувствительных полимеров, которые еженощно перерабатываются для повторного использования наутро. К завтраку подобная система, руководствуясь вкусовыми, ароматическими, цветовыми и текстурными протоколами, создает из белкового геля любые блюда, какие тебе заблагорассудится. И если кому-то это покажется непривлекательным, смею вас заверить, что такое блюдо невозможно отличить от вашей так называемой биологической пищи. Правда, имеется здесь и одно исключение, потому что гелевая еда уникальна и приспособлена к вкусовым рецепторам языка – вдобавок каждый раз вкус и прочее оказываются идеальными.

Знаете, небось, как падает настроение, когда начинаешь резать авокадо и обнаруживаешь, что под кожицей оказывается недозрелый и твердый, как доска, плод… или, вообще, бурый и побитый?

Пока я не попал сюда, я и не думал, что такое возможно! Прежде мне доводилось есть только безукоризненные авокадо.

Дико, наверное, страдать ностальгией по чему-то существовавшему и в то же время не существовавшему. Вроде того, что нельзя же всегда просыпаться утром полностью отдохнувшим. Однако, как ни парадоксально, но мой родной мир и был устроен именно так, а не иначе.

А суть в том, что именно так и было – и одновременно никогда не было.

Кстати, кое-что все же не вызывает во мне ностальгии, поскольку каждое утро, проснувшись, одевшись и позавтракав в сияющей техноутопии, я так и оставался одиноким.

3

11 июля 1965 года Лайонел Гоеттрейдер изобрел будущее.

Вы, конечно, никогда не слышали этого имени. Но в моем родном мире Лайонел Гоеттрейдер был самым знаменитым, любимым и уважаемым человеком из всех обитателей планеты. В любом городе найдется не одна дюжина улиц, зданий, парков и стадионов, названных в его честь! Да и малышня умеет произносить по буквам его фамилию, руководствуясь прилипчивым мнемоническим мотивчиком, под который она и поется: Г-О-Е-Т-Т-Р-Е-Й-Д-Е-Р.

Вам-то невдомек, о чем я болтаю. Но будь вы оттуда же, откуда и я, вы знали бы это лучше, чем детскую считалку.

Пятьдесят один год тому назад Лайонел Гоеттрейдер изобрел революционный метод неограниченной выработки абсолютно чистой энергии. Его устройство получило название «Двигателя Гоеттрейдера». 11 июля 1965 года ученый впервые привел его в действие. И невозможного попросту не стало.

Вообразите себе, что в последние полсотни лет напрочь отсутствуют любые ограничения на потребление энергии. Не нужно все глубже закапываться в землю и все сильнее коптить небеса. Атом признан чрезмерно опасным. Уголь и нефть – недопустимо грязными. Энергия солнца, ветра и воды превратилась в курьезные ненадежные рудиментарные варианты, о которых никто не вспомнит, поскольку им суждено окончательно и бесповоротно выйти из главной энергосистемы.

Спросите, как работает Двигатель Гоеттрейдера?

А как работает электричество? Микроволновая печь? Сотовый телефон, телевизор или пульт дистанционного управления? Понимаете ли вы хоть что-нибудь на конкретно-техническом уровне? Если технологии вдруг исчезнут – сможете ли вы воссоздать их с нуля? Если нет, то почему? Вы можете лишь пользоваться данными устройствами по много раз на дню.

Разумеется, вы не разбираетесь в их начинке. Ведь если ваша работа не связана прямо и непосредственно с такими вещами, то вам и не нужно о них что-то знать. Они работают, не требуя от вас никаких усилий, как и было задумано.

Именно так и обстоит дело с Двигателем Гоеттрейдера в том мире, откуда я пришел. Изобретение оказалось настолько важным, что имя Гоеттрейдера вошло в историю наряду с такими именами, как Эйнштейн, Ньютон или Дарвин.

Но как же функционирует сам Двигатель? Честное слово, понятия не имею.

Вероятно, вы представляете в общих чертах, как производит энергию электростанция на плотине. Естественное движение воды, текущей сверху вниз под действием силы тяжести, крутит турбины, и таким образом вырабатывается электричество. Этим, в общем, и исчерпывается все, что мне известно о гидроэлектрической энергии. Земное притяжение заставляет воду стекать вниз, и если поставить на ее пути турбину, влага будет крутить ее и давать энергию.

Двигатель Гоеттрейдера делал нечто подобное, только в планетарном смысле.

Земля вращается вокруг своей оси и описывает круги вокруг Солнца, а Солнце, в свою очередь, совершает бесконечный путь по Солнечной системе. И как турбина использует движение воды, так Двигатель Гоеттрейдера использует для выработки неограниченного количества энергии непрерывное вращение планеты. Все связано с магнитным полем и гравитацией и… как на духу – опять же понятия не имею! – точно так же, как и с устройством щелочной батарейки, двигателя внутреннего сгорания или даже обычной лампы накаливания. Они банально работают.

Точно так же и Двигатель Гоеттрейдера. Он работает.

Или работал. Пока, видите ли, не появился я.

4

Я отнюдь не гений. Если вы дочитали текст до этой страницы, то должны были многое понять. Но мой отец – официально признанный полноценный гений высшего разряда. Получив третье звание доктора философии, Виктор Баррен несколько чрезвычайно плодотворных лет занимался дальней телепортацией, а затем создал лабораторию для продолжения исследования своего ноу-хау – путешествий во времени.

А там, откуда я прибыл, путешествия во времени признаны более или менее невозможными. И вовсе не из-за времени, а из-за пространства.

Именно по данной причине все фильмы о таких перемещениях – чушь собачья: потому что Земля движется.

Но вы ведь в курсе, верно? Да и я напомнил об этом факте в предыдущей главе. Земля совершает оборот вокруг своей оси за сутки, проходит вокруг Солнца за год, а Солнце между тем совершает собственный космический тур в Солнечной системе, которая движется через галактику, а та вершит свой эпический путь через вселенную.

Почва у вас под ногами движется очень быстро. На экваторе Земля круглые сутки, без остановок вращается со скоростью более 1000 миль в час, а по орбите вокруг Солнца преодолевает за час 67 000 миль с лишним. Получается, 1 600 000 миль в сутки. Тем временем наша Солнечная система проходит относительно галактики Млечный Путь более 1 300 000 миль в час, покрывая ни больше ни меньше, чем 32 000 000 миль в сутки. И так далее.

Если вы переместитесь во вчерашний день, Земля будет занимать совершенно другое место в пространстве. И какие сутки – если вы прыгнете в прошлое хотя бы на секунду, Земля у вас под ногами передвинется почти на полкилометра. С ума сойти, да?

В общем, фильмы о путешествиях во времени – полнейшая чепуха, поскольку Земля движется постоянно, непрерывно. Переместившись на сутки, вы окажетесь совсем не там, откуда отправлялись, а в космическом вакууме.

Марти Макфлай не попал бы в свой родной калифорнийский городок Хилл-Вэлли на тридцать лет раньше. Его напичканная приборами «ДеЛориан» материализовалась бы в черной пустоте космоса на расстоянии, примерно, 350 000 000 000 миль от Земли. Если бы Марти не потерял сознание от нехватки кислорода, то гибели бы он, увы, не избежал! Ведь из-за отсутствия атмосферного давления все жидкости его тела могли мгновенно вскипеть, частично испариться и замерзнуть. Марти расстался бы с жизнью меньше, чем за минуту.

Терминатор бы, пожалуй, выжил, просто потому что он непобедимый киборг, машина для убийств, а Сару Коннор путешествие из 2029 года в 1984-й переместило бы на 525 000 000 000 миль от точки старта.

Но такое путешествие не ограничивается обратным перемещением только во времени. Оно также требует возврата в идеально точно определенную точку пространства. В противном случае точно так же, как в старой доброй привычной телепортации, вы можете очутиться внутри чего-нибудь.

Где вы сейчас находитесь? Допустим, в изножье кушетки оливкового оттенка. Рядом, на тиковом кофейном столике, красуется белая фаянсовая миска с муляжными зелеными грушами и настоящими сосновыми шишками. Позади вашего плеча сияет торшер из полированной стали. Грубый ковер прикрывает нешлифованные вязовые половицы, которые обошлись чересчур дорого, но выглядят и впрямь отлично…

Если вы телепортируетесь хотя бы на несколько дюймов в любую сторону, ваше тело впечатается в твердый предмет. Один дюйм – и вы ранены. Поверьте мне. Ну а три дюйма – мертвы.

Каждую секунду мы находимся в трех дюймах от смерти.

Поэтому телепортация безопасна и эффективна лишь в тех случаях, когда ее проводят между специально обозначенными участками. И не забудьте про тщательно откалиброванную аппаратуру!

Эксперименты с телепортацией были крайне важны для моего отца: именно они помогли ему понять механизм декомпозиции и рекомпозиции человеческого тела между разными, так сказать, местонахождениями. Ведь, как ни крути, а вышеупомянутый камень преткновения препятствовал прежним исследователям путешествий во времени! В принципе, повернуть направление временного потока не слишком сложно. Зато невообразимо трудно организовать в тот же миг абсолютно точное перемещение в пространстве на расстояние, которое может измеряться миллиардами миль.

А гений моего отца не мог сладить ни с теоретической, ни с пространственно-практической проблемами путешествий во времени. Так что мой батюшка сделал вывод о том, что в этих вопросах, как и в бесчисленном множестве иных аспектов повседневной жизни, нашим спасителем должен стать «любимчик вселенной» Лайонел Гоеттрейдер.

5

Первый Двигатель Гоеттрейдера как был пущен в ход, так и работает с тех пор без перерыва. Случилось это в 14 часов 3 минуты, 11 июля 1965 года.

Первое устройство, сконструированное Гоеттрейдером, не предназначалось для восприятия и выдачи в переработанном виде изрядного количества энергии. То был обычный экспериментальный прототип, который превзошел самые смелые ожидания своего создателя. А одна из главных особенностей Двигателя Гоеттрейдера как раз и заключалась в том, что его нельзя деактивировать, как нельзя остановить движение планеты. Поэтому прототип функционировал там же, где его и включили в присутствии немногочисленных – шестнадцати – зрителей, в подвале одной из лабораторий секции В7 Научно-технологического центра Сан-Франциско.

Там, откуда я прибыл, каждый школьник знает Шестнадцать свидетелей по именам и в лицо. О каждом из них написана куча книг, причем присутствие при столь важном повороте истории представлено в хронологической канве их собственных биографий как поворотное событие, хотя было ли так на самом деле – доподлинно неизвестно.

«Включение Двигателя Гоеттрейдера» запечатлено и в произведениях искусства. Это «Тайная вечеря» современной цивилизации, и на каждом из шестнадцати лиц – свое выражение реакции на происходившее. Скептическое. Благоговейное. Рассеянное. Восхищенное. Ревнивое. Злое. Задумчивое. Испуганное. Бесстрастное. Сосредоточенное. Возбужденное. Равнодушное. Такое, будто опаздывает куда-то. И еще трое. Проклятье, ну что же я натворил?..

Ладно… Включая прототип Двигателя, Гоеттрейдер хотел проверить свои расчеты и доказать, что его теория не совсем ошибочна – поэтому от устройства требовалось, только чтобы оно заработало. И оно «закрутилось» в полную силу, однако в нем сразу обнаружился серьезный дефект. Двигатель испускал абсолютно уникальное излучение, которое позднее назвали тау-радиацией, потому что физики используют заглавную греческую букву «ТΤ» для обозначения собственного времени в уравнениях теории относительности.

А когда замечательная энергетическая способность Двигателя развилась настолько, что произведенного стало хватать на целую планету, конструкцию индустриальных моделей Двигателя довели до совершенства, и они уже не испускали тау-радиацию. Но прототип оставили в первозданном виде в лаборатории Гоеттрейдера в Сан-Франциско. Опять-таки повторюсь, что теоретически он способен работать без перерыва до скончания веков.

Сама же научная лаборатория превратилась к тому времени в самый популярный музей планеты. Немалую роль здесь сыграли не только искреннее почтение и ностальгия, но и недвусмысленная воля создателя, выраженная в его завещании.

Мой отец придумал использовать тау-радиацию действующей модели как пресловутую дорожку из хлебных крошек (где каждая крошка – размером с атом) через время и пространство. Это была своеобразная пунктирная линия, петляющая в космосе и привязанная одним концом к судьбоносному моменту в истории человечества.

Итак, в 14 часов 3 минуты 48 секунд, в субботу 11 июля 1965 года Лайонел Гоеттрейдер положил начало будущему. Данный факт означал, что мой батюшка мог бы отправить кого-нибудь вспять во времени не только в точно определенное мгновение, но и в конкретное место – в лабораторию Лайонела Гоеттрейдера – как раз перед тем, как мир навсегда изменился.

Когда моего отца осенило, в его распоряжении уже имелись практически все детали, из которых складывалась мозаика под названием «путешествие во времени». Оставалось лишь одно – крохотная мелочь по сравнению с проблемой отправки «человека разумного» в прошлое, однако без оного никак нельзя было обойтись. Надо было придумать, как ненароком не изуродовать настоящее и как обеспечить невозможность сколько-нибудь существенного воздействия на прошлое. Отец ввел в конструкцию несколько весьма серьезных охранных элементов, но я упомяну лишь дефазикационную сферу. Потому что именно таким образом жизнь Пенелопы Весчлер столкнулась с моей.

6

Здесь почти все предметы искусства и развлечения совсем не такие, как в моем мире. Сперва различия казались довольно незначительными. Но когда шестидесятые завершились, уступив место могучему техническому и социальному рывку семидесятых, многое изменилось. Начались десятилетия невиданной поп-культуры – полвека, на протяжении которых писатели, художники и музыканты создавали сочинения совершенно иного рода. Порой тут намечаются поразительные и парадоксальные параллели! К примеру, тупиковая ветвь сюжета в одном произведении оказывается кульминацией другого, реплика диалога произносится устами не того героя, гениальная изобразительная композиция возникает в ином контексте, на знакомую мелодию ложатся совершенно другие стихи.

11 июля 1965 года свершился коренной перелом истории, хотя тогда никто об этом и не догадывался.

К счастью, любимый роман Лайонела Гоеттрейдера был опубликован в 1963 году – «Колыбель для кошки» Курта Воннегута.

Произведение Воннегута, которое я прочел там, откуда пришел, не такое, как у вас. Здесь, сквозь остроумие и блеск романа, читатель получает впечатление, что автор понимал: он не в состоянии оказать реальное воздействие на судьбы мира. Он не мог не писать, но не верил, что литература способна что-то изменить.

В моем мире «Колыбель для кошки» оказала сильнейшее влияние на Лайонела Гоеттрейдера, и потому Воннегут считается одним из виднейших философов конца двадцатого столетия. Вероятно, это пошло на благо Воннегуту, но не его произведениям, которые слишком напоминали проповеди.

Я не буду пересказывать вам сюжет. Роман короткий и написан гораздо лучше моей книжицы, поэтому прочтите его сами. Он скучен, дерзок и мудр, а я превыше всего ценю в людях и произведениях искусства именно эти три качества.

И, кстати, Скучающий, Дерзкая и Мудрый – вот те самые канонические реакции, которых я не смог сразу вспомнить у Шестнадцати Свидетелей Запуска.

В «Колыбели для кошки» говорится о множестве разных вещей, но основная линия посвящена изобретению вещества под названием «лед-девять». Смертоубийственный «лед-девять» способен заморозить любой объект: в конце концов, он «вырывается» на свободу и уничтожает на планете все живое.

Лайонел Гоеттрейдер прочел «Колыбель для кошки» и пришел к выводу, который скромно окрестил «случаем». Он гласит: когда изобретаешь новую технологию, изобретаешь и связанные с нею несчастные случаи.

Когда придумываешь автомобиль, придумываешь и дорожные столкновения. Изобретаешь самолет – и заодно, авиакатастрофы. Открывая деление атомных ядер, открываешь и расплав топлива в реакторе. Описывая качества «льда-девять», приближаешь и случайное вымораживание Земли.

Когда Лайонел Гоеттрейдер изобрел Двигатель, он знал, что не должен запускать его до тех пор, пока не поймет, к каким трагедиям может привести включение и как их предотвратить.

Мое любимое место в Музее Гоеттрейдера – это экспозиция на тему того, что могло бы произойти, случись у Двигателя при первом запуске какая-нибудь неисправность. При наихудшем раскладе беспрецедентно мощный поток энергии, поглощенный Двигателем, переполнил бы его впускную часть и вызвал взрыв. Сан-Франциско бы сразу превратился в дымящийся кратер, Тихий океан – заразился тау-радиацией, а 10 000 квадратных миль пахотной земли стали бы спекшейся коркой, не способной породить ничего, кроме боли. В общем, значительная часть Северной Америки была бы непригодна для жизни на многие десятки лет!

Родители часто жаловались руководящему совету музея на то, что кошмары, о которых повествует экспозиция, чересчур сильно действуют на детей. Они упирали на то, что раз эксперимент оказался удачным, то и не стоит, пожалуй, швырять посетителей в параноидальные фантазии о глобальной катастрофе. Зачем отвлекать любознательных людей от великого вклада Гоеттрейдера? В итоге стенды перенесли в полутемный тупичок, находящийся в стороне от главного зала, и там-то старшеклассники могут во время экскурсии, обмирая от страха, наблюдать закольцованную запись гипотетического конца света.

Я не гений, как Лайонел Гоеттрейдер, Курт Воннегут или мой отец. Но и у меня есть своя теория: несчастный случай необязательно сопутствует каким-либо открытиям или технологии, он связан и с людьми. Каждый человек, с которым вы сталкиваетесь, воплощает для вас случайность, связанную именно с ним. Однажды все может пойти прахом. Близости без последствий не бывает.

Вот что заставляет меня вернуться к Пенелопе Весчлер и несчастным случаям с нами. Со всеми нами.

7

Пенелопа Весчлер должна была стать астронавтом. Еще в детстве составители перспективных сводок личных прогнозируемых качеств отметили у нее высокий уровень умственного и физического развития, непоколебимую амбициозность и уверенность в себе. Уже тогда Пенелопа точно знала, какой путь ей предназначен, и не желала ничего иного. Она непрерывно готовилась – и в школе, и за ее пределами. Не к прогулкам по Луне. По спутнику Земли может прогуляться кто угодно. И летать месяц на орбите тоже может каждый. Нет, Пенелопа намеревалась преодолеть следующую ступень – приступить к исследованиям глубокого космоса.

Ее занятия не сводились к учебе, тренировкам и постоянным проверкам. Они имели еще и социальную направленность, вернее, антисоциальную. Для долговременных космических экспедиций кадровые агентства искали людей, которые росли в крепких семьях и имели наработанные эмпатические модели, пригодные для построения взаимоотношений с коллегами по полету, рассчитанному на годы, а то и на десятилетия. Им требовались кандидаты, способные заботиться о других. Но потенциальные астронавты не должны были слишком сильно тосковать по дому или мучиться от безысходной депрессии уже на шестом месяце длительной экспедиции. Согласно скользящей психологической шкале, для подобной работы прекрасно подходят самоуверенные дети, выросшие без братьев и сестер, чьи родители никогда не разводились. Конечно же, социопаты с акульим взглядом не имеют никаких шансов для освоения космоса!

И Пенелопа с отроческих лет проявляла дружелюбие, но сознательно ограничивала личные связи, чтобы не быть привязанной к Земле.

Она оказалась по-настоящему крута. Во всех отношениях – лучшая среди своих соратников. Пенелопу единогласно признавали неформальным лидером при выполнении любого задания.

Да, ей суждено было стать первопроходцем. Она могла своими глазами увидеть бури на Юпитере и оставить следы ступней на запыленных кольцах Сатурна. Ради этого стоило отказаться от близкой дружбы, от любовных привязанностей и даже от верной собаки.

Все шло по плану. До тех пор, пока она впервые не попала в космос.

Она не завоевала главный приз.

Да, Пенелопа выполняла все свои обязанности настолько точно, что ее действия могли служить для новобранцев иллюстрацией наивысшего уровня подготовки астронавта. Она являлась идеальной кандидатурой – причем готовой ко всему. Она стала образцом для подражания.

Но когда космический челнок миновал верхний слой земной атмосферы, в голове у Пенелопы вдруг сделалось пусто – хоть шаром покати.

Среди людей есть чрезвычайно малочисленная группа, отличающаяся тем, что в космическом пространстве у них резко нарушается работа мозга. Некие тончайшие влияния давления и окружающего вакуума на межмолекулярные связи в нейронах перестают привычно функционировать. Никто толком не догадывается, в чем дело. А Пенелопа, как выяснилось, входила в это меньшинство. Удивительно, но каким-то образом ее особенность никак не проявилась во время тестов и медицинских обследований на тренировочной базе.

Конечно, Пенелопа не могла оплошать. Вот она изящно проводит челнок, который вырывается за пределы стратосферы Земли, и впервые видит бескрайнее пространство космоса. Ее сердце начинает биться в восторженном, экстатическом, однако размеренном ритме. Она испытывает такое счастье, какого не знала никогда прежде. А потом… ничего.

Она не понимает, кто она такая. Она не знает, что делать. Нечто, лежащее в основе всей ее психологической организации, удерживает Пенелопу от панической атаки, которая непременно случилась бы с подавляющим большинством людей, если бы те вдруг обнаружили, что управляют треклятым космическим кораблем, а их родная планета осталась далеко за кормой.

Тем не менее Пенелопа за несколько секунд впала в полную растерянность. И она почему-то не могла ничего вспомнить. Изученная вдоль и поперек приборная панель поставила ее в тупик. Пенелопа в ужасе глазела на сокращения и символы, которые испещряли десятки кнопок, загорающихся и гаснущих в хаотическом на первый взгляд порядке. Она смотрела сквозь обзорный купол на сияющую звездную изморось. Та покрывала черный холст космоса и походила на облачка пыли, которые поднимали белки, прыгая по кедрам, что росли во дворе у ее бабушки и дедушки. Ей тогда, кажется, уже исполнилось восемь лет…

И пока Пенелопа раздумывала, почему она вдруг ударилась в детские воспоминания, голоса в ее наушниках зазвучали гораздо громче и требовательнее, чем минуту назад.

– Мне очень жаль, – пролепетала она, наконец, – но я не понимаю толком, где нахожусь.

Коллеги по полету – отлично подготовленные, но немного завидовавшие Пенелопе, потому что она всегда опережала всех, сменили ее в пилотском кресле. Выполнение задания пришлось прекратить (что обошлось весьма недешево), поскольку непредсказуемое состояние Пенелопы представляло угрозу для экипажа.

Представьте себе, Пенелопа, лучшая из лучших, сделалась опасна для окружающих!

Пристегнутая к креслу наблюдателя на время скоропостижного возвращения домой, она неотрывно смотрела на Землю. Планета, словно покрытая голубым лаком и припудренная атмосферными фронтами, увеличивалась в размерах. Глаза Пенелопы обжигали едкие слезы. Никогда в жизни она не видела ничего прекраснее – и никогда больше не увидит, пусть даже ей еще не вынесли окончательный приговор.

На Земле ее умственные способности вернулись в норму, и она поняла, что карьера астронавта для нее закончена. Она намеревалась проводить десятилетия вдали от планеты. Однако ее космический опыт ограничился меньшим сроком, чем проводит в космическом пространстве турист, решивший на часок-другой сгонять на шаттле со скидкой выходного дня за пределы термосферы. Тот самый мозг, который позволил ей стать безукоризненным астронавтом, напрочь закрыл для Пенелопы желанную профессию.

Такой вираж, несомненно, сломил бы любого человека. Но Пенелопа не сдалась. Погрузившись на пару месяцев в гравитационный колодец всеподавляющей депрессии и отказываясь от любой медикаментозной терапии (лекарства могли дурно повлиять на попытки отыскать себе иное подходящее занятие), Пенелопа прониклась новым стремлением, которое вновь заставило воспрянуть ее способности и дарования.

Раз ей нельзя быть астронавтом, она станет хрононавтом.

8

Я покинул свою квартиру (она находилась на сто восемьдесят четвертом этаже двухсотсемидесятиэтажного небоскреба, а тот, в свою очередь, был связан паутиной переходов с семью другими такими же башнями) и выехал через транспортный узел, который находился в основании нашего восьмиугольника. Мой отец потянул за кое-какие ниточки, поскольку небоскреб принадлежал тому же самому жилищному холдингу, что и здание, где проживал он сам, – и мне, можно сказать, повезло. По крайней мере, моя обитель не была обращена в сторону самой густонаселенной части Торонто: из моих окон открывался приятный вид на озеро Онтарио и на биосферный заповедник «Ниагарский уступ». Я мог даже любоваться шпилями: те возвышались в центре Буффало и частенько поблескивали в лучах утреннего солнца, встающего над изогнутым горизонтом.

Многие ездят на работу на собственных машинах, но, если честно, тот трехмерный транспорт гроша ломаного не стоит. Уж на что хороши летающие автомобили, но и они торчат в пробках на высоте этажей этак двадцати над каждой улицей.

Я предпочитаю пользоваться транзитными капсулами одной из многоуровневых дорог, проходящих через Торонто. Каждая представляет собой металлический стручок, открывающийся, как раковина мидии: внутри находятся экраны, мягкое сиденье и разъемы, к которым можно подключить личные гаджеты, помогающие скоротать время в пути. Капсула доставит вас в любое место, охваченное общегородской транспортной сетью, а с помощью выдвижного двигателя воздушной подушки может преодолевать и небольшие расстояния вне маршрутных линий.

На работу я, как обычно, опоздал на двадцать минут. Моего босса раздражают практически все стороны моей жизни, и на недовольство по поводу хронических задержек его попросту не хватает.

Да, чуть не забыл, мой начальник и есть мой отец!

Вывеска на фасаде, разумеется, гласила, что в здании находится ИНСТИТУТ ХРОНОНАВТИКИ. Я считал такое название невыносимо пошлым, но, поскольку все сотрудники отца боготворили своего «большого босса», я пребывал в меньшинстве. Кроме того, никто, кроме меня, не удосуживался по дороге в лабораторию вскинуть глаза на дурацкую вывеску.

Каждый был занят исключительно собой, так что и на меня никто тоже не обратил никакого внимания.

Нужно сразу прояснить еще один момент: хотя я и работал в лаборатории, из этого не следует, что я умный.

Там, откуда я прибыл, все работают в лабораториях.

Повседневная рутина перепоручена технике. Там нет ни бакалейных лавок, ни бензозаправок, ни заведений фастфуда. Никто не собирает отходы из баков, выставленных к краю тротуара, не ремонтирует автомобили в гаражах с помощью тяжелых инструментов. Любая черная работа, которую в прошлом выполняла большая часть трудящегося человечества, автоматизирована и механизирована. Крупные международные корпорации – на них лежит обязанность поддерживать данную технику в хорошем состоянии – жужжат себе понемногу, занимаясь мелкими усовершенствованиями. Если у вас дома барахлит оборудование для удаления органических отходов, вам не надо вызывать слесаря, даже если бы такие еще существовали, ведь дом оснащен роботами-ремонтниками, которые постоянно наготове. Портные, швейцары, садовники и плотники чужды нашему времени ровно настолько же, насколько и фонарщик с бидоном керосина и горящим фитилем на шесте.

Книжные магазины или кафе еще имеют место быть, но относятся к нишевому бизнесу и обслуживают ностальгирующих фетишистов. Можно пойти в настоящий ресторан, где повар собственноручно приготовит для вас обед. Но официант, обслуживающий вас, в действительности является актером. Он участвует в представлении, где и вы сами оказываетесь одним из активных участников. В общем, поход в ресторан можно уподобить этакой реконструкции, ролевой игре в режиме реального времени.

Поскольку материальные потребности удовлетворяются полностью, мировая экономика переключилась на развлечения. Это и основа, и движущая сила современной цивилизации. Многие из нас трудятся в лабораториях, где изобретают, конструируют и создают все новые средства и способы развлечения. Вот что по-настоящему нужно простому смертному в нашем мире! Разумеется, от потребителя практически ничего не требуют. Надо лишь платить за развлечения. Чем они ярче и головокружительнее, тем лучше – и дороже.

Если ты ученый, поглощенный взломом неприступных кодов или затевающий небывалую экспедицию, тебе не стоит ждать поддержки ни от кого, кроме дюжины перманентно недофинансируемых правительственных агентств (да и они оказывают тебе минимально необходимую финансовую поддержку).

Понятно, что никого все эти коды и научные экспедиции не интересуют. Но если ты можешь создать новейшее, сногсшибательное развлечение, то финансирование может стать неограниченным.

Поэтому-то и мой отец, который получил всенародное признание как один из истинных гениев нашей чудесной эпохи, посвятил себя исключительно туризму во времени.

Правда, «перемещение во времени» – совсем не те слова, под которые даются крупные инвестиции. Но стоило прибавить к ним «туризм», и выстроилась длинная очередь желающих заплатить за посещение какой заблагорассудится геологической или исторической эпохи планеты Земля. Народ жаждал своими глазами увидеть, что происходило в прошлом, и деньги потекли рекой.

Все захотели стати хрононавтами.

9

В ходе эксперимента, который мой отец назначил на 11 июля 2016-го, люди могли впервые попасть в прошлое и присутствовать при запуске первого Двигателя Гоеттрейдера. При этом сам Двигатель должен был уподобиться якорю во времени, а его тау-излучение превратиться в своеобразный путь (помните «дорожку из хлебных крошек»?) – и стать маршрутом в космическом пространстве, ведущим прямиком в 11 июля 1965 года – на пятьдесят один год назад.

В 2015 году исполнилось пятьдесят лет со дня Активации Двигателя Гоеттрейдера. Юбилею придали огромное значение – города планеты из кожи вон лезли, чтобы превзойти остальных в размахе празднования. Возьмем, к примеру, датчан – ведь у них появилась возможность напомнить миру, что, хотя великое научное открытие и было сделано в США, но родился-то его автор в Дании!

Наверняка у них разом от волнения подскочило кровяное давление.

Однако главное событие свершилось в Музее Гоеттрейдера, вобравшего в себя первый Научно-технологический центр Сан-Франциско. Невыразительные серо-бурые оштукатуренные стены и подслеповатые окна здания оказались под защитой более поздней постройки, роскошного хрустального венка, рассеивающего своими бесчисленными гранями днем солнечный свет, а по ночам – лунный.

Утром в субботу 11 июля 2015 года, стоя на помосте, который соорудили перед фасадом музея, Виктор Баррен дал старт празднованию полувекового юбилея. Мистер Баррен, освещенный вспышками множества фотокамер, сделал публичное заявление о том, что первое в мире путешествие во времени состоится ровно через год – в 10 часов утра, в понедельник 11 июля 2016 года. Затем он ткнул рукой в сторону круглых часов на фасаде и начал отсчет: 31 622 400 секунд, или 527 040 минут, или 8784 часов, или 366 дней. То будет величайший эксперимент из всех, какие имели место после запуска Двигателя Гоеттрейдера. И как только соответствующие правительственные организации дадут добро, технология станет коммерчески доступной для широкой публики и лицензированные хрононавтические установки дадут каждому возможность безопасных путешествий!

Народ ликовал. Отцовская машина времени должна была, несомненно, оказаться одним из самых многообещающих технических изобретений в истории человечества.

В общем, Виктор Баррен сделался звездой полувекового юбилея Двигателя Гоеттрейдера.

А круглые часы, перевезенные в Институт хрононавтики Торонто, продолжали тикать, как будто точное мгновение, в которое отец займет место среди титанов науки, было заранее математически рассчитано и являлось непреложной истиной. Требовалось всего лишь, чтобы часы исчерпали отведенный им лимит и не подвели.

Кстати, шумиха с юбилеем не имела никакой серьезной подоплеки. Это была, скорее, театрализованная рекламная акция, имевшая целью настроить публику на ожидание и воздействовать на финансистов, дабы те увеличили вложения в принципиально новую разновидность высококлассных развлечений, которую вознамерился создать мой отец.

Правда, имелась в мечтах о доходном бизнесе одна загвоздка. Мой отец должен был на деле доказать, что люди могут путешествовать во времени, ничем не рискуя. Быть настоящими хрононавтами.

Поэтому ради безопасности первую модель машины времени запрограммировали на одну-единственную точку назначения: подвальную лабораторию Лайонела Гоеттрейдера в Сан-Франциско и, конечно, на 11 июля 1965 года. Хвост тау-радиации вел только туда. Это должно было непременно исключить засылку хрононавтов в другую эпоху из-за какой-нибудь нелепой ошибки. Модель-прототип все равно что гондола канатной дороги, натянутой между двумя альпийскими вершинами, – в ней просто невозможно отправиться куда-то еще по собственному желанию. О дальнейшей эксплуатации машины можно будет говорить лишь после успешного завершения эксперимента – когда маршрут между 2016 и 1965 годами будет скрупулезно нанесен на карту пространства-времени.

Иными словами, пока еще непроверенную теорию нужно было проверить на практике, а уж потом вкладывать в мероприятие деньги.

Естественно, что первым хрононавтам, которые отсчитывали дни и часы до старта, следовало быть готовым ко всему.

В группу вошли шесть человек, пожалуй, идеальное количество для подобного эксперимента. С психологической точки зрения команда оказалась достаточно велика и не могла ощущать себя разведывательным отрядом, что позволило добровольцам культивировать личные взаимосвязи в разумных пределах. Каждый из шестерки был прекрасно подготовлен для выживания в любых условиях. Не только в физическом, но и в культурном отношении. Допустим, что-то пошло не так, они угодили в прошлое, но сбились с курса, и их отнесло на пять веков или на пять тысячелетий назад. Что тогда прикажете делать? А они должны были знать…

Да, команда хрононавтов в принципе получилась отменная. Непредвиденные сложности и форс-мажорные ситуации были им по плечу – похоже, никакие временные эпохи не могли вызвать у них приступ паники.

Разумеется, был предусмотрен и аварийный протокол, по которому их выдергивало бы обратно в настоящее, но для его запуска требовалось несколько секунд, которые могли сыграть роковую роль, если кому-то из участников угрожала смертельная опасность. Имелась и функция автоматического возврата, которая активировалась в случае катастрофического сбоя в системе. Это означало, что даже если вся группа погибнет, техника не останется в глубинах прошлого, чтобы одним лишь своим существованием перевернуть историю вверх тормашками.

Несомненно, с научной точки зрения разумнее было бы отправить какой-нибудь неодушевленный предмет или, скажем, обученное животное. Однако имелись сразу две проблемы, препятствующие столь простому решению. Во-первых, отец хотел быстренько заткнуть рты скептикам. Вы же согласитесь, что команда из нескольких человек производит гораздо более сильное впечатление, чем если бы в прошлое закинули беспилотник или домашнего кролика, верно? Во-вторых, когда играешь с пространством-временем, предел погрешности настолько мал, что желательно поручить принятие обоснованных решений проворному и тренированному человеческому мозгу. Ведь если случится нечто из ряда вон выходящее, нельзя пускать все на самотек – это может спровоцировать необратимые перемены в истории человечества. Такое было бы и впрямь плохо!

А пойти наперекосяк может что угодно. Поэтому для экспедиции отбирались люди, которые должны были сохранять непоколебимое спокойствие под давлением обстоятельств и могли выжить в экстремальной ситуации. Шесть хрононавтов, каждый из которых относится к числу самых выдающихся личностей нашего времени.

Абсурд заключается в том, что для экспедиции отобрали и меня.

10

Полагаю, сейчас наступил более-менее подходящий момент, чтобы кое о чем сообщить. Дело в том, что моя мать Ребекка Баррен четыре месяца назад погибла в результате нелепого несчастного случая.

Хотя мой мир и набит до краев различными техническими чудесами, люди до сих пор продолжают умирать по совершенно безосновательным причинам. И частенько ведут себя как последние ослы – причем тоже совершенно безосновательно! Впрочем, прошу прощения, я ведь пытаюсь рассказать о маме, а не об отце.

Как это часто бывает с крупными мыслителями, моему батюшке было необходимо, чтобы все, к чему он ни прикладывал непосредственно усилия своей могучей натуры, для него организовывал кто-то другой. Конечно, все можно было автоматизировать, но мама вносила в нашу семейную жизнь значительную долю ручного труда, что истолковывалось как проявление старомодной оригинальности – или даже невротической тоски. Как будто, если бы она не стирала отцовскую одежду, не убирала его кабинет и не подавала ему еду, он не смог бы разгадать загадку путешествий во времени! Но, думаю, она была права. Отец разгадал эту загадку, когда мать была еще жива, а уже спустя несколько месяцев после ее внезапной кончины, все пришло к полному краху.

Они познакомились в университете Торонто. Родители отца переехали в Торонто из Вены, когда ему исполнилось девять лет, и он так и не отучился по-австрийски проглатывать гласные. Мама прилетела из Лидса по программе международного обмена, чтобы продолжить последипломное образование: в те годы она не утратила своей британской способности вдумчиво выбирать сферу деятельности в пределах заскорузлого учебного процесса.

Отец был аспирантом-физиком, и мама, встречая его в кампусе, обратила внимание на то, что он всегда носил разные носки. Ей захотелось разобраться, было ли это данью моде, выходившей за пределы ее понимания, или же признаком того, что мысли молодого человека заняты гораздо более важными вещами. Однажды она подошла к нему и вручила подарок – коробку с сотней совершенно одинаковых носков. Отец и понятия не имел о том, кто она такая. Через год они поженились и закрепили за собой роли для дальнейшей жизни – отец был маяком, а мать смотрителем, который заводит механизмы, протирает стекла и подметает бесчисленные ступеньки, высеченные в скале.

Надо сказать, что она стала для моего отца, скорее, матерью. А для меня она была, наверное, сестрой. Отцовская репутация возносила его на высокий уровень в ученом мире, матери же не позволяла заводить искреннюю открытую дружбу с кем бы то ни было.

У нее была лишь роль заурядной супруги при муже-гении. Образно говоря, мама должна была скромно стоять на подмостках, не имея возможности признаться, что она чувствует себя опустошенной и одинокой.

Но со мной мать могла говорить о чем угодно – даже о том, что ее гнетут вечные страхи и тревоги. Я стал ее наперсником, простофилей-лекарем, ухом, постоянно открытым для восприятия бездонного запаса ее тревожной болтовни. Отец был занят переделкой мира. Миссия матери состояла в том, чтобы держать в чистоте теплое мягкое гнездышко, где он мог бы оправлять перья. Моя же работа заключалась в бесконечном выслушивании ее речей, которые защищали ее от потенциальных нервных срывов. Как ни крути, а маме приходилось подавлять все, что она ощущала важным, и не отвлекать экспансивного гения от его размышлений – а отец вечно думал о том, как улучишь наш мир.

Отраду жизни матери составляли книги. Не те модули виртуального присутствия в сюжете, которыми увлекается большинство из нас, а самые настоящие, напечатанные типографской краской на бумаге, каких сейчас никто уже не издает. Она посвящала свой досуг чтению слов, написанных в предыдущую эпоху. До знакомства с отцом она представляла свою жизнь в окружении книг – она бы изучала их, редактировала и, быть может, писала сама.

Необходимо, однако, пояснить, что мой батюшка никогда ни о чем не просил мою маму. Оно и понятно: неведение ученого было для него благословением, и он попросту не замечал нашей обыденной реальности. Отец был всегда занят своими грандиозными личными перспективами. Ему повезло найти супругу, которая буквально спрятала свое «я» в клубке серой шерсти. Превратилась в уютные пуховые носки, которые, чистые и целые, всегда лежали наготове в шкафу на тот случай, если у него замерзнут ноги. Отец же считал, что дом снабжает его теплыми носками – по потребности.

А четыре месяца назад, когда она попивала кофе и читала книгу на крохотном клочке зелени возле семейного жилища, случилось непоправимое. Сломанная навигационная система заставила летающий автомобиль выйти из-под контроля, покинуть маршрут и размазать половину тела матери по газону месивом из крови, костей и кожи.

Тогда и наступил конец света.

Если кто-то умирает, он становится ледяным и абсолютно неподвижным. Наверно, это кажется очевидным, но когда речь идет о твоей матери, дело принимает совсем другой – ужасающий – оборот. Потрясенный, напуганный, ты отстраненно смотришь, как медицинские служители отключают поле стазиса и активируют метаболайзер синтетических органов. Но при исполнении сентиментального жеста в виде поцелуя в лоб тебя вдруг пронзает понимание – в тот самый миг, когда твои губы касаются ее кожи, ты осознаешь, насколько она холодна и неподвижна, и вот этого ты уже никогда не сможешь изменить.

Твое тело корежит, будто в кипятке, и ты впервые в жизни постигаешь смерть как биологическое состояние. Такова она и есть – утрата организмом способности функционировать. Если тебе не доводилось раньше прикасаться к трупам, ты не в состоянии постичь висцеральной[3] неправильности той косной плоти, облепляющей неодушевленный предмет, на котором сквозят черты лица твоей матери. Тебе дурно от мук совести, жалости и печали за каждый раз, когда ты в раздражении закатывал глаза, отмахивался от материнской просьбы или позволял мыслям уйти в сторону, когда она рассказывала тебе очередной наивный анекдот. Ты не в состоянии припомнить ни заботливый жест, ни ласку, ни нежность, проявленных тобою, хотя, если рассуждать логически, ты обязательно должен был сделать все это, когда находился рядом с ней. Приходит на память лишь то, что ты постоянно бывал мелочным, недалеким, фальшивым. Она была твоей матерью и любила тебя так, как никто никогда не любил и не будет… а теперь ее не стало.

Когда я родился, мама посадила в садике нашего дома лимонное деревце и каждый год пекла на мой день рождения лимонные коржики по рецепту своей бабушки.

Дерево, которому, как и мне, исполнилось тридцать два года, оказалось настолько крепким, что смогло остановить взбесившийся автомобиль прямо перед широким окном отцовского кабинета.

Мой батюшка в тот момент, витая в «научных облаках», рассеянно ел горячий сэндвич с сыром, который мама загодя приготовила ему. Она даже успела сварить себе кофе, чтобы, сидя на солнышке, посмаковать его и прочесть главу «Больших надежд» Диккенса. Она знала, что отдых скоро закончится и ей обязательно придется заняться чем-то еще из глубоко продуманного набора бытовых мелочей, благодаря которым жизнь отца была столь приятной. Ну а ученому гению предстояло понять, что его жена из сил выбивалась для него – на протяжении более тридцати лет. Правда, он заметил это слишком поздно, когда ее не стало.

Не будь лимонного дерева, отец бы тоже погиб, и я бы остался сиротой. Для всех и каждого это оказалось бы самым приемлемым вариантом.

Помню, как меня озарило еще в детстве. Неожиданно я сообразил, что мы видим только половину любого дерева, а корни в почве – точно такие же, как и ветви в небе, значит, половинка растения прячется под землей. Но мне потребовались долгие годы, чтобы, уже став взрослым, сделать другой логический вывод: люди в этом отношении ничем не отличаются от деревьев.

11

Похороны состоялись солнечным прохладным утром. Кто же там был? Несколько десятков отцовских подчиненных с женами и скучающими детьми. Родственники матери, прилетевшие из северной Англии, и австрийские родичи отца. Соседские семьи, живущие в нашем квартале, пара-тройка моих друзей и три бывших подружки.

Мы собрались на том самом клочке земли, где погибла мама, чтобы выслушать выспренние речи присутствующих.

Почти сразу выяснилось, что никто из них не имел ни малейшего представления о ее внутреннем мире.

Надо было говорить мне, и я этого хотел… но язык мне тогда не подчинялся.

Когда первая часть церемонии завершилась (надо упомянуть, что, несмотря на всю свою пустоту, кое-какие слова скорби заставили меня горько рыдать) – все благоговейно стали смотреть на то, как отец высыпал мамин прах под лимонным деревом, спасшим его от верной гибели.

Мне захотелось крикнуть что-нибудь насчет того, что нельзя так издеваться над памятью доброй и хрупкой женщины, сознательно похоронившей себя ради мужа. Хотя в целом никакой издевки здесь не было. Напротив, «живой памятник» был вполне подобающим. Последнее деяние ее жизни заключалось в том, что мама притормозила испортившийся механизм ровно настолько, чтобы стволу лимона хватило прочности остановить жуткий удар. В смерти, как и в жизни, она посвятила себя моему отцу.

Итак, он выбросил ее прах, а когда гости разошлись, я остался ночевать с одной из прежних подружек в своей детской.

Чтобы пояснить все до конца, сообщу, что потом я спал и с двумя другими из тех бывших, которые присутствовали на похоронах, а также с еще одной девицей. С последней я крепко дружил еще в школе, но никогда не позволял себе ничего лишнего. Видите ли, она была настолько клевая, что я боялся испортить наши приятельские отношения неизбежным разочарованием, которое она испытала бы, если бы мы стали любовниками.

Я не хвастаюсь. Конечно, я мог бы промолчать, но я и без того достаточно сдержан, и имен не называю. Исключительно из уважения к женщинам. Хотя, может, именно тот факт, что они остались неизвестными, и есть непорядочность.

Эти четыре связи происходили по сходному сценарию. Каждая из девушек предлагала пообщаться наедине – только поговорить, утверждали они. У меня имеется смутное подозрение, что я вызывал у них некий душевный трепет лишь потому, что столь открыто горевал о матери. Кроме того, у каждой из них появлялось ощущение, будто только она – и никто другой – способна вытащить меня из бездны, прежде чем та поглотит меня окончательно.

Задним числом я думаю, что скорбь служила этакой приманкой, в обмен на которую они предоставляли мне свои тела. И, наверное, даже мои слезы, по недоступным мне причинам, заставили их проникнуться ко мне благосклонностью. Но, вероятно, все было гораздо проще. Может, каждая девица решила, что я нуждаюсь в ее нежной заботе, которую она в состоянии мне уделить, и я должен быть благодарен ей за предоставленную помощь. Тогда это казалось естественным следствием печали и желания. Меня тянуло к чему-то живому. Конечно, секс мгновенно приходил мне на ум, когда я искал что-то, способное сшить воедино мое растерзанное сердце.

В общем, если бы та четверка мне отказала, я бы подыскал себе кого-нибудь еще. Но их ласковая готовность пойти мне навстречу и нехватка воображения у меня самого привели к четырем одинаковым сценариям.

Поздняя ночь. Мы одни. Я рассказываю о том, как сидел с матерью в больнице в те часы, которые разделяли катастрофу и официально признанный момент ее смерти, пока поле стазиса поддерживало жизнь в ее теле выше пояса (все, что было ниже, оказалось полностью раздроблено). Я говорил, что мама повторяла без конца только одну и ту же фразу, словно триллионы нейронов ее мозга объединили усилия и сконцентрировались на остатках ее угасающего сознания. Возможно, лишь так она и могла донести свою последнюю мысль до любого слушателя.

«Он заблудился, моя любовь, и ты должен помочь ему выбраться», – говорила она.

Я плакал и отвечал, что она права, я потерян, но сомневаюсь, что способен справиться. Я знал, что подобные разговоры, с надрывом и рыданиями, вместо того, чтобы отмахнуться от былого с самоуничижительной шуткой или деланой злостью, непременно отзовется в тех женщинах, с которыми я вел эти беседы. Ведь три из них порвали со мной по причине того, что им надоела чушь, которую я нес, и они удостоверились, что мне не светит достичь чего-нибудь в жизни. Исключение составляла моя школьная подружка, она-то знала меня как облупленного, поэтому вовремя и отказалась от романтических взаимоотношений еще до того, как они могли начаться. Несомненно, она понимала, что в случае нашего романа ей рано или поздно придется порвать со мной, поскольку она устанет от моей чуши и окончательно удостоверится, что я – не ее поля ягода.

В общем, я рыдаю, она обнимает меня, мы смотрим друг на дружку, и я целую ее.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея, – шепчет она.

– Другой идеи у меня нет, – отвечаю я.

Она тоже целует меня. Мы сбрасываем одежды. Я много лет прожил в мире бесконечных развлечений и чудес техники, но ничто не может сравниться для меня с этими четырьмя ночами.

Не думаю, что девушки испытывали ко мне такие же чувства, что и я к ним. Возможно, я казался им достойным жалости, а жалость – странный афродизиак. Но случившееся определенно испортило мои отношения со школьной приятельницей. Знаете, ведь она уверяла меня в одном – дескать, она ни о чем не сожалеет, поскольку я пребывал в крайне тяжелом состоянии, и будет неправильно видеть в той ночи нечто большее. И еще она, конечно, надеется, что со временем наши отношения вновь наладятся. Я молча кивал.

После этого мы встретились лишь единожды в компании наших общих друзей, которые старались создать для меня легкую и непринужденную атмосферу. Они не представляли, как обращаться с человеком, лишившимся матери, и подчеркнуто вели себя так, будто ничего не случилось – хотя все они присутствовали на похоронах. Моя незабвенная школьная приятельница тоже держалась тише, чем обычно, однако делано улыбалась моим тупым шуткам. Может, она считала, что ее досадливые гримаски в ответ на мои глупые остроты способны резко улучшить мое самочувствие.

Да, мы могли проводить отпуск на Луне, переноситься телепортом в торговый пассаж, наблюдать за поведением плода в утробе знаменитости, воссоздавать утраченные части тела из протоплазменной жижи или делать множество всякой всячины, которая вам кажется научной фантастикой, но, к сожалению, нам тоже бывало несладко. Хотя технология давно стала для нас непреложным фактом, некоторые вещи никто из нас изменить в принципе не мог.

Мы были обычными людьми. Бестолковыми и не очень-то и умными. Понятия не имеющими, как себя вести и что делать, если у одного из нас жизнь вдруг пошла кувырком. Поэтому друзей в моем присутствии корчило от неловкости, но они заставляли себя смеяться, а я спал с каждой женщиной, которая давала на то согласие, и уж не знаю, было ли это достоинством или недостатком – но секс помогал мне на часок-другой. Теперь мне, конечно, не выяснить, сумели бы мы с моей школьной приятельницей восстановить прежнюю дружбу, или смог бы я вновь сойтись с одной из своих бывших.

И я никогда не узнаю, могла ли третья или четвертая ночь скорби и вожделения превратиться в долгие годы счастья и изобилия.

Мою приятельницу звали Диша Клайн, и она была живой, остроумной, озорной и милой. Моих прежних любовниц звали Эстер Ли, Меган Страунд и Табита Риз, и они отличались теми же качествами, что и Диша. А в том, что я назвал их имена, нет ничего дурного, поскольку ни одна из них более не существует.

12

Фразу «он заблудился, моя любовь, и ты должен помочь ему выбраться» отец истолковал как последнюю материнскую просьбу занять меня работой.

Мы сидели в его кабинете, и за окном торчал могучий спасительный лимон: на его ветках тяжело болтались жирные плоды, вполне созревшие для новых кексов, которые никогда не будут печься к моему дню рождения. Но, похоже, о семейных праздниках отец как раз забыл напрочь, и я тоже решил последовать его примеру. Мой батюшка прочитал сотни публичных лекций о будущем, но лишь эта его «кабинетная речь» имела опосредованное отношение ко мне. Суть ее сводилась к тому, что его отец однажды предоставил своему неоперившемуся сыну полную свободу для того, чтобы тот нашел свой собственный путь в мире.

В свою очередь, когда родился я, мой отец решил поступить со мной таким же образом. Он исходил из того, что даже если меня порой и мотало по жизни, сейчас для меня еще не все потеряно. В цепи удручающе бесплодных попыток имелся шанс, что в тумане капризов и случайностей для меня проявится некий судьбоносный курс. Однако по прошествии тридцати двух лет отец решил, что пора пересмотреть свое мнение. В конце концов, мой дед был фармацевтом, а не провидцем-изобретателем, и потому мне – отпрыску великого человека – потребовалась твердая родительская рука.

Короче говоря: он гений, а я нет, я – всеобщее разочарование, а он – нет. Мне не было нужды возражать, и я помалкивал. Можно было не говорить мне, что я разочаровал его, но он сказал.

Но интересно другое: никто из нас почему-то не сомневался в том, что мы оба правильно уловили смысл материнских слов.

«Он заблудился, моя любовь, и ты должен помочь ему выбраться», – повторяла она. Мы с отцом приняли за данность, что «он» – ее сын, а «моя любовь» – муж.

И это – несмотря на то, что именно я сидел у постели мамы в ее последние часы. Я держал ее за руку, чувствовал под пальцами тонкую бумажную кожу, пытался забыть о том, что у нее не осталось ничего ниже грудной клетки (весьма мрачный каприз судьбы)…

Мысль о том, что заблудившимся мог быть отец, даже не принималась во внимание, равно как и то, что помогать должен был я.

У хрононавтов были напарники – официально именовавшиеся «дублерами на случай непредвиденных обстоятельств». Они тренировались наравне с ними, учились тому же, чему и «первопроходцы», и тщательно обследовались. Дублер мог заменить «главного игрока» в экспедиции в глубь истории в том маловероятном случае, если «номер первый» по каким-то причинам не сумел бы справиться со своими обязанностями. Сделав меня дублером Пенелопы Весчлер, отец преподнес мне подарок: ведь я стал скромным напарником лучшего из лучших его хрононавтов!

Можно было рассматривать это как своеобразный вотум отцовского доверия, но, если честно, меня такие объяснения убедить не могли. Что за бред! Дублером Пенелопы я стал по двум причинам. Первая заключалась в том, что снисходительная сторона отцовской натуры уповала на то, что мое тесное общение со столь неординарной личностью, как Пенелопа, направит меня на путь истинный. Мой батюшка искренне надеялся, что в контакте с Пенелопой я проникнусь ее целеустремленностью и настойчивостью. Но тут и появлялась вторая причина, а именно – отцовский прагматизм, который всегда был выше всяких похвал.

Гениальный ученый не сомневался, что из всех хрононавтов Пенелопе в наименьшей степени грозила замена.

Поэтому Пенелопа являлась наиболее поучительным образцом для подражания, но – вот парадокс! – практически полностью исключала для меня вероятность активных действий.

Я же, со своей мелочной, недозрелой, жалкой точки зрения, до сих пор с холодком удовольствия думаю о том, насколько плохо отец, при всем его могучем интеллекте, понимал Пенелопу.

Но не меня. Меня он закинул в ту самую клеточку, куда следовало.

Так и получилось, что мне, заурядному человеку, досталась ведущая роль в самом долгожданном и сенсационном научном эксперименте, какой только знала планета.

Отцовские действия можно истолковать как стремление выполнить последнюю волю супруги. Я же предпочитал думать, что маме пришлось умереть ради него, и лишь тогда-то он и обратил хоть какое-то внимание на ее слова.

13

Смерть увертлива. Наши мозги неспособны сосредоточиться на ней. Постепенно ты обучаешься мириться с брешью, которую утрата проделала в твоей жизни. Но как и о космической черной дыре, ты почти ничего не знаешь о смерти – только то, что она против света.

Конечно, есть и чисто мышечная усталость, физиологический эффект скорби, который нельзя упускать из виду. Человек от шока становится рассеянным и, что называется, «спит на ходу». Наверное, и я тогда сплоховал. Эх, будь я тогда способен мыслить четко и ясно, ни за что не согласился бы работать с отцом!

Мама часто выводила меня из равновесия, но мысль о том, что она никогда не вернется, всегда казалась мне бессмысленной. Она родила меня. Я – ее плоть и кровь. Она формировала мое сознание еще до того, как я сделался личностью, осознающей свое бытие. Несмотря на свои недостатки, она всегда была источником тепла, каким бы холодным ни был день. Но она никогда не вернется.

В молодости о родителях думаешь, используя самые примитивные прилагательные. С возрастом узнаешь все больше прилагательных и замечаешь, что некоторые из них противоречат другим и порой бывают взаимоисключающими. Он – высокий. Он – высокий и сильный. Он – высокий, сильный и умный. Он – высокий, сильный и умный, но занятой. Он – высокий, сильный и умный, но занятой, высокомерный и придирчивый. Она – заботливая. Она – заботливая и добрая. Она – заботливая, добрая и надежная. Она – заботливая, добрая и надежная, но печальная. Она – заботливая, добрая и надежная, но печальная, одинокая и хрупкая. Зрелость наполняет юношеское сознание, как ультрафиолетовая фотография громадной космической туманности, которая при ближайшем рассмотрении оказывается автопортретом, выполненным в пуантилистской технике.

В мире с ничтожно малым процентом преступности полицейские службы были объединены со страховыми. Копы обеспечивали на федеральном уровне правопорядок и занимались такими вопросами, как оценка ущерба, установление виновности и назначение возмещения. Спустя несколько часов после несчастного случая были установлены все обстоятельства, приведшие к трагедии. Соответствующие деньги были быстро перечислены на наш семейный счет, а взаимосвязанные навигационные системы подверглись строгой проверке. Более того – компании, косвенно связанные с инцидентом, направили нам письма с извинениями! И, разумеется, робот-сборщик, изготовивший бракованный компьютер, был отключен и обращен в лом для вторичной переработки.

Отец организовал похороны, уладил необходимые по закону вопросы и через неделю вернулся к работе. Ведь у него имелась четко и однозначно названная дата – скорбь делает дни одновременно и длиннее, и короче – но 11 июля 2016 года было давно отмечено на календаре. Даже гибель жены не смогла удержать отца от исторического деяния.

Кажется, после очередного разговора с отцом во мне вдруг что-то на секунду всколыхнулось. Я тогда подумал, что он, наверное, тоже не в состоянии мыслить ясно, но эта догадка являла собой настолько бесправное меньшинство, что я затолкал ее поглубже на задворки сознания, и она уже не осмеливалась подавать голос.

14

Я упомянул две причины, по которым отец прикрепил меня дублером к Пенелопе – его снисходительность и прагматизм. Третьей же причиной послужило, по-моему, то, что он считал свои действия выполнением предсмертной воли матери.

Но существовала и четвертый пункт: мы с Пенелопой были генетически совместимы для дефазикационной сферы. Это особая машина, которая накачивает в твое тело молекулярно-нематериальное поле, благодаря которому ты получаешь возможность физически проходить сквозь предметы – и наоборот. То есть, если, отправившись сквозь время вспять, ты ненароком застрянешь в каком-нибудь предмете любого размера, он проскользнет сквозь твое тело и не причинит тебе вреда.

Чуть не забыл! За время своего пребывания в прошлом хрононавты остаются бесплотными. Они не способны ни к чему прикоснуться, и никто не может дотронуться до них.

Поле нематериальности сохраняется на протяжении четырнадцати минут. Затем молекулы рассеиваются, и ты – увы! – умираешь. Поэтому после обретения бестелесности необходимо вернуться в дефазикационную сферу раньше, чем наступит крайний срок, иначе ты безвозвратно растворишься в пространстве.

Поскольку четырнадцатиминутное окошко весьма тесное, каждому из шести хрононавтов положена своя дефазикационная сфера, и все испытуемые могут одновременно обрести нематериальность перед тем, как включится аппаратура перемещения во времени. Но устройство, выполняющее столь сложную работу на молекулярном уровне, трудно откалибровать. Кроме того, оно безумно дорогое.

Приборы легче настраивать, да и обходятся они дешевле, если поместить в одну дефазикационную сферу генетически совместимых людей. Восстановление калибровки с учетом значительных расхождений геномов занимает несколько дней. Когда изобретение выйдет на рынок, для хрононавтов-любителей, вероятно, потребуются более эффективные методы, но пока проблема не вошла в число первостепенных.

Оказалось, что Пенелопа Весчлер и я обладаем высокой степенью генетической совместимости. Это очень похоже на те характеристики, которые требуются для успешной программы клеточного донорства, чтобы стволовые клетки зародыша не были случайно повреждены в процессе криогенного хранения и на эукариотическом – ядерном – уровне не возникло биомолекулярное заболевание. Совместимость учитывается и в предбрачном профиле, если человек намерен завести семью и родить детей, но этому препятствуют проблемы в его репродуктивной сфере. У совместимых людей соответствующие хромосомы естественным образом смыкаются, как зубцы застежки-молнии. Поэтому, если бы дефазикационная сфера Пенелопы вдруг потребовалась бы для ее дублера, обслуживающий персонал смог бы легко ее откалибровать во второй раз.

Мне объяснили, что из всех дублеров именно для меня нужна наименьшая перенастройка сферы. Без сомнения, это стало единственным критерием, по которому меня выбрали, поскольку я наверняка не испытаю прелести перемещения в прошлое на практике.

Мне просто следовало иметься в наличии.

15

Побывать в нематериальном виде – потрясающее впечатление. Раздеваешься догола и облачаешься в облегающий костюм, вернее, в облегающую кожу.

К счастью, костюм сделан не из чужой кожи. Он создан методами генетической инженерии из твоих собственных размноженных клеток. Не стоит особо удивляться – все равно, обычным умом тут ничего не понять.

Дефазикационная же сфера настроена по твоей генетической последовательности, чтобы без ошибки вновь собрать твои молекулы и «сконструировать» из них физическое тело. Хрононавту надо либо надеть костюм из кожи, либо отправляться в прошлое голышом.

Короче говоря, носишь ты специальное кожаное трико, выкрашенное для привлекательности в иссиня-черный цвет. На тебе – обувь из твоей же кожи, а еще перчатки и шапка. Последняя плотно покрывает голову, чтобы выбившийся волос не мог случайно материализоваться в твоем мозгу. Ни дать ни взять – гонщик, который собирается совершить заезд на спортивных санях.

В человеческом теле около семи октильонов атомов. Чертову прорву атомов нужно разложить, швырнуть назад через пространство-время и опять собрать в должном порядке. Но биологические объекты имеют огромное преимущество перед неодушевленными. В них не имеется случайных частиц.

Замечу, что 7 000 000 000 000 000 000 000 000 тысяч атомов вращаются внутри тридцати семи триллионов клеток человеческой плоти, и каждая из клеток снабжена строительными чертежами. Человеческая особь, в отличие от металла или пластика, построена по комплекту из 37 000 000 000 000 карт.

Нужно всего лишь запрограммировать квантовый компьютер на чтение таких карт.

Мой отец, конечно, понимал, что, если и отправлять хрононавта в путешествие во времени, сперва надо максимально снизить возможные риски. Поэтому весь «комплект обмундирования» должен состоять из того же генетического материала, что и сам доброволец. Значит, нужно нанять крутых биоинженеров, чтобы они сварили в протоплазменных автоклавах магическое зелье и «вырастили» из него индивидуальный органический компьютер, встроенный в каждый кожаный костюм. Главные операционные узлы через провода, которыми служат пучки аксонов, связаны с дюжиной координационных центров. Ну а центры, в свою очередь, состоят из микроскопических узелков переназначенных мозговых клеток, которые испускают обычные электрические импульсы.

В итоге ты одет в костюм, пронизанный сетью нервов, связанных с дюжиной крохотных мозгов. Органическая компьютерная система создавалась для одной-единственной цели – живым и невредимым вернуть тебя из прошлого.

Входишь в дефазикационную сферу – сияющий перламутром белый шар, люк которого закрывается так, что не разглядишь никакого шва, и машина низко-низко, басом-профундо, гудит и включается в работу. Ты покрываешься гусиной кожей. Твои телесные отверстия расширяются. Рот и нос пересыхают, и в них появляется дымный привкус, как будто в глотку тебе засунули горящую фосфорную спичку. Кости кажутся пустыми, кровь в венах и артериях леденеет. Глазные яблоки словно болтаются в глазницах, и кажется, что они отделились бы от черепа и всплыли, не будь они привязаны к нему оптическими нервами.

А потом ты превращаешься в призрак. Люди могут видеть тебя, а ты способен проходить сквозь любые твердые преграды. Ты не можешь разговаривать – дематериализация делает что-то с голосовыми связками, – но отлично видишь и слышишь. С обонянием творится нечто странное. Даже если ты нюхаешь цветок, впечатление такое, что твой нос уловил слабенький отголосок аромата, принесенный ветром за несколько миль.

В нематериальном состоянии мне никогда не доводилось совершать ничего важного. Все делалось лишь ради тренировок и научных экспериментов. Я проводил в этом состоянии в среднем двенадцать минут, проходя рутинные тесты. Затем, когда отсчет показывал приближение красной, опасной зоны, я послушно возвращался в дефазикационную сферу, чтобы восстановиться. После этого два-три часа чувствуешь себя разбитым (наверное, твоим молекулам нужно заново привыкнуть к силе тяготения) – но в целом все хорошо.

Мои результаты тестов в нематериальном состоянии не имели никакого значения. Шансов на то, что мне доведется перемещаться во времени, не было никаких. Пенелопа оказалась идеальной кандидатурой, и ей не требовались дублеры.

Я же занимался всем этим по четырем причинам, но реальной была только одна – жалость.

16

Спросите, зачем я вдаюсь в такие подробности, рассказывая о дефазикационной сфере? Потому что благодаря ей я увидел Пенелопу Весчлер голой. И она тоже увидела меня безо всякой одежды.

Кстати, если раньше в связи с Пенелопой меня весьма интересовало именно ее тело, то и мое собственное, как выяснилось, тоже играло немаловажную роль.

Мы с Пенелопой занимались в тренировочном модуле стандартными операциями – виртуальной симуляцией передвижения в нематериальном состоянии. Нужно ведь не проваливаться под землю или, скажем, не воспарять в небо – надо, как и в повседневной жизни, ставить одну ногу перед другой. Однако необходимо иметь навык и выстраивать несуществующие молекулы нижних конечностей в соответствии со связанными между собой молекулами пола. Как бы вам объяснить? Знаете, примерно так шагает человек, идущий через пруд по тонкому льду и пытающийся не провалиться под воду.

Я делал то же, что и всегда, а именно, выбивался из сил, пытаясь повторять отточенные движения Пенелопы. Разумеется, у меня получалось паршиво.

А Пенелопа, естественно, всегда идеально выполняла любые задания и не обращала на меня ни малейшего внимания.

И вдруг произошел сбой. Загудели сирены тревоги, замигали красные огоньки, мы с Пенелопой забились в тесную камеру специальной обработки, и за нами защелкнулась тяжелая гермодверь.

А чрезмерно громкий механический голос, слегка дребезжавший на гласных, сообщил нам, что в данный момент уровень радиации превысил допустимый уровень – и он продолжает повышаться.

Да, системы проверки никогда не дремали.

Я понял: нам надо действовать по протоколу.

Но сперва нам приказывают освободиться от одежды. Я растерян, поскольку мне только что сообщили, что я получил смертельную дозу радиации, и потому игнорирую тот факт, что нахожусь в крохотном помещении наедине с Пенелопой Весчлер.

Мы оба поспешно раздеваемся и складываем наши вещи в контейнер, который уезжает на манипуляторе в отверстие, появившееся в стене.

Мы с Пенелопой стоим друг перед другом голышом. Из форсунок на потолке бьют струи пара, который пахнет металлом. Зрелище напоминает мне поток сияющих блесток, которыми дети обычно украшают свои поделки, посыпая серебряным крошевом клейкую поверхность. Несомненно, нам с Пенелопой угрожает серьезная опасность, однако я ловлю себя на мысли, что наша потенциальная смерть от радиоактивного облучения выглядит до ужаса празднично.

Мы стоим на расстоянии в шесть футов друг от друга, и между нами клубятся сияющие вихри. Я стараюсь отвести взгляд от Пенелопы. Я не хочу, чтобы она заметила, как я разглядываю ее, но при этом отлично понимаю, что у меня наверняка больше не будет ни единого шанса увидеть Пенелопу обнаженной. И потому украдкой, искоса, почти непрерывно посматриваю на нее.

Пенелопа же смотрит прямо на меня.

С физиологической точки зрения в том, что случилось далее, нет ничего удивительного – и я рассказываю вам об этом лишь для того, чтобы ничего не осталось недосказанным. Поверьте мне: я говорю чистую правду, поскольку раз уж я признаюсь в чем-то, столь диком и низменном, то что мне еще скрывать?

Мы стоим голые, смотрим друг на дружку, передо мной – Пенелопа в сияющей дымке, и я ничего не могу поделать. У меня происходит эрекция.

Пенелопа прищуривает глаза. Нас обильно поливают веществом для экстренной дезактивации. И я отлично понимаю смехотворность ситуации: сейчас я умру, радиация уже разъедает мою плоть, мои органы наверняка разжижаются, кости размягчаются и превращаются в студень. Но я не чувствую себя умирающим, отнюдь! Знаю, это глупо, но я ощущаю себя очень даже живым.

А Пенелопа… она смотрит на меня так, словно видит впервые в жизни.

Поясню: дело вовсе не в том, что мой пенис настолько выдающийся, что когда Пенелопа рассмотрела его, то ею сразу овладело желание. Нет, суть, скорее, в том, что я никогда не делал в ее присутствии ничего из ряда вон выходящего или неподобающего.

И моя реакция в тот момент оказалась такой, которую нельзя было не заметить.

Внезапно раздается противный звон, и сверкающий душ прекращается. Голос из динамика скрипит, что необходимые тесты выполнены и утечки радиации не обнаружено. Мол, тревогу объявили из-за сбоя системы безопасности, следящей за степенями загрязнения. Тем не менее все действия, положенные по протоколу, были осуществлены, а мы отлично показали себя в стрессовой ситуации. Мы можем возобновить тренировки, как только оденемся в свежий комплект формы, дожидающийся нас за дверью дезинфекционной камеры.

Если честно, я почти ничего не слышу, поскольку пытаюсь в последние секунды нашего совместного пребывания в камере запечатлеть в памяти все изгибы тела Пенелопы.

Замок гермодвери щелкает, до моих ушей доносится характерное шипение разгерметизации, и Пенелопа молча поворачивается, чтобы выйти первой. Теперь я думаю, что, вот, кончилось бы все на этом, переплавил бы я свое возбуждение в привычное самоуничижение, которое поддерживал и обильно взращивал – и ничего бы не случилось. Но Пенелопа, пригнувшись, чтобы выскользнуть наружу, оглянулась на меня. И не за тем, чтобы узнать, что я – в полном порядке после шока, или проверить, соблюдаю ли я установленный порядок действий. Она пожелала удостовериться, что, пока она выходила из помещения, я и впрямь разглядывал ее попу. Чем я и занимался. А к тому моменту, когда я сообразил, почему ее, вообще, это заинтересовало, было уже слишком поздно.

17

Поскольку я оказался сыном босса, мое включение в команду хрононавтов вызвало на первых порах изрядное любопытство. Кое-кто из женщин-дублеров даже флиртовал со мной. Впрочем, вскоре приятельские отношения сменились презрительной неприязнью. Можно подумать, мои новые коллеги прошли тот же путь эмоционального отторжения от меня, что и отец, только уложились не в тридцать два года, как он, а в стандартный астрономический месяц.

Но хрононавты из основного состава относились ко мне неплохо. Не то чтобы их интересовали мои мысли о текущих проблемах, мои вкусы в области поп-культуры или мои любимые анекдоты, но общались они со мной вполне вежливо. Столь целеустремленные и энергичные люди не склонны тратить время на раздумья о чем-либо другом, кроме сложных и интересных конкретных задач. Легче проявлять равнодушное дружелюбие, нежели тратить джоуль своей энергии на составление мнения о ком-то, не имеющем к тебе ровно никакого отношения. Так же складывались отношения и с учеными-теоретиками лаборатории, и с инженерами, конструировавшими невероятно сложные технические устройства. Я ведь был, как-никак, сыном главного босса.

Зато дублеры ненавидели меня.

Надо отметить, что все они, хотя и не входили в число хрононавтов, отобранных для первых экспедиций, однако являлись чрезвычайно опытными профессионалами. Думаю, удача была на их стороне, и они терпеливо ждали, когда смогут отправиться в свое первое путешествие в прошлое.

И тут на горизонте появился я. Они тотчас просекли, что меня сделали дублером только потому, что мой отец наплевал на установленные требования. Каждое задание, которое я проваливал, каждый элемент тренировочной программы, с которым не справлялся, каждая система вводных данных, в которой я «плавал», делали свое черное дело. Мои неудачи не только служили косвенным оскорблением для дублеров, но и тянули ко дну общие баллы команды. Они хотели оставаться на приемлемом уровне, они вкалывали не покладая рук, а сейчас им пришлось работать еще больше.

Обстановка была невыносимой. Мне следовало уйти через месяц. Я бы так и поступил, если бы не Пенелопа.

Все отцовские сотрудники сочли для себя обязанными присутствовать на похоронах моей матери, поэтому, когда я начал работать в лаборатории, сложился неловкий ритуал, согласно которому при первом моем знакомстве с кем бы то ни было непременно следовало выражение сочувствия моей утрате. Конечно, соболезнования были искренними, но имелось и одно «но»… В глубине души каждый хотел, чтобы я упомянул в разговоре с отцом, насколько тот или иной человек тактичен и заботлив, если о нем случайно зайдет речь. Увы, то было крайне маловероятно: ведь мы с отцом практически не общались. Когда же подчиненные поняли, что мы находимся в напряженных отношениях, сострадание испарилось, равно как и попытки заигрывать со мной, и всплески любопытства к моей персоне.

При первой встрече с Пенелопой Весчлер я не показал виду, что заворожен ею. Я практически сдался, отчаявшись произвести на нее впечатление, но держался спокойно, хотя, я думаю, у меня не было выбора.

Даже внешность Пенелопы, ее худощавая подтянутая фигура, свидетельствующая о постоянной готовности к любым эксцессам, заставляли меня чувствовать себя непригодным бездарем.

И я сразу отметил в ней то, чего она не делала: Пенелопа никогда не говорила о моей матери.

Я решил, что она слишком глубоко поглощена тренировками и ей наплевать на условности, но уже спустя две недели после того, как меня назначили ее дублером, я оказался на очередном семинаре. Он был посвящен устройству и работе первого образца Двигателя Гоеттрейдера. Кстати, начинка у Двигателя – чрезвычайно сложная, зато для управления аппаратурой требуется одна-единственная рукоятка: ее-то и нужно повернуть вверх, чтобы машина включилась, и опустить, чтобы она выключилась.

Правда, это действительно «вечный двигатель», и, наверное, только аварийная ситуация может застопорить гениальное изобретение нашего времени.

Итак, я попал на семинар. Незнакомый мне инженер, проводивший мероприятие, быстренько отвел меня в сторону, чтобы произвести «скорбный» ритуал. Я пробормотал общепринятый ответ и сел на стул рядом с Пенелопой. За две недели она не сказала мне ничего такого, что не относилось бы к инструкциям по обращению с нашей техникой, допускам и посадкам и проверке модуляторных решеток. Поэтому я совершенно не ожидал, что она обратится ко мне первой. Она тихонько заговорила – чтобы ее слышал только я, не отрывая взгляда от экрана с презентацией.

– Сочувствие – это сделка, – прошептала Пенелопа. – Если допустить, чтобы твоя скорбь шла на продажу, она давно обесценилась.

Я был просто потрясен тем, что она заговорила со мной, и лишился дара речи.

Но я очень хорошо понял, что она имела в виду.

Жизнь, проведенная в отчуждении от отца и в неразрывной связи с матерью, вложила в меня способность мгновенно отзываться на все. Я, если можно так выразиться, реагировал на любые едва ощутимые удары молоточков судьбы (для меня они почему-то похожи на те, которыми медики проверяют рефлексы, простите за лирическое отступление…). В общем, я всегда отвечал привязанностью в ответ на проявление фатической[4] эмпатии и ценил понимание, свободное от жалости.

Так отставший от выводка утенок спешит за проплывающим лебедем.

Я влюбился в Пенелопу, хотя она и не знала об этом или не желала ничего знать. Ее неведение или безразличие были неотрывны от ее очарования. Спроси меня кто-нибудь, я с уверенностью заявил бы, что если бы я на самом деле понравился Пенелопе, я наверняка оказался бы отвергнутым спустя некоторое время.

Но я, как всегда, ошибался.

18

Если даже во взрослом возрасте ты гадаешь, чего хочешь от жизни, а тебе приходится проводить много времени рядом с такой незаурядной личностью, как, к примеру, Пенелопа Весчлер, это действует гипнотически. Она понимала, что мое присутствие и наши постоянные совместные тренировки являются одним из условий ее работы, и принимала все без возражений. Как и спецодежда, которую мы носили, я стал для нее некоей лабораторной данностью, ну а Пенелопа… она никогда не отлынивала от своих профессиональных обязанностей.

По крайней мере, такой вывод я сделал сам для себя. Когда прыгаешь с обрыва, сперва падение может напоминать полет. Очень длительный полет.

Я проводил бесконечные часы за изучением алгоритмов службы знакомств, пытаясь приукрасить свой профиль, чтобы система указала на мою связь с Пенелопой, но ее имя так ни разу и не появилось. С моей часто обновлявшейся характеристикой пересекались некоторые из наших дублеров, поскольку профессия обладала значительной романтической привлекательностью. Увы, высокоразвитые стандарты корреляции, разработанные искусственным интеллектом, не допускали совпадения моих данных с параметрами Пенелопы. Для нас не существовало общей математики.

Я тренировался бок о бок с Пенелопой три месяца. Она собирала волосы в тугой хвост-пучок, но изредка непослушные прядки выбивались оттуда и плясали в струях воздуха, которые создавали системы кондиционирования. Это единственное из ее свойств, которое можно было хоть косвенно отнести к эксцентрическим. В остальном же она была непреклонно сосредоточена, целеустремленна и решительна.

Преследовать Пенелопу влюбленными взором и каким-либо образом проявлять свое неравнодушие, при том, что у нее не было никакого иного выхода, кроме как заниматься вместе со мной, определенно никуда не годилось. Нет, это было бы, пожалуй, гнусно!

Поэтому я заставлял себя не смотреть на Пенелопу, если только в этом не возникало серьезной профессиональной необходимости. Исключение составляли ее руки. Поскольку мне вроде бы следовало учиться у нее, смотреть, как она обращается с пультом управления симулятором, не возбранялось.

И я пожирал взглядом ее длинные сужающиеся пальцы с выступающими суставами. Я любовался ее неожиданно хрупкими запястьями – они казались чрезмерно тонкими, но были удивительно сильными. Я всматривался в ее дерматоглифы[5] с пристальностью древнего хироманта и глазел на ее упругие, не слишком рельефные мышцы.

Во всем, что делала Пенелопа, она неизменно демонстрировала наивысшее мастерство, когда же приходил мой черед, она терпеливо, бесстрастно наблюдала, как я мотался, пытаясь подражать ее движениям. Мне было стыдно, но мой стыд, как изоляция, крепко обмотался вокруг некой сердцевины – я знал, что чем дольше буду позориться, тем пристальнее Пенелопе придется смотреть на меня.

Да, в своем рассказе я выгляжу полнейшим, невероятным неудачником. Но моя мать умерла, с отцом мы были очень далеки друг от друга, коллеги чуть ли не презирали меня, а мои друзья проявляли чудеса неловкости – как и мои бывшие подружки.

А Пенелопа Весчлер – недосягаемая и лучшая из лучших – стала моей путеводной звездой.

Она никогда не обходилась со мною неуважительно. Она была безупречно (если не безразлично) вежлива. Конечно, Пенелопа вела себя так с каждым, но по сравнению с откровенными насмешками дублеров ее отношение я воспринимал чуть ли не как теплое. Она идеально выполняла все, что от нее требовалось, я тенью следовал за нею, а она дипломатично делала вид, будто ничего не происходит. Вплоть до того дня, пока мы не очутились в камере спецобработки голышом.

После того случая Пенелопа продолжала игнорировать меня. Но существовало кое-что еще, и это как раз непросто описать словами. Некий заряд, магнетическое напряжение феромоновой связи соединяло нас, подобно паутине: обычно она невидима, но если на ней повисли капельки утренней росы, и ты посмотришь на нее под определенным углом, то она сверкнет перед твоими глазами на долю мгновения.

Мы никогда не оставались наедине, но я иногда ловил на себе ее взгляды – то во время тренировки на симуляторах, а то и в момент прохождения ежедневного медосмотра. Она даже могла оторваться от работы и уставиться на меня, когда мы изучали материалы о культуре шестидесятых годов прошлого века. Если наши глаза встречались, она вдруг заливалась краской до самых ключиц. Я не мог поверить, что сама Пенелопа Весчлер испытала влечение ко мне. Я решил, что она просто смущается после того, что случилось в камере спецобработки. Но ведь я не забыл выражение, которое возникло на ее лице, когда она оглянулась на меня, выбираясь наружу.

Что означал тот цепкий взгляд Пенелопы?

Странная ситуация! Я наконец-то получил от родного отца приглашение в его святая святых, и мне следовало целиком и полностью отдаться работе. Я мог сыграть мелкую, однако не совсем ничтожную роль в одном из величайших научных экспериментов в истории человечества.

Но хотя я и был удручен скорбью о недавно погибшей матери, я не мог думать ни о ком и ни о чем другом, кроме Пенелопы.

19

Воскресным вечером 10 июля 2016 года, накануне объявленной даты эксперимента, в роскошной ухоженной штаб-квартире одной из корпораций, финансировавших проект, состоялся элегантный прием. Гости явились в вечерних туалетах – руководители корпораций, высокопоставленные правительственные чиновники и научные консультанты, которых отец собрал для поддержки своей затеи.

Перед тем как отправиться на пафосное мероприятие, мой батюшка скрупулезно перечислил мне главных персонажей. Зачем – совершенно понятно: развязные светские беседы с ними не могли пойти нам на пользу, и даже если бы все важные шишки на приеме вызывали у меня раздражение, я должен был «держать лицо» и улыбаться.

У меня в кишках, прямо над печенью, давно установлена фармакологическая накладка, которая позволяет мне придерживаться излюбленного уровня насыщения крови алкоголем – этакий автопилот для управления выпивкой. Если бы я превысил заданный предел, печень тотчас бы ответила активизацией фильтров против яда. Подобный механизм обеспечивал легкость в общении, но не допускал нарушения как двигательных функций, так и правил этикета. Приятное состояние между самоуверенностью и чванством, раскованностью и расхлябанностью.

Я выпил несколько бокалов шампанского и поболтал с людьми, находившимися, по меньшей мере, на две ступени ниже тех, кого перечислил мой отец. И я опять отчаянно притворялся, играя на публику. Да, вот он – гордый, но скромный сын гения. В конце концов, я покинул милую компанию и отправился осматривать здание, где не увидел ровным счетом ничего интересного, поскольку все интригующее и любопытное находилось за запертыми дверями.

Потом меня занесло в открытый внутренний дворик, где располагались скульптуры – результат творчества какого-то ваятеля. Произведения искусства сгрудились в полутемном углу, дабы продемонстрировать уровень культурной продвинутости компании. Я рассмотрел их: изваяния в виде стилизованных людей таращились в небо глазами из полированного стекла.

В небе круглилась яркая луна, и множество пар неживых глаз выполняли с ее помощью оригинальный фокус – они буквально впитывали в себя лунный свет, отчего полые фигуры бледно мерцали изнутри.

Благодаря свечению я и узнал ее. Только она не испускала внутреннего сияния.

Это была Пенелопа. Мы с ней оказались во дворике одни.

20

Она стояла в голубоватом лунном свете и смотрела в небо. Я не мог решить, приблизиться мне к ней или тихонько уйти. Остальные хрононавты на приеме купались в лучах славы и в восторженном внимании простой публики. Она же улучила минутку, чтобы побыть в одиночестве, и я никак не мог придумать причину, по которой она могла бы порадоваться моему присутствию. Но пока я лихорадочно размышлял, Пенелопа заговорила со мной, не отрывая взгляда от ночного неба.

– Я непрерывно думаю о том, каково это – оказаться в космосе, – произнесла она. – Меня уверяют, что путешествие во времени – гораздо важнее. Я могла бы стать астронавтом – одним из миллиона, а стану первым хрононавтом. Но почему меня все время тянет туда?

Я подошел к ней почти вплотную, встал за ее плечом и тоже поднял глаза к небу. Конечно, нам приходилось беседовать и раньше, но в основном наши разговоры затрагивали тренировки и прочие технические моменты. И, конечно, в лаборатории у Пенелопы никогда не проскальзывали личные, доверительные интонации.

А потом я сообразил, что если не скажу сейчас хоть чего-нибудь, то окончательно потеряю самообладание.

– Наверное, все дело в том, что в прошлом почти нет никаких тайн, – промямлил я. – О нем же почти все досконально известно, верно? Но трудность состоит в том, чтобы туда попасть. Вы ведь хотели полететь в космос не для того, чтобы испытывать новые модели челноков? Вы стремились понять неизведанное.

Закончив свою речь, я почему-то задумался о том, сказал ли я ее вслух или мне все померещилось. Пенелопа молчала, и я забеспокоился, что действительно сморозил неуместную глупость. Но вдруг она повернулась и посмотрела на меня. Мне удалось удержать язык за зубами и не отвести взгляд.

Она поцеловала меня.

Я много раз переживал это событие в воображении, однако не был готов к поцелую. Не то чтобы эмоционально: я имею в виду осязательное восприятие. Потрясение от того, что ее губы прижались к моим. То было, пожалуй, первое намеренное соприкосновение наших тел. Мой рот слился с ее ртом посреди окружавших нас тускло светящихся скульптур, на твердой поверхности земного шара площадью в 200 000 000 квадратных миль, состоящего из камня, разнообразных руд и воды и защищенного от безграничной пустоты трехсотмильной подушкой атмосферного газа.

Это был самый потрясающий поцелуй, который я когда-либо испытывал, и мне показалось, что раньше я всегда целовался неправильно.

Пенелопа оторвалась от меня, еще раз взглянула на небо и зашагала прочь. Я в ужасе решил, что на этом дело и кончится и мое сердце будет разбито. Неужели я потрачу остаток жизни на то, чтобы попытаться воспроизвести хотя бы подобие этого поцелуя, прибегая к услугам других женщин?

Но она вновь обернулась ко мне.

– Пойдем, – сказала Пенелопа.

21

Подростком я частенько грозил, что убегу из дома. Причина была чрезвычайно банальной – я жаждал пристального родительского внимания и хотел, чтобы мать и отец замечали мои более чем скромные достижения. Не думаю, что это делает меня особенным – я и никогда не считал себя таковым. Но потому-то я и хотел сбежать.

Но однажды наступил роковой час «Х»: мой батюшка взял да и отреагировал на мою детскую угрозу. Он тогда завяз на непростом вопросе о том, как непредсказуемый путь астероида, имеющего магнитный заряд, может повлиять на траекторию возвратного пути хрононавта, если бедняга сблизится с небесным телом. Тот факт, что астероид мог давно уже прекратить свое существование, еще больше накалял атмосферу в доме.

Отец искал, на что или на кого бы ему отвлечься, и чуть ли не единственный раз в жизни выбрал для данной цели мою персону.

Я сообщил ему, что собираюсь уйти.

– Давай, – заявил он.

Я понятия не имел о том, надо ли истолковывать его слова в переносном значении. Отец всегда был слишком занят для того, чтобы якшаться со мной. Но тогда он смотрел на меня в упор, как будто выбрал случайное стечение обстоятельств для того, чтобы оценить меня во всей красе. Он заметил мое присутствие и явно пожелал узнать, кем является его сын.

Что мне оставалось делать? Я кинул вещи в сумку и сбежал.

Мне было двенадцать лет. Я пропал на девятнадцать дней.

22

До того, как получить работу в отцовской лаборатории, я трудился еще в нескольких местах. Все всегда было одинаково. Та или иная компания обращалась ко мне, поскольку используемый ею алгоритм поиска кандидатур в сотрудники вдруг выплевывал мое имя, и когда кадровики соображали, чей же я сын, у них непременно пробуждался легкий интерес. Они подозревали, что я тоже гений и смогу внести революционные изменения в их продукцию, систему или услуги. На собеседовании они принимали мою покорную нерешительность за нахальную индифферентность. Я, конечно, сразу покладисто соглашался на любое предложение – и моим работодателям хватало двух недель для того, чтобы убедиться в своей ошибке.

Какой я вам гений? Я был самым рядовым парнем с громкой фамилией.

Последним моим местом работы стала контора, занимающаяся перцепционным[6] маркетингом. Они считали, что реклама, которую человек видит в повседневной жизни, входит в определенную взаимосвязь с его личными вкусами, пристрастиями, демографическими условиями, покупательской историей и бесчисленным множеством иных критериев. И, проходя мимо трехмерного баннера, потребитель должен увидеть нечто такое, что ему моментально хочется заполучить – или усовершенствованный вариант товара, который он уже имеет.

Перцепционные маркетологи используют в реальном времени варьирующиеся потоки данных, дабы зрители могли заинтересоваться рекламой в любое время суток. Здесь учитываются самые разные факторы: часы до или после полудня, зависимость клиента от настроения и от того, спешит ли он на работу или имеет возможность прогуляться, занимался ли он сексом или нет, поругался ли со своей спутницей до завтрака или же, наоборот, они расстались нежно и ласково. А еще надо анализировать негативный опыт использования продукции того или иного бренда, иначе конкуренты получат хорошую возможность для того, чтобы, образно говоря, перегнать вас на трассе.

Моя грандиозная идея состояла в том, что клиент может за определенную плату на месяц вообще избавиться от рекламы. Вместо индивидуализированного нишевого маркетинга человек получал возможность пожить в мире, благословенно освобожденном от шума и суеты.

Но я потерпел крах.

Выяснилось, что народу нравится реклама. Особенно когда она целенаправленно искажает окружающую человека визуальную среду, чтобы подчеркнуть твои потребности превыше всех остальных, как будто именно ты являешься непреложным центром мировой экономики. За привилегию отгородиться от коммерческих завлекалок не пожелал платить никто. Кроме меня. Получилось, что я заставил работодателя запустить дорогостоящий продукт исключительно для моего личного пользования.

Так провалилась моя индустрия индивидуального назначения.

Еще я работал в компании, занимавшейся микротрендами – всплесками моды, которые могут зародиться, достичь высокого развития и уйти в небытие в течение дня, а то и нескольких часов. Иногда они имеют глобальный масштаб, но обычно бывают крайне локальными – несколько тысяч жителей какого-нибудь района по дороге в свой офис оказываются в одинаковых пиджаках или с однотипными стрижками, но уже к ланчу от орды «близнецов» не остается и следа.

С появлением портативных портновских автоматов флуктуации моды в одежде стали происходить с головокружительной быстротой. Мы можем полностью преобразовать свой гардероб по малейшей прихоти буквально в мгновение ока. Но если одежда будет чрезмерно занимать тебя и еще пару миллиардов человек, то окажется, что ежедневно обновлять ее – весьма хлопотное и нервное занятие. Некоторые пришли к выводу, что гораздо проще щеголять в однотонных трико с разметочными точками, на которых формируется двоичная проекция видимости любой одежды: таким образом, они могут менять свой внешний вид, как заблагорассудится.

Компания, в которой я вкалывал, обрабатывала немыслимо громадные массивы данных, пытаясь предсказывать кратковременные всплески интереса для крупнейших фирм-модельеров, и надеялась, что я смогу помочь им развить бизнес. Проблема заключается в том, что я не люблю выделяться и мода раздражает меня. Портновский автомат я настроил на внесение в мою одежду мелких случайных изменений, и то лишь для того, чтобы начальство не приставало ко мне с вопросами. Если честно, я каждый день носил одно и то же. Руководители фирмы сперва считали, что я нарочно эпатирую их небрежным отношением к собственным костюмам, но к исходу первой недели моего испытательного срока у них появились реальные подозрения на мой счет.

Правда, меня оставили в компании.

Мне удалось добиться повышения доходов почти сразу, но вскоре мой босс разобрался, что я делаю в офисе то же самое, что и дома с собственной одеждой – запускаю прогностические алгоритмы в хаотичном порядке.

Миллионы людей носят брюки и рубашки одинакового покроя или ремни, схожие как две капли воды, потому что так рекомендует система. Но это, конечно, случайность, а не эстетический выбор потребителей, я же просто на все наплевал.

В той фирме со мной заключили контракт, и уволить меня не могли. Поэтому меня перевели на второстепенный проект, связанный с домашними животными.

К сожалению, компания не особо пеклась о собственной прибыли. Когда живешь в мире всеобщего изобилия, люди искренне стараются хорошо делать свою работу. Они не хотят обманывать клиентов. Они стремятся помочь им стать счастливее.

Моя специальность, как выяснилось, сводилась к тому, чтобы портить и разочаровывать.

Десять лет после окончания колледжа я прожил по инерции, пользуясь лишь теми возможностями, которые подворачивались мне только благодаря отцовской фамилии. Значит, еще в юности я полностью отказался от поиска других альтернатив… Конечно, подобное поведение не относится к числу достоинств зрелого человека – мои бывшие подружки частенько намекали мне об этом с разной степенью настойчивости. Тому, кто имеет нормальные, здоровые взаимоотношения хотя бы с одним из родителей, наверное, трудно меня понять – да я и сам тоже теряюсь в догадках. Казалось бы, чего проще – взять и вырасти? Но я до сих пор не могу найти ответ на этот вопрос.

А обвинять отца так приятно — это как болячка, которую тянет снова и снова расчесывать.

Возвращаясь же к нашим с Пенелопой отношениям, я могу сказать, что у нас все-таки нашлось кое-что общее, кроме самих побудительных и физиологических причин.

Мы были как часы с испорченным маятником.

Знаете ли, на свете рождаются люди, неспособные идти правильно, как бы часто и туго их внутренние часы не заводили.

23

Сбежав, я принял важное и, как стало ясно задним числом, чрезвычайно разумное решение – не разговаривать ни с кем, кто выглядел бы старше шестнадцати лет. Я уложил в сумку пищевой синтезатор, портновский автомат и развлекательный интерфейс, где отключил встроенный протокол отслеживания, и вышел из дома через парадную дверь.

Транзитной капсулой я добрался до одного из дальних пригородов Торонто и подошел к первому же мальчику, который попался мне на глаза. Ему я сказал, что удрал из дома и ищу место, куда бы «вписаться» на пару часов. Он сразу решил, что это круто, и пустил меня переночевать к себе. Его родители даже не поняли, что к ним пожаловал незваный гость.

Мы пробрались в его комнату и зависли там до утра – за играми с виртуальным погружением. Утром я двинулся дальше, переместился в капсуле на противоположный край округи и поступил точно так же – нашел подростка, выложил ему правду, «вписался» у него в комнате и исчез поутру.

На первых порах я подходил только к мальчикам. Мне было двенадцать лет, и девочки пугали меня. Я ожидал, что, по крайней мере, некоторые из ребят выдадут меня, но этого не сделал никто. Через две недели я отважился заговорить с девочкой. Происходившее заинтересовало ее еще сильнее, чем любого из парней. Она всю жизнь ждала, когда же хоть кто-нибудь предложит ей приключение, но обязательно такое, для которого не требовалось бы покидать уютную теплую спальню. В ту ночь мы не занимались играми, если, конечно, не считать развлечением четыре часа непрерывных поцелуев.

Тогда я впервые обнял девушку. Ее звали Робин Свелтер.

Я оставался у Робин пять дней подряд, пока ее старший брат не застал нас в ее спальне, одетыми в одни трусики. Он отшвырнул меня от Робин, пытавшейся прикрыть неоформившуюся грудь, и с размаху ударил меня по физиономии. Затем в комнату примчались родители Робин и ее братца. Они были настолько обескуражены тем, что я умудрился прожить в их доме целых пять суток, оставаясь незамеченным, что даже не особо разозлились. Поручив мой заплывший глаз заботам медицинского робота, они позвонили моим родителям.

Вскоре за мной явилась мрачная мать.

Ну а те пять бессонных ночей помогли нам с Робин много чего понять насчет взаимодополняющих физических особенностей наших тел, что выдвинуло нас в роли экспертов по части сексуальных познаний. Я ходил по школьным коридорам, олицетворяя собой новую легенду. Девчонки, которые прежде игнорировали меня, внезапно стали уделять мне внимание. Я же, благодаря Робин, ее костлявому тельцу и неисчерпаемому любопытству, имел теперь представление о том, что и как надо делать.

Мы с Робин продолжали дружить, но оба сознавали, что возникшая между нами магия разрушена. Не скажу, чтобы я любил ее, но ценил я Робин превыше всех остальных в мире.

Мама внушила себе, что я сбежал из дому из-за Робин, а не познакомился с ней во время скитаний.

Детская влюбленность – приемлема. Безрассудный вызов отцу – нет.

Кстати, что касается отца, то он проявил к случившемуся весьма слабый интерес – в основном потому, что тревога и паника, в которых мать пребывала на протяжении девятнадцати дней, не лучшим образом сказались на его налаженном быте. Когда он выяснил, что я продержался бы и дольше, если бы не польстился на жадно-неумелые объятия Робин Свелтер, то решил, что свои родительские обязанности он уже выполнил. Если меня в одиночку выбросить в большой мир, я выживу. И, вероятно, смогу добежать до третьей базы.

24

Вернувшись в школу, я сделал самое важное за всю мою жизнь открытие – если ты можешь каким-либо образом оказаться первым, то неважно, насколько ты умен или умел.

Пять суток, проведенных в обществе Робин Свелтер, возвели меня на пьедестал в чрезвычайно почитаемой области подростковой сексуальности. Мальчишки мялись и делано грубили, стремясь узнать подробности моих приключений, но быстро уверяли меня, что давным-давно знают все еще лучше меня. Вскоре я усвоил второй важный урок: никто не любит всезнаек. Зависть переросла в неприязнь, и одноклассники сплотились против меня. Но меня подобный расклад ничуть не встревожил: ведь на моей стороне оставались девочки. А им-то, конечно, мало рассказов: им подавай доказательства. Между прочим, отношение ко мне никоим образом не было связано с моей фамилией. Там, откуда я прибыл, трудно быть плохим учеником. Для каждого ребенка составляется план обучения с индивидуальным набором методик. Эффективность такой программы непрерывно анализируется, ее постоянно совершенствуют, и в итоге в школе никто не отстает.

Поэтому со стороны единственного сына великого Виктора Баррена было форменной наглостью пренебрегать учебой и посвятить себя факультативной, если можно так выразиться, деятельности: водить шашни с каждой девочкой, которая этого пожелает.

Но всему есть предел. У меня не хватало ума понять, что валюта моего преждевременного опыта обесценится от перенасыщения. Когда к пятнадцати годам мои тайные познания получили широкую огласку, я столкнулся с непреодолимой преградой. Девицы хотели, чтобы все это что-то значило. Они хотели рассчитывать на меня. Одного секса им уже было мало. Они стремились к любви.

Я чувствовал себя, как бегун, который неожиданно узнал, что он соревнуется не в марафонском беге, а в триатлоне, а он, оказывается, забыл взять велосипед, да и плавать вовсе не умеет.

Пятнадцатилетний подросток, не имевший ни друзей, ни каких-либо устойчивых увлечений… Не представляю себе, как обернулось бы дело дальше, если бы я на экскурсии в Музей Гоеттрейдера не сел рядом с Дишей Клайн. Я прежде не обращал на нее внимания, потому что она была неприветлива и асексуальна (последнее я оценил в должной степени уже после того, как сделался отверженным). Диша держалась в сторонке от одноклассниц и с подозрением относилась к мальчикам. Она сделала исключение только для своих лучших друзей еще с начальной школы. Их звали Сяо Молденадо и Эшер Фаллон.

Вчетвером мы провели целый день в галерее, где стоял симулятор неисправности Двигателя Гоеттрейдера. Мы наблюдали за концом света дюжину раз, после чего сплотились в тесную компанию. Она не развалилась и когда нам перевалило за двадцать.

Великое множество экспериментов оказываются неудачными, а теории и гипотезы не выдерживающими никакой критики. Но когда дело касается моего отца, никто ничего не знает наверняка. Если он за десятилетия, посвященные работе над путешествиями во времени, и терпел неудачи, то никогда и ни с кем ничего не обсуждал. Виктор Баррен, уникум в истории науки, не совершал ошибок.

В мои детские годы фиаско считалось чем-то поистине ужасным. И потому, что бы я ни делал, мне постоянно приходилось стыдиться.

Но когда я подружился с Дишей, Сяо и Эшером, я научился забавляться подобным незавидным положением. Наши ровесники с таким энтузиазмом относились даже к незначительным техническим новшествам, что мы решили сделаться специалистами по провалам и увлеклись изобретениями, которые не оправдали ожиданий потребителей.

Вот и подоспели примеры.

Как вам голографические татуировки, из-за которых кожа становилась прозрачной? А портативные генераторы погоды?.. Обычно их устанавливали во дворах, но из-за сбоев они устраивали вокруг хозяйского дома крохотные локальные торнадо – и пыльные воронки лихо закручивались со скоростью 250 миль в час. Здания, снабженные пейзажными эмуляторами, тоже были хоть куда! Они должны были демонстрировать перед их владельцем виды, открывающиеся из окон, не будь вокруг других строений, однако проецировали наружу тысячефутовые изображения соседних ванных комнат круглые сутки напролет.

После школы мы еще держались вместе, потому что поступили в университет Торонто. Нашей дружбе способствовали и занятия в аспирантуре. А иногда в какой-нибудь выходной мы выбирались всей компанией в ближайший биосферный заповедник.

Затем встречи «дважды в год» превратились в «ежегодно» или даже в «раз в два года», а потом и в «никогда», поскольку ребята разъехались и занялись реальной работой.

Я же остался дома, окончательно завязнув в беспутстве.

Эшер и его невеста Ингрид Джуст поселились в Окленде. Они были инженерами в компании, пытающейся создать антиподалы, средства передвижения, способные прорыться сквозь толщу планеты и выйти с противоположной стороны. Одновременно они тщательно планировали свою свадьбу, которая, похоже, казалась им не менее сложным делом, чем бурение туннеля длиной в 8000 миль. По моему мнению, железо и лава были для них сущей ерундой!

Сяо женился на университетской подружке, которую звали Нур Прия, и у них вскоре родилась дочка Фей. Девочка была, по заверениям родителей, самым чудесным существом, какое только знал род человеческий. Сяо руководил лабораторией в Нью-Мексико. Он вместе со своими коллегами пытался определить, что можно делать с телепортационными данными и как не нарушить при этом законодательство. Проблема получила особую актуальность после недавнего скандала, когда одна служащая извлекла из архива биометрической информации запись о мужчине, в которого влюбилась, и с помощью синтезатора протоплазменных моделей вырастила себе генетически идентичный секс-суррогат. Диша, как всегда, загадочным образом остававшаяся одинокой, работала в засекреченном мозговом центре. Данная организация, как порой намекала Диша, занималась проблемами жизнеспособности марсианской колонии, для чего испытывала различное оборудование в окрестностях биодома в Антарктиде.

Диша не переставала меня удивлять – на протяжении долгих лет она была демонстративно холодна с нашими подружками, но прониклась самым искренним дружелюбием к Нур, когда та родила Фей.

В последний раз наша четверка собралась на свадьбе Сяо три года назад. А через две недели после смерти моей матери друзья выкроили себе свободный денек и прибыли телепортом из своих разбросанных по дальним краям домов. После похорон моя «профессиональная деятельность» заключалась в том, что я спал с тремя своими бывшими любовницами и, не отвечая на их авансы, постепенно сводил на нет те крохи привязанности, которые они еще сохранили ко мне.

Так что встреча с Дишей, Сяо и Эшером хорошенько меня встряхнула, и упивающийся скорбью эгоцентричный идиот наконец-то смог посмотреть на себя со стороны.

25

Эшер вел летающий автомобиль, Сяо сидел рядом с ним, мы с Дишей устроились на заднем сиденье. Наш путь лежал в биосферный заповедник «Ниагарский уступ» – 25 000 квадратных миль дикой местности, лежащей по обе стороны американо-канадской границы. В моем воображении заповедник уподоблялся одному из звеньев всемирной цепи свободных территорий, избавленных от пакостной деятельности изобретательного «человека разумного». Что ни говори, а после массового переселения семидесятых годов прошлого столетия, вызванного изменением технологического уклада человечества, ситуация на планете кардинально изменилась. Погоня за энергоресурсами сошла на нет, промышленность стала развиваться совершенно по-другому, так что этим землям, можно сказать, сказочно повезло.

В самом заповеднике остались брошенные городишки, отданные на волю природы – с домами, полускрытыми густыми кронами деревьев. Я не садился в летающие автомобили все две недели, прошедшие с тех пор, как один из них убил мою мать, и чувствовал себя не в своей тарелке.

Странно, однако никто из друзей не подумал об этом, хотя, возможно, ко мне просто применили экстремальную терапию в чистом виде.

После часа полета мы решили заглянуть в один из покинутых городков – Абли в штате Мичиган (правда, никто его уже так не называл: последний житель покинул Абли, если верить дате на газете, торчавшей из ржавого почтового ящика на углу Мейн-стрит, в 1978 году). Стоял прохладный апрельский день, но нагревательные нити в одежде не давали нам замерзнуть, пока мы бродили по безмолвному поселению.

Этот всеми забытый городок в своем замшелом, заросшем грязью, изъеденном непогодами состоянии представлял собой нечто вроде исторического памятника.

Здесь как нельзя остро ощущалось прошлое, которое словно застыло в прозрачном воздухе. Мы помалкивали. Забавно, что еще совсем недавно человечеству приходилось крутиться в колесе, протестуя против могучей энтропии планеты как таковой! Нам было необходимо всегда держаться хотя бы на шаг впереди, чтобы не оказаться поглощенными природой.

Дома почти обрушились, ветер и вода педантично разбирали их на кусочки, а растительность укрывала руины ветками и ползучими лозами. Деревянные конструкции постепенно гнили, кирпич крошился – все планомерно превращалось в чернозем.

Люди оставили Абли в покое, но время не остановилось.

В нашу бытность язвительно настроенными детьми мы смеялись над устаревшими технологиями и примитивными материалами – надо же, жилища строили из дерева и кирпича, а не из синтетических полимеров и рекомбинантных сплавов! Но в эту поездку настроение у нас было подавленным – никаких острот, понятных нашей компании, никаких ностальгических анекдотов, ни даже банальных разговоров о повседневной рутине, казалось бы, естественных среди старых друзей. Пытаясь разрядить обстановку, я вспомнил об очередном провале ученых – над такими вещами мы могли хохотать до упаду, будучи подростками.

– Слышали о клинике по потере веса в невесомости? – осведомился я. – Вообразите: на орбитальной станции установили медицинское оборудование для эксперимента по работе с людьми, которые, похоже, неспособны сжигать жир при обычной силе тяжести. Но там что-то сильно напутали, и у клиентов начали расти под мышками и под коленями жировики размером с дыню, которые пришлось удалять, а потом еще проводить косметическую реконструкцию.

– Я, кажется, видел репортаж про клинику, – сказал Сяо.

– А я пропустил, – заявил Эшер. – И впрямь, смешная история!

– Нисколько, – возразила Диша. – А тем беднягам не до смеха.

– Брось! – фыркнул я. – Ты сама хохотала над подобными вещами.

– Да, в детстве, – кивнула она. – До того, как сама попыталась сделать что-то полезное, и поняла, насколько это трудно. Если проект, в котором я занята, провалится, ты тоже будешь подтрунивать надо мной?

– Давайте вернемся к машине, – перебил ее Сяо. – Хватит вам спорить!

– Конечно, об всякой ерунде и говорить-то не стоит, – отозвалась Диша. – Лучше будем держаться вместе – без него – и обсуждать за его спиной, что мы, дескать, очень волнуемся из-за того, во что Том превращает свою жизнь.

– Диша, у него только что умерла мать, – укорил ее Эшер.

– Верно. Но нам незачем хранить скорбное молчание или – еще хуже – прикидываться подростками, гогочущими над неудачниками! Ведь нас на самом деле кое-что беспокоит. Потому что выяснилось, что остальные были правы, а мы – нет. Тревожиться о реальном деле – это прекрасно. А знаете, что самое важное? Вложить хоть маленькую, но свою лепту во что-нибудь настоящее. Вот что я хочу сказать. Том, займись чем-нибудь. Стань кем-то. Действуй.

– Как? – спросил я – Я ведь даже не что-нибудь. И чем дальше, тем хуже. Отец испытает свой прототип в июле. И когда машинка заработает, а она, бесспорно, заработает, он станет величайшим гением, а я еще большим ничтожеством.

Никто не нашелся, что мне ответить. Беда с людьми, которых знаешь слишком хорошо, заключается в том, что их слова перестают что-то значить для тебя, а молчание… оно становится громогласным.

26

Мы вчетвером поплелись к нашему летающему автомобилю мимо скособоченного дома, густо окруженного растительностью. Сяо и Эшер обогнали нас и перебрасывались отрывочными репликами о предстоящей свадьбе – Сяо был полон решимости проявить себя лучшим из мужчин. Я видел, что Диша очень хочет сказать мне что-то еще, но я не желал ее слушать и углубился в размышления о том, как они собирались втроем – без меня – и сокрушались о никчемности лучшего друга.

Остатки тротуара постепенно и неуклонно разрушались и дальше: из каждой трещины торчала поросль по колено высотой. Я внимательно смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, и внезапно заметил блеск наполовину скрытого в земле кусочка металла.

С ума сойти, старинные карманные часы!.. Позолоченный корпус покрылся лишаями патины, но крышка была плотно закрыта, и стекло под ней оказалось не слишком поцарапанным. Главный фарфоровый циферблат был снабжен двумя стрелками для часов и минут, а в нижней его части располагался второй маленький циферблат с тонкой стрелочкой для отсчета секунд. Помимо прочего, там красовалась надпись «HAMILTON WATCH co., 1090».

Помните: тот, кто изобрел железнодорожный поезд, изобрел также и железнодорожную катастрофу? В начале двадцатого века подобные аварии частенько случались, поскольку поезда двигались по одним и тем же путям, и их маршруты не всегда были хорошо скоординированы. Точный отсчет времени являлся вопросом жизни и смерти. Часы, подобные моей находке, были сделаны для защиты людей.

В том мире, где я жил, все технические средства были связаны с глобальным хронометром, и их действия выверялись до микросекунд. Планета людей, живущих в унисон… Но эти карманные часы принадлежали эре временной изоляции, планете людей, каждый из которых существовал в своем собственном личном пространстве.

Примерно таким же ощущал себя и я. Диша, Сяо и Эшер разбросало по миру, однако они сумели синхронизировать течение времени друг с другом. Ну а я летел куда-то прочь в неизвестном направлении.

– Том! – окликнула меня Диша. – Тебе стоит на это взглянуть!

Раздосадованный, я еле удержался от того, чтобы ответить ей какой-нибудь колкостью, но промолчал.

Подняв голову, я увидел, что Диша подошла к двухэтажному коттеджу из красного кирпича, на деревянной отделке которого сохранились клочья кремовой краски. Диша пристально всматривалась в окно. Грязное стекло прорезала трещина, и, приблизившись к Дише, я сразу сообразил, что в комнате находится бывшая библиотека. На полу валялись сотни книг, а из наполовину перегнившей бумажной трухи росло с дюжину тонких молодых сосенок. Деревца тянулись к свету, который лился сквозь дыры в полуобвалившейся крыше.

Диша оглянулась на меня, вытаращив глаза, с игривым выражением, какого я не замечал у нее, пожалуй, лет десять. За прошедшие годы она обрела суровость, и я не имел представления о том, было ли то естественным развитием ее личности или явилось результатом разочарований. Мы были отнюдь не столь близки, как раньше, и бесшабашная открытость подростковой дружбы давно минула.

– Даже не знаю, будет ли у меня еще возможность поговорить с тобой откровенно, – произнесла Диша, нарушив паузу… – Ты живешь на секретной базе в Антарктиде, – констатировал я. – Это далековато.

– Существует телепортация, – ответила она. – Мы могли бы встретиться еще раз. По-настоящему поговорить.

Мне доводилось обсуждать с друзьями наши личные драмы, но в болтовне о сексе ограничивались немногочисленными похабными шуточками. И мы никогда не обсуждали Дишу. Между нами существовало молчаливое, но непререкаемое соглашение о том, что мы не должны переступать некую границу. А сейчас, когда я стоял рядом с ней, прикасался к ней плечом и глядел сквозь грязное стекло на деревья, растущие из преющих книжных страниц, меня вдруг осенило.

Вдруг эта невидимая граница не так уж непреодолима? В конце концов, для чего еще существуют границы, кроме как для того, чтобы их нарушали?

Сяо и Эшер добрались до автомобиля и запустили синтезатор на изготовление сэндвичей и пива. Обратно мы летели в молчании. Эшер отключил автопилот, Диша смотрела на мчавшиеся внизу кроны деревьев. Сяо задремал, прислонившись ко мне, я же пытался сосредоточиться на своей утрате, чтобы не думать о том, каково было бы целоваться с женщиной – с моим ближайшим другом. Интересно, есть ли на свете слово, обозначающее то, что ни в коем случае нельзя делать. Нечто такое, что будет нехорошо и неправильно, с какой стороны ни взгляни, но ты все равно твердо уверен, что обязательно сделаешь это? А может, я просто дал характеристику человеческой сущности?

Неожиданно я почувствовал в своем кармане старинные часы. Я не собирался брать их с собой. По международному закону, из биосферных заповедников нельзя ничего забирать. Свое первое преступление я совершил случайно.

Потом они превратятся в целую вереницу.

Спустя час мы попрощались с Эшером и Сяо. Дише я сказал, что мы можем по-настоящему поговорить, если у нее есть время. Я уже провел несколько ночей утешительного секса с Эстер, Меган и Табитой, и не мог притворяться, будто не знаю, чем заканчиваются подобные душещипательные беседы.

Уже дома я рассказал Дише о последней просьбе матери. Я плакал, она обняла меня, я поцеловал ее, мы переспали. Мог ли я найти другой способ, чтобы заставить отвернуться от себя человека, который искренне заботился обо мне? Наверняка. Но мне нравилось придерживаться классических канонов.

На следующее утро я согласился работать в лаборатории отца. Еще через три дня – познакомился с Пенелопой Весчлер.

Дишу, Сяо и Эшера я видел лишь один раз. Бар, вымученные шутки, натянутые улыбки, Диша держится отчужденно, напрягается, когда мы обнимаемся на прощание…

Старые друзья уходят, именно потому что они и есть – старые друзья.

27

Жизнь определяется в основном тем, как ты переносишь неудачи. Я никогда ни в чем не знал успеха, поэтому для меня термин «неудача» практически стал синонимом слова «жизнь». Но для людей иного сорта, которые более-менее преуспевают в своих начинаниях, таких, как мой отец и Пенелопа, реакция на личное фиаско может оказаться абсолютно непредсказуемой.

Например, Пенелопа, после того как ее вышибли из астронавтов, имела множество беспорядочных половых связей с совершенно незнакомыми людьми. Она даже не предохранялась.

Она знакомилась с мужчинами, где придется, и отправлялась к ним домой. Надо отдать ей должное, – если заходил разговор о контрацепции, она никогда не лгала. Забавно, но об этом вспоминали редко: парни, вероятно, думали, что если подружка на ночь не затрагивает столь щекотливый вопрос, значит, пользуется специальными препаратами для подавления выработки гамет.

Но когда о контрацепции заходила речь, то Пенелопа прямо говорила, что она не предохраняется. Мол, если я тебе нравлюсь, то рискни, а там видно будет. Большинство следовало ее «совету» без колебаний – слишком уж заводило каждого осознание того, что он приглянулся изголодавшейся красотке, и для тревоги по поводу возможных последствий места не оставалось. Ну а те немногие, кто испытывал колебания, быстро сдавались под влиянием сексуального вожделения и привлекательности Пенелопы.

Зачем рисковать в сексе, если гарантированно избежать зачатия можно очень легко? Думаю, все дело в фатализме. Сама же Пенелопа не сомневалась: судьба выстроила ее мозги таким образом, что из нее должен был получиться идеальный астронавт, однако успела вложить в физиологию Пенелопы непредсказуемое неврологическое отклонение, категорически закрывшее ей выход в космос. Судьба самым наглым образом поматросила ее и бросила. Значит, она будет матросить судьбу.

Пенелопа поставила на карту свое тело, и каждый раз, когда она обнаруживала, что все-таки не забеременела, чувствовала затаенную гордость. Она, как-никак, одержала маленькую победу над роком.

Но она твердила себе, что, если это случится, она родит ребенка. И, кем бы ни был отец, она, Пенелопа, приложит все силы, чтобы образовать с ним полноценную родительскую пару. И она обязательно сосредоточит свои непомерные амбиции на материнстве! Пусть ей не придется странствовать между планетами, зато она станет лучшей матерью из всех, каких только видел мир.

Но Пенелопа почему-то не беременела. И скольких мужчин она ни навещала, ей так и не удавалось переломить свое предназначение.

Разумеемся, когда мы переспали, я ни о чем подобном и не подозревал. Я считал себя особенным. У меня даже был заготовлен ответ на свой вопрос. Я подумал, что все элементарно. Завтра ей предстоит участвовать в беспрецедентном эксперименте, путешествии сквозь время и пространство, из которого она вполне может не вернуться, и ей захотелось развлечься напоследок.

Вот я ей и подвернулся.

Пенелопа ничего не говорила о контрацепции, а я оказался одним из тех парней, которые считали, что, раз молчит, значит, сама обо всем позаботится. Никто вообще даже не рассчитывал на то, что я когда-либо буду нести хоть толику ответственности. Естественно, о столь банальной ерунде, как-то, оплодотворит моя сперма ее яйцеклетку или нет, я и не помышлял.

Если из моих рассуждений покажется, будто я морализирую, значит, я недостаточно ясно излагаю свои мысли. Меня не волнует, что Пенелопа спала со множеством мужчин. Я был одним из них.

Беспокоит меня совсем другое: я был слишком туп для того, чтобы понять, насколько мало секс значил для нее. По крайней мере, в том смысле, в каком я хотел бы истолковать случившееся.

28

Итак, мы с Пенелопой переспали, и, полагаю, мне хватило бы писательского мастерства для того, чтобы передать неимоверный эротический накал той ночи. Но я не собираюсь этого делать. Я видел ее обнаженной и раньше, но, по-моему, зрение обладает наименьшим соблазняющим воздействием из всех органов чувств. То, как я ощущал Пенелопу, ее прикосновения, тяжесть ее плоти поверх моей, ее кожа, ощущение моего тела внутри ее тела, вкус и запах, звуки, издаваемые нами, напряженность чувственного восприятия – все это отодвигает ее зрительный образ куда-то за пределы нашей реальности.

Однако я до сих помню ту ночь и саму Пенелопу в мельчайших подробностях. Пенелопа велела мне не выключать свет.

Я уже наговорил лишнего. А мне бы следовало хоть что-то сохранить в тайне. Я знаю, что все изменилось, но те ночные часы очень многое значат для меня и до сих пор.

Попробую начать заново. Мы переспали.

Позже, лежа в моей кровати (Пенелопа пришла ко мне домой и могла уйти, когда ей заблагорассудится) – мы разговорились.

На мой взгляд, это были не просто тридцать восемь минут сексуальной аэробики и натянутое прощание в дверях: Пенелопа осталась у меня на ночь. Мы лежали, сплетясь, и болтали о жизни. Больше говорила она – рассказывала о себе, а я слушал, старался задавать нужные вопросы и запоминать ее ответы, так, на всякий случай.

Я надеялся на то, что это окажется не одноразовой связью, а чем-то большим.

Да, мои мысли были весьма трогательны и печальны.

Пенелопа вспоминала детство, подготовку в астронавты, свою неудачу, депрессию и сексуальное безрассудство.

Она успела уложить историю своей жизни в один-единственный рассказ.

Тогда я был зачарован ей. Я думал: раз она делится со мной столь интимными подробностями, я-то уж точно не являюсь для нее пустым местом.

Сейчас я думаю по-другому. Наиболее вероятно, что ее исповедь была ярким примером надрывного стремления Пенелопы к саморазрушению. Я ведь был сыном ее босса. И все знали, что я – живое недоразумение. Переспать со мной, разоткровенничаться в моей постели, при том, что утром ей надлежало – кровь из носу – быть в лаборатории и отправиться в путешествие во времени – да… на такое отважится не каждый.

Но Пенелопа подписала контракт. Она была обязана участвовать в эксперименте, который обошелся частным и государственным организациям в триллион долларов. А я оказался выбит из колеи и не мог трезво оценить случившееся.

Но признаюсь, что и теперь мне на это наплевать. Даже после того, что приключилось… Я любил ее. Вряд ли мое признание способно послужить оправданием моим дальнейшим действиям, зато оно объясняет их.

Между прочим, уже не столько поздней ночью, сколько ранним утром, Пенелопа сказала мне, почему она решила сменить пространство на время и стать хрононавтом.

– Я потратила целую жизнь на то, чтобы быть лучшим астронавтом на свете, – произнесла она, – но меня будут помнить лишь как курьезный учебный пример, связанный с процедурой безопасного прекращения полета. Я была очень подавлена, но однажды меня осенило. Если ты первый, то совсем не обязательно быть лучшим.

Конечно, я понял ее. Данный урок я усвоил еще двенадцати лет от роду – твои ошибки, раны и компромиссы, твои промахи, боль и унижение – все отлетает прочь, как сухие листья, если ты становишься первым.

29

Позже я задремал, обнявшись с Пенелопой, и в какой-то момент она высвободилась и ускользнула. Кстати, я не опоздал на работу. Контора кипела деятельностью. Множество наблюдателей от научных и правительственных учреждений и корпораций каждые пятнадцать секунд проверяли свои устройства связи. Этот день был кульминацией для моего отца.

Настал час «Х» – приблизилась дата первой экспедиции человечества в свое прошлое.

Все приготовили к старту. Остался лишь стандартный медосмотр, который должен был подтвердить, что первая группа хрононавтов в порядке. Но их проверяли постоянно на протяжении последнего месяца, что же могло измениться за сутки?

Я побрел в медицинский центр, стараясь держаться непринужденно, но цепко обшаривал помещение взглядом, отыскивая Пенелопу. Вдобавок я гадал, какое выражение появится у нее на лице, когда она увидит меня. Мало-помалу у меня возникло ощущение, что именно сейчас и решится моя судьба. Спонтанная реакция Пенелопы станет для нас обоих спусковым крючком, и пока эмоциональные барьеры спустя пару секунд не запрут намертво ее невербальные реакции, я должен быть начеку.

Я жаждал увидеть ее до того, как она заметит меня, и уловить на ее лице волнение, сожаление, смущение, надежду, любовь…

Идиот!

Полагаю, проблема заключается в том, что ты привыкаешь просыпаться в своих собственных сновидениях.

Легко перепутать романтические фантазии с реальностью.

Мне повезло: я увидел Пенелопу раньше, чем она меня. Ее окружала кучка явно возбужденных медиков. В помещении стояла зловещая тишина, как после снегопада… или, например, если забросить кого-то в удушающий космический вакуум. Все ждали, пока заговорит Пенелопа, но почему-то отводили от нее взгляды. Зато я один таращился прямо на нее. И когда она заметила меня, случилось нечто неожиданное.

У нее был тяжелый, угрюмый взор. Никто не смотрел на меня с такой мрачностью, кроме мамы, когда та увидела меня, двенадцатилетнего, в дверях дома Робин Свелтер через девятнадцать дней после моего побега.

А затем Пенелопа Весчлер повела себя невообразимым образом. Она разрыдалась.

30

Она забеременела.

Срок был совсем незначительный. Оплодотворение только-только состоялось. Самый бойкий из моих сперматозоидов слился с ее овоцитом[7] второго порядка где-то в наружной трети фаллопиевой трубы. На этой стадии – шестичасовом сроке – зигота даже ни разу не разделилась. Она представляла собой одноклеточный организм. Митоз должен был начаться часов через восемнадцать. Двадцать три моих хромосомы и двадцать три ее хромосомы собрались вместе в веретене деления и начинали, пульсируя внутри, расползаться в противоположные концы микроскопической глобулы. Разве можно представить себе более пророческую картину человеческой жизни?!

В человеческом теле приблизительно 37 000 000 миллионов клеток. Не считая микроорганизмов, обитающих в желудочно-кишечном тракте. Тридцать семь триллионов клеток, содержащих в себе твою единственную и неповторимую ДНК. В тот момент, через шесть часов после того, как я – последний раздолбай – излил семя в ее влагалище, безымянная зигота Весчлер – Баррена была лишь одной клеткой – она должна была создать из себя еще 36 999 999 999 других и лишь позже удостоиться официального имени.

Человек теряет ежечасно от 30 000 до 40 000 кожных клеток – за сутки стряхивается и отваливается едва ли не миллион клеток, а за год их набирается восемь фунтов.

Что значит рядом со всем этим количеством всего одна-единственная клеточка?

Однако этого оказалось достаточно, чтобы погубить карьеру Пенелопы как хрононавта.

И неважно, что наша зигота являлась простеньким одноклеточным организмом. Появление роковой клетки преобразовало генетическую структуру организма Пенелопы самым непредсказуемым образом. Смысл ежедневного медосмотра состоял в моделировании сверхточной прогностической карты для всех физиологических циклов каждого члена команды хрононавтов.

А дополнительная клетка мгновенно исказила прогностическую карту и привела в негодность уникальную матрицу ДНК Пенелопы.

Пенелопа доказывала, что надо немедленно избавится от помехи. Там, собственно, было не от чего избавляться – какая-то паршивая клетка! Десять секунд работы для фармацевтического микроробота, и Пенелопа будет свободна и готова к эксперименту.

Нет. Невозможно. Порядок есть порядок. Человеческий организм настолько сложно и причудливо создан, все инструменты в его оркестре так тонко настроены, энергии, вовлеченные в работу, настолько мощны – что в данном случае нельзя поступать опрометчиво.

Ситуация слишком запутана, чересчур опасна, а эксперимент крайне важен, – начали твердить медики. Даже если Пенелопа сделает все необходимое прямо сейчас, это не будет означать немедленного исправления крохотных, но уже заметных биологических изменений. Ее кровеносная система должна будет очиститься от токсинов, используемых для прекращения беременности. После этого необходимо провести диагностику и сопоставить свежие медицинские данные со старыми, дабы убедиться наверняка, что эксперимент, на который затрачен триллион долларов, не пойдет псу под хвост из-за какой-то непредвиденной случайности.

Что за напасть! Ведущий хрононавт занялся сексом с умственно отсталым сыном гения, не предохраняясь! Неужели его отец зря убедил многочисленные корпорации и правительственные учреждения вложить баснословные деньги в грандиозный проект путешествий во времени?

Разумеется, эксперимент нельзя было отложить даже на два месяца (такой срок оказался бы необходим для подтверждения готовности Пенелопы к работе). Отцовские исследования финансировались и публичными, и частными фондами, а основным условием являлась полная прозрачность денежных потоков. Отец не смог скрыть случившееся от инвесторов. После столь вопиющей ошибки кандидатуру Пенелопы никто бы не одобрил.

Нет, для Пенелопы все кончено. Ей никогда не отправиться в прошлое.

Дублеров затем и держат, чтобы ничего не сорвало выполнение задания. Их готовят, изучают, всячески сканируют, чтобы любой из них мог занять место члена основной группы, если тот по каким-то причинам выбывает из эксперимента.

Пенелопа покинула основную группу. Я был ее дублером.

Согласно протоколу, это означало, что я буду участвовать в «экспедиции» вместо нее.

31

Не помню, как Пенелопа напала на меня. Я запомнил лишь выражение ее лица. До того я нафантазировал себе, что она могла влюбиться в меня, но в глазах ее была лишь лютая, раскаленная добела ненависть. Она орала, что я сделал все нарочно. Что я подставил ее. Что у меня на уме давно был подлый план и что мне такое с рук не сойдет.

Неудивительно, что я был потрясен. В том числе и тем, что она посчитала меня хитрым и подленьким типом.

Но я действительно не мог состряпать и реализовать такую невероятно гнусную схему.

А вдруг ее гнев просто-напросто выдал саму Пенелопу? Что, если она и впрямь увлеклась мной, и впоследствии эмоциональная алхимия могла превратить ненависть в любовь? Мы-то создали новую жизнь за одну ночь! Несомненно, в нашей краткосрочной связи должно иметься что-то важное и объединяющее… верно?

Пока я был погружен в бессмысленные размышления, Пенелопа пыталась убить меня голыми руками, а медики суетились вокруг, пытаясь ее скрутить. Забавно, но эта сцена служила неопровержимым свидетельством того, что я не был настолько лукав, как считала Пенелопа.

Я бы, конечно, не сумел ни сочинить, ни реализовать план по соблазнению и оплодотворению Пенелопы ради того, чтобы заменить ее в эксперименте.

Неужто она не понимала, что я был равнодушен к идеям отца? Путешествия во времени были мне ненавистны. Отец одержим ими, а вовсе не я.

Сперва я покорно согласился играть в эти игры, а потом стал готовиться и как дублер. Зачем? А затем, что я хотел быть рядом с Пенелопой.

Увы, мы с Пенелопой так и не смогли узнать друг дружку.

Зато природа не нуждается в родстве душ.

Прибежали охранники, оторвали Пенелопу от меня и вытащили из комнаты. Врачи принялись обрабатывать мои мелкие царапины ультрафиолетом. Сидя на кушетке, я уставился на настенный экран. На нем красовался круг с неровными краями и ямочкой на верхушке.

Это была клетка, которая находилась у Пенелопы в матке. Наша клетка.

32

Мы с Пенелопой сидели в отцовском кабинете. Пенелопа, используя прямолинейную медицинскую терминологию, объясняла ему, что произошло минувшей ночью. Она говорила о том, какие шаги ей следует предпринять, чтобы разрешить проблему, и почему она до сих пор остается, бесспорно, самой квалифицированной из всех претендентов.

Пенелопа тщетно пыталась убедить моего отца в том, что только она может возглавить группу первопроходцев.

Слушать, как особа, с которой ты занимался сексом, в подробностях описывает интимные детали вашей близости твоему же отцу, было чрезвычайно неприятно. Я словно превратился в туповатого нашкодившего подростка. Но гораздо хуже было другое – я имею в виду омерзительное искажение фактов, с помощью которого Пенелопа стремилась представить унизительную ситуацию в выгодном для себя свете. После того как десять минут назад охранники вытащили орущую и брыкающуюся Пенелопу из медицинского центра, она умудрилась завернуться в кокон рациональности, но я нутром чувствовал, что защитная оболочка Пенелопы может вот-вот треснуть.

Я с трудом находился с ней в одной комнате.

Все поразительно изменилось, особенно если учесть, что одиннадцать минут назад я мечтал находиться рядом с ней – причем где угодно.

А отец повернулся к нам спиной и начал смотреть в панорамное окно с видом на главную платформу. Там уже установили главный транспортировочный аппарат – проще говоря, машину времени.

Начался последний отсчет, и до часа «Х», который отец под звонкие фанфары озвучил год назад, оставалось ровно сорок семь минут. Собравшаяся вокруг аппаратуры толпа техников напряженно ожидала приказа приступить к последней проверке перед стартом.

Помню, как я думал: какая это чушь! Я-то знал, что мой батюшка сконструировал свою машину так, что ей мог управлять один-единственный хрононавт. А техники требовались для создания антуража. Пусть инвесторы чувствуют, что не зря потратили свои денежки! Наверняка каждый из находившихся на платформе имел свое собственное задание, но функции-то были автоматизированы! При столь точных вычислениях вмешательство человека могло привести к риску. Кроме того, отец всегда хотел управлять любой техникой самостоятельно. Он не допускал мысли о том, что кто-нибудь, кроме него самого, может действовать безупречно.

Странные мысли приходят в голову, когда твое будущее разбивается вдребезги прямо у тебя на глазах.

Отец прервал сбивчивый монолог Пенелопы. Он заявил, что понимает ее точку зрения, но это ничего не значит. От хрононавтов требуется четкая оценка ситуации в сложнейших условиях, поскольку в момент путешествия во времени даже безобидный промах может повлечь за собой настоящий катаклизм. Тот факт, что она могла допустить столь грубый промах, сводит на нет успехи Пенелопы. Ей нельзя доверять, добавил он. Она ненадежна.

Пенелопа, потрясенная, но не сдававшаяся, возразила, что теперь-то ей все понятно. Конечно, ее место займу я – его родной сын.

Мой отец скривился от отвращения.

– Послать его в прошлое… нет, о таком не может быть и речи, – процедил он.

Эксперименту неминуемо предстоит отсрочка.

Ради этого дня отец работал три десятка лет.

Я помалкивал. Но, полагаю, выражение моего лица было очень красноречивым.

И мой отец вышел из себя.

Тридцать два года он относился ко мне с холодным безразличием, зато сейчас я впервые ощутил ярость его гнева. Ребенком я хотел, чтобы он обратил на меня внимание – и тогда меня бы даже устроило, если бы он злился, – но его истинную ярость я испытал на себе лишь теперь. Никогда прежде я не замечал, что у него водянистые глаза. Кожа под его подбородком отвисла. Когда он закричал, его голос сорвался и взлетел вверх на добрую октаву, что вроде слегка приглушило громовые раскаты его бешенства.

Суть его высказываний сводилась к следующему. Он жалеет, что я появился на свет.

Не будь меня, все было бы гораздо лучше. Я безвольный, не имею никакой серьезной цели. Я абсолютно бесполезный субъект, и моя жизнь не стоит ни гроша. Хуже того – я гублю жизни людей, которые гораздо лучше меня.

Я ломаю его жизнь – и, разумеется, жизнь самой Пенелопы. А моей матери повезло – она умерла до того, как раскрылась истинная суть моей бездарной душонки.

Но случайно выяснилось кое-что еще – отец твердо уверовал, будто мой замысел с Пенелопой был направлен исключительно против него. Дескать, я задумал метафизическое отцеубийство.

Ведь именно Пенелопа Весчлер стала его избранницей и надеждой, лидером экспедиции, хрононавтом, на которого равнялись остальные участники эксперимента.

Каждый из команды хрононавтов мечтал приблизиться к уровню Пенелопы… но накануне эксперимента, который должен был окончательно скрепить бесценный отцовский вклад в мировую науку, я не только вступил с Пенелопой в сексуальную связь, но еще и сделал ее беременной.

Звучала речь так, будто я уничтожил Пенелопу.

Если честно, я никогда не считал, что в глубине моей привязанности и желания может скрываться колючий корень мщения. Нет, это было чересчур и для меня. Поэтому я пришел в совершенную, черт возьми, ярость.

Неужто мой кичливый, эгоцентричный, угрюмый отец попытается отобрать у меня и мой праведный гнев? Нет уж, дудки!

И я решился. Пусть он в кои-то веки скажет мне правду, какой бы неприятной она ни была.

И я задал самый главный вопрос, который давно вертелся у меня на языке.

– Тогда зачем, вообще, ты решил дать мне жизнь?

– Потому что мне нужно было работать, и я не мог уделять внимание твоей матери, – пророкотал мой отец, – а она вечно чувствовала себя одинокой.

Тот день должен был стать уникальным в истории человечества. Таким он и стал.

Отец впервые был честен со мной.

Слушая его разглагольствования в то время, как женщина, которую я любил, сидела вблизи и прикидывала, как бы повернуть происходящее в свою пользу, я почувствовал себя хрононавтом.

Я прокручивал в уме каждое из тех мгновений, когда отец мог рассердиться на меня и мог проявить хоть какое-то отношение ко мне. Но эти воспоминания уподобились лишь мимолетным проблескам того, как выглядела бы моя жизнь рядом с честным отцом, а не с лжецом, гением и, можно сказать, призраком того настоящего отца.

Когда я убежал из дому на девятнадцать дней, я хотел заявить о себе. Но я проиграл.

Мама приготовила мне горячие сэндвичи с сыром и отказалась обсуждать со мной происшедшее. Отец ворвался на кухню и, проигнорировав мое присутствие, взял сэндвичи, решив, что они приготовлены для него.

Он поспешил вернуться к себе кабинет, чтобы съесть их за плотно закрытой дверью. Мать расплакалась, я обнял ее и принялся снова просить прощения.

В конце концов, запас отцовской злобы иссяк, и Пенелопа попыталась вернуть разговор к той незаменимой роли, которую она, невзирая ни на что, может сыграть в эксперименте.

– Вы переспали с моим сыном, – изрек мой отец. – Вы никогда не примете участия ни в этой, ни в какой-либо другой миссии. Имейте в виду, что ваша репутация погибла.

– Но эксперимент… он – так много значит для меня, – уперлась Пенелопа. – Доктор Баррен, прошу вас…

– Называйте меня Виктором, – перебил он. – Вы ведь уже не работаете у меня.

Не представляю, сознательно ли он пытался причинить ей боль или ореол его ненависти ко мне обжигал всех, кому случилось оказаться поблизости, но в Пенелопе что-то сломалось. Она приуныла, побледнела, ее лицо осунулось, глаза остекленели и помутнели.

Она сдалась.

Отец велел написать Пенелопе итоговый отчет, пока он будет информировать инвесторов о том, что из-за некстати возникшей проблемы личного характера эксперимент придется отложить на неопределенный срок.

И он действительно занялся отменой первого путешествия в прошлое. Лучший день моей жизни сменился наихудшим днем.

Я, конечно же, опозорился.

Все будут знать о моем проступке до скончания времен.

Пенелопа покинула кабинет без единого слова. Я тоже поднялся, чтобы убраться восвояси, но отец остановил меня на полпути. Он перестал яриться, как будто выплеснул остатки яда с последним укусом, который он нанес Пенелопе, и смог вернуться к своему отстраненному высокомерию. Однако он продолжал зудеть, перечисляя бесчисленные разочарования, которые я причинял ему – мои весьма скромные школьные успехи, отсутствие личной заинтересованности, невразумительная служебная карьера, неспособность завести хотя бы одно значимое в общественном, культурном или политическом плане знакомство и так далее.

Я изумлялся тому, что в его памяти отпечаталось столько негативной информации об его никудышном отпрыске – ведь отец почти никогда не замечал того, что я нахожусь с ним в одной комнате.

Но внезапно мои мысли спутались окончательно: я осознал нечто такое, от чего у меня волосы встали дыбом.

Пенелопа не собиралась писать отчет. Ей больше нечего сообщить. Она отправилась в другое место. Ее час «Х» неумолимо приближался.

33

Несмотря на свою гениальность, отец не сообразил, почему я вдруг кинулся к двери. Ему и не пришло в голову, каковы истинные намерения Пенелопы.

Я же промчался по коридору и подвернул лодыжку, слишком быстро завернув за угол. Но я не остановил свой забег. Врезавшись в стену с такой силой, что на ноге могла с минуты на минуту появиться гематома, я полетел вниз по ступенькам. При этом я старался не замечать яростной пульсации, вспыхнувшей в ноге. Но я не сомневался в правоте своей догадки, и мою уверенность подтвердил знакомый бас-профундо, который донесся до меня, едва я приоткрыл гермодверь, за которой находилось помещение с дефазикационными сферами.

Одна из них работала.

Я прирос к полу: в голове у меня было пусто – как всегда. Может, именно это ощутила Пенелопа, оказавшись в космосе. Я слышал, как за моей спиной в комнату просачивались люди. Техники кричали что-то о нарушении протокола безопасности. Сирены ревели точно так же, как и в тот день, когда мы с Пенелопой впервые увидели друг дружку обнаженными. Но тот случай был началом чего-то, а этот – неутешительным финалом.

Пенелопа вышла из дефазикационной сферы. Запертый входной люк не помешал ей. Она просочилась сквозь него. Считалось, что такое попросту невозможно, поскольку дефазикационная сфера сделана из сверхплотного сплава, не пропускающего организмы, пребывающие в нематериальном состоянии. По крайней мере, если параметры безопасности не превышены. Того, что бывает при их значительном превышении, пока не видел ни один смертный.

Поэтому, когда Пенелопа появилась – или материализовалась, – наступила гробовая тишина.

Пенелопа выглядела совершенно буднично. Правда, ее окружало жутковатое сияние, которое всегда возникает при переходе в нематериальное состояние, словно неосязаемые молекулы верхнего слоя кожи не могут вступить в нормальное взаимодействие с когерентными молекулами воздуха. Но если не считать этого, она не изменилась. Конечно, никто не мог запихнуть ее обратно в дефазикационную сферу, схватить за руку или хотя бы прикоснуться к ней. И неважно, сколько народу завопило, зарыдало и принялось о чем-то умолять Пенелопу. Крики и возгласы не имели ровным счетом никакого значения, потому что мой мир разлетался в клочья. Я бы мог порадоваться, что одна из клеток призрака, в который превратилась ее плоть, наполовину принадлежала нашему будущему ребенку – пока еще даже не эмбриону, – но мне было не до смеха.

Повторяю, все перестало иметь какое-либо значение, поскольку в буквальном смысле слова стало нематериальным.

А ведь мы могли сделать очень много. Мы могли принести сюда новую жизнь. Это, вероятно, изменило бы нас обоих, сделало нас лучше, починив в наших мозгах сломанные механизмы, которые не позволяли нам стать счастливыми, когда до счастья было рукой подать. Однако дело было не только в искорке жизни, которая зародилась в Пенелопе. Одновременно с этим в реальности возникало место – некое укрытие, – где мы оба могли бы освободиться от самих себя, сбросить личины нашего прошлого и давящего на нас будущего. Такова магия создания жизни: она подбирает все неверные решения, которые ты принял на ее протяжении, и превращает их в необходимые шаги на тропе, ведущей к твоему дому.

Знаете, в тот день я на микроскопическую секунду обрел дом. Он был размером с одну-единственную клетку, но туда вместилось все, чего я когда-либо желал.

Я бессильно опустился на пол и молча уставился на Пенелопу. А Пенелопа смотрела на меня.

Она прикоснулась к своему животу. Мне хочется думать, что в тот миг она пожалела о своем поступке, решила сохранить нашего ребенка и создать семью.

Но увы, было слишком поздно. Даже если бы Пенелопа и собралась вернуться в дефазикационную сферу и запустить процесс в обратную сторону, она бы вообще ничего не смогла. Она потеряла способность двигаться и начала распадаться. Ее нейроны не могли отдавать команды мускулам, те были неспособны проворачивать кости – да и кости стремительно истаивали. Само сердце Пенелопы не могло забиться, как и сердце нашего нерожденного ребенка тоже никогда бы не могло забиться в материнской утробе – той попросту не было.

Пенелопа истаивала в воздухе. Нет, они оба. Они оба развеивались прямо передо мной. Ее ладонь, прижатая к животу. Ее глаза, замершие в ужасе, сожалении, печали. И точно такие же – мои.

Я пытался запомнить каждую мельчайшую деталь ее облика, пока она еще сохраняла его, но был не в силах оторваться от ее глаз. Ее молекулы разделялись, расплывались во всех направлениях, через стены, потолок, пол.

Вскоре от Пенелопы не осталось ничего.

34

Не скажу, что мой мир идеален. Людей все еще гнетут тревога, и стресс, и разбалансированность нервной системы. Фармацевтические препараты используются с бешеным размахом. Постоянная паника из-за оценки своего общественного статуса доводит кое-кого до истерик. Власти коррумпированы, неверность сильно ранит, а браки часто рушатся. Любовь бывает безответной. Детство может проходить либо на игровой площадке, либо в темнице. Бывает, что люди от природы мало на что способны в постели, и это не исправить никаким валом интерактивной порнографии.

Зато у нас есть явные преимущества. В мире, построенном на безграничной энергии, вырабатываемой Двигателем Гоеттрейдера, нефть почти ничего не значит, других ресурсов – в избытке, и каждый имеет доступ к всевозможным благам, включая и пресловутые технические достижения. Не все соглашаются жить в глобальной техноутопии, и не сказать, чтобы между странами не было напряженных разногласий и дипломатических демаршей, но оружие столь замысловато, а жизнь так комфортабельна, что за три десятка лет настоящих геополитических конфликтов в принципе не случилось.

За что воевать-то?

Очень жаль, если это кажется наивным или удручающим, но что есть, то есть.

Доминирующим социальным мотивом стали научные открытия, ведь при неограниченных ресурсах можно воплотить в реальность даже самую причудливую теорию.

Для религии в общественной жизни осталось мало места. Сотни миллионов еще считали себя религиозными, что относилось, скорее, к культурно-имитационной сфере. Вроде народных танцев и вареников.

Этика не скатилась к нигилизму. В моем мире попадались люди добрые и грубые, щедрые и жадные, смелые и трусливые, проницательные и тупоумные, самоотверженные и склонные к саморазрушению, волевые и бездеятельные, радостные и печальные. Можно и на драку нарваться, если скажешь что-то не то – не тому человеку и не в том баре.

Ущербные личности порой принимают дурные решения, а умники делают глупости. Но место в мире находится для каждого, кто захочет.

Что такое религия? А философия, а искусство?

Зачем это? Вот главный вопрос…

Если живешь в жалком мирке, основанном на несправедливости и ядовитых вожделениях, ответ будет уклончивым и разочаровывающим. И всегда найдется некое «потому», из-за которого и происходят беды человечества. Но ведь такова наша природа. Всем нужны деньги. Правительство себе на уме.

Нас вечно дергают за ниточки волшебники-кукловоды, прячущиеся в убежище среди звезд. И словечко «потому» никогда не дает ответа на вопрос «зачем».

Экзистенциальное различие между моим прежним миром и этим миром заключается в том, что там, откуда я пришел, «потому» было очевидно – достаточно посмотреть вокруг. Никому не требовалось задаваться вопросом «зачем?». Мы и так знали ответ. Мы были счастливы. Наша цель состояла в том, чтобы поддерживать такое блаженное состояние, а если возникала возможность, мы вносили какие-нибудь коррективы или улучшения для тех, кто придет после нас. Точно так же поступали и наши предки.

Думаю, я дал здесь неплохое рабочее определение идеологии – системы верований столь всестороннего охвата, что вопросы в ней становятся несущественными, поскольку ответы на них очевидны.

Но тот мир не был идеальным. Там делались ошибки. Происходили несчастные случаи. Сталкивались амбиции. Страдали люди. Умирали матери. Сыновья не могли понять, почему отцы не любят их. Женщины беременели и не желали детей. Случались самоубийства.

Но это был хороший и здоровый мир, в котором достойную жизнь вели миллиарды людей: и эгоисты, и альтруисты, а большинство – серединка на половинку. Никто из них не заслуживал того, что я сделал с ними.

35

Я очнулся в больнице. В голове еле-еле шевелились спутанные мысли. Сначала я подумал, что оглох, но это просто работала система звукоподавления в моем стерильном боксе восстановительной терапии. Мне долго не удавалось сфокусировать зрение, как будто световые волны, возбуждавшие мои зрительные нервы, разлохматились по дороге. Похоже, я был в очень плохом состоянии, если меня до предела накачали психотропными препаратами.

Вероятно, причиной всего, что произошло позже, стала ошибка врачей в дозировке. Может, неврологические сканеры неверно определили у меня состояние эндокринной регуляции. А может, у меня просто не было иного выбора.

И снова попробуем понять: является ли каждый сделанный нами выбор действительно выбором? Мозг можно уподобить постоянной буре с огромными волнами, молниями и громом. И этот самый шторм разыгрывается в трех фунтах сырого мяса. Существуют ли вообще сознательные решения или наши действия представляют собой инстинктивную реакцию, приукрашенную дурно оформленной логикой?