Бентли Литтл

Наследие

Глава 1

Когда она позвонила на работу, Стив Най сразу понял: что-то стряслось.

Мать никогда не звонила ему на работу. Нет, не так: просто никогда ему не звонила. Или почти никогда. Когда он в последний раз с ней разговаривал – на Пасху? На День матери? Определенно, они не самая любящая на свете семья: с родителями Стив виделся лишь на днях рождения и по большим праздникам. Вот почему, когда секретарша Джина, просунув голову в дверь, сказала: «На первой линии твоя мама», Стив отхлебнул из бумажного стаканчика с логотипом «Старбакс» большой глоток кофе и лишь затем нажал красную кнопку.

– Алло! Мама?

– Я звоню из-за твоего отца.

Как обычно – ни «здравствуй», ни «как живешь». Сразу к делу. Стив не очень понимал, что отвечать, поэтому просто ждал.

– Он пытался меня убить.

Вот тут Най широко раскрыл глаза и едва не подскочил на стуле.

– Что случилось? – спросил он. – Как ты?

Мать на другом конце провода вздохнула.

– Ну у меня сломана рука…

– О господи!

Пауза.

– Думаю, тебе лучше приехать.

– Где ты сейчас? В больнице?

– Нет, дома.

– Дома? А когда это произошло?

– Вчера.

– Вчера?! Господи Иисусе, мама, почему ты мне сразу не позвонила?

– Стивен, ты уже дважды помянул Господа всуе! – резко оборвала мать.

Най внутренне сжался от ее холодного, жесткого, такого знакомого тона.

– Знаешь, мама, у меня есть причины волноваться, – огрызнулся он. – Почему ты не позвонила сразу? – Следующий вопрос почти невозможно было произнести вслух, но Стив все же спросил: – И где папа? В тюрьме?

Сама мысль об этом казалась нелепой, смехотворной. Джозеф Най – самый добропорядочный человек! Просто невозможно вообразить его за решеткой…

– Нет. В больнице, под наблюдением.

– Он действительно пытался тебя убить?

– Да.

– Убить… – повторил Стив вслух, не в силах поверить.

– Вот именно.

– Как это произошло?

– Лучше тебе приехать.

– Мама…

– Не хочу говорить об этом по телефону!

– Хорошо, хорошо. Приеду, как только смогу.

Как обычно, не прощаясь, оба повесили трубки.

Стив выключил компьютер, борясь с подступающей паникой. Рассказанное матерью не укладывалось в голове. Отец напал на нее… пытался убить… сломал ей руку… Бред какой-то. Быть может, его родители – не самая любящая пара на свете, но уж точно самая вежливая. Пусть он никогда не видел, чтобы они целовались, обнимались или хотя бы держались за руки, – однако он не помнил и ни одной супружеской ссоры, даже легкого разногласия. Да уж, согласны они были всегда и во всем, особенно в том, какой у них никудышный сын! Неизменно ровный тон, постоянные «спасибо», «пожалуйста» и прочие вежливые словечки… И вдруг – отец нападает на мать и ломает ей руку! Безумие. Просто безумие. Запирая свои заметки в нижнем ящике стола, Стив заметил, что руки дрожат.

Сказав Джине, что сегодня не вернется, и попросив переключать входящие звонки на автоответчик, он промчался мимо ее стола к кабинету Марка Маккола. Глава отдела, как обычно, откинувшись в кресле за огромным столом, читал «Уолл-стрит джорнал». Стив побарабанил костяшками пальцев по дверному косяку. Маккол поднял голову, и на его лице отразилось легкое раздражение.

– Да?

– Мне придется уйти до конца дня, – объяснил Стив. – В семье неприятности.

– Джину предупредите, – равнодушно буркнул Маккол и снова уткнулся в газету.

Стив кивнул и, помахав Джине, выскочил на улицу. Он жил и работал в Ирвайне, родители – в Анахайме; даже если не будет пробок, дорога до родительского дома займет не меньше получаса. Почему мать не позвонила ему вчера из больницы? Чего ждала? Причин могло быть множество – начиная с того, что они с матерью не слишком-то близки. Впрочем, в голове засели ее слова: «Не хочу говорить об этом по телефону». Похоже, случилось что-то еще – что-то такое, о чем лучше не говорить вслух. Путь до парковки Стив проделал бегом.

Радио, настроенное на местную станцию, каждые двенадцать минут передавало информацию о пробках, однако о заторе между шоссе на Сан-Диего и на Санта-Ану по радио ничего не сказали, и лишь час спустя Стив миновал Диснейленд и свернул к Анахайму. Повернул направо возле старого здания «Тако Белл», недавно переоборудованного в нечто под названием «Терияки-Бургер», проехал мимо длинного ряда авторемонтных мастерских и магазинов запчастей – своего рода буферной зоны перед жилыми кварталами. Светофор, «кирпич», поворот налево, снова направо… прибыли.

Родительский дом совсем не изменился со времен его молодости; а вот окрестности изменились сильно, и к худшему. На лужайке перед соседним домом, где когда-то жили Свенсоны, на выгоревшей пожухлой траве стояла, скрестив руки на груди, девочка-подросток, вся в татуировках и с торчащими зубами, и смотрела на Стивена с мрачным вызовом. Дом с другой стороны давно пустовал, лужайка перед ним заросла сорняками, и к табличке «Продается» было приписано красными буквами: «ПРАВО ВЫКУПА ПОТЕРЯНО». Через улицу, напротив ядовито-розового домика с заколоченными окнами, тусовались четверо парней-латиноамериканцев с бритыми головами и в одинаковых белых футболках.

Только дом родителей все такой же – словно вышел из фильма про семейку Брэйди[1]. Окна блестят, на стенах ни пятнышка, лужайка аккуратно подстрижена, в цветочном ящике цветет герань. «Интересно, кто подстригает им лужайку?» – мелькнуло в голове, и Стив вдруг сообразил, что никогда раньше не задавался этим вопросом. Вряд ли сам отец – для такой работы он уже староват. Должно быть, нанимают садовника или соседского мальчишку. С самого переезда в этот дом (Стиву тогда было тринадцать) и до отъезда в колледж лужайку стриг он – но никогда, даже подростком, ничего за это не получал. Отец говорил: работа по дому – его долг как члена семьи, платить за это – просто нелепость. Если Стиву нужны карманные деньги, пусть заработает их где-нибудь еще. Например, подстрижет лужайку соседям.

Не то чтобы Стив возражал. О нет! В те годы он рад был любому предлогу сбежать из дома.

Звонить Стив не стал – просто толкнул дверь, и она открылась. Ну вот, опять! Тысячу раз он просил родителей запирать дверь даже днем, объяснял, что времена изменились… Увы, они застряли в каком-то своем мире, в идеальном мирке старого телесериала, и не желали принимать простейших мер предосторожности. Просто чудо, что их до сих пор не обнесли. Или не убили…

– Мама! – позвал Стив, входя в гостиную. – Мама!

– Я здесь!

Стив вошел в следующую комнату: у родителей она называлась «комната с телевизором». Мать смотрела «Шоу Опры». Съежилась в просторном кресле, маленькая, хрупкая и какая-то неожиданно старая. Отчасти, понял Стив, такое впечатление возникло от того, что она сидит в кресле отца – он привык видеть в нем своего старика, куда более массивного; а отчасти – оттого, что она и вправду старая. В сознании Стива мать вечно оставалась женщиной лет сорока пяти, какой была, когда он ходил в школу. И всякий раз, видя ее, он с удивлением вспоминал о том, сколько воды утекло. Но сейчас – с рукой на перевязи, с бледным осунувшимся лицом – она выглядела совсем старушкой, слабой и одинокой.

Стив тяжело опустился на кушетку напротив.

– Как ты?

– Все хорошо.

Странно было разговаривать с матерью наедине. Он и не помнил, когда в последний раз видел ее одну, без отца.

– Так что произошло?

– Он на меня напал.

– Как? Где?

– Прямо здесь. Перед домом. Я приехала из «Уолмарта», только вышла из машины – и вдруг он прыгнул прямо на меня. Просто выскочил из дома и набросился на меня.

– О господи!

Мать смерила его неодобрительным взглядом.

– Извини, – пробормотал Стив. – Просто не могу поверить, что папа такое сотворил.

– Подбежал сосед и оттащил его от меня. Если б не этот молодой человек, быть может, я бы сейчас здесь не сидела. Я лежала на земле, а он меня бил. И с таким лицом… – Она вздрогнула и покачала головой. – Он хотел меня убить. Точно тебе говорю. Потом тот молодой человек оттащил его от меня, и кто-то вызвал полицию. К тому времени, как приехали полицейские, твоего отца держали уже четверо мужчин, а он вырывался и вопил что есть мочи. Я сломала запястье – упала на руку, когда он меня повалил, – но в остальном все нормально. Просто синяки.

– А ты не подумала, что стоит мне позвонить? Чего ты ждала целые сутки?

– Ты и дальше будешь меня перебивать или дашь рассказать все по порядку?

Стив промолчал и отвернулся. В столбе солнечного света, падающего из окна, кружились пылинки: появлялись, и исчезали, и снова появлялись. Такие пылинки в лучах солнца он видел в детстве, когда бывал у дедушки с бабушкой. Когда и как случилось, что дом, где он вырос, стал домом стариков?

– Меня отвезли в неотложку, в Анахаймскую мемориальную больницу, и наложили гипс. А отца – в психиатрическое отделение. Я сначала думала, что его посадят в тюрьму, но, должно быть, полицейские сразу увидели, что с ним что-то неладно – они, наверное, часто с таким сталкиваются. И отвезли его в больницу. Я пыталась с ним поговорить, но он только орал на меня. Спросили, не хочу ли я остаться с ним; я не хотела, и меня отвезли домой.

«А мне-то почему не позвонила?» – снова мысленно спросил Стив. Почему предпочла пользоваться помощью посторонних людей, а не звонить сыну? Впрочем, Стив знал: об этом спрашивать – значит ее злить. А кроме того, сомневался, что хочет знать ответ.

– В тот же вечер его перевезли в Ветеранский госпиталь, – продолжала мать. – Оттуда мне позвонил врач. Отец и сейчас там, под наблюдением.

– А они понимают, что произошло? Почему он на тебя напал? Что с ним было – удар, какой-то… не знаю… какой-то припадок или что? – Стиву требовалось какое-то объяснение, название, ярлык, который сделает то немыслимое, что произошло с отцом, чуть более реальным.

Мать кивнула.

– Да, врачи думают, что он перенес инсульт. И надо сразу тебя предупредить: говорит он по большей части бессмыслицу. Что-то перемкнуло у него в мозгу: самому ему кажется, что он говорит нормально, а на самом деле несет какую-то чушь. – На ее лице отразилась боль. – Тяжело это слушать…

– Но это не объясняет, почему отец на тебя напал.

– Верно. Поэтому он под наблюдением.

– Значит, в Ветеранском госпитале?

– Да, в Лонг-Бич. Он там уже лежал – с сердечным приступом, помнишь? Я не уверена, что там хороший уход…

– А сегодня что-нибудь было? Какие-нибудь новости? – спросил Стив. Он все не мог поверить, что мать целый день ждала, прежде чем с ним связаться.

Она покачала головой.

– Хочешь, я позвоню туда и узнаю?

Мать оскорбленно выпрямилась.

– Он напал на меня. Сломал мне руку. Называл меня… называл… я не могу повторить как… – Ее губы сжались в тонкую обиженную линию.

Отец обзывал мать какими-то непристойными словами?! Дико слышать. На памяти Стива он даже слова «черт» не произносил.

– Прости, – покаянно пробормотал Стив.

Разумеется, надо было догадаться! Мать обижена, что он не уделил должного внимания ее бедам. Хоть и сама заверила, что с ней всё в порядке, хоть и благополучно добралась домой, а отец сейчас заточен в психиатрическом отделении… Мать всегда была эгоисткой, и вряд ли возможно ее убедить, что в долгосрочной перспективе инсульт куда серьезнее сломанной руки.

Еще несколько минут они обсуждали травму матери – неловко, неумело: оба не привыкли общаться друг с дружкой наедине. Мать хотела сочувствия, однако на все вопросы отвечала, что с ней всё в порядке и беспокоиться не о чем. В конце концов, уже довольно жалким тоном, Стив спросил, чем может ей помочь: купить лекарства, сходить в магазин или, может, постирать, пропылесосить, еще что-то сделать по дому…

– Не нужно, я со всем справляюсь, – ответила она.

Стив взглянул на часы. Два часа дня – уже поздновато.

– Я съезжу к папе. Не хочешь со мной?

Мать покачала головой.

– Не могу, – проговорила она, и на лице ее промелькнуло странное выражение – сразу и смущение, и гнев, и испуг.

Телефона больницы у матери не оказалось, так что Стив позвонил в справочную службу, набрал полученный номер и попросил оператора соединить его с палатой отца. Дежурный ответил, что отец все еще под наблюдением и сейчас спит. Новостей о его состоянии нет, доктор будет чуть позже – и, конечно, встретится и поговорит со Стивом.

Най повесил трубку и снова взглянул на часы. Они с Шерри собирались сегодня вместе поужинать. Может, успеет смотаться в Лонг-Бич, вернуться и в шесть забрать ее из библиотеки? Нет, вряд ли: ведь ехать придется по шоссе в час пик…

Несколько секунд Стив раздумывал, как лучше поступить: отменить свидание с Шерри или сегодня поужинать с ней, а к отцу поехать завтра. Потом сообразил, что сам такой вопрос звучит на редкость красноречиво, устыдился, позвонил Шерри и сказал, что сегодня с ней встретиться не сможет – отец попал в больницу. Шерри заахала, даже предложила съездить в больницу с ним вместе; но тут он соврал, что уже в дороге, пообещал позвонить вечером и дал отбой. Не хватало только, чтобы Шерри увидела отца в таком состоянии!.. Затем он попрощался с матерью, ей тоже пообещал позвонить и узнать, как она, едва вернется домой, – и отправился в путь.

Ветеранский госпиталь в Лонг-Бич оказался многоэтажным зданием, со всех сторон окруженным громадной парковкой. Было в нем что-то от советских казенных учреждений – никакой красоты, строгая функциональность; унылые серые стены и грязные окна тоже не внушали особой бодрости. Стив несколько раз объехал больницу кругом, прежде чем нашел, где припарковаться: какой-то красный «Джип» прямо перед ним неожиданно попятился и освободил место. Дальше пришлось долго идти пешком, и его едва не сбил какой-то чудила на «Хаммере», гнавший по узкому парковочному проезду милях на пятидесяти в час. Наконец Стив вошел внутрь и поинтересовался, как попасть в палату 242 – к отцу. Неулыбчивый человек за конторкой ответил: «Это на втором этаже», – и махнул рукой в сторону лифта в дальнем конце почти пустого холла. В лифте Стив ехал один. Вдоволь поскрипев и повздыхав, престарелая машина разжала челюсти и выпустила его в огромный коридор, идущий, казалось, вдоль всего здания: в дальнем конце его смутно маячили человеческие фигуры.

В коридоре воняло. Воняло рвотой и лекарствами, какой-то химией и фекалиями. Стив продвигался по коридору, прикрыв нос и стараясь дышать через рот; но медсестры и санитары, попадавшиеся ему навстречу, должно быть, притерпелись к запаху и вовсе его не замечали. По обеим сторонам сквозь приоткрытые двери Най видел темные палаты со множеством кроватей: примерно так Стив представлял себе тюремную больницу. Мимо проехал пациент в коляске, без ног и с повязкой на глазу. Стив поспешно отвел взгляд, потом сообразил, что это может обидеть инвалида, взглянул на него, готовый улыбнуться. Пациент ответил ему сердитым взглядом своего единственного глаза и проехал мимо.

– Где мои таблетки?! – завопил вдруг кто-то в палате слева. В отчаянном вопле звучала такая боль, какую Стив и представить себе не мог; однако никто вокруг словно не услышал. – ГДЕ МОИ ТАБЛЕТКИ?! – снова завопил больной.

И в таком-то месте заперли отца?!

Наю здесь совсем не нравилось. А кроме того, в глубине души он боялся встречи с отцом. Да, из слов матери ясно, что мозги у него не в порядке, – и все же Стив представлял себе знакомую картину. Ему казалось: к тому времени, как он доберется до отца, тот придет в себя и, разумеется, во всем обвинит сына. Как обычно. Будет рвать и метать из-за того, что его перевезли сюда из Анахаймской больницы. Мысль эта была так неотступна, что, подходя к дверям палаты номер 242, Стив уже придумывал себе оправдания.

Таблички или чего-то подобного с надписью «Психиатрическое отделение» он нигде не заметил, так что поначалу даже подумал: произошла ошибка, отца положили не туда. Ведь он должен быть под психиатрическим наблюдением – а все пациенты, которых Стив здесь видел и слышал, страдали физически. Но потом сообразил: он же в Ветеранском госпитале. Естественно, тут кругом калеки. Должно быть, весь этот этаж и есть психиатрическое отделение.

Он постоял немного перед дверью, собираясь с духом, и заглянул внутрь. Палата оказалась небольшая, всего на троих – не как те барачного вида помещения, что остались позади. Отец лежал ближе всех к двери. Лампы в палате светили так приглушенно, что ровно ничего не освещали, однако света из коридора хватило, чтобы разглядеть: отец не просто лежит на больничной кровати – он к ней привязан. Глаза у старика были закрыты, дышал он глубоко и ровно. Стив приободрился, подошел к кровати и задернул шторку, отделявшую «комнату» отца от других пациентов.

Воняло здесь еще хуже, чем в коридоре; пришлось зажать нос. Кто-то из соседей отца явно страдал серьезными проблемами с кишечником.

– ГДЕ МОИ ТАБЛЕТКИ?! – снова завопил вдалеке беспокойный пациент, а еще один, дальше по коридору, завыл, как волк.

Но в палате отца было тихо, если не считать тихого бульканья какого-то аппарата по другую сторону от задернутой шторки. Спящий, отец выглядел бледным и изможденным – почти безжизненное тело. Ремни, пристегивающие его к кровати, очевидно, призваны были уберечь самого отца или окружающих от новых припадков ярости, а на деле усиливали ощущение, что перед Стивом лежит труп.

«Вот таким он будет, когда умрет», – подумал Най.

Он знал, что должен быть расстроен, опечален… но ничего не ощущал. Хотел хоть что-нибудь почувствовать – и не мог. Разве что стыд за свою бесчувственность. Стив пытался найти себе оправдания: говорил, что отец пожинает то, что посеял, что и в лучшие свои годы он был жестким, безжалостным человеком, никогда не упускал случая напомнить, что единственный сын горько его разочаровывает… Не помогало. В конце концов, Стив уже не ребенок и за свои чувства, поведение и действия отвечает сам.

Нет, кое-что он, конечно, чувствовал. Облегчение. Глядя на недвижное тело отца, Най радовался, что старик крепко спит и не может накинуться на него с упреками.

И за эту мысль Стиву тоже было стыдно.

Он снова взглянул на фигуру на кровати. Прежде отец был всегда безукоризненно причесан и выбрит; теперь же редеющие седые волосы растрепались, на щеках и подбородке проступила серая щетина. Одинокий, опустившийся старик. Неприятно было видеть его таким.

Стив переминался у кровати, не совсем понимая, что делать дальше. Должно быть, отец сейчас на успокоительных – значит, крепко спит и будет спать еще долго. А если проснется? Что ему сказать? Вообще-то надо найти врача и поговорить с ним; но, вернувшись в коридор, Стив не то что врача – даже медсестру найти не смог. Пришлось пройти почти до начала коридора, пока навстречу ему попался кто-то из медперсонала и рассеянно пообещал «кого-нибудь прислать».

Зажимая нос, Стив вернулся в палату, по пути отметив, что вопит здесь не только тот парень, которому нужны таблетки. Снаружи доносился целый нестройный хор орущих или воющих голосов. В такой обстановке и здоровый запросто свихнется.

Он сидел у постели отца и ждал. Обстановка госпиталя не внушала никакого доверия, и Стив готов был увидеть пожилого, замученного жизнью доктора, для которого все пациенты на одно лицо. Однако врач в белом халате, что появился наконец перед ним и с улыбкой пожал ему руку, выглядел не только компетентным, но и заботливым.

– Рад, что вы приехали, – сказал доктор Кёртис. – Понимаю, почему ваша мать пока избегает посещений; однако для нас очень важно объяснить кому-либо из ответственных членов семьи, что именно происходит с вашим отцом. Необходимо принять определенные решения, и хотелось бы, чтобы те, кто будет их принимать, были максимально информированы. – Он вытащил из ящика над кроватью медицинскую карту. – Поначалу мы решили, что ваш отец страдает от болезни Альцгеймера: именно такой первоначальный диагноз поставили ему в Анахайме. Затем мы провели некоторые дополнительные исследования…

– Я думал, у него был инсульт, – заметил Стив.

– Точнее, целая серия инсультов, как показала томография. Но, помимо этого, ваш отец, по-видимому, страдает деменцией.

Стиву показалось, что на него рухнула сверху каменная плита. Деменция. Точного медицинского значения этого слова он не знал, только обиходное, однако и этого было достаточно, чтобы понять: дело серьезное, очень серьезное. Нечего и надеяться, что отца подлечат немного и отпустят домой.

– Деменция – это общий термин, описывающий целый набор различных мозговых расстройств, – продолжал доктор Кёртис. – Ваш отец страдает, по-видимому, от лобно-височной деменции, также называемой болезнью Пика. Она характеризуется лобным дерегуляторным синдромом, при котором больной демонстрирует поведенческие проблемы, чаще всего апатию или агрессию. В случае вашего отца очевидно второе. Кроме того, пациенты с этой болезнью страдают от семантической деменции: иначе говоря, у них пропадает память на слова. Ваш отец не может вспомнить значения слов. То есть сами слова помнит, но не связывает их с соответствующим значением. Мозг выбирает их случайным образом, и чаще всего они не имеют никакого отношения к тому, что он пытается сообщить.

– И долго это продолжается? – в недоумении спросил Стив. – Я так понял, что все произошло внезапно…

– Несомненно, симптомы присутствовали уже какое-то время, хотя, очевидно, проходили незамеченными. Скорее всего, они были слабо выражены. Наверное, ваш отец часто раздражался, или его злило что-то такое, на что прежде он и внимания не обращал…

«В жизни не бывало такого, чтобы отец на что-то не обратил внимания!» – мысленно заметил Стив. Да уж, ни единой возможности разозлиться его старик не упускал.

– …возможно, ему бывало трудно подобрать слова, или он употреблял одно слово вместо другого. Скорее всего, это могла бы заметить ваша мать – хотя нередко симптомы развиваются так постепенно и проявляются так нечасто, что долго остаются незамеченными.

– А потом инсульт…

Врач кивнул.

– Инсульт, несомненно, ускорил течение болезни.

Стив глубоко вздохнул. Настало время задать главный вопрос.

– Скажите, можно ли что-то сделать? Как-то это остановить?

– Лекарства существуют, – ответил врач. – Но вылечить это нельзя. Те препараты, что мы даем вашему отцу, помогают контролировать симптомы. Остановить болезнь невозможно. Самое большее, на что мы можем надеяться, – немного затормозить ее развитие.

Стив знал, что сыновний долг требует посоветоваться с другими врачами – и он постарается уговорить на это мать, – но еще знал точно: бегать по специалистам, читать литературу и превращаться в эксперта по душевным расстройствам он не станет. Прежде всего отец опасен для себя и для окружающих. Очевидно, что он тяжело болен и должен находиться в больнице. Да и доктор Кёртис вызывал доверие: специалист явно компе- тентный.

Вдруг отец проснулся. Резко дернулся в сковывающих его путах; тело напряглось, на шее вздулись жилы, глаза выкатились из орбит.

– Папа! – позвал Стив.

– Нет!

Отец смотрел на него с нескрываемым гневом, но и с недоумением. Ясно было, что он чертовски зол на Стива, – и так же ясно, что не узнает его.

Стиву даже стало легче. То, что отец его не узнал и, быть может, тут же забудет об их встрече, не освобождало от ответственности, зато защищало от упреков; рассеялся страх, что отец начнет, как бывало, бранить его, распекать и язвить. Однако, встретившись с непонимающим взглядом старика, наряду с облегчением Стив ощутил и иное чувство: сожаление об утраченных возможностях. Никогда, никогда уже он не докажет отцу, что чего-то стоит, никогда не заставит признать и оценить себя. Даже если станет великим писателем или откроет лекарство от рака – черт, да хотя бы выиграет в лотерею! – отец не поймет. Эта дверь закрыта навсегда.

– Ручки! – завопил вдруг старик. – Карандаши!

– Сейчас вы видите оба основных симптома, – негромко заметил врач. – Беспричинную агрессию и поражение семантической памяти.

– Карандаши!

– Его раздражает, что мы его не понимаем, и это провоцирует еще большую агрессию.

Стив подошел ближе. Будь они в кино, сейчас он накрыл бы руку отца своей рукой; но в семье Наев такие нежности не приветствовались.

– Папа! Это я.

– Стив?

Взгляд старика вдруг прояснился.

– Почему я здесь? – почти жалобно спросил он. – Что случилось? Где твоя мать?

Как ни странно, это было куда хуже гнева. К гневу отца Стив привык и кое-как научился с ним ладить. Но меньше всего ожидал растерянности и страха – и что с ними делать, не понимал. Он мог лишь беспомощно смотреть на отца.

– Что произошло?

Прежде чем Стив успел придумать ответ, сознание старика померкло – разом, как пропадает радиосигнал. Отец нахмурился, затем улыбнулся и произнес отчетливо:

– Стиль жизни факсовый щенок!

– О чем я вам и говорил, – вздохнул врач. – Со временем моменты просветления будут случаться все реже и становиться все короче. Остановить процесс невозможно, можно лишь немного его замедлить. Если у вас есть несколько минут, зайдем ко мне в кабинет, я дам вам кое-какую литературу и поясню возможности дальнейшего лечения, чтобы вы могли обсудить это с вашей матерью, прежде чем решать, что делать дальше.

Стив кивнул и следом за врачом вышел из палаты.

До дома он доехал уже в темноте – и был благодарен судьбе за пробки. Возвращаться домой не хотелось, звонить матери и Шерри – тем более. Он сидел в сгущающихся сумерках, мало-помалу продвигаясь на север в плотном потоке машин, слушал радио, смотрел вперед и до боли в пальцах сжимал руль.

Глава 2

Покидая Нью-Мексико

После Альбукерке она проснулась, заворочалась на сиденье. Ночь была темной, безлунной, и лицо ее в слабом свете приборного щитка будто светилось собственным светом.

– Где это мы? – спросила она.

– Почти в Санта-Фе.

– Останавливаться будем?

– Будем. Я устал, надо вздремнуть.

– Разбуди, когда приедем.

Она откинулась в темноту сиденья и снова заснула. Ну и слава богу. Две недели назад Сьюзи казалась ему идеальной спутницей – бодрая, энергичная, всегда в хорошем настроении. Вскоре ее неизменная бодрость перестала забавлять и начала раздражать. Он предпочитал ехать в тишине, глядя в окно, наедине с собственными мыслями. А Сьюзи требовался постоянный шум, она включала радио или заполняла паузы болтовней. Отдохнуть удавалось, только когда она спала.

В зеркале заднего вида еще маячили огни Альбукерке. Слишком много людей на свете. Все больше людей, все меньше свободного места. Вспомнилась картина из детства – заброшенная фабрика по соседству, буйная поросль молодой травы, пробивающаяся сквозь асфальт… Было в этой картине что-то утешительное: природа возвращает себе то, что по праву принадлежит ей. Увы, война с природой шла слишком долго – безжалостная, позиционная война; природа проиграла, у нее нет больше ни сил, ни воли возвращать себе утраченные позиции. Она уходит.

Хорошо, что Сьюзи спит и не мешает ему думать эти невеселые думы.

На первом же съезде к Санта-Фе он свернул и поехал мимо бесконечных заправок, магазинчиков, гостиниц, пока не увидел мотель со светящейся вывеской: «Свободно». Сьюзи крепко спала; он не стал ее будить – просто остановился, зашел в холл и вернулся уже с ключом от номера.

В номере она стянула с себя все, заползла под одеяло и немедленно уснула. Он был разочарован: в глубине души надеялся на секс. Пришлось подрочить в ванной.

Душ взбодрил, спать больше не хотелось; он прилег рядом, взял с тумбочки пульт и включил телевизор. Сьюзи, не просыпаясь, прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, закинула руку ему на пояс, – и он пожалел о том, что больше не хочет секса. Пожалуй, она не возражала бы, разбуди он ее таким способом. Может, ей даже понравилось бы…

Он рассеянно переключал каналы, пока не наткнулся на старый фильм с Джеком Леммоном и актрисой, на удивление похожей на его бывшую жену. Некоторое время смотрел кино, забывшись в глупенькой комедийной интриге; потом фильм прервался рекламой, и волшебство рассеялось. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Где-то сейчас Фиби, с кем, чем занимается… Уж наверно, сейчас ей живется лучше, чем тогда с ним.

Ему-то точно лучше без нее.

Жили они в тупичке на окраине Финикса, в квартале маленьких, похожих, как две капли воды, домишек с такими же одинаковыми двориками. Дома были съемные, дешевые, садов при них не водилось. Даже после двух лет жизни никто из соседей не позаботился посеять траву; дворы зарастали желтым бурьяном, стелющимся по жесткой, выжженной солнцем земле. В бурьяне играли чумазые дети и раскидывали где попало сломанные игрушки. В соседнем доме жил коп с женой; не меньше раза в неделю они устраивали грандиозное выяснение отношений среди ночи, и кончался скандал всегда одинаково – коп хлопал дверью, вскакивал на мотоцикл и уезжал от греха подальше.

Вот в таком месте проходила их семейная жизнь; и самое страшное, что они там не были чужими. И развелись не потому, что невзлюбили друг друга, – скорее, потому, что оба ненавидели так жить. Дом продали; он переехал в Денвер, потом в Миссулу, потом в Шейенн, а она… Бог знает куда.

Порой он задумывался, чем бы дело кончилось, если бы они не расстались? Наверное, он стал бы ее бить. А может, она зарезала бы его во сне. Так или иначе без насилия не обошлось бы…

Реклама закончилась, снова начался фильм, но смотреть было уже неинтересно. Он выключил телевизор и заснул рядом со Сьюзи, думая о Фиби, и о Финиксе, и о соседе-полицейском.

* * *

Утро. Турист из Нью-Йорка тащит вниз по ступенькам Настоящую Индейскую Лестницу из Санта-Фе, сделанную на Филиппинах. Весомое доказательство, что побывал на Диком Западе. Интересно, куда он ее денет? Где разместит в своей нью-йоркской квартирке?

Хотелось посмеяться над дурнем-ньюйоркцем – но вместо этого он открыл перед ним дверь и с каким-то гнетущим чувством слушал, как тот рассыпается в благодарностях, таща свою добычу к машине. Чуть поодаль немолодая пара запихивала в багажник огромный индейский горшок: от этого зрелища стало еще тоскливее. Что они расскажут друзьям, когда вернутся домой? Как опишут свое путешествие? «Ночевали в “Мотеле номер шесть”, напротив “Денни”, по соседству с “Макдоналдсом”»? Или в рассказах приукрасят это место: придадут ему ландшафт, соответствующий их представлениям об экзотике, будут восторженно рассказывать о загадочном и диком Санта-Фе?

Он вышел в холл и отдал портье ключи. Прихватил с собой бесплатный кофе, наполнив пластиковый стаканчик до половины, чтобы не пролить, и вернулся к себе. Сьюзи уже оделась и застегивала сумку. Сегодня на ней были белые шорты, белый топ, волосы забраны в конский хвост.

– Королева корта, – сказал он.

Сьюзи рассмеялась, решив, что это комплимент. Он оглядел номер – проверить, не забыли ли чего, подхватил свою сумку, и вместе они пошли к машине.

Остановились в забегаловке под названием «Счастливая фасоль», съели на завтрак буррито, сидя на красных пластмассовых стульях за красным пластмассовым столом под красным пластмассовым тентом.

На шоссе выехали уже в десять. Небо здесь было точно такое, каким он его помнил: бескрайнее, синее, с разбегающимися во все стороны завитками облаков. Горы Сангре-де-Кристос, с покрытыми снегом вершинами, очень красивы; остановились, чтобы пофотографировать. Сьюзи хотела непременно сняться на фоне выщербленного временем и ветром известнякового столба, к которому уже выстроилась очередь. Припарковавшись, они подождали, пока снимутся и уедут остальные; затем Сьюзи, раскинув руки и подпрыгивая, перебежала через дорогу, встала у столба, и он ее снял.

Чуть позже они поссорились. Случилось это в Эль-Сантуарио-де-Чимайо, мексиканской церквушке, прославленной какой-то особой «чудесной грязью», исцеляющей болезни. Когда они туда приехали, маленькая пыльная парковка перед церковью была полным-полна, узкий немощеный подъезд тоже забит машинами, а возле церкви толпились единой массой страждущие латиноамериканцы и белые туристы.

В маленькую церквушку вошли вместе, но скоро ему стало не по себе в тесноте и духоте, и он вышел. Сьюзи догнала его несколько минут спустя, кипя от злости. Почему, он так и не понял. Решил не спрашивать. Зачем? И так ясно: он что-то сделал или чего-то не сделал, – а извиняться за то, в чем не виноват, не было никакого желания. Однако молчание не помогло избежать ссоры. По дороге к машине Сьюзи сообщила: в церкви она протянула ему руку, а он словно и не заметил! «Я действительно не заметил», – сказал он. «В этом-то и проблема, – сказала она, – вечно ты меня не замечаешь!» Дурацкий спор: но, как обычно, спорили они так, словно от этого зависела их жизнь, вспоминая предыдущие прегрешения, уходя все дальше и дальше в дебри воспоминаний, пока не обнаружили, что, стоя по обе стороны от машины, кричат друг на друга из-за чего-то, что он сказал в Вайоминге четыре дня назад.

Никто не мог победить в этом споре, и никто не хотел уступать. Надутые, не глядя друг на друга, они залезли в машину и не разговаривали, пока дорога не начала взбираться в гору; тогда Сьюзи придвинулась ближе, положила руку ему на колено и сказала: «Давай не будем ссориться!» Он подставил щеку для поцелуя, и Сьюзи, вполне успокоенная, с облегчением принялась делиться впечатлениями о поселках и зеленых долинах, мимо которых они проезжали.

С прошлого раза, когда он был в Таосе, народу явно прибавилось. На въезде в город они застряли в пробке и по главной улице тащились с черепашьей скоростью в хвосте у оливкового «Мерседеса», – а по тротуару мимо них проходил нескончаемый парад пожилых туристок в пончо, бахроме на всех частях тела и огромных солнечных очках.

– Я думала, Таос больше, – заметила Сьюзи.

Он покачал головой.

– Нет, городок маленький.

– Я думала, Таос больше, – повторила она.

Ему хотелось продолжить начатый в церкви спор: достать ее, уязвить, доказать, что замечания ее глупы, что сама она тупая, мелкая, скучная… но он промолчал – и продолжал продвигаться дюйм за дюймом в плотном потоке машин, а мимо них по тротуарам сновали нагруженные покупками пешеходы.

Сьюзи отвернулась и стала смотреть в окно.

– Очень скоро мы все всё будем делать через компьютеры. Покупать вещи. Платить по счетам. Читать книги, смотреть кино, слушать музыку. Из дома выходить вообще не придется.

Он попытался это представить – и вообразил себе нацию агорафобов, параноиков, страшащихся выглянуть за дверь, и опустевшие улицы, по которым, словно в «Безумном Максе», гоняют на футуристических мотоциклах банды психопатов. Быть может, для мира так будет лучше. Прекратится эта бесконечная застройка, мания впихивать в любой тихий уголок многоэтажные дома и торговые центры. Люди будут сидеть себе взаперти и пялиться в мониторы – и наконец оставят землю в покое.

А чем займется тогда он? Станет изгоем? Одним из тех немногих, кто предпочтет колесить по дорогам и платить наличными? Может быть…

В восточной части города дорога немного очистилась, и они свернули направо, к пуэбло – индейской деревне. Купили экскурсию, Сьюзи заплатила пять долларов сверху за право фотографировать. Молодой индеец сводил их в церковь, потом – на скромную площадь, рассказал немного о деревне и ее обитателях, поблагодарил и побежал обслуживать следующую порцию туристов.

Сьюзи громко восторгалась тем, как обитатели пуэбло близки к природе. Что до него – ему деревня напомнила городской трущобный район, очень маленький и грязный. На окнах вместо занавесок висели обрезанные простыни, на улице оборванные дети играли пыльными игрушками… Удивительно похоже на Финикс.

Пообедали в ресторанчике на краю резервации. Их провели в отдельный кабинетик у окна. Здоровенный жук с черными крыльями – таких жуков он никогда прежде не видел – громко жужжал и бился о стекло; но и официантка, и Сьюзи делали вид, что его не замечают, и он подумал: раз уж женщины не против жука, так чего выступать?

Оба заказали индейские тако: блинчики с бобами, латуком, сыром и томатами. Сквозь грязное стекло, по которому ползал обессилевший жук, он смотрел на резервацию и думал: каково это – принадлежать к народу побежденных? Чувствуют ли индейцы, работающие в ресторане, бессильную ненависть от того, что вынуждены обслуживать белых? Или для них это просто работа? Он попытался вспомнить, видел ли когда-нибудь индейца с белой женщиной или белую с индейцем. Нет, похоже, они живут замкнуто, как встарь. «Будь я индейцем, – решил он наконец, – я бы страшно злился. Просто ненавидел бы белых, все их правила и обычаи».

По дороге к выходу, оплачивая счет у кассы, он спросил официантку, какое название она предпочитает: «индейцы» или «коренные американцы».

– Ни то ни другое, – ответила она.

– Почему?

– Все это европейские слова. «Индейцами» нас назвали, потому что Колумб решил, что попал в Индию. А «американцами» – в честь Америго Веспуччи. Оба – итальянские мореплаватели, к нам они никакого отношения не имеют. Я предпочитаю называть себя… – Она произнесла слово, которого он никогда раньше не слышал и вряд ли смог бы повторить.

Такой ответ ему понравился, даже как-то при-ободрил. Быстрым шагом он вышел из ресторанчика и нагнал Сьюзи.

– Что с ней такое? – спросила та. – Отчего она разозлилась?

– Вовсе она не злилась, – ответил он, почему-то ощутив желание вступиться за официантку.

Несколько минут спустя, когда они уже выехали на дорогу, Сьюзи спросила:

– Как тебе показалось, она хорошенькая?

– Кто?

– Официантка.

Он совершенно об этом не думал, но сейчас, вспомнив ее, сказал себе: пожалуй, да, хорошенькая.

– Нет, – ответил он.

Еще несколько минут помолчали.

– Пейзаж как в кино, – промолвила Сьюзи. – Нереальный. Как будто все нарисованное.

Он кивнул.

– Наверняка тут кучу фильмов снимали.

– Ага.

– В будущем, – снова заговорила Сьюзи, – у каждого человека уже при рождении будут покупать права на фильм о его жизни. Скажем, за пятьдесят тысяч. И обо всем, абсолютно обо всем, что происходит – где угодно, с кем угодно, – киностудии и телеканалы смогут снимать кино, не боясь, что их засудят.

Он искоса взглянул на нее и промолчал, подумав про себя: не многовато ли она думает о будущем?

Завтра, перед тем как ехать в Колорадо, Сьюзи хотела побывать на гряде Рио-Гранде; вот бы скинуть ее со скалы!.. Лучше выехать пораньше, сказал он ей, если мы хотим спокойно полюбоваться видами. А про себя добавил: и чтобы никакие праздношатающиеся туристы не увидели, как я столкну тебя в пропасть.

Хотя сам понимал, что не решится на это. Слишком много хлопот. Возвращаться в Таос, рассказывать в полиции, как она упала, отвечать на вопросы… А вдруг и хоронить ее придется ему? Нет уж, черт с ней. Пусть живет.

И все же было в этой мысли что-то соблазнительное.

Интересно, а Фиби он сбросил бы со скалы?

Очень может быть.

А потом пожалел бы об этом?

Вряд ли.

В номере мотеля пахло лизолом, единственное зеркало над раковиной в ванной треснуло и покрылось мутными белесыми разводами. Телевизор показывал мыльную оперу; на всех остальных каналах стоял треск и мерцали помехи. Сьюзи пошла пописать, не закрыв за собой дверь, а он растянулся на кровати и уставился в засиженный мухами потолок. Через легкие шторы на окне виднелись смутные силуэты ребятишек, бегающих вокруг бассейна.

Несколько секунд спустя Сьюзи вышла из ванной без трусов, явно настроенная на секс. Но он был настроен по-другому – и, встав с кровати, сказал:

– Пошли поплаваем.

Она в недоумении уставилась на него, почесывая кудряшки на лобке.

– Чего?

– Хочу поплавать.

Не дожидаясь ответа, он открыл свою сумку, достал плавки и ушел переодеваться в ванную, заперев за собой дверь.

Когда вышел, Сьюзи, совсем голая, натягивала купальник. Он подождал ее, взял полотенца, и вместе они вышли из номера.

– А ключи взял? – спросила она.

Он обернулся на дверь, которую только что захлопнул.

– Нет.

Сьюзи улыбнулась.

– Ничего страшного. Я взяла. – И повертела на пальце у него перед носом кольцо с ключом.

Бассейн был полон ребятни, похоже, из двух семей: одни дети светлокожие, другие смуглые. Родители их отдыхали в шезлонгах по разные стороны бассейна. Белые отец и мать читали журналы. Мамаша-латиноамериканка не спускала глаз с детей, а ее увесистый муженек, видимо, только что вышедший из воды, отфыркивался и растирался полотенцем.

Ребята играли вместе: двое белых мальчуганов, пятеро или шестеро смуглых, и одна смуглая девочка. Играли в «Марко Поло»: девочка изображала морское чудовище – раскинув руки, бросалась на других детей, а те улепетывали от нее, визжа и брызгая водой.

Они со Сьюзи оставили полотенца на скамейке и направились в соседнее джакузи. Сьюзи села на бортик, болтая ногами в горячей воде, а он подошел к стене и включил вибрацию. Потом сошел по ступенькам в воду и устроился наискосок от Сьюзи, все еще болтавшей ногами. Мать-латиноамериканка встретилась с ним взглядом и улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Сделал вид, что оглядывается кругом, на самом деле просто желая рассмотреть ее повнимательнее. Лет тридцать шесть – тридцать семь, и на удивление симпатичная. Рыхловата, но вполне привлекательна. Уж точно не чета этой горе сала с ней рядом.

Будь они оба свободны, не будь с ней мужа и детей, а с ним – Сьюзи, быть может, встретившись здесь, в бассейне, они провели бы вместе ночь…

Интересно, какова она в постели?

Он снова бросил взгляд в ее сторону. Сейчас она что-то кричала детям и, кажется, была занята только ими; но все же подняла глаза, заметила, что он смотрит, – и снова быстро улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ.

Первая его женщина была мексиканкой. Ему было тогда шестнадцать, ей – тридцать с небольшим. Она не брила ни подмышек, ни ног, да и мылась не слишком часто – и все же это было прекрасно. Много лет потом, до встречи с Фиби, он не испытывал ничего подобного. Было в ней что-то неотразимо сексуальное: в том, что она не бреется, как американки, что пахнет потом и мускусом, а не цветочным парфюмом. Что-то грязное, запретное. Вспомнилось, как отчаянно она извивалась под ним, как сжимала ягодицы, удерживая его в себе, – и от одного воспоминания в плавках стало тесно. А когда он кончил, она его не выпустила, нет, держала в себе, пока его член не обмяк, – и это, казалось, доставило ей наибольшее наслаждение.

Она была puta, шлюха – так говорили ему потом друзья. Но денег с него не взяла. Может, просто врали из зависти.

Он поднял глаза от бурлящей воды – и обнаружил, что на него смотрит Сьюзи.

– Ты о чем думаешь? – спросила она.

– Так, ни о чем, – ответил он.

Они поплавали и вернулись в номер. Сьюзи, по-прежнему в игривом настроении, стянула с него плавки. Член его скукожился от воды, стал совсем крохотным. Она опустилась на колени, взяла его в рот; он позволил опрокинуть себя на кровать и сесть сверху.

Потом Сьюзи пошла в душ, а он включил телевизор. Смотреть Таос, его магазинчики и галереи Сьюзи не захотела; надо было бы радоваться – но ему от этого стало как-то не по себе. Сам он совсем не хотел бродить по магазинам – но хотел, чтобы этого хотела она. А она, выходит, готова, как и он сам, остаток дня просидеть в номере, пялясь в телевизор… Грустно.

Сьюзи вышла из ванной голая, с мокрыми волосами, залезла на кровать и немного попрыгала на матрасе, словно на трамплине. Потом нагнулась к нему и страстно поцеловала, ожидая ответной нежности. Он отодвинул ее и сказал, что хочет посмотреть новости. Она надулась, надеясь вызвать в нем если не нежность, то хоть чувство вины, – но тоже безрезультатно; пообижалась немного и заснула во время прогноза погоды.

Час спустя или около того он разбудил ее и повел ужинать в кафе на открытом воздухе. Сказал: здесь, мол, лучшая еда в Таосе. На самом деле выдумал это на ходу – кафе было первое попавшееся по дороге. За столом Сьюзи снова болтала о какой-то ерунде; он рассеянно разглядывал низенькую, плотную, на удивление безобразную женщину, ужинавшую в одиночестве за соседним столиком. Интересно, этой тетке вообще случалось заниматься сексом? Хоть кто-нибудь когда-нибудь ее хотел? А ведь очень может быть, что в постели она хороша. Такая уродина будет из кожи вон лезть, чтобы доставить тебе удовольствие.

Женщина заметила, что он ее разглядывает, и скорчила недовольную гримасу.

Потом они вернулись в номер, и Сьюзи намекнула, что не отказалась бы от куннилингуса. Он принялся было за дело, однако процесс шел так вяло, что посреди его Сьюзи заснула, а он, усталый и с ноющей челюстью, с облегчением вытянулся с ней рядом.

Наутро он проснулся до рассвета, когда Сьюзи еще спала. Выбрался из-под одеяла, встал с кровати. Сьюзи спала спиной к нему, свернувшись клубочком. Он обошел кровать и заглянул ей в лицо: она улыбалась во сне, и улыбка эта была безмятежно, по-детски счастливой. Несколько мгновений он стоял над ней в раздумье; затем тихонько натянул вчерашнюю, сброшенную на пол одежду, взял ключи и сунул в карман бумажник.

Все остальное он оставил в номере. Чемодан, прочая одежда, бритва, термос – случайные, ненужные вещи, тянущие к земле. Бесшумно, не разбудив Сьюзи, выскользнул из номера, прокрался к машине. Завел мотор, подождал немного – вдруг шум ее разбудит, вдруг она выбежит за ним? Но все было тихо, даже не колыхнулись занавески на окне, – и он тронулся в путь.

Он ехал на север – через Таос, мимо резервации. Думал о Фиби и о Сьюзи, сладко спящей в номере. И, переезжая мост над Рио-Гранде, – улыбался.

Глава 3

– М-да, не повезло твоему старику! – заметил Джейсон, похлопав его по спине.

Стив поморщился: не любил, когда его трогали. Впрочем, Джейсону этого не понять. Он из тех экспансивных ребят, что вечно хлопают тебя по плечам, по-дружески пихают в бок, а то и лезут обниматься. Да, что поделаешь, люди разные… Как говорится, живи и давай жить другим.

Деннис и Уилл вели себя сдержаннее – сочувственно покачали головами, не отрываясь от стаканов.

Несмотря на все происшедшее, Стив не пропустил обычную пятничную пьянку с приятелями. Долго думал, рассказать ли им, что случилось с отцом, наконец решил ничего не скрывать – и не пожалел об этом. Хорошо, когда можно облегчить душу. Хоть с кем-то поделиться тем, чего он насмотрелся в Ветеранском госпитале, поведать об ужасах лобно-височной деменции. Рассказать о том, на какую кошмарную полужизнь обречен теперь отец, пока над ним не смилуется смерть.

Шерри он пока ничего не рассказывал, сам не вполне понимая почему. Нет, конечно, она знала, что его отец в больнице, но не подозревала ни о деменции, ни о нападении на мать. Никаких мрачных подробностей. Стив чувствовал укол вины оттого, что с друзьями откровенен, а перед невестой помалкивает; и все же, как ни странно, с ребятами говорить об этом было легче. Наверное, потому, что они не задавали лишних вопросов. С Шерри общими словами не обойдешься: она начнет расспрашивать о его чувствах к отцу, к семье…

– Таблетки не помогают? – спросил Деннис.

Стив пожал плечами.

– И что доктора говорят?

– Что дальше будет только хуже.

– А сейчас он как? – спросил Джейсон.

– Иногда меня узнает, а большую часть времени несет страшную чушь. Вчера вот увидел меня и говорит: «Высри бублик!»

Уилл невольно фыркнул, но тут же закусил губу и бросил на Стива смущенный взгляд.

– Извини.

– Да ладно, чего уж там, – усмехнулся Стив. – Это и в самом деле смешно. Даже мама рассмеялась вчера, когда он попросил ее «покрасить кошку». А что еще остается?

– Ну да, – кивнул Деннис, – лучше смеяться, чем плакать.

– Точно, – кивнул Стив.

Впрочем, плакать его не тянуло. То, что положение отца просто душераздирающее, Стив понимал умом, не чувствами. Он наблюдал за агонией отца спокойно и бесстрастно, словно за сценой из фильма. Старался убедить себя: так, мол, психика справляется с трагедией, защищает себя от боли, – и понимал, что это ложь. Он просто не любит отца. Не чувствует того, что должен чувствовать сын. И все, что делает для него, делает по обязанности.

Потребовалось два дня и несколько тяжелых разговоров, чтобы уломать мать само́й съездить в больницу и поговорить с врачом. По дороге она устроила настоящее представление: стонала, жаловалась, старательно демонстрировала свою загипсованную руку, чтобы сын, не дай бог, не забыл, что она тоже страдает; но, когда увидела наконец мужа, накачанного лекарствами и привязанного к кровати, – забыв обо всем, разрыдалась. Странное дело, подумал Стив; кажется, она в самом деле его любит. Прежде он не раз задумывался о том, любят ли родители друг друга, – и не мог ответить себе однозначно.

– Слушай, а сам-то он понимает, что говорит ерунду? – спросил Джейсон.

– Нет, ему кажется, что все нормально. Но страшнее всего – приступы ярости. То есть, я хочу сказать, ласковым солнышком папа никогда не был, однако сейчас, когда он что-то говорит, а мы его не понимаем, он просто с ума сходит. Начинает орать, багровеет, сжимает кулаки… Если б его не привязывали, думаю, он бросался бы на нас с кулаками.

– А что у тебя теперь с работой будет? За свой счет возьмешь? – спросил Джейсон. Сам он работал в отделе кадров «Отомейтед интерфейс», так что смотрел на дело с точки зрения кадровика.

Стив пожал плечами.

– Не знаю пока.

– Да ладно, работа у него, большое дело! – сказал Уилл.

Стив принужденно улыбнулся. Вечно Уилл отпускает шуточки на эту тему, словно все они работают, и только Стив какой-то тунеядец. А что не так с его работой в «Однокашниках-медиа»? Разыскивать бывших выпускников, брать у них интервью, составлять новостные рассылки и буклеты – дело как дело, не хуже любого другого.

В другой день он бы Уиллу не спустил – ответил бы «да уж побольше твоего хрена» или что-нибудь в таком роде; но сейчас устал и не хотел связываться. Вместо этого сменил тему.

– Я на этой неделе брал интервью у женщины-сексолога. Она изучает порнографию.

– Правда, что ли? – воскликнул Уилл и радостно заржал.

– Знаете, я раньше не понимал, почему говорят, что порнография унижает женщин и всякое такое…

– Ох, бога ради, только без феминизма за столом! – простонал Деннис.

– Нет, послушайте, в этом есть смысл. Она мне объяснила. Бо́льшая часть того, что показывают в порнофильмах, на порносайтах и так далее, не доставляет женщинам никакого удовольствия. Минет, анал, порка…

– А сама-то она как? – перебил Уилл. – В смысле внешности?

– Ничего, – признал Стив.

Уилл закатил глаза.

– Хорошенькая цыпочка зарабатывает просмотром порнухи с аналом… Вау!

Теперь смеялись уже все. Стив понял, что продолжать не стоит. Попытка сменить тему не удалась: следовало догадаться, что парни начнут ржать, как кони, и только. Остаток вечера они, хихикая и подталкивая друг друга локтями, предавались фантазиям о том, что хорошенькая цыпочка-сексологиня может увидеть в порнофильмах и как использует полученные сведения в личной жизни. Стив молчал и рано ушел.

Дома его встретила Шерри. Как видно, открыла своим ключом и теперь готовила что-то на кухне, а из гостиной доносились на полной громкости «Вечерние новости Эн-би-си».

В первый миг Стив разозлился – какого черта Шерри появляется без предупреждения? – потом раздражение сменилось усталой благодарностью. Он не сообразил купить еды по дороге домой, готовить был не в настроении, и если б не Шерри, сегодняшний ужин его, по всей видимости, состоял бы из кукурузных чипсов и «Доктора Пеппера»[2].

Он прошел на кухню, обнял Шерри, заглянул ей через плечо на плиту.

– Что готовишь?

– Пасту «Феттуччине Альфредо». Подумала, что тебе не помешает вкусный домашний ужин. Неделя у тебя выдалась тяжелая. Как твой папа?

Он хотел бы сказать ей правду – всю правду, – да не знал как.

«Я совсем как папа с мамой. Вечная история: ребенок клянется не быть похожим на родителей – и вырастает точь-в-точь как они. Сын своего отца». Мысль эта так его поразила, наполнила таким отвращением, что, глубоко вздохнув, Стив начал рассказывать все как есть. С самого начала – со звонка матери на работу, – и до вчерашнего посещения, когда медсестра забыла сделать отцу очередной укол и он бушевал в своих путах, гримасничая и выкрикивая бессмыслицу. Поначалу, говоря обо всем этом, Стив чувствовал себя очень неловко – и сообразил, почему так долго не хотел рассказывать. Отчасти потому, что стыдился. И отца, и своей семьи, и себя.

А еще он чего-то боялся. Что Шерри подумает о его семье что-то не то? Или что как раз то подумает? Сам не знал. Но чего-то боялся.

Когда он рассказал все, Шерри крепко обняла его и поцеловала, и на щеку ему закапали теплые слезы. Самому Стиву плакать не хотелось, особого горя он не чувствовал – только усталость. Зато Шерри рядом и сочувствует ему.

Она его не бросила.

Так вот чего он боялся?

Может, и так…

Шерри осталась у него на ночь, и субботу они провели на море. Гуляли по пирсу, пообедали в «Краб-кукере», сплавали на пароме до острова Бальбоа и обошли там все туристические магазинчики. В одном месте у моря на пляж выкинуло крупную медузу: молодой загорелый блондин и его подружка, такая же загорелая и белокурая, тыкали в нее палками, вокруг собрались люди, и в небольшой толпе Стив вдруг увидел Джину со своей работы. Джина, в ленточном бикини, стояла под руку с пузатым лысеющим мужчиной в плавках. Кем он ей приходится – отец, муж, любовник, – Стив не представлял, не знал и того, живет ли Джина на Бальбоа или, как и они с Шерри, приехала сюда на выходной. Но сама эта встреча его смутила. Как-то неприятно было видеть сослуживицу, с которой привык встречаться в рабочей обстановке и говорить лишь о самом необходимом, на пляже, почти раздетой. «Ей, наверное, тоже неприятно будет меня увидеть», – подумал Стив и, тихонько выбравшись из толпы, повел Шерри оттуда подальше.

Потом они заехали в «Сады Роджера» – Шерри хотела посмотреть цветы; и уже по дороге домой Стив вдруг сообразил, что за весь день ни разу не вспомнил о родителях. Передышка была кстати, но вызвала в нем укол вины. Что он за сын? Мать сидит дома, одна, со сломанной рукой, отец сошел с ума и пытался ее убить… да хороший сын ни о чем другом и думать не станет! А он обо всем забыл, стоило выбраться из дома в приятной компании… Стыдно. Очень стыдно.

Стивен уже начал сворачивать на парковку, когда вспомнил, что машина Шерри осталась на улице. Он объехал дом вокруг и остановился возле ее «Приуса». Вчера Шерри не собиралась оставаться на ночь и сейчас была во вчерашней одежде; ей нужно было вернуться домой, переодеться и принять душ.

– Может, поедешь со мной? – предложила она. – Останешься на ночь?

Стив устало покачал головой.

– Хочу съездить к отцу, пока еще не очень поздно.

Шерри, улыбнувшись, клюнула его поцелуем в щеку.

– Вот что мне в тебе очень нравится: ты хороший сын!

Стив заставил себя улыбнуться в ответ. Хороший сын? Бог его знает. А отец его – хороший отец? Тоже так сразу не ответишь… Нет, пожалуй, он хороший сын: вот, ездит к отцу в больницу почти каждый день, хотя тот ничего не понимает и почти его не узнает… Поменяйся они местами, небось отец к нему не ездил бы!

Но какого черта он вообще об этом думает? К чему сравнивает, кто из них лучше, высчитывает, словно старается набрать очки в игре? Неужто ждет какой-то награды за свою сыновнюю почтительность? Ни в рай, ни в ад, ни в грядущую жизнь Стив не верил. Сказать, что ходит к отцу ради самого отца, тоже нельзя: отец ничего не понимает, ему все равно. Наверное, дело в том, что уже давно, очень давно – может быть, с детства – он смотрит на свою жизнь, словно издалека, как на что-то отдельное от себя. Словно все это кино. И правда в том, что очень многие его мысли, слова, действия – не для себя, а для какого-то невидимого зрителя. Он сам – сценарист, режиссер, единственный актер и критик собственной жизни.

А подростки, не расстающиеся с наушниками, – что они делают? Снабжают свою жизнь саундтреком. Словно они на экране, словно кто-то смотрит про них кино.

Да все мы так делаем, каждый по-своему.

Стив поцеловал на прощание Шерри, обещал позвонить ей из дома, помахал рукой, и они разъехались.

«В конечном счете, – думал он, – я стараюсь поступать правильно ради самого себя. Мне так лучше. А еще потому, что, может быть – только “может быть”, – где-то в глубине души отец знает и понимает, что я для него делаю».

По дороге он заехал в «Дель Тако» и, сидя за пластмассовым столом на пластмассовом стуле, торопливо съел невкусный ужин. В Ветеранский госпиталь приехал уже на закате. Отец спал, чему Стив, со вздохом опускаясь в кресло, от души порадовался. Лучше, когда старик спит. Можно сидеть у его постели, как положено любящему сыну, но не пытаться с ним разговаривать – что из-за деменции, исключая краткие периоды просветления, почти невозможно. Да, лучше, когда отец без сознания. Сыновняя любовь, преданность и никаких хлопот.

Вдруг послышался хриплый, сдавленный кашель, и Стив подскочил в испуге. Взглянул на кровать. В палате царила тьма, даже свет из коридора падал приглушенно, неярко, словно его притушили на ночь. Шторка, отделяющая кровать отца от остальной палаты, была отдернута: одного из его соседей выписали два дня назад, второго куда-то перевели сегодня утром. Стив озирался кругом, словно ребенок, напуганный непонятным звуком в темной комнате. Только сейчас он заметил, что из других палат не доносятся, как обычно, крики и вопли. Весь этаж притих.

Отец распахнул глаза – белые ободки роговицы, черные дула зрачков в полутьме.

– Я ее убил.

Старческий голос в мертвой тишине больницы прозвучал сипло и как-то нелепо громко.

Стив застыл на месте. А в следующий миг бросился к двери и аккуратно ее прикрыл, чтобы никто, проходя мимо, не услышал отца.

– Я ее убил, – повторил голос у него за спиной.

Стив повернулся к кровати, но глаза отца уже закрылись, дыхание стало ровным; он снова погрузился в сон.

Стив судорожно вздохнул, не отрывая взгляда от приоткрытого рта старика. На миг охватило искушение встряхнуть его, разбудить, спросить, о чем это он. Но даже если отец знал, о чем говорит, скорее всего, объяснить бы не смог. По большей части он нес бессмыслицу, хаотичный набор слов, поднимающийся, словно гнилостные пары, откуда-то из глубин безнадежно больного мозга. Впрочем, бывали и моменты просветления – вот как вчера, когда он узнал Стива, задал пару вопросов о работе, о машине и только затем «поплыл» и начал принимать его за покойного дядю Джина. Так что, возможно, он – намеренно или нет – сказал правду.

И потом, здесь чувствовалась правда. Что-то реальное. Тихий шепот, серьезный, исповедальный тон. Как Стив ни старался, он не мог выбросить из головы эту загадочную фразу.

Я ее убил.

Шелестящий старческий голос преследовал его и во сне. В кошмаре, что время от времени возвращался к нему все эти годы, с детства. Во сне он снова был маленьким и спал в своей старой кровати в Финиксе. Жаркая ночь, открытое окно. Он встал на колени в изголовье кровати, раздвинул шторы и выглянул во двор. Поначалу ничего не видел – только услышал шорох, и с ним что-то вроде тихого, шипящего смешка. Затем глаза привыкли к темноте, и вдруг сквозь заржавевшие жалюзи он различил движение. По траве меж кустов полз человек – полз, извиваясь, как змея, сжав ноги и прижав руки к бокам. Свет лампы над задним крыльцом на секунду упал на него, и Стив увидел, что это клоун – клоун в драных лохмотьях, с грязной, грубо размалеванной физиономией. До сих пор все было знакомо, но дальше сон принял новое направление. Стив увидел перед клоуном неподвижно лежащее женское тело. Переползая через него, клоун поднял голову и взглянул прямо на Стива. «Я ее убил», – прошептал он сухим, шелестящим голосом. «Я ее убил». Голосом отца.

За завтраком Стиву пришло в голову: а может, отец говорил про войну? Да, скорее всего, что-то из военных лет. Отец служил во Вьетнаме, поэтому и лежал сейчас в Ветеранском госпитале. Хоть он был и не из тех старых солдат, что делятся с сыновьями фронтовыми историями (впрочем, кажется, вьетнамские ветераны особо ничего и не рассказывают – делиться воспоминаниями любили ветераны Второй мировой), – Стив знал, что его старик был на фронте. Значит, убивать ему приходилось. А солдатам приходится убивать, в том числе и гражданских. И женщин.

Конечно. В этом все дело.

«Странно, – подумал Стив. – Мой отец убивал людей. Мой отец – убийца». Никогда прежде он об этом не думал, не смотрел с такой точки зрения. Для него отец был… ну просто отцом. Мужем. Торговцем запчастями для автомобилей. Приличным человеком, законопослушным гражданином. А ведь он три года провел в чужой стране, стрелял там в людей…

Мысль странная и тревожная. Впрочем, он ведь такой не один. В сущности, поколение Стива и чуть постарше – первое поколение после отмены призыва – своего рода аномалия. В прошлом почти все мужчины в стране проходили специальное обучение, чтобы убивать людей по приказу правительства. А многие и в самом деле убивали. Почему прежде родителей не волновало, что дети гоняются друг за другом с пистолетиками и кричат: «Падай, ты убит»? Да вот поэтому. Мамы и папы пришли бы в ужас, увидав, что их маленький Джонни играет в наркодилера или крошка Джули – в проститутку, зато сами покупали детям игрушечное оружие. Хотя в реальности убийство считается куда более тяжким преступлением, чем торговля наркотиками или проституция.

Говорят, в человеке от природы заложена страсть к насилию; предположим, так и есть. Быть может, поэтому уровень преступности сейчас так повысился в сравнении с тем, что было пятьдесят-шестьдесят лет назад. В то время мужчины выплескивали свою агрессию в войнах. А сейчас, если не хочешь угробить годы на армейскую службу, тебе остается только удовлетворять те же инстинкты дома, с ближними…

Черт побери, да о чем он вообще думает?! Безумие какое-то. Совсем крыша едет от стресса. Разумеется, никого отец не убивал. Не убивал, и точка.

Вот как? Тогда почему Стив подыскивает ему оправдания?

На работе надо было писать статью, а сосредоточиться никак не удавалось. Когда в офисе с ним улыбчиво поздоровалась Джина, он машинально сказал «привет» и даже улыбнулся, но сразу вспомнил ее на пляже в бикини из веревочек, в компании лысого толстяка. Так и метались его мысли между Джиной и отцом до самого обеда; только два абзаца из себя выжал, и те дрянные.

Пообедал Стив в «Уоху фиш тако» с Шерри. Она щебетала о том, какое хлопотливое выдалось утро: в библиотеке вдруг зависли все компьютеры, должно быть, какой-то вирус… Стив не слушал. Он думал об отце.

Я ее убил.

Кого «ее»? Стив хотел бы придерживаться гипотезы о войне, но с каждой минутой все яснее понимал, что это маловероятно. Что-то слишком личное слышалось в этом «ее». Кто «она»? Подруга, знакомая, прохожая? Может, у Стива была сестра, а он не знал? Или бабушка с отцовской стороны, которую он никогда не видел? Сестра отца? Любовница?

Вопросы не давали ему покоя весь день, и вечером, у матери, он вдруг брякнул:

– Скажи, до тебя папа был женат?

Дело было после работы, они сидели на кухне, и мама здоровой рукой резала кекс.

Ответ ее прозвучал очень неожиданно.

– Да, – промолвила она, опустив глаза. – Меня он выбрал не первой.

Несколько мгновений Стив даже не знал, что сказать. Мать протянула ему вилочку к кексу, и он взял.

– И кто была его жена? – спросил он наконец.

– Школьная подруга. Поженились летом после выпуска, перед тем, как его призвали в армию.

– И что же…

– Она умерла.

«Умерла». У Стива сильно забилось сердце.

– От чего?

– Я не хочу о ней говорить.

– От чего она умерла?

– Не знаю. Это произошло до того, как я познакомилась с твоим отцом.

– Но хоть что-то ты знаешь?!

– Только от Мэрион, сестры твоего отца.

Тетю Мэрион Стив помнил. В детстве пару раз ездил с родителями к ней в гости в Нью-Мексико. Она ему не нравилась. А потом пришло извещение, что она умерла.

– В день, когда мы обручились, она сказала мне, что твой отец уже был женат. И что первая его жена подходила ему намного больше меня.

– Неужели ты никогда не расспрашивала папу? Тебе не было интересно?

Она покачала головой, плотно сжав губы.

– Нет.

– А мне почему не рассказывала?

– Мы никогда не обсуждали такие вещи. Да и зачем? Тебя это не касается. Не понимаю, к чему тебе знать.

Стив продолжал расспросы, но больше ничего из нее не вытянул. Мать явно считала, что и так сказала слишком много. Когда Стив заметил, что с психологической точки зрения здоровее говорить о таких вещах открыто, а не держать в секрете, она рассердилась и ответила: давай прекратим этот разговор, или тебе придется уйти. Однако кое-что его насторожило. Она не удивилась его вопросу, не спросила, с чего он вообще это взял, почему так заинтересовался первой женой отца. Странно. Даже подозрительно.

В общем, Стив прекратил неприятный разговор, поблагодарил за кекс, пообещал завтра отвезти ее в больницу к отцу и откланялся. Расстались они по-доброму. Однако на обратной дороге, вместо того чтобы свернуть с Санта-Аны на Ирвайн, домой, он повернул на запад, на шоссе Гарден-Гроув, и направился к Лонг-Бич. Сам не понимал, куда едет; и когда впереди замаячила неуклюжая серая громада Ветеранского госпиталя, пару секунд серьезно обдумывал возможность развернуться и поехать домой.

Но не развернулся.

На этот раз отец не спал: лежал с открытыми глазами и, когда Стив вошел, проследил за ним взглядом. Стив прикрыл за собой дверь, сел на стул у кровати.

– Папа?

Старик кивнул.

Слышит. Понимает.

Стив придвинул стул ближе к кровати.

Он знал, что отец проходит терапию – управление гневом, тренировку памяти, к тому же принимает сильнодействующие медикаменты. Возможно, стоило бы сначала посоветоваться с врачом, убедиться, что он все делает правильно, что не нарушает планы лечения. Но Стив знал: если будет долго раздумывать, – никогда не решится. Поэтому наклонился к уху старика и тихо спросил:

– Папа, кого ты убил?

Ответа не было, и Стив успел испугаться, что отец снова впал в беспамятство, или, быть может, вопрос как-то навредил его больному мозгу…

А в следующий миг послышался шепот. Тот же сухой, шелестящий шепот, что преследовал Стива последние сутки.

– Жену.

Ясность сознания возвращалась к отцу очень ненадолго. Следовало спешить.

– Что произошло?

В ответ – те же слова, тем же голосом:

– Я ее убил.

– Где? Как?

Отец вдруг рассмеялся.

– На крыше, – ответил он. – На крыше банка. – И закашлялся.

А потом рассказал все.

Глава 4

Он уговаривает ее залезть на крышу полюбоваться видом. День выдался чудесный, а кирпичное коричневое здание банка – самое высокое в городе. Она просто в восторге. Время обеденное, так что банк и прочие офисы в здании закрыты. Вряд ли здесь кто-то остался; и все же он не может позволить, чтобы их увидели вместе, даже один востроглазый свидетель сорвет его план – поэтому идет впереди, сильно обгоняя ее, словно сам по себе. Только на бетонной лестнице, ведущей на крышу, замедляет шаг и берет ее за руку.

Потом они гуляют по крыше, смотрят вниз, любуются на город с разных сторон здания.

– Я люблю тебя! – говорит она.

– И я тебя люблю, – отвечает он.

Сначала он хотел ее отравить. С этой целью пошел в библиотеку и много читал о ядовитых веществах. Но она упорно отказывалась принимать любые «лекарства» от расстройства желудка, что он ей предлагал. Подозревала что-то? Вряд ли. Так или иначе, следовало выбрать иную тактику.

Его осенило накануне, когда она, долго просидев на скамейке, резко поднялась и вдруг упала. Мелькнула надежда, что она разбила себе голову об асфальт; увы, она начала вставать, и он протянул ей руку.

Требовались особые меры предосторожности, чтобы отвести подозрение от себя. Припомнив, что в старших классах она учила испанский и хорошо его знала, он снова отправился в библиотеку. Разыскал там англо-испанский словарь и написал измененным почерком абзац текста по-испански – с неопределенным смыслом, но таким, чтобы мог сойти за предсмертную записку. А вчера вечером попросил ее перевести. Сказал, другу с работы зачем-то понадобилось. Она начала переводить вслух, но он ответил: я так не запомню, ты лучше напиши, я ему передам.

Утром, в перерыв, он положил записку в конверт, сбегал на почту и отправил ее родителям. Адрес напечатал на машинке.

Все готово. Теперь пора.

Она поворачивается к нему, обнимает его за шею и целует.

– Что за чудесный день!

Они стоят на самом краю.

– Да, день чудесный, – отвечает он, глядя ей в глаза.

И сталкивает ее вниз.

Она летит, нелепо размахивая руками и ногами, а он смотрит, смотрит, пока далеко внизу ее голова не разбивается о бордюрный камень.

Глава 5

На обеденный перерыв Стив остался в офисе.

Обычно он ходил куда-нибудь пообедать – один, или с Джимом Кристлибом, менеджером по продажам, или с Питом Хагартом из арт-отдела. Но не сегодня. Сегодня он принес с собой сверток с бутербродами, подождал, пока уйдет Маккол и исчезнет Джина, включил компьютер и начал искать информацию о первой жене отца.

Это оказалось несложно. В конце концов, такой поиск Стиву был не в новинку. Добрая половина его рабочих обязанностей состояла в том, чтобы разыскивать былых выпускников, с которыми их товарищи по школе или колледжу потеряли связь. Уилл вечно прикалывался над этой работой, а вот Стиву она нравилась. Он чувствовал себя почти детективом. И – пусть это прозвучит нескромно – действительно хорошо разыскивал людей, даже женщин, что вышли замуж и переехали.

Как звали первую жену отца, он не знал, однако сразу сообразил, что надо искать по фамилии «Най» в Коппер-Сити, штат Нью-Мексико. Нужные годы он вычислил, отсчитывая назад. Стив родился в 1980-м. К тому времени его родители были женаты уже десять лет. Если отец женился сразу после школы, а на следующий год или около того пошел в армию и отслужил четыре года; значит, это было где-то в начале 1960-х. Просматривая данные о бракосочетаниях в городе между 1960-м и 1965-м, он должен найти то, что ищет.

Стив откусил от сэндвича с индейкой и набрал в «Гугле» «Коппер-Сити, Нью-Мексико». Поисковик вывел его на сайт, предназначенный для туристов. Там нашлись название местной газеты, «Коппер-Сити сентинел», и сообщение, что городок расположен в округе Сан-Мигель. Стив перешел на официальный сайт округа и скоро обнаружил там брачное свидетельство Джозефа Ная и Рут Хестер, выданное 21 августа 1961 года.

Рут Хестер.

Рут Най.

Интересно, какая она была? Как выглядела, как держалась? Вряд ли красавица – отец не был ни богат, ни особенно хорош собой. Скорее всего, обычная девушка из маленького городка. Симпатичная. Бойкая. Уж, наверное, не такая мрачная и упертая, как мать. А что, если б она стала матерью Стива? Любопытная мысль… Его бы родила и вырастила другая женщина – и сам он вырос бы кем-то совсем другим.

Возможно, был бы лучше. И счастливее.

А сейчас от нее остались одни кости. Скелет ее догнивает где-нибудь на семейном кладбище, потому что отец сбросил жену с крыши.

Зачем? Почему он это сделал? Он же не сумасшедший и не стал бы убивать просто так. Она что-то натворила. Обидела его? Солгала? Изменила?

Рут Хестер. Стив выписал имя в блокнот, затем поискал свидетельство о смерти – и не нашел. А некролог?.. Перешел на сайт «Коппер-Сити сентинел», обнаружил, что архивов в Интернете у газеты нет, выписал адрес и телефон редакции. Попытал счастья на сайте местной библиотеки – но сайт представлял собой рудиментарную страничку-визитку, и ничего полезного на нем не нашлось.

Стив доел сэндвич, открыл банку колы и нашел в Интернете телефонный справочник Коппер-Сити.

В точку!

Наев в справочнике не было, зато было четверо Хестеров. Стив распечатал их номера и адреса. Первый же набранный номер, Дж. Хестер, как оказалось, принадлежал Джессике, родной тете Рут. Вначале Стив хотел прикрыться работой, сказать, мол, собирает материал для буклета по случаю встречи однокашников, однако в последний миг решил повести дело начистоту. Представился сыном Джозефа Ная, объяснил, что ищет информацию о первой семье отца. Не признался лишь в одном – почему это его заинтересовало. Просто, мол, хочет больше узнать о своих корнях.

Джессике недавно исполнилось восемьдесят два, о чем она с гордостью сообщила, и память у нее осталась ясная. Джозеф и Рут, по ее словам, были самой обычной молодой парой. Смерть Рут, продолжала она, стала для всех большим потрясением, особенно когда по городу поползли слухи, что Рут покончила с собой.

Покончила с собой.

Стив внутренне похолодел, но продолжал спрашивать спокойным, ровным голосом: а они хорошо жили? Любили друг друга? Может быть, в семейной жизни у них что-то пошло не так?

– Нет, – твердо ответила Джессика. – После того, что случилось, уж будьте уверены, мы частым гребнем перебрали все, что она нам рассказывала. Нет, ничего такого не было. И потом, она ведь ждала большого события – ждала с нетерпением…

У Стива упало сердце.

– Какого… события?

– Да ведь она, бедняжка, была беременна! Ждала девочку.

Он зажмурился, до боли в пальцах сжав телефонную трубку. Значит, у него могла быть сестра! Единокровная сестра… А мать знает, что первая жена отца погибла беременной? Едва ли. Может, поэтому отец ее и убил? Да, такое случается: убил, потому что не хотел ребенка. Стив надеялся услышать, что Рут была шлюхой, стервой, злобной сукой, которую невозможно вынести рядом… Увы, надежда на такое оправдание стремительно таяла.

– Вы не возражаете, если я приеду и подробно вас обо всем расспрошу?

– Отлично, приезжайте! – бодро откликнулась Джессика. Похоже, она была рада, что кто-то ее навестит.

– У меня есть номера и адреса еще нескольких Хестеров в городе, – продолжал Стив. – Должно быть, ваши родственники. Кто-нибудь из них знал Рут или моего отца?

– Да, Грег знал. Остальные – дети Труди, они ее уже не застали. Сестра Рут тоже здесь; она вышла замуж и сменила фамилию, так что в телефонной книге вы ее не найдете. Есть еще старые знакомые, люди, которые знали и Рут, и Джо; они тоже смогут что-нибудь вам рассказать. Вы когда хотите приехать?

– На выходных, – не раздумывая, ответил он.

– О, тогда я всех соберу! Устроим встречу родных и друзей, посидим, повспоминаем старые времена…

Стив проверил ее адрес, продиктовал свое имя и номер телефона, многословно поблагодарил Джессику за любезность и за помощь, попрощался – и несколько мгновений сидел, тупо уставившись на телефонный аппарат. Что это он такое затеял? К чему ехать в Коппер-Сити? Глупость, пустая трата времени и денег.

И все же он поедет.

Ему нужно там побывать.

Да, всех этих людей можно опросить по телефону. Можно – и все же это не чьи-то пропавшие с горизонта однокашники, разыскиваемые для встречи выпускников. Это люди, знавшие первую жену отца…

…которую он убил…

…и ему необходимо знать, где они живут, как живут, что они за люди. Видеть выражения их лиц, когда будут рассказывать об отце. Возможно, у кого-то найдутся и фотографии. Или они направят его к другим родственникам и знакомым, которые знают больше.

А еще Стив хотел увидеть то место.

Увидеть дом, с крыши которого отец сбросил свою беременную жену. Стив сам не знал, что надеется там узнать, что ожидает ощутить. Влечение это было необъяснимым и непреодолимым: подняться на крышу, встать там, где стоял отец. Понять – увидеть, – как все это было, что произошло.

В дверях появилась Джина с большим стаканом из «Бургер-Кинга»; мгновение спустя офис снова загудел – сослуживцы по двое и по трое выходили из лифта и расходились по кабинетам. Стив скомкал и выбросил в мусорную корзину обертку от бутербродов, закрыл блокнот, вышел из Интернета и вернулся к работе. Сегодня ему предстояло написать три статьи, посвященные встречам выпускников; начал он с Калифорнийского университета.

Вечером Стив обещал свозить мать в больницу к отцу, однако ехать туда совсем не хотелось, так что он позвонил матери из машины по мобильнику и сказал, что плохо себя чувствует. На самом деле, закончив разговор, чувствовал он себя очень неплохо – по крайней мере, первые несколько секунд. Приятно было знать, что сегодня ему предстоит вечер без родителей. Впрочем, почти тут же Стив вспомнил о Рут, обо всем, что узнал сегодня, и невидимая тяжесть, спавшая было с плеч, навалилась на него с новой силой.

Придя домой, он снова застал там Шерри: на этот раз она не готовила ужин, а разбирала его почту. В руках у нее Стив увидел обычную стопку счетов, а среди них – конверт, надписанный его собственным почерком. Рассказ, который он недавно отослал в небольшой литературный журнал. Очередной отказ.

– Что это ты делаешь?

Шерри подняла на него взгляд.

– А что?

– Это же моя почта! – Он почти вырвал конверты у нее из рук и швырнул на стол.

Шерри попятилась, явно удивленная и слегка напуганная его реакцией.

– Извини, – виновато проговорила она. – Они просто лежали на полу, я и подняла, хотела отложить куда-нибудь…

Почта наверняка валялась на полу – все, что просовывали в щель для писем, падало на пол, – однако Шерри не просто подняла ее с пола и хотела убрать. Она перебирала письма! Прилив ярости охватил Стива при мысли, что она видела отказ из редакции.

Хотя нет, не ярости. Смущения. Да, он смущен, только и всего. Даже не тем, что ему в очередной раз отказали, а самим своим писательством. Прежняя его девушка, Надин, о творческих порывах знала все – они и познакомились на курсах писательского мастерства в колледже. Но после все пошло не так. Пришлось найти нормальную работу, а писательство стало чем-то вроде мастурбации: тайное одинокое наслаждение, которого стыдишься. Шерри он никогда об этом не рассказывал. Не знал, как сказать: «Я пишу рассказы, которые никто не печатает».

А если однажды все-таки напечатают? Как он тогда это объяснит? Не сочтет ли Шерри предательством, что такую важную часть своей жизни он долго прятал от нее? Не почувствует ли, что совсем его не знает? Такое внезапное откровение может сильно испортить отношения. Нет, лучше уж повести дело начистоту – прямо сейчас.

Он поднял взгляд на ее хорошенькое смущенное личико…

И понял, что не сможет.

Только не сейчас. И без того слишком много на него навалилось.

Да и потом, если до сих пор его не печатали, с чего вдруг все изменится?

Стив присел с ней рядом.

– Извини. Я… я просто… Извини.

Шерри понимающе кивнула, накрыла его руку своей.

– День выдался нелегкий. – Помолчала. – Ты не хочешь, чтобы я приходила? – Он собирался возразить, когда она быстро добавила: – Получается, я каждый раз стараюсь сделать тебе сюрприз, а тебе это не нравится.

– Неправда!

– А по-моему, правда. Ты дал мне ключи, и я подумала: ты хочешь, чтобы я иногда заходила. Но если не хочешь, я лучше верну ключи.

– Да нет же, хочу!..

– Может, мы слишком быстро двигаемся вперед, и тебе от этого неуютно, – продолжала она, опустив глаза, расстроенно и покорно. – Давай тогда встречаться так, как раньше: только по пятницам и субботам, ну и иногда где-нибудь среди недели.

Стив готов был убить себя. Не раздумывая, он обнял Шерри, крепко прижал к себе.

– Прости. У меня был нелегкий день.

Она кивнула, прижимаясь к его груди. Отпустив ее, Стив увидел, что она улыбается – хоть в глазах и стояли слезы.

– Я люблю тебя! – сказал Стив.

– И я тебя люблю, – ответила она и потянулась его поцеловать.

Они пошли поужинать в мексиканский ресторан возле Центра театрального искусства округа Ориндж, где нравилось им обоим, а потом гуляли по Саду скульптур, бок о бок с другими парами. Подсветка выхватывала из сумрака каменные инсталляции и геометрические фигуры, отбрасывающие на бетонные стены сада странные тени. В одном месте мальчишка-подросток, присев перед прожектором, изображал «театр теней» – складывал из пальцев разные фигуры к бурному восторгу своей подружки.

Стив остановился перед водопадом, там, где вода каскадом стекала по бетонным ступеням.

– На выходные мне надо будет уехать, – сказал он. – По делу.

Шерри нахмурилась.

– По делу?

– Да, у меня интервью с несколькими людьми в Нью-Мексико.

– А нельзя им позвонить? Или написать по е-мейлу?

Думать приходилось быстро. Стив был рад, что стоит в тени и Шерри не видит его лица.

– Это своего рода коммуна. Там нет ни электричества, ни телефона – вообще ничего. Полностью отрезаны от мира.

Шерри немного помолчала; а когда заговорила, неуверенность в ее голосе подсказала Стиву, что он ступил на опасную почву:

– Может быть, съездим вместе?

– Послушай, это не отдых. Просто короткая командировка. День туда, день обратно. Ничего интересного. И потом, честно говоря, я хотел попросить тебя на выходных заехать к моей маме. Ну знаешь, проверить, как она, все ли хорошо…

Сработало.

– О, конечно! – ответила Шерри, кладя руку ему на плечо.

– Спасибо! Правда, спасибо тебе большое. Просто загляни к ней, спроси, как дела, не нужно ли чего… Я ей скажу, что ты заедешь.

– А как же твой папа?

– Он и не заметит, что я не приезжал.

– Или мне…

Стив покачал головой.

– Больница довольно мрачная, и ехать далеко, почти до самого Лонг-Бич. Нет, не стоит. Спасибо. Я сам к нему съезжу, когда вернусь.

Свет, падающий снизу и под углом, придавал лицу Шерри странный, мертвенный отблеск, глаза казались ввалившимися, словно у черепа, – но Стив обнял девушку и крепко прижал к себе. Поверх ее плеча он видел, как парень у прожектора изображает пальцами кроличьи уши; визгливые восторги его подружки доносились словно откуда-то издалека.

* * *

Вылетел он в пятницу ночным рейсом и вскоре после полуночи приземлился в Альбукерке. И машину напрокат, и комнату в гостинице возле аэропорта заказал заранее; доехав до гостиницы, швырнул в угол чемодан, одежду бросил кучей на полу, заполз под одеяло на двуспальной кровати и крепко уснул.

Проснулся он на рассвете. Шторы на окне, выходящем на восток, были задернуты неплотно – ночью он этого не заметил, – и сквозь щель сочился и падал на кровать розовый утренний свет. Стив поплелся в ванную, умылся и почистил зубы, оделся. Выпил внизу, в холле, стакан апельсинового сока, съел пару рогаликов – и отправился в путь. Коппер-Сити располагался в добрых двух часах езды от Альбукерке, и Стив надеялся посидеть в библиотеке и сходить посмотреть на здание банка…

…откуда отец сбросил свою жену…

…прежде чем в полдень отправиться на встречу с Джессикой Хестер и ее родственниками.

Солнце поднималось все выше, по голубизне неба плыли ненатурально белые и пушистые облака. Скоро город по сторонам дороги сменился бесконечной песчаной пустыней справа и скалистыми горами слева. Хоть Стив и мало спал, чувствовал он себя бодро. Несмотря на мрачность дела, приведшего его сюда, было что-то приятное, воодушевляющее в том, чтобы оказаться в другом штате, среди бескрайних просторов. Стив покрутил настройку радио, нашел канал, где передавали гранж 90-х, и врубил на полную громкость.

В Коппер-Сити он приехал вскоре после десяти.

Городок этот как будто застрял в прошлом. Вместо глобальных сетей – местные заведения с умилительно провинциальными именами. Жилые дома тоже вышли из иной эпохи: никаких одинаковых кремовых домиков за одинаковыми заборами – все разные, каждый в своем стиле. Парк с эстрадой, площадь со скамейками и фонтаном… Все точь-в-точь такое же, как во времена молодости отца.

И самым высоким зданием в городе по-прежнему оставался банк.

По тротуарам, как статисты в старом фильме, ходили прохожие, на взгляд Стива, слишком уж чопорно одетые для такого жаркого дня. Припарковавшись возле аптеки, он заметил, как двое из них входят в банк. Стив запер машину, перешел улицу и устремился за ними.

В холле он обнаружил три двери, ведущие в три конторы: Национальный банк Коппер-Сити, «Уилсон и Адамс, риелторское агентство» и «Подбор персонала». В четвертой, задней стене располагался лифт: туда-то и тянуло Стива. Остановившись у металлических дверей лифта, он некоторое время изучал список офисов на верхних этажах. С каждым этажом число их уменьшалось; верхний этаж был пуст.

Стив нажал кнопку вызова, и двери сразу распахнулись, словно лифт его и поджидал. Войдя в кабинку, он нажал кнопку «6». Кнопка вспыхнула красным, двери закрылись, и лифт, поскрипывая, двинулся вверх. На шестом этаже Стив ступил в пустой холл. На закрытой двери в дальнем конце обнаружил знак «выход» – должно быть, за ней находилась лестница. Нажав на кнопку, Стив открыл дверь. В самом деле, там была лестница, ведущая и вверх, и вниз; он поднялся на пролет наверх, толкнул еще одну дверь – и оказался на крыше.

Как видно, сюда заходили не только рабочие. В центре плоской середины крыши стоял стол для пикников, на обоих концах его – полупустые пепельницы; на приподнятом участке справа – герань в горшках. Здесь и там были разбросаны складные стулья и шезлонги. Похоже, сотрудники здешних офисов любили проводить на крыше обеденный перерыв. Стив медленно обошел стол и двинулся к северному краю крыши. Отсюда был виден весь город, а за ним – высохшее русло реки и ряды пологих холмов, покрытых жухлой травой. Стив взглянул вниз, на улицу. Куда она упала, о какой тротуар разбила себе голову?.. С другой стороны здание выходило на узкий проезд между домами. Может быть, отец сбросил ее сюда?

Как ни странно, Стив совсем не волновался. Во всяком случае, не волновался так, как ожидал. Умом он понимал, какая это страшная смерть: представлял себе, как она летит, болтая руками и ногами в воздухе, как ударяется об асфальт, как кровь и мозг брызжут из треснувшего черепа… Но картинка его не трогала. Должно быть, какой-то защитный рефлекс психики, решил он. Просто не хочу сознавать в полной мере, что натворил мой отец.

Стив оперся о невысокий бордюр на краю крыши и наклонился, вглядываясь в улицу внизу. Пытаясь представить, каково было Рут Най лететь навстречу смерти, еще ощущая последнее прикосновение мужа. Мужа, который ее убил.

Что же его к этому привело? Ведь больше он ничего такого не делал. Женился во второй раз, завел сына, тридцать лет прожил тихой респектабельной жизнью… Наверное, это она что-то натворила. Наверное, он просто защищался. В конце концов, и закон признает: есть разные степени и градации преступлений. Бывают исключительные обстоятельства. Случается, что присяжные оправдывают убийц.

Отец рассказал, что сделал, однако не объяснил почему, – и Стив отправился в путь, надеясь выяснить это сам.

Теперь путь его лежал в библиотеку, но он сделал несколько кругов по городу, прежде чем нашел ее. Одноэтажное зданьице на тихой улочке рядом с начальной школой выглядело совсем крохотным; вряд ли в библиотеке было даже детское отделение, а об архиве и говорить нечего. Когда Стив вошел, у него упало сердце: на столах не было ни одного компьютера. И все же он спросил у пожилой библиотекарши, хранится ли в библиотеке архив «Коппер-Сити сентинел» за прошедшие годы.

– За какой вам месяц?

– Меня интересует начало шестидесятых, – ответил он.

Библиотекарша явно удивилась.

– Обычно номера старше нескольких недель у нас не спрашивают. Впрочем, мы храним архив номеров за все годы на микропленке. Хотя, должна вам сказать, вы единственный на моей памяти, кому он потребовался.

Тяжело поднявшись с места, она повела его между полок в заднюю комнатку, где рядом с металлическим шкафом стоял стол, а на нем аппарат для чтения микрофильмов. Библиотекарша открыла верхний ящик шкафа и достала оттуда два рулона пленки.

– Вот это – с шестидесятого по шестьдесят третий, а это – с шестьдесят четвертого по шестьдесят седьмой.

– Отлично, – кивнул Стив.

– Аппаратом пользоваться умеете?

– Не совсем, – признался он, и библиотекарша показала, как включить аппарат, как расположить плоскую ленту пленки, как прокручивать страницы.

– Спасибо, – поблагодарил Стив и начал просматривать некрологи.

То, что искал, нашлось в номере за 10 апреля 1966 года. Прежде всего он заметил заголовок на первой полосе: «БЕРЕМЕННАЯ ЖЕНЩИНА РАЗБИЛАСЬ НАСМЕРТЬ». Просмотрел статью. Из уважения ли к умершей, из желания ли поберечь чувства живых или просто в силу скромного журналистского дарования автора, никаких подробностей там не сообщалось. Разочарованный, Стив перелистал номера за следующие несколько месяцев, надеясь на продолжение истории, но никаких упоминаний Рут или отца там не встретил. Взглянув на часы, обнаружил, что уже почти половина двенадцатого, пора ехать к Джессике Хестер – он хотел попасть к ней пораньше, чтобы побеседовать наедине, до того, как соберутся остальные. Выключив аппарат, Стив свернул пленку и отдал библиотекарше.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Города он не знал и картой не обзавелся, поэтому достал из заднего кармана выписанный на бумажку адрес Джессики Хестер и спросил у библиотекарши, как туда проехать. Оказалось, она живет от библиотеки всего в нескольких улицах.

Дом Джессики был неожиданно жалким на вид; покосившийся, с облезлыми стенами, он явно нуждался в ремонте и покраске. По бодрому голосу в телефонной трубке Стив представил себе хорошенький коттеджик, белый с зелеными ставнями, из тех, что рисуют на рекламных проспектах и на иллюстрациях к детским книжкам, – с непременным цветущим садиком и кустами роз под окном. Но, по правде говоря, таких сказочных домиков в Коппер-Сити не было вовсе. Город был откровенно беден, дни его расцвета остались далеко позади, и все дома здесь смотрелись угрюмыми стариками.

Гости, как видно, уже собрались. Еще не было полудня, но подъезд к дому был заполнен старыми легковушками и потрепанными пикапами. Стиву пришлось припарковаться на улице, а потом пробираться боком по узкой тропке между машинами и зарослями пожелтевшей, буйно разросшейся травы на обочине. Он не успел придумать, что скажет и как начнет разговор: дверь-ширма с дырой посредине распахнулась, и навстречу ему вывалилась целая толпа.

За три минуты Стив познакомился с двумя десятками местных жителей, не считая с визгом носящихся вокруг дома детей. В запоминании имен он и в лучшее время был нетверд, так что, как ни старался запомнить всех, по окончании приветственных церемоний уверенно узнавал только Джессику и Хейзел, сестру Рут.

Джессика Хестер оказалась точь-в-точь такой, как он себе представлял по телефонному разговору: бодрая говорливая старушка в огромных очках с толстыми стеклами, в свободной блузе с гавайским орнаментом и пурпурных брюках. Она всем представила Стива, снова и снова повторяя: сын мужа Рут приехал, чтобы расспросить о первой жене своего отца.

Потом сели за стол. Обед оказался в складчину: все гости, кроме самого Стива, что-то принесли с собой – и теперь, расположившись за длинным столом, разворачивали свертки и угощали друг друга жареными цыплятами, картофельным салатом, коул-слоу[3] и пирожками, пока Джессика, Хейзел и еще одна пожилая женщина, стоя в дверях, наперебой вспоминали Рут. По их словам, первая жена Джозефа Ная была просто святой: умная, добрая, любящая, терпеливая – словом, все классические добродетели молодой жены начала 1960-х. Быть может, безвременная смерть Рут побуждала ее родственниц к естественному преувеличению ее добродетелей, но, так или иначе, похоже, что Рут была милой девушкой и все ее любили.

Чуть позже подъехал Лаймен Фишер. Он учился с отцом и с Рут Хестер в одном классе, так что мог рассказать кое-что интересное. Для начала, хоть Лаймен и Джозеф дружили с первого класса, в старших классах оба соперничали за симпатию Рут – и по тону Лаймена Стив понял, что тот не вполне смирился с проигрышем. Следовательно, воспоминания Лаймена были не столь розовы и, возможно, чуть более реалистичны. Ухватившись за редкую возможность что-то узнать об отце в молодости, в ожидании десертов Стив зажал Лаймена в угол и принялся подробно расспрашивать, что за человек был Джозеф Най. Ответы звучали неожиданно: веселый парень, душа компании, любил развлечения, никогда не отказывался повеселиться. Совсем не похоже на отца, каким Стив его знал. И еще меньше – на убийцу.

Уже не в первый раз вспомнив о Вьетнаме, Стив спросил Лаймена: переменился ли отец, вернувшись с войны? Стал ли другим человеком, побывав на волосок от смерти?

Лаймен подумал, а потом сказал:

– Да нет, пожалуй… Нет, не было такого. Многие с той войны вернулись другими – знаете, с крышей набекрень. Только не Джо.

Тем временем вокруг них собрались Джессика и прочие – и, обведя их взглядом, Стив решил, что, пожалуй, настало время заговорить о смерти…

…убийстве…

… Рут.

Он повернулся к Джессике.

– Когда погибла Рут, – начал он, – вы решили, что это самоубийство?

Прозвучало это чересчур прямолинейно – но, в конце концов, надо же с чего-то начать.

– Или несчастный случай, – ответила Джессика.

«А как же записка?» – хотел спросить он. Впрочем, неизвестно ведь, кто из них знает о записке. И если выяснится, что откуда-то знает Стив, могут возникнуть вопросы, на которые он не готов отвечать.

– Кто-нибудь видел, как это произошло?

– Никто ничего толком не видел. Все произошло слишком быстро. Раз – и она уже внизу.

– О самоубийстве люди говорили только потому, что она, в своем-то положении, полезла туда, – добавила Хейзел. – Но вполне могла ведь и просто оступиться. – Хейзел сжала губы в тонкую линию, вдруг напомнив Стиву мать. – Я всегда считала, что это несчастный случай.

– А она ничего не говорила перед смертью? – поинтересовался кто-то из гостей, кажется, сын Хейзел.

– При падении она разбила себе голову, – ответила Джессика. – Умерла сразу. Поначалу надеялись, что ребенка удастся спасти, поэтому спешно повезли ее в больницу и сделали экстренное кесарево сечение. Может, в наше время и спасли бы. Но тогда не вышло. Девочка появилась на свет мертвой.

– А потом мы потеряли и Джо, – грустно заметила Хейзел.

Лаймен кивнул.

– Да, он со всеми порвал. Не хотел видеть никого из старых друзей. Мы с ребятами пытались его расшевелить, но у него уже появилась новая компания, а с нами он больше не хотел знаться. Как отрезало.

– Помню, он еще ходил к проститутке, – брезгливо поджав губы, заметила какая-то подруга Рут. И, понизив голос, добавила: – К мексиканке.

Стив все никак не мог совместить в уме отца, которого знал, с живым и веселым парнем, о котором рассказывал Лаймен Фишер, а последнее откровение совсем его подкосило. Отец, несгибаемый республиканец, каждый божий день сетующий на засилье иммигрантов – спал с мексиканской проституткой? Да быть такого не может!

Впрочем, как и того, что он убил свою жену.

Джессика кивнула.

– Верно. Я слышала, он в нее влюбился и очень горевал, когда ее выслали домой, в Мексику. А что с ним дальше было, не знаю. Вроде бы уехал из города.

– Точно, – подтвердил Лаймен. – Уехал. По-моему, в Лас-Крусес.

– А его родные? – спросил Стив. – Его родители тогда были еще живы? Сестра Мэрион?

– С семьей он… рассорился, – чуть поколебавшись, заметила Джессика.

– Из-за Рут, – добавила Хейзел.

Стив удивился.

– А мама говорила, что тетя Мэрион предпочитала ей Рут. Мол, та ей нравилась, а мама – нет.

– Это же Мэрион – ей никто не нравился! – ответил Лаймен, и все засмеялись.

Стив ненадолго задумался.

– Я знаю, что отец был во Вьетнаме, – начал он, решив обратиться с тем же вопросом ко всему собранию. – Скажите, после этого он… изменился?

Все повернулись к Хейзел.

– Я не заметила. Да и Рут мне ничего такого не говорила. А она непременно сказала бы, если вдруг что. А почему вы спрашиваете?

– Просто любопытно, – быстро ответил Стив. – Пытаюсь понять, что за человек был мой отец в молодости.

– Не война его изменила, а смерть Рут, – произнесла Хейзел, и Джессика рядом с ней кивнула.

– Будь Рут жива, сейчас все было бы по-другому, – грустно подтвердила она.

Родные и друзья Рут были хорошие люди, и сама Рут, по-видимому, тоже. А его отец – нет. Он убийца. И, как бы ни хотел Стив верить, что у отца были серьезные причины избавиться от жены, он не находил ни одного довода в его защиту.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Стив наконец уехал, увозя с собой ломоть пирога, завернутый Джессикой в фольгу, и добрые пожелания. На главной улице Коппер-Сити возле банка горели фонари. Путь до Альбукерке был долог. Стив выехал из города и помчался по пустыне в сгущающейся тьме, наедине со своими невеселыми мыслями.

* * *

На следующий день он позвонил Шерри. И матери. Обе сообщили, что в его отсутствие все шло гладко, никаких проблем, однако мать попросила навестить отца. Никто не был у него с четверга, и мать беспокоилась. Стиву не хотелось ехать в Лонг-Бич – да, откровенно говоря, и старика видеть не хотелось. Он еще не освоился с полученной новой информацией, так что принял компромиссное решение: позвонил в Ветеранский госпиталь и спросил о состоянии отца. Дежурная медсестра ответила: всё так же, никаких изменений. Большую часть времени отец спит и, даже когда просыпается, в ясное сознание приходит редко и очень ненадолго.

«Что он говорил, когда приходил в сознание?» – хотел спросить Стив, но не осмелился.

Он разобрал кучу счетов и рекламных буклетов, лежащих на полу, проверил автоответчик и электронную почту. Обнаружил сразу несколько сообщений от Джейсона, перезвонил ему – и услышал, что к Джейсону приехали мать и отчим, так что ему надо срочно куда-нибудь смыться.

– Я с ними свихнусь скоро! – жаловался тот. – Живут тут уже неделю, и я должен двадцать четыре часа в сутки их развлекать. В прошлый раз, когда они приезжали, в апреле, я еще жил с Марией, и теперь мама выносит мне мозг: какая, мол, чу́дная была девушка, как же это я ее не уберег!.. Скоро допросится – отвечу, что чудная девушка трахалась с каким-то обсоском у меня за спиной, поэтому я ее и выставил!

– А что, правда? – недоверчиво спросил Стив.

– Да нет, конечно. Я же тебе рассказывал. Она вообще не особо любит секс. В том-то и проблема… то есть не только… а, ладно! В общем, звякни мне через полчаса и пригласи поиграть в бадминтон или еще куда-нибудь. Мне просто нужен предлог, чтобы отсюда смыться!

– Договорились.

Так Стив и сделал: перезвонил через полчаса и пригласил Джейсона в спортзал. Оба они были туда записаны, примерно в одно время купили членские карты, но Стив почти не ходил – времени не было. И играть в бадминтон он толком не умел, так что они с Джейсоном просто встали бок о бок на «беговые дорожки» и пошли. Джейсон спросил, как отец, и Стив ответил коротко: терпимо. О своей поездке, естественно, не рассказывал.

– А скажи-ка, – спросил приятель, прибавляя скорость, – до того, как с твоим стариком случилась такая беда, вы с ним ладили? В смысле, сейчас-то тебе приходится к нему ездить, а раньше? До инсульта вы с ним часто виделись?

– Не особо, – признал Стив. – В основном по праздникам.

– А я и не помню, когда в последний раз видел своего. В смысле, родного отца. Даже не знаю, где его искать, если что, – он часто переезжает. Только звонит порой. И каждый раз у него какая-то катастрофа: то денег нет, то болен, умирает… На самом деле и денег ему хватает, и со здоровьем ничего серьезного. Он просто не знает, о чем со мной говорить. Ни разу мы не разговаривали просто так, как нормальные люди. Чтобы позвонить, ему нужна важная причина: и вот он изобретает какую-то неразрешимую проблему, вываливает на меня, а потом снова исчезает на полгода.

– М-да…

– В отличие от мамы с отчимом. Вот их в моей жизни явно слишком много… Думаю, папа, вообще-то, человек неплохой. Просто так сложилось, что мы с ним не ладим. – Джейсон вздохнул. – И вот что забавно: при всем при этом мы хотим, чтобы отцы нас одобряли. Верно? Какой бы сукин сын ни был твой папаша, как бы ни испортил тебе жизнь – все равно в глубине души хочешь, чтобы он тобой гордился.

– Это правда, – медленно ответил Стив.

Да, так и есть. Его отец – убийца; и все равно в глубине души Стив жаждет его одобрения, хоть и понимает, что в нынешнем своем состоянии отец никогда уже не сможет им гордиться.

– Уилл говорит, единственный способ стать взрослым – порвать с родителями, как только тебе исполнилось восемнадцать.

– Уилл идиот.

– Это точно! – со смехом согласился Джейсон.

У Стива начали уставать ноги; он остановил «беговую дорожку» и сошел. Присел на скамью, достал полотенце, чтобы вытереть пот. Что-то он совсем потерял форму – надо бы ходить в спортзал почаще…

– Может, поплаваем? – предложил Джейсон.

Стив покачал головой, ответил, что устал; пожалуй, примет душ – и домой. Джейсон похлопал его по спине и сказал:

– Ну да, ты сегодня и так неплохо выложился… А я, пожалуй, схожу в бассейн. Потом заверну куда-нибудь поужинать. И надеюсь – очень надеюсь – приду домой, когда эти двое уже лягут спать. Спасибо, что выручил, дружище. Отдыхай, завтра очередь Уилла.

Стив взял себе в «Макдоналдсе» пару бургеров и поужинал дома перед телевизором. Новости Си-эн-эн прервал рекламный блок, и Стив поморщился, увидев рекламу пансионата для престарелых – чистеньких сияющих старичков и старушек с болезнью Альцгеймера. Всего сутки назад он возвращался из Коппер-Сити в Альбукерке, не в силах избавиться от мыслей о первой жене отца и о ее гибели. Джессика и Хейзел показали ему свадебные фотографии: отец и Рут – юные, влюбленные, счастливые… Он все думал о том, во что превратилась эта милая юная девушка, когда отец сбросил ее с крыши. Как ударилась об асфальт – макушкой? Затылком? Лицом?

Одно другого не легче.

Мысли вернулись к отцу. Что же теперь делать? Вопрос этический, из тех, что так любят создатели настольных игр и продюсеры реалити-шоу. Пойти в полицию? Но у него нет доказательств. Вообще ничего нет, только теория, основанная на бессвязном бормотании больного с инсультом и деменцией. Да и какой смысл? Не может же отец сейчас предстать перед судом. И даже не поймет, если его накажут.

А Стив хочет, чтобы отца наказали?

Нет.

Даже не будь у старика ни удара, ни деменции, не окажись он, беспомощный, в больнице, Стив его не выдал бы.

Почему?

Этого он не знал и сам.

Ночью ему приснился отец. Не такой, как сейчас, и не такой, как на свадебных фотографиях, а какая-то безумная смесь того и другого: полумолодой, полустарый, с безумной ухмылкой на лице стоял он на крыше банка в Коппер-Сити и сбрасывал оттуда женщин, выстроившихся перед ним в ряд: Рут, Джессику, Хейзел, мать, Шерри…

* * *

На следующий день мать позвонила на работу – это у нее вошло в привычку – и спросила, не отвезет ли он ее в больницу после обеда. Хотела вдвоем с ним навестить отца. Стив согласился; но уже по дороге в больницу, сворачивая на Гарден-Гроув, передумал. Точнее, не то чтобы передумал, – просто понял, что встречаться с отцом пока не готов.

Пятнадцать минут спустя они въехали на территорию Ветеранского госпиталя. Стив молча остановился у входа, не заглушая мотор. Мать взглянула на него с удивлением.

– А ты не зайдешь?

Стив покачал головой.

– Мне нехорошо, – солгал он. – Должно быть, подхватил что-то в самолете. Там, с этой рециркуляцией воздуха, немудрено заразиться чем угодно. Ты иди, а я тебя на парковке подожду. Иммунитет у папы сейчас, наверное…

– Я не хочу идти одна.

– Да и у меня иммунитет не в лучшей форме. А в больнице представляешь, сколько микробов? Там подхватить заразу как нечего делать…

Мать плотно сжала губы.

– Я одна не пойду, – отрезала она.

Стив подумал о Коппер-Сити. Об отце, беспомощном, пристегнутом ремнями к кровати…

…«Я ее убил»…

…и понял, что не сможет. Только не сегодня. Не сейчас.

Он покачал головой.

– Нет, мам.

– Он пытался меня убить. Я не останусь с ним наедине.

– Мне нехорошо, – повторил Стив. – И я не могу себе позволить сейчас заболеть.

– Тогда отвези меня домой.

– Мама…

– Отвези меня домой.

– Ладно, если так. Едем домой, – ответил он и завел мотор.

Глава 6

Родителям Стива его работа не нравилась. Особенно отцу. Он вообще не понимал, как можно зарабатывать на жизнь «писаниной», а художественная литература отстояла от его представлений о достойных профессиях еще дальше, чем нон-фикшн. Однако родители не считали, что Стив зря тратит время на такую ерунду; они полагали, что ни на что большее их сын и не способен.

Поэтому, когда рассказ Стива наконец напечатали, он не стал сообщать матери. Все равно тиснули его в малотиражном, никому не известном литературном журнальчике. Мать о нем точно никогда не слышала, и ее этот успех не впечатлит. Отец же, в нынешнем своем состоянии, просто не поймет, о чем речь.

А вот Шерри Стив похвастался – и выслушал порцию восторгов и похвал. Позвонил ей сразу, едва получил письмо с известием, что рассказ принят. Событие отпраздновали в дорогом ресторане в Ньюпорт-Бич, потом отправились к ней домой и занялись сексом, бурно и с выдумкой. Стив от души надеялся, что, когда рассказ выйдет, праздник удастся повторить.

Сам рассказ он написал почти два года назад, хотя мог бы сделать это и вчера. Перечитывая его, он спрашивал себя, с чего вздумал писать о Нью-Мексико. В свете последних событий это выглядело странно. Да, там встретились и поженились его родители, – но уехали оттуда еще до его рождения, и бывал он там в детстве только дважды, в гостях у тети Мэрион, помнил эти поездки очень смутно, и то, что помнил, ностальгии не навевало. Земля Очарования[4] была ему не ближе, чем Штат Садов[5]; в большей части его рассказов дело происходило в Южной Калифорнии, и он сам не знал, с чего вдруг здесь перенес действие в пустыню.

А еще в рассказе говорилось о мексиканской проститутке. Совпадение? Разумеется, что же еще.

Всю неделю Стив избегал Ветеранского госпиталя, но теперь решил, что пора наконец навестить отца. К тому времени, как он приехал в Лонг-Бич, с небес полило. Стив поставил машину как можно ближе ко входу и, ежась под холодными каплями дождя, забежал внутрь. Ни куртки, ни зонтика он с собой не взял и, пока бежал, успел промокнуть насквозь.

В холле больницы было тепло, но дрожь не унималась. Стив нервничал из-за предстоящей встречи с отцом. Нет, не просто нервничал – боялся. После поездки в Коппер-Сити отец виделся ему каким-то чудовищем. Хотя на монстров из фильмов ужасов старик совсем не походил, эмоции брали верх над разумом; Стив даже жалел, что не взял с собой Шерри или мать для моральной поддержки.

Он поднялся на второй этаж и пошел по знакомому длинному коридору, мимо темных бараков-палат со множеством кроватей, мимо пациентов на каталках, мимо человеческих криков и стонов.

– ГДЕ МОИ ТАБЛЕТКИ?!

Подходя к палате номер 242, Стив замедлил шаг. Глубоко вздохнул, облизал пересохшие губы. Собравшись с духом, толкнул дверь и вошел.

Теперь на соседней кровати лежал еще один пациент, тоже пристегнутый к кровати. Молодой, кажется, без рук. Лежал, зажмурившись, ритмично мотал головой вправо-влево и стонал. По телевизору перед ним на тумбочке громко шла какая-то передача о путешествиях, и Стив порадовался, что голос диктора заглушает стоны. Он задернул шторку между двумя половинами палаты, не понимая, почему никто до сих пор этого не сделал. Надо будет сказать медсестрам или санитарам. Может, отец и не понимает, что рядом с ним чужой человек, но все равно это не дело.

Страх покинул Стива, едва он вошел в палату и убедился: отец его – не адское чудище, а все тот же умирающий старик, истончившаяся человеческая оболочка. Сегодня отец не спал; тем не менее смотрел на него, не узнавая и не понимая. Стив в нерешимости остановился у кровати. Иногда он просто молча сидел рядом с отцом, иногда вел с ним одностороннюю беседу, словно родитель с младенцем. Время от времени, когда замечал на лице отца какие-то проблески сознания и подозревал, что деменция отступила, старался вовлечь его в разговор. Однако сейчас старик был явно не в себе, и Стив неловко опустился на стул, не очень понимая, что делать дальше.

Отец перевел взгляд на него.

– Чемодан по пять, и тебе клоун, – сообщил он.

Стив кивнул, словно все понял.

– Чемодан по пять! – настойчиво повторил старик.

Стив решил повести дело начистоту.

– Прости, я тебя не понимаю.

– Чемодан! – с досадой выкрикнул отец. – Чемодан! – На глазах его показались слезы; теперь он вопил во весь голос: – Чемодан!

Стив вскочил и шагнул к дверям. Лекарства, которые получает отец, должны подавлять приступы ярости!..

– Чемодан!!! – орал отец.

– Я позову доктора, – сказал Стив. – Сейчас вернусь.

Но доктора Кёртиса он не нашел, да и никаких других докторов тоже. Наконец на посту медсестры наткнулся на санитара; молодой человек, явно задерганный и замученный, устало сообщил, что дежурный врач сейчас принимает нового пациента, а остальные медсестры и санитары заняты в другом крыле, где возникла чрезвычайная ситуация. Как только будет возможность, он кого-нибудь пришлет.

– Но моему отцу нужна помощь! – настаивал Стив.

– Извините, – отвечал санитар. – Сейчас никого нет.

Стив возвращался в палату, кипя от гнева – не на санитара, а на систему в целом. Ясно же, что в госпитале не хватает персонала! После всех этих скандалов с ветеранскими госпиталями правительство все равно не выделяет им минимальных ресурсов, чтобы нормально заботиться о поступающих пациентах. Так-то наши политики «поддерживают армию»!

Подходя к палате номер 242, Стив замедлил шаг. В голове звучала бессмысленная фраза отца: «Чемодан по пять, и тебе клоун». Тебе клоун. Это напомнило тот кошмар с грязным клоуном, по-змеиному ползающим по земле. И с женщиной, которую он убил.

Стив вошел в палату, и отец встретил его улыбкой – так, словно давно ждал и наконец дождался его прихода. Безумие ушло; во взгляде отца читалась не просто осмысленность – лукавство; и этот хитрый взгляд вместе с радостной улыбкой заставил Стива вздрогнуть и поспешно отвести глаза.

А в следующий миг отец заговорил. Тем сухим, шелестящим голосом, что так боялся услышать Стив. Тем же голосом, что уже больше недели звучал в его мозгу.

– Я их убил.

Вдруг стало трудно дышать. «Их»?! Стив заставил себя взглянуть отцу в лицо. Тот по-прежнему улыбался.

– Первую – в комнате, где она гладила уличное платье.

«Гладила уличное платье? Проститутка, – мелькнуло у него в голове. – Отец убивал проституток».

Ту, из Коппер-Сити, не выслали в Мексику.

Отец ее убил.

Он ждал продолжения; но улыбка сползла с губ отца, он прикрыл глаза и погрузился в сон. Представление окончено. На сегодня достаточно.

«Я их убил».

Нет! Это неправда! Быть такого не может!

Точнее, так: ты не хочешь, чтобы это оказалось правдой.

Стив задумался. В бытность его ребенком, семья несколько раз переезжала. Почему и зачем – он толком не понимал. Родители его были не из тех, кто откровенничают с сыном и объясняют свои действия. Бог знает, переезжали ли они потому, что папа нашел работу получше, или потому, что с предыдущей работы его уволили, или…

…или потому, что он убил проститутку и спешил скрыться от правосудия.

«Я их убил».

Что, если поднять старые полицейские отчеты? Если выяснится, что в тех городах, где они жили, и именно тогда, когда они там жили, совершались убийства проституток? И сколько их будет? Солт-Лейк-Сити, Флагстафф, Темпе, Тусон, Сан-Диего. Даже если всего по одной на город – еще пять смертей.

Его отец – не просто убийца.

Серийный убийца.

Стив долго смотрел на спящего отца. Что же теперь делать? Идти в полицию – совсем не вариант. Убийство бывшей жены сорок с лишним лет назад еще можно списать на ревность или кратковременное помрачение рассудка; но целая серия убийств – совсем другая история. Это затронет и отца, и мать, и его самого. Отец убивал, живя с ними одной семьей; если не полиция, то уж пресса и публика наверняка обвинят их в соучастии. Не прямо, разумеется, не в лицо; но что еще сказать о людях, которые много лет прожили рядом с убийцей и не стали жертвами? Пятно его преступлений ляжет и на них.

Как жить, когда все вокруг знают, что ты – сын серийного убийцы?

Отец заворочался во сне и что-то неразборчиво пробормотал. Стив вгляделся в его изможденное лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Что бы ни происходило с отцом, все эти годы он хранил свою тайну. И сумел, несмотря ни на что, построить нормальную респектабельную жизнь. Так же должен поступить и Стив. Он не скажет никому. Даже матери. Унесет секрет с собой в могилу. Забудет все, что услышал, узнал, заподозрил за эти несколько недель, выкинет из головы.

Отец снова заворочался во сне. Напрягся, словно пытаясь порвать свои путы, затем расслабился. Что он скажет, когда проснется? «Чемодан по пять» или «я их убил»? Может быть, думал Стив, надо как-то заткнуть старику рот, чтобы он не вываливал свои откровения всем и каждому?

Впрочем, никто ему не поверит: вот одно из немногих преимуществ деменции. По крайней мере, у Стива есть время. Время поговорить с врачом, попросить увеличить дозы медикаментов. Хотя бы придумать какие-нибудь безобидные объяснения – на случай, если кто-нибудь прислушается к бормотанию отца и задумается над ним…

Он снова выглянул за дверь в поисках врача или медсестры. Коридор был пуст, только за приоткрытой дверью ближайшей палаты кто-то скулил тонко, жалобно, как больная собака.

В конце концов, рассуждал Стив, убить проститутку не так страшно, как нормальную женщину. Проститутки – обычно наркоманки и воровки, а иногда и сами убийцы. Как в том фильме – «Монстр» с Шарлиз Терон. Ведь в самом деле не женщина, а монстр! А фильм-то по реальным событиям…

Он понимал, что придумывает оправдания там, где оправданий быть не может. И что? Это его отец! Джозеф Най – требовательный, нетерпимый, бесчувственный сукин сын – все же отец Стива. Между ними есть нерушимая связь. Пусть порой она слишком напоминает удавку – эта связь существует, и она неразрывна.

Но вдруг отец убивал не только проституток?

Нет, сказал себе Стив, лучше об этом не думать.

В коридоре послышались голоса, и вслед за тем появилась сразу целая толпа врачей, медсестер, санитаров, интернов. Как видно, чрезвычайная ситуация разрешилась, и все они вернулись к своим обязанностям. Несколько секунд спустя незнакомый молодой доктор, деликатно постучав по металлическому косяку, заглянул в палату и спросил, что случилось.

Стив рассказал о «чемодане» и о том, как отец пришел в ярость, увидев, что сын его не понимает.

– Мне казалось, вы для того и накачиваете его лекарствами, чтобы подавить агрессивность, – добавил он.

Молодой врач взглянул на схему лечения в изголовье кровати.

– Дозировки у него высокие. Даже очень высокие. Удивительно, что такое произошло… – Достав из кармана ручку-фонарик, врач приоткрыл веки отца, проверил ему зрачки. – Сейчас он без сознания.

Стив вдруг ощутил необходимость защищаться.

– Вы думаете, я лгу?

– Что вы, конечно, нет, мистер…

– Най, – подсказал Стив.

– …мистер Най. Просто странно: тот препарат, что давали ему сегодня утром, в… – врач снова сверился со схемой, – …в шесть часов, должен был успокоить вашего отца на весь день. Конечно, я поговорю с доктором Кёртисом, его лечащим врачом, и, возможно, мы внесем некоторые изменения в схему лечения. – Он встретился глазами со Стивом. – Скажите, доктор Кёртис говорил с вами о тяжести состояния вашего отца?

Стив кивнул.

– И вы понимаете, что на этой стадии болезни излечение невозможно?

– Понимаю, – он устало вздохнул.

– Вот и хорошо. Вам нужно что-нибудь еще? Простите, меня ждут пациенты…

Стив покачал головой и тяжело опустился на стул у кровати.

«Я их убил».

Отец спал зачарованным медикаментозным сном, и лицо его было безмятежно. «Что я скажу маме, когда она спросит, как прошло посещение? – спросил себя Стив. – А Шерри?»

Ничего, решил он.

Ничего он им не расскажет.

Глава 7

Яд он вливает в стакан аккуратно, вместе с молоком: немного молока – капля яда, немного молока – капля яда. Молоко подогрел заранее: оно теплое, не горячее – в учебнике по фармакологии сказано, что в горячей жидкости токсин может распасться и потерять свои свойства. Наполнив стакан почти до краев, ставит на поднос. Раньше он думал, что теплое молоко любят только маленькие дети и их бабушки: но еще его любит она, и стакан теплого молока в постель стал для них своего рода ритуалом.

Она уже наверху, в постели. Чуть раньше они занимались сексом, а потом она сказала, что устала. Но секс был быстрым и не мог ее вымотать. Эта мысль бесит, как всегда, – и, как всегда, он старается не давать ей ходу. В конце концов, она шлюха. Он об этом прекрасно знает; знал и когда они познакомились (черт возьми, поэтому-то они и познакомились), – просто не ожидал, что… ну что все окажется так серьезно. Что это будет его бесить. Не думать об этом не получается: какова-то она с другими мужчинами, в разных позах, веселая, неутомимая, счастливая куда больше, чем с ним, – с ними-то небось не устает!..

Она окликает его из спальни – низким хрипловатым голосом с этим волнующим акцентом. По ее голосу он будет скучать. Окликает снова, потому что он не отвечает – поднимается по лестнице, бережно держа поднос, сосредоточившись на том, чтобы не расплескать. Смотрит на молоко в стакане.

Это ведь не обязательно, думает он. Можно остановиться. Вернуться на кухню, вылить молоко в раковину и налить другое – чистое, без добавок…

Но он не останавливается.

Добравшись до верха лестницы, поворачивает направо, в спальню. Она лежит, прикрыв глаза. Больше не хочет пить?.. Он помогает ей сесть и с ласковой улыбкой протягивает стакан. Она поправляет бретельку полупрозрачной ночной сорочки и улыбается в ответ.

– Какой ты добрый!

– Пей, – говорит он. – Выпей все. Тебе полезно. Пей. Это то, что тебе нужно.

Глава 8

В пятницу вечером, когда Стив вернулся из бара, дома на автоответчике ждало сообщение. Прослушав его, он возблагодарил судьбу, что Шерри сегодня не явилась, как бывало, к нему без приглашения. С самого Рождества она намекала, что пора бы им съехаться; после того как Стив разозлился и накричал на нее, стала осторожнее и уже не так рвалась нарушать его границы. Этому он теперь от души порадовался.

Вечер прошел как обычно: друзья, бар, выпивка. Делаем вид, что все нормально. Хотя неделя выдалась нелегкая, и притворяться, что всё в порядке, становилось все труднее. Уилл, как обычно, сыпал идиотскими шуточками и первый над ними ржал, и где-то в районе второй кружки пива Стив вдруг понял, что на самом деле он не слишком-то ему по душе. Как и Деннис. Встреть он их обоих не в колледже, а сейчас, – вряд ли стал бы с ними тусоваться.

Вот Джейсон – другое дело. Джейсон – славный малый.

Он чувствовал себя обманщиком от того, что скрывает от друзей тайну отца, делает вид, что все по-прежнему, когда на самом деле мир перевернулся вверх дном. И спрашивал себя: а как же отец все эти годы хранил свою тайну? Как умудрялся представать перед сослуживцами, друзьями, родными обычным добропорядочным гражданином, а не хладнокровным убийцей?

Когда Стив вернулся домой, в голове у него слегка гудело; однако, прослушав сообщение на автоответчике, он протрезвел так, словно и не пил.

Голос он поначалу не узнал, но говорящий почти сразу назвался.

– Але? Стив? Стив… кхм… Най? Это Лаймен. Лаймен Фишер, помните? Встречались за обедом у Джессики. – Долгая пауза. – Я тут подумал о том, что вы тогда спрашивали, ну помните, насчет вашего отца и… кхе… Рут. И понял: может, вы и правы. Старик ваш в самом деле изменился после войны. Может, об этом и стоит поговорить. – Еще одна долгая пауза. – Да, думаю, поговорить стоит.

У Стива перехватило дыхание.

Он знает.

Нет! Как?! Быть этого не может! И все же Стива охватила страшная уверенность: старик что-то подозревает. Наверное, подумал на досуге и понял, как это странно, что сын Джозефа Ная прилетел к ним из Калифорнии только ради того, чтобы посидеть на семейном обеде и задать несколько вопросов о своем отце и его первой жене.

Стив прослушал сообщение еще и еще раз. Достал ручку и блокнот с рекламой какого-то агентства недвижимости, записал номер Фишера. Некоторое время в нерешимости смотрел на телефон. Однако становилось поздно – а в Нью-Мексико на час позднее, чем здесь. Если он хочет перезвонить, тянуть не стоит.

Стив набрал номер. Услышал гудки – три, четыре, а затем скрипучий старческий голос:

– Алё!

– Здравствуйте, – сказал Стив. – Это…

– Да, я понял.

– Хорошо, – осторожно проговорил он.

– Думаете, стоит об этом говорить по телефону?

Да, Лаймен знает.

– Почему бы и нет? – с притворной беззаботностью поинтересовался Стив.

Пауза.

– Я тут подумал над тем, что вы тогда спрашивали. У Джессики.

– Вот как?

– Вот так. – Лаймен вздохнул. – Хороший парень был Джо, ваш старик. Веселый, компанейский. «Тусовщик» – так это сейчас называется у молодежи, верно? Вы спросили, не изменился ли он, когда вернулся из армии. И сперва я ответил «нет». А вот теперь подумал – знаете, пожалуй, что да. Веселились-то мы вроде так же, а радости той уже не было. Он серьезнее стал. Внутри, понимаете? Серьезным и каким-то… безжалостным. – Снова пауза… Стив слышал в трубке шумное дыхание старика. – Знаете, ему ведь там убивать приходилось.

Дальше слушать Стив не мог.

– Понимаю, – быстро сказал он. – Спасибо, что позвонили.

– Так вы не хотите знать?..

– Не хочу, – ответил Стив и повесил трубку. Руки у него дрожали.

Несколько минут он стоял в растерянности, глядя на телефон. Может, стоило дослушать, что скажет старик? К чему он вел? «Шантаж», – мелькнуло в голове. Где и как живет Лаймен Фишер, Стив не знал; но Коппер-Сити – бедный городок, и лишние деньги его жителям явно не помешают. Мысль эта наполнила его ужасом: он представил себе постоянно увеличивающиеся выплаты, жизнь в вечном страхе перед новыми звонками Лаймена Фишера, требующего денег. Руки все еще дрожали; он схватил левую руку правой, как делал в детстве, когда начинал дрожать от непомерных физических усилий.

«Что же делать?» – размышлял Стив, глядя на телефонный аппарат. Платить? Ну нет! Доказать ничего невозможно – и не все ли ему равно, какие слухи пойдут по Коппер-Сити? С другой стороны, что, если Лаймен Фишер раздобудет номер его родителей и примется звонить матери? Нет, такого допустить нельзя. Даже намек на такой скандал ее убьет.

А что сказал бы отец, будь он в здравом уме? Что делать с Лайменом Фишером? Резко отказать? Уговорить? Запугать? Ничего не делать и надеяться, что само рассосется?

Или… убить?

У Стива пресеклось дыхание. Что за безумная мысль! Нет, надо просто поговорить со стариком, урезонить его. Оба они – взрослые люди, знают жизнь. Стив объяснит все начистоту. Услышав, что старый друг перенес инсульт, страдает от деменции и, в сущности, уже одной ногой в могиле, Лаймен Фишер оставит свои безумные требования.

Стив снял трубку, хотел уже набрать «69» и перезвонить Лаймену, как вдруг ему пришло в голову: не лучше ли поговорить со стариком лицом к лицу? Да, в самом деле. В голове у него еще немного шумело от выпитого, но он не устал и мыслил ясно. Стив взглянул на часы на DVD-плеере рядом с телевизором. Почти восемь. Если лететь ночным рейсом, в Коппер-Сити он будет утром, а днем вернется обратно. Никто и не заметит, что он куда-то уезжал.

Стив вошел в Интернет и выяснил, что в одиннадцать часов из аэропорта Джона Уэйна вылетает самолет на Хьюстон с остановкой в Альбукерке. Обратный билет из Нью-Мексико он закажет на двенадцать и в округ Ориндж вернется чуть позднее часа по калифорнийскому времени. Дневной рейс стоил почти в два раза дороже, однако сидеть лишние восемь часов в аэропорту Альбукерке никакого смысла не было.

Стив заказал билеты туда и обратно, распечатал. Так же, через Интернет, заказал аренду машины. Задумался о том, что взять с собой. Смену белья? Бритву, зубную щетку? Да нет, ничего не нужно. Разве что чековую книжку. Если старик захочет денег и урезонить его не удастся…

Открыв в Интернете телефонный справочник, он нашел там Лаймена Фишера и выписал его домашний адрес. Чтобы не плутать по городу, как в прошлый раз, распечатал карту Коппер-Сити и отметил дом Лаймена крестиком.

Аэропорт был меньше чем в десяти минутах езды от дома. Требовалось как-то убить два часа. Стив включил телевизор, принялся переключать каналы, ничего интересного не нашел, вернулся за компьютер, включил поисковую программу, которой пользовался на работе, и попытался собрать данные о Лаймене Фишере.

Однако старик оказался «невидимкой». Нынешняя жизнь его, похоже, никак не пересекалась с киберпространством. А сведения о молодости, если и хранились в архивах, то, наверное, в таких, до которых оцифровка еще не добралась.

В самолете Стив задремал. Приснилась история, произошедшая на самом деле. Стив учился тогда в седьмом классе, и его проект занял первое место на школьном научном конкурсе. Из коробки, фольги и куска оконного стекла он соорудил примитивную солнечную печь. «Изобретение», возможно, было не столь сложным и продуманным, как у иных одноклассников, однако Стив долго провозился со своей солнечной печью и очень ею гордился. Никогда еще он не побеждал ни в каких конкурсах; и домой прибежал вне себя от радости. Целую неделю, рассказывал он родителям, его печь будет стоять в библиотеке, на виду, на специальной полочке, вместе с изобретениями, занявшими первые места в других школах, а в субботу пройдет церемония награждения, и ему выдадут приз!.. Увы, отец лишь пожал плечами и отвернулся. Мать попыталась неловко похвалить Стива, но это не смягчило его разочарования. Так было в жизни; во сне все было иначе. Во сне отец поздравил его, обнял и сказал, что гордится сыном. Когда Стив проснулся, по его щекам текли слезы, и он порадовался, что сейчас ночь и в самолете почти темно.

Когда самолет приземлился в Альбукерке, Стив, сходя по трапу, чувствовал себя так, словно возвращается домой. Он прилетал сюда лишь раз, две недели назад, но все здесь – от вывески «Макдоналдс» до стойки проката автомобилей и негра в серой униформе, подпирающего стену возле дверей туалета, – было ему знакомо. Странно, подумал Стив, как простое знакомство с местностью вызывает в тебе чувство чего-то родного. Однако чувство было приятным и придавало уверенности.

Женщина за стойкой вручила ему договор аренды и ключ от машины, Стив расписался и вышел на улицу, где в дальнем конце парковки ждала его голубая «Тойота Камри». В ней нашелся GPS-навигатор; и хотя Стив помнил, что ехать надо на восток по шоссе, и примерно представлял как, он ввел данные в систему и пополз по лабиринту улочек вокруг аэропорта, следуя инструкциям на экране.

Вскоре небо на востоке слегка посветлело, огни города растаяли за спиной, впереди замаячили смутные серые тени пологих холмов. Стив несся по пустыне сквозь умирающую ночь, сжимая руль до боли в руках, словно веревку над бездонной пропастью. Глядя только на дорогу. Без единой мысли в голове. Словно машина, запрограммированная на одно – как можно быстрее добраться до пункта назначения.

В Коппер-Сити приехал почти в семь. Увидев стрелку, указывающую направление к близлежащему озеру, вдруг вспомнил: а ведь они с Шерри договорились сегодня отправиться на блошиный рынок в Лагуна-Бич!.. Стив остановился на выселках, у какой-то заброшенной кафешки, достал мобильник и набрал Шерри. По выходным она любила поспать подольше; шесть звонков прошло, пока, наконец, в трубке не раздалось сонное «Алло!».