Джулия Энн Лонг

Однажды в полночь

Роман

Глава 1

В небе месяц лежал на боку, как серп, брошенный за ненадобностью. Сверкающей россыпью сияли звезды. Не часто небосвод в Лондоне бывает таким ясным – наверняка виной тому настырный ветер с Темзы. Все, что попадалось Томми на пути: бочки со старой дождевой водой, уже тронутой ледком, тощая черная кошка, задравшая хвост вопросительным знаком, прутья низкой кованой ограды, через которую она только что пролезла, – все представлялось ей четкими, выгравированными в ночи деталями мозаики, полными предчувствия и очарования, и опасности.

Другими словами – ей это нравилось.

В этом она была вся, как сказал бы кое-кто из светских щеголей.

Ах, как они любили внимать собственным речам! А она даже и не пыталась отвлекать их от этого занятия. В каждом из них ей удалось бы найти хоть что-то достойное любви, но уж очень они были похожи друг на друга сосредоточенностью на самих себе, на комплиментах в свой адрес, на ее способности льстить им. Никто из них не видел больше того, что хотел увидеть.

Однако Томми не считала, что поступает неправильно. И не понимала, что все зашло чуть-чуть дальше, чем нужно, до тех пор, пока ей не прислали жемчуг.

Помимо жемчуга, главной ценностью Томми была золотая медаль с широко расходящимися лучами, прикрепленная к короткой широкой ленте. На ней были выгравированы самые важные – жизненно важные для девушки слова. Сейчас она с таким жаром сжимала медаль в руке, что совсем не удивилась бы, если бы эти слова отпечатались у нее на ладони.

Что было бы весьма симптоматично. Ведь шрамы на теле Томми могли поведать всю историю ее жизни.

Слегка пригнувшись, она проскользнула в тень расположенного уступами сада. Бросила короткий взгляд на французские двери и высоченные, до потолка, окна, за которыми виднелась скупо освещенная комната. Нет, не какой-то обычный городской дом, ни в коем случае! Чтобы удовлетворить собственные представления о роскоши и неге, владельцу, который выстроил его несколько десятилетий назад, нужен был, как минимум, особняк во французском стиле.

Сердце учащенно забилось, когда в комнате появился мужчина.

Каждая клеточка тела Томми словно обрела зрение только для того, чтобы рассмотреть его. Затаив дыхание, она наблюдала, как мужчина двигался по комнате. Его нос был подобен бушприту корабля – выдающийся вперед, надменный и гармонично сочетающийся с чертами этого лица, состоящего из остро вытесанных углов и широких плоскостей. Не лицо, а монумент.

Томми рассеянно приложила тыльную сторону ладони к щеке.

Казалось, облик мужчины был выкован столетиями обладания наследственными привилегиями. Даже на таком расстоянии она чуть ли не физически ощущала силу, исходившую от него. Это виделось в том, как он вошел в комнату, как с целенаправленностью военного корабля пересек ее, подойдя к книжному шкафу.

Это он. Это был он! Томми знала это.

Мужчина полуобернулся в сторону окна, и тогда она заметила, что его безжалостно остриженные волосы седы. «Еще, еще, еще!» Ей хотелось увидеть как можно больше. Какого цвета у него глаза, какой формы руки, как звучит его голос. Томми задрожала от нетерпения, натянутые нервы зазвенели, как струны клавесина.

Именно поэтому она чуть не подскочила, услышав у себя за спиной слабый звук удара кремня о кремень, высекающего искру.

Кровь отхлынула от лица. Голова закружилась.

Однако Томми была человеком, готовым к любым неожиданностям. Она обернулась так резко, что подол накидки шлепнул ее по лодыжкам, кинжал, спрятанный в рукаве, соскользнул вниз, больно вонзившись ей в ладонь и оставшись при этом скрытым. Томми крепко вцепилась в рукоятку.

Запахло дымом. При затяжке заалел кончик сигары. В поле зрения Томми возник мужчина.

Его ни с кем нельзя было спутать. Томми поневоле обратила на него внимание этим вечером в салоне, потому что бóльшую часть времени он просто стоял, прислонившись к стене напротив, наблюдал за ней из-под прикрытых век и неопределенно улыбался словно одному ему известной шутке. У него был такой вид, будто он знает ее, хотя они только что познакомились и не перекинулись ни единым словом. Опять же нельзя было отрицать, что стоявший перед ней мужчина принадлежал к тому сорту людей, которых никакая женщина – если только в ее жилах текла кровь – не смогла бы забыть, увидев единожды. Сейчас таинственно скрытое в тени лицо само всплыло в памяти. Не так много мужчин, от вида которых перехватывает дыхание.

Судя по его репутации, мужчина пользовался своей особенностью направо и налево.

Что было абсолютно безразлично Томми. Он – повеса без титула, а у Томми – всем было прекрасно известно – на этот счет имелись свои жесткие правила.

Однако ирония заключалась в том, что он сказал одну вещь, которая заинтриговала ее на целый вечер. Томми тогда случайно подслушала ее.

– Неужели это сама знаменитая мисс Томасина де Баллестерос? Что привело вас сюда, – взглядом он указал на окно, – чтобы в согбенной позе наблюдать сквозь стекла за всесильным женатым герцогом?

Он говорил очень тихо, низким баритоном и невыносимо насмешливо.

– Это не то, о чем вы подумали, мистер Редмонд. – Ей удалось произнести свою фразу с ледяной вежливостью. Во всяком случае, насколько это возможно было сказать шепотом. – Тот же самый вопрос можно было бы задать и вам.

Над их головами в раме французской двери герцог пошевелился и зажег другую лампу. Комнату залил свет от газового светильника. Теперь мужчина был ярко освещен, как актер на сцене. Что было очень кстати.

– Я просто курю сигару. Ваш покорный слуга стал последним, кто покинул эту самую резиденцию после ужина, на который был приглашен. Таким образом, я побывал внутри этого дома. Должен вам сказать, я невыразимо тронут вашей заботой о том, что я думаю.

– О, никаких забот. – Томми поторопилась развеять его заблуждение. Тем более что герцог выбрал себе книгу в шкафу. Какую именно? Что он вообще читает? – Это довольно трудно – складно врать, а я сейчас весьма занята. А теперь, если вы оставите меня заниматься моими делами, то будете хорошим мальчиком, мистер Редмонд. Доброй вам ночи.

Джонатан Редмонд выдохнул струйку дыма. Вежливо, в небо.

– Вы говорите, как человек знающий, что это такое. Я – про складно врать, – сказал он после паузы. Они продолжали разговаривать шепотом.

Томми метнула взгляд в его сторону. Ее возмущала необходимость отводить глаза от окна даже на секунду. А там внутри герцог с книгой в руках, опустившись в кресло, судя по всему, пытался разместиться удобнее, чтобы найти удачное положение для своих ягодиц. У него новое кресло? Или на сиденье есть вмятины и он сейчас старается устроиться именно в них?

О, как ей хотелось узнать название той книги!

– Это естественно. Лгут все. Гарантирую, даже вы. Возможно, в особенности вы, учитывая вашу репутацию, мистер Редмонд, и компанию, в которой вы вращаетесь. Причина моего пребывания здесь совершенно точно выше вашего понимания, поэтому можете оставить при себе свои инсинуации ради очередного модного салона, который вы почтите своим присутствием.

Он тихонько покачивал головой в такт ее словам, как будто она по бумажке зачитывала текст своей роли. Томми очень не нравилось быть грубой, но когда ее загоняли в угол, приходилось вспоминать способы защиты из детских времен.

Наверху, в окне, герцог поднялся и одернул брюки, которые попали между ягодиц, пока он усаживался. Потом снова устроился в кресле.

– Вы так и не сказали, в чем же заключается ваше дело, мисс де Баллестерос.

Томми повернулась к нему и выпрямилась в полный рост, который, к сожалению, на целый фут, а может, даже и больше, оказался ниже, чем у него. Молча она досчитала до десяти. Томми чувствовала, как потихоньку начинает закипать.

– Зачем вы изводите меня? – спросила она почти весело.

– Зачем вы носите с собой кинжал? – спросил он, передразнив ее.

От потрясения у нее потемнело в глазах.

Он подобрался, от его вальяжности не осталось и следа. Томми вдруг поняла, что этот человек может превратиться в сжатую пружину, когда необходимо. И он с самого начала был готов к любому развитию событий.

Томми прочистила горло.

– О… Это?

– Да, – мягко сказал Редмонд. – То самое.

Томми помолчала, кончиком пальца рассеянно дотронувшись до кинжального острия. Очень острое. Смертельное, совершенное оружие.

– Осмелюсь предположить, это не то, о чем я подумал.

«Соображай быстрее, Томми, соображай!»

– Я ношу при себе кинжал, – медленно начала она, – потому что… у меня нет пистолета.

Редмонд задумчиво кивнул в ответ на эту глупость.

– Ну да, некоторые постоянно носят пистолеты с собой. По крайней мере мой – при мне.

И ведь действительно. Раз! И у него в руке металлом заблестел пистолет. Как, интересно, ему это удалось?

Она взглянула на оружие.

– Прелестная вещица, – вежливо отметила Томми, одновременно прикидывая, отобрать у него пистолет или броситься наутек в случае необходимости. А если дать ему коленом в пах? Или завизжать так, чтобы кровь заледенела?

– Совершенно верно. Благодарю.

Снова повисло молчание. Вообще-то Редмонд не целился в нее и держал пистолет в руке беззаботно, как сигару. Но Томми не сомневалась, что этот человек знал, как обращаться с оружием. Она слышала разговоры о том, что он с небрежной легкостью поразил в яблочко все мишени у Мантонов.

– Мистер Редмонд, вы действительно считаете, что я собираюсь кого-нибудь убить? Если так, то уверяю, в этом случае я уже прикончила бы вас или его, а не выставляла кинжал на обозрение.

Он фыркнул в ответ.

– У вас из этого ничего бы не вышло. Никогда, уверяю. Давайте, придумайте что-нибудь более интересное.

Томми тяжело вздохнула. Он оказался несговорчив.

– Ну ладно. Я беру кинжал с собой для защиты, когда выхожу на улицу ночью. И точно знаю, как с ним обращаться. А здесь нахожусь потому, что узнала, что герцог вернулся в город. Я столько слышала о нем, что мне просто захотелось посмотреть, как он выглядит. Как вы понимаете, мы с ним вращаемся в разных кругах. Клянусь… памятью моей матери.

Это прозвучало несколько более благочестиво, чем хотелось. Хотя не такая уж это была неправда.

– Памятью матери – той самой испанской принцессы? Ну тогда конечно. Более священную клятву трудно себе вообразить.

Томми вздрогнула. Ей нужно было прийти в ярость. Она хотела прийти в ярость. Где-то на периферии сознания раздался слабый свистящий звук.

Проблема заключалась в том, что этот человек вдруг ее заинтересовал. Что было довольно редко, когда речь заходила о мужчинах.

– Я не могу сказать, почему мне нужно увидеть его. Да и не хочу. Но абсолютно честно, мне просто хочется взглянуть на знаменитого герцога Грейфолка. Я знала, что он будет здесь этим вечером. Клянусь вам! Назовите это… любопытством. Теперь вы уйдете?

Над их головами предмет ее любопытства почесал свой огромный нос и перевернул страницу.

Господи, Томми до дрожи хотелось узнать, что он читает! Ослепительно сверкнуло огромное кольцо с печаткой на его пальце.

– Интересно, а почему вас так заботит благополучие герцога, мистер Редмонд?

Тот заколебался.

– Не хочу вдруг увидеть его убитым до того, как я успею уговорить его вложить деньги в одно из моих предприятий.

Она хмыкнула в ответ. Самоуничижительный юмор удивил ее.

– Вам не удалось убедить его сегодня?

Редмонд снова ненадолго задумался, пососав сигару.

– Давайте скажем, что у меня еще все впереди.

Томми нравилось его спокойное высокомерие. Никакого хвастовства, просто решительная уверенность. Ей это напомнило ее саму.

– Итак? – сказал Джонатан после паузы и указал на свой пистолет.

Оба одновременно убрали свое оружие.

– Я был поражен тем, что вы узнали меня в темноте, – признался он. – У вас должно быть зрение кошки, мисс де Баллестерос.

– Весьма трудно не узнать человека, который пялился на меня весь вечер.

Снова возникла интересная пауза. Томми могла бы поклясться, что ее откровенность заставила его замолчать от удивления.

– Я все никак не мог решить, нахожу ли я вас привлекательной, – наконец сказал он.

У Томми отвисла челюсть. Она закашлялась, чтобы скрыть удивление.

– Я понимаю, что должен был бы, – добавил Редмонд почти извиняющимся тоном. И при этом крайне ехидно. – Любой бы на моем месте не колебался. В конце концов, вы та еще штучка, не правда ли?

Томми физически ощущала, как он наслаждается ее замешательством.

Неожиданно она услышала нотки откровенного удовольствия в этом чистейшей воды нахальстве.

– Как вы понимаете… Мне абсолютно безразлично, что вы думаете… Томми.

И мерзавец тихо засмеялся. И совсем даже не невежливо. А так, словно приглашал ее посмеяться вместе с ним. Однако!

Последовала многозначительная пауза, во время которой каждый произвел свою переоценку другого. И во время которой каждый молча сделал определенный вывод, касающийся другого.

А потом Томми доверчиво придвинулась к нему.

– Ах, как вы откровенны!

В следующую секунду его озорная улыбка словно озарила ночь.

Томми ответила ему такой же.

Этот обмен улыбками был подобен рукопожатию. Это был договор относиться друг к другу с симпатией.

Позже окажется, что именно это будет главным, что врежется ей в память о той ночи – блеск озорной усмешки в темноте, которая показалась тогда прекрасным и более опасным близнецом месяца в небе.

Томми следовало бы быть более осторожной.

Глава 2

«Как забавно!»

Только герцог Грейфолк, холодно подумал Джонатан, мог так испохабить прекрасное слово «забавно». У него возникло подозрение, что теперь всю оставшуюся жизнь при этом слове мышцы его тела будут непроизвольно напрягаться.

Джонатан постарался воспользоваться всеми уловками и ухищрениями, чтобы получить приглашение на ужин, устроенный по случаю возвращения влиятельного герцога Грейфолка из Америки. После ужина за сигарами и бренди он, пользуясь точно такими же уловками и ухищрениями, сумел плавно перевести разговор со скаковых лошадей и их покупки на инвестиции вообще, что потребовало серии ходов, продуманных и элегантных, как во время шахматной партии.

Не говоря ни слова, что уже само по себе было красноречиво, герцог откровенно разглядывал проклятый фингал у Джонатана под глазом. Тот был невелик, но быстро приобрел порочивший его обладателя фиолетовый оттенок.

«Это совсем не то, что вы думаете», – хотел запротестовать Джонатан.

Герцог откинул голову назад и выдохнул вверх. Его красивая тяжелая голова скрылась за завесой дыма. Теперь в такой обстановке в комнате мог бы материализоваться сам дьявол, подумал Джонатан.

– Массовая печать… Как это забавно, мистер Редмонд. Мне кажется, у каждого молодого человека должно быть какое-нибудь… конструктивное… хобби. – Герцог опять перевел взгляд на синяк. Одна его бровь, дернувшись, приподнялась.

«Синяк совсем не значит, что у меня есть привычка махать кулаками в пивнушках».

– Массовая печать в цвете. – Джонатан с такой силой стиснул в руке бокал с бренди, что слышал биение собственного пульса. Но голос его оставался спокойным. Речь не чересчур энергична, не чересчур эмоциональна. Любой, разумеется, мог с первого взгляда определить потенциал идеи. В особенности герцог, про сообразительность и практицизм которого было известно всем.

В молчании герцог смотрел на него еще какое-то время, а потом повернулся к мужчине, сидевшему рядом.

– Кстати, о Ланкастерской хлопчатобумажной фабрике… Судя по всему, у проклятого стряпчего имеются какие-то условия продажи, известные только ему одному. Он придерживает при себе дополнительные финансовые детали. В конце концов он, конечно, продаст ее мне.

Раздались тихие смешки. Потому что, конечно, герцог всегда получал то, что хотел.

– Вы решили купить скакового жеребца? – спросил кто-то.

– Через несколько дней за Холланд-Парком пройдут импровизированные скачки. Там я решу, стоит ли он тех денег, которые за него просят. Говорят, что он самый быстрый конь последнего десятилетия.

И все! Тему разговора поменяли, Джонатана отодвинули в сторону и забыли, потому что это была прерогатива герцога – отодвинуть и забыть все, что ему было неугодно.

Через два дня на скачках за Холланд-Парком Джонатан, можно не сомневаться, предпримет еще одну попытку. Лошади его тоже интересовали, и имейся у него сейчас свободные средства, он купил бы какую-нибудь.

Однако как много о его отце Айзее Редмонде говорил факт: Джонатан решил, что из этих двух гигантов герцога завоевать будет проще.

Сегодня Джонатан прибыл в Суссекс, полный намерений победить.

«Забавно!» Обнаружив Томасину де Баллестерос под окном герцога с кинжалом в руке, он решил, что это было бы подходящим завершением вечера. На миг Джонатан с сочувствием воспринял то, что ему показалось намерением совершить убийство.

Джонатан тихо улыбнулся и представил себе, как женщина, которая возбуждала фантазии всей мужской половины высшего общества, – собственно, по этой причине приятель Аргоси и затащил его в салон графини Мирабо, – напряженно пригнувшись, словно кошка, готовившаяся к прыжку, прячется под высокими окнами герцога. Он ни на секунду не поверил в то, что ее присутствие там – это проявление любопытства или прихоть. Сам ее вид говорил о том, что ей было вполне удобно находиться в тени.

Даже если бы Джонатан никогда не увидел ее в полночь, притаившуюся в засаде у дома герцога Грейфолка, даже если бы не услышал от нее фразу: «Я беру с собой кинжал для защиты, когда выхожу из дома по ночам. И знаю, как пользоваться им», – ему и без этого стало бы понятно, что Томми де Баллестерос – большая головная боль.

И несмотря на это, она все равно нравилась ему.

Во-первых, формально Томми была единственной женщиной из круга его знакомых, которая вообще смогла произнести такие слова и произнесла их уверенно, словно зная, о чем говорит. Она терпеть не могла глупцов, что позабавило его. На самом деле разговаривать с ней было примерно то же самое, что освободиться от тесных сапог в конце долгого дня: она казалась странно уютной, странно крупной, в отличие от других женщин.

Во-вторых, ему нравилось, как она смеется. Весьма нравилось. И он был бы не против снова заставить ее рассмеяться.

Джонатан передал плащ и шляпу лакею и теперь стоял в дверях гостиной Редмонд-Хауса, исподтишка наблюдая за своей сестрой Вайолет, за которой присматривала их мать, пока муж сестры находился по делам в Лондоне. Вайолет удобно расположилась на кушетке. В ее руках тихо звякали вязальные спицы, из-под которых выходило нечто похожее на шарф. Ее головка с блестящими черными волосами была сосредоточенно наклонена, и в холодном бледном свете, идущем от окна, она напоминала сирену – настоящий образчик английской женственности. Можно было бы вот так написать ее и дать название картине «Мадонна из Суссекса».

А потом Редмонды повесят это полотно в своей гостиной, вся семья будет собираться вокруг, тыкать в нее пальцами и громко хохотать. Более приемлемым названием для картины было бы «Внешность обманчива».

– Чем занимаешься?

Она резко обернулась.

– Джонатан! – Ее лицо осветилось. – Не торчи там, тараща глаза. Ты выглядишь отлично, хоть и весь в пыли. А я?

– Ты ослепительна. Когда располнеешь еще больше, мы будем таскать тебя в портшезе. Или, может, купим элегантную повозку, запряжем в нее ослицу и будем тебя возить.

Вайолет издала яростный вопль и метнула в брата клубок голубой шерсти.

Вернее, попыталась метнуть, но задела рукой свой округлившийся живот, и клубок шерстяных ниток полетел на пол.

Брат с сестрой смотрели, как он прокатился и замер у ног Джонатана.

Тогда Джонатан перебросил ей его назад и, наклонившись к ней и крепко зажмурившись, замер так, чтобы она смогла кинуть в него клубком еще раз.

Клубок отскочил от его груди.

Они наблюдали, как клубок остановился в нескольких футах от окна.

– Ну что, полегчало? – спросил Джонатан.

– Нет. Ты можешь принести его?

– Конечно. – Он поднял клубок и протянул ей.

– А теперь не смог бы ты принести мне марципан? И, может, немного малины?

Джонатан недоверчиво посмотрел на нее.

– Женщина, ты путаешь меня со своим добровольным рабом графом Ардмеем. И где мы найдем малину в это время года? О господи, ты сейчас разревешься, не так ли?

Вайолет обдумала его слова.

– Не в этот раз, – наконец решила она. – Но мне кажется, малышу хочется малины.

– Я считаю, что у тебя девочка и она будет вылитая ты. – Джонатан произнес это как ругательство, бросился в кресло рядом с ней и развалился, устроив ноги в сапогах на мягком стульчике. Ему захотелось позволить это себе, пока мать не видит.

– Ашер тоже всегда так делает, – мечтательно сказала Вайолет.

– Он бы вел себя по-другому, если бы рос с тобой и должен был все время оттаскивать тебя за локти от колодцев и тому подобное. – Однажды Вайолет в споре с поклонником пригрозила броситься в колодец и уже занесла над ним ногу, но тут ее оттащили за локти в сторону. Судя по всему всем в Англии стало известно об этом случае. – Будь уверена, его грива поседеет уже к тому времени, когда ребенку исполнится два годика. В конце концов, он – граф. И захочет сына.

– Кстати насчет колодцев: так я не кидалась в них постоянно и не собиралась кидаться вообще. И кроме того, Ашер сделал для меня гораздо больше твоего. – Она снова мечтательно улыбнулась. – То, что мужчина может позволить себе…

Джонатан зажал уши руками.

– Нет! Не желаю ничего слушать. – Сестра засмеялась. – Но ты выглядишь просто превосходно, вся светишься, хоть и растолстела.

По правде говоря, вид у сестры был немного утомленным. Джонатану не нравились фиолетовые тени у нее под глазами. Он подумал, что не так-то просто выспаться тому, кто носит в себе живой груз, который к тому же, возможно, станет графским наследником. Беременность оказалась совсем не легкой для Вайолет, но для нее ничто не было легким.

– Спасибо. Можешь немного отодвинуться от меня, пожалуйста? Ты пахнешь куревом, а меня от дыма тошнит. Страшно не хочется избавиться от содержимого желудка здесь, в гостиной. Когда собираешься отправиться в паб, поиграть в дартс? Может, выведешь меня прогуляться, Джонатан?

Он тут же отодвинулся от нее.

– Я курил сигару сегодня поздно ночью. – Ему захотелось рассказать ей про случайную встречу с Томми, но потом он передумал и решил оставить все при себе. – Должно быть, дым впитался в одежду. Ты сказала о прогулке? В твоем положении? С ума сошла? Если только до окраины парка, а потом я приведу для тебя осла с повозкой. Их найти будет легче, чем достать карету.

– О, пожалуйста, пообещай! Я задумала короткую прогулку, а Ашер в Лондоне по распоряжению короля. Это сплошной эгоизм со стороны короля вызвать к себе моего мужа, когда он мне так нужен. Я хочу навестить цыганку Леонору Херон и Марту – ее дочку. О боже! Только посмотри на себя. Ты побледнел как смерть! Тебе плохо?

– Мне не нравится эта девчонка. – Один раз дочь цыганки нагадала ему такое, что его ужас пробрал до мозга костей. – И ты знаешь почему. Зачем тебе нужно увидеться с маленькой цыганкой?

– Затем, что мне хочется спросить ее о ребенке.

Джонатан ласково взял сестру за руку и понизил голос до шепота.

– Ты боишься родить зверушку?

Вайолет выдернула свою руку из его руки.

– Я хочу спросить ее о ребенке, потому что девочка оказалась права насчет… – Она остановилась. Покусала губу. В глазах зажглась тревога.

Но было поздно. Джонатан прекрасно понимал ее и поэтому мгновенно переспросил:

– Права насчет чего, Вайолет?

Та хранила молчание.

– Права насчет чего? – проявил настойчивость Джонатан.

– Насчет… кое-чего. Я слышала, что она правильно предсказывала определенные вещи.

Он недовольно фыркнул.

– Начни снова. Насколько мне помнится, во время нашего визита к миссис Херон вместе с Цинтией та упомянула о каком-то твоем путешествии по водам. И тут эта ее полоумная дочка Марта выпалила слово «ла Вей». И… дай-ка вспомнить. На балу ты – ох, да еще как! – возбудилась, узнав, что ла Вей – это имя первого помощника капитана на судне графа Ардмея. Подумать только, почему-то ты решила, что Лайон стал пиратом под именем ле Шат. Граф получил лицензию от короля на охоту за ним. А потом, – Джонатан заговорил медленнее, – ты отправилась в гости на загородную вечеринку. И осталась там на две недели. Практически сразу после твоего возвращения здесь объявился граф Ардмей, и вуаля! Ты выскочила за него замуж через несколько недель.

Вайолет выслушала его.

– Последовательность событий была такова, – осторожно согласилась она.

Джонатан пристально посмотрел на сестру.

На ее лице бродило выражение погруженной в себя, блаженно улыбавшейся мадонны, рука безотчетно поглаживала живот, что было уловкой, чтобы вызвать у брата чувство вины.

Вайолет давно следовало бы привыкнуть к тому, что на него такие уловки не действуют.

– Эта «загородная вечеринка», случайно, проходила не на корабле? – саркастически поинтересовался Джонатан.

Сестра по-прежнему держала рот на замке.

– Пресвятая Богородица! Вайолет! – Он испытывал страх, был недоволен и немного зол. – Что произошло? Единственное, что я могу сказать: я рад, что вы с графом Ардмеем теперь вместе. Тебе страшно повезло, что ничего дурного с тобой не случилось. Я безумно устал от секретов этой семьи. Дай мне клубок. Сейчас же!

Как настоящая кающаяся грешница, Вайолет, ссутулившись и крепко зажмурив глаза, протянула ему клубок ниток.

Он не хотел набрасываться на беременную сестру, поэтому с силой кинул клубок через комнату…

И угодил в возникшую в этот момент на пороге мать, как раз в ее богато украшенную грудь.

Клубок отскочил от нее, покатился по ковру, оставляя за собой след из разматывавшейся голубой нити, подкатился к ногам Вайолет и остановился, как преданный щенок.

Джонатан и Вайолет замерли наполовину от ужаса, а наполовину, – чего уж тут скрывать! – от удовольствия.

Онемев от неожиданности, мать мгновение стояла совершенно неподвижно. Потом пришла в движение.

– Что я говорила тебе о том, как надо бросаться вещами в доме, Джонатан? – наконец спросила она.

Он сделал вид, что вспоминает.

– Никогда не промахиваться?

Мать засмеялась. Фаншетта Редмонд всегда сквозь пальцы смотрела на проделки младшего сына. Возможно потому, что после неожиданного исчезновения его старшего брата Лайона мать вообще перестала смеяться. И только Джонатан в один прекрасный день сумел развеселить ее.

– Отец хочет поговорить с тобой, сын. Я не знала наверняка, что ты приехал. Сейчас он в библиотеке.

– Ах! – только и сказал Джонатан в ответ.

В коротком восклицании было скрыто так много! Отец к проделкам сына относился не так снисходительно, как мать.

– Спасибо, – не забыл добавить Джонатан.

– Разговор не значит приговор, мой дорогой.

Он тут же нашел достойный ответ:

– Тюремный юмор, матушка. Но придумано удачно.

Мать слегка покраснела. Возможно, она совершенно естественно предположила, что сын попал в какую-то переделку. Позже будет достаточно времени, чтобы все объяснить ей.

Джонатан встал и потянулся, заметив при этом, как на лице матери промелькнуло удивленное, смешанное с тоской выражение, которое, впрочем, тотчас исчезло. Джонатан сообразил, что она, как и многие другие, обратила внимание на его все более увеличивающееся сходство с Лайоном.

Проклятье!

Он любил брата. Но прекрасно понимал, что тот отнюдь не был святым, о чем другие иногда хотели забыть, если вообще знали об этом. И Лайон исчез, не сказав никому ни слова, будто бы потому, что Оливия Эверси разбила ему сердце. Это было как исполнение древнего проклятия, о котором знала вся Англия: раз в поколение между Эверси и Редмондами вспыхивала любовь, влекущая за собой катастрофические последствия. В этом веке вражда между семействами Эверси и Редмондов кипела, скрываемая внешней любезностью. А в другие времена, как, например, в 1066 году, они, по слухам, топорами пробивали друг другу черепа. И вот – исчезновение Лайона…

Джонатан намотал нитку на клубок и, не говоря ни слова, отдал его сестре. Поцеловав мать в щеку, он отправился наверх, чтобы уговорить отца вложить деньги в дело сына, который не собирался никуда исчезать, не говоря уже о том, чтобы пасть жертвой проклятия, связанного с неуместной и неподходящей любовью.

Нет, ни в коем случае! Он станет победителем, а не побежденным.

Редмонды побеждали всегда! И с неизменным успехом.

Глава 3

Если кабинет отца воспринимать как симфонию, то написать ее должен был сам Бах. Со вкусом, выверено, мужественно и стройно. Здесь было много коричневого и бежевого цветов, драпировки из богатых и плотных тканей – бархата, сукна и крепа. «Лучший способ заглушить крики жертв Айзеи», – подумал Джонатан и развеселился. Хотя глушить крики было не так уж и необходимо. Его отец мог просто парализовать жертву – либо непокорного сына, либо дурно распоряжавшегося делами управляющего – одним лишь умело подобранным словом и острым взглядом зеленых блестящих глаз. Прямо как… дикарь, вооруженный копьем с отравленным наконечником.

Джонатан много узнал про туземцев, про копья с отравленными наконечниками и тому подобное от брата Майлса, знаменитого путешественника, которого чуть не съели каннибалы где-то в Южных морях. Вообще-то его больше интересовали рассказы про прекрасных темнокожих женщин, которые разгуливали обнаженными выше талии, но он запоминал и другие, малоинтересные детали, которые прилипали к щекотавшим воображение фактам, как пушинки к засахаренным сладостям. Джонатан никогда не забывал того, что узнал.

Прежде всего того, что Айзея, прицелившись, не промахивается никогда.

Впрочем, Джонатан тоже. Можно было бы спросить об этом любого в Пеннироял-Грин. С соревнований по дартсу в трактире «Свинья и чертополох» он принес домой четыре приза и стал победителем в нескольких соревнованиях по стрельбе в Суссексе.

И никто представить себе не мог, что каждый дротик, поразивший мишень на доске, имел свою метафорическую цель.

Кроме того, Джонатан достаточно хорошо знал своего отца, чтобы не напоминать про дартс. Место младшего в семье имело свои преимущества. Ты понимал, чего делать нельзя, что – можно и что именно нужно сделать, чтобы добиться своего. Главным при этом было как можно реже попадаться в поле зрения пронзительных глаз отца и, таким образом, оказаться вне досягаемости для его пронзительного ума.

– Джонатан! – По крайней мере имя его прозвучало тепло и радостно.

– Очень рад видеть тебя, отец.

Айзея не предложил ему бренди, что было удивительно. Разговор будет коротким и неприятным? Или он думает, что Джонатан уже пьян? И тогда все разу предстало в зловещем свете, и на его нервах можно было играть, как на лютне, – так натянуты они были.

– Присаживайся, сын. Я как раз читаю письмо от мистера Ромьюлуса Бина, владельца Ланкастерской хлопчатобумажной фабрики. Он запрашивает дополнительные финансовые подробности. Количество слуг, которые у меня сейчас работают, их возраст, например. Все это довольно странно, но пусть будет, как будет. Займусь этим в самом конце.

– Герцог Грейфолк тоже интересуется Ланкастерской фабрикой.

Айзея, не спеша, откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Джонатана.

– Где ты раздобыл такую информацию?

– За ужином у него дома.

Пауза.

– Тебя пригласили?

– Естественно. – Джонатан не видел необходимости объяснять, каким образом было получено приглашение.

На это отец ничего не ответил. Без сомнения, колесики его непостижимого ума пришли в движение.

– Ты надолго останешься дома, Джонатан?

– Через день-два надо вернуться в Лондон. У меня есть несколько приглашений. Я хотел поговорить с тобой. И конечно, посмотреть, как идут дела у Вайолет.

– У твоей сестры все в порядке. – В голосе послышалась забота.

Джонатан подумал, что Вайолет с удовольствием пользуется своей беременностью, чтобы заставить всех плясать вокруг себя, включая и отца.

– Она вся светится, – согласился Джонатан. Он уже знал, что это самый верный комплимент, который можно высказать беременной женщине.

Возникла короткая пауза.

– Теперь о твоих планах вступить в клуб «Меркурий».

Вот оно что! Ну, это ненадолго.

– Да, милорд?

– Мне понятна причина твоего стремления вступить в этот клуб. Учитывая, что прибыль всех его членов главным образом образуется от совместного участия в делах, я не понимаю, что ты можешь дать этой глубокоуважаемой и в высшей степени успешной группе инвесторов.

На мгновение Джонатан был сбит с толку. Из всех вопросов, которые он предвидел, этот даже не пришел ему в голову.

– Ну, для начала… мое имя. – К его словам можно было отнестись как к шутке.

Клуб был основан Айзеей. И если он не полностью контролировал эту группу инвесторов, то, безусловно, оказывал на нее огромное влияние как целиком, так и на ее отдельных членов.

Но отец даже не улыбнулся.

Джонатан прочистил горло.

– К тому же у меня огромное количество идей, и я полагаю, что тебе и другим инвесторам будет интересно с ними ознакомиться. И разве ты не говорил, что идеи – это капитал?

– Значит, у тебя есть какие-то идеи, – сказал отец, как будто на самом деле сомневаясь в этом. – Даже во сне не ожидал увидеть, что ты прислушиваешься к моему мнению.

Это был не просто отказ. Это был шокирующий отказ! Как будто Джонатан за эти годы не мог начать думать самостоятельно.

Он довольно быстро пришел в себя.

– Я познакомился с джентльменом, которого зовут мистер Клаус Либман. Он разработал технику массовой цветной печати. Мне кажется, это может стать прекрасным вложением денег.

Отец остался безразличным.

– Цветная печать – это… мелкая… идея, Джонатан. И Либман… Не тот ли это парень из баварцев, с которым ты познакомился в игровом притоне? – У отца два последних слова прозвучали иронично.

– Возле того заведения, – поправил Джонатан.

Хотя в глазах отца это было одно и то же. И тем не менее разница все-таки была. Джонатан защитил Клауса Либмана от головорезов, а еще купил ему выпивку, ссудил кое-какими деньгами и выслушал изложение его блестящей идеи. Теперь Клаус дожидался его возвращения из Суссекса с добрыми вестями.

– Я понимаю, это звучит не так волнующе, как хлопчатобумажное производство, но потенциал тут огромный.

– Конечно, конечно, – согласился отец. – Это то самое заведение, на пороге которого ты участвовал в драке? А потом, как говорят, выкрикивал грязные ругательства на улице?

Проклятый синяк! Джонатан приложил все возможные усилия, чтобы не потрогать его рукой. Как отцу вообще удалось узнать об этом?

– Я вмешался, чтобы помочь человеку, к которому пристали на пороге «Вепря и медведя», и это не игровой притон, а паб. Мне просто случилось оказаться поблизости. Три человека набросились на него, пытаясь отобрать кошелек. С ножами! Мне повезло, что я лишился только носового платка, а не жизни.

И крикнул-то он всего-навсего: «Отстаньте от него, вонючие ублюдки!» А мог бы высказаться гораздо грубее.

– Ну, разумеется, – протянул отец так, словно для него представлялся непостижимым порыв сына броситься в драку, чтобы спасти человека, – впрочем, участие в уличной потасовке ради примитивного удовольствия полностью соответствовало характеру Джонатана.

Так что бесполезно разыгрывать из себя доброго самаритянина. Выгоды это не принесет.

Конечно, Джонатан никогда бы не очутился возле «Вепря и медведя», если бы Аргоси не потащил его в тот салон.

– От моего внимания не ускользнуло, что ты зачастил в дом известной куртизанки, которая живет в районе Ганновер-сквер.

Только вспомни про дьявола!

– Она не…

Проклятье! Двумя этими словами Джонатан выдал себя с головой, показав, что понимает, кого имеет в виду отец.

Они были едва знакомы. Но вопреки всему она уже иллюстрировала мнимые недостатки Джонатана в глазах других людей. Джонатан знал, что она станет его головной болью.

– Боюсь, «зачастил» – некоторое преувеличение, отец. Я побывал в салоне, часто посещаемом сыновьями многих твоих друзей, а также некоторыми писателями, поэтами, художниками и тому подобными личностями, и да, одна женщина выступала там в качестве хозяйки от лица графини Мирабо. Молодая женщина, о которой я говорю, не принадлежит к аристократии и не проживает в том доме, насколько мне стало известно. Куртизанка ли она? Я в этом полностью не уверен. Я вообще мало о ней знаю.

При словах «поэты» и «художники» отец поморщился. Слово «куртизанка» явно вызывало в нем меньше беспокойства. По правде говоря, Джонатан к поэтам и художникам относился примерно так же. Его интересовали вещи материальные, а не абстрактные. Он предпочитал действовать, превращать идеи в реальность, а не высасывать из них мякоть, чем склонны были заниматься подобного плана люди.

– Кем может быть молодая женщина, которая играет роль хозяйки перед компанией, состоящей из одних мужчин, Джонатан?

– Я в полном неведении, милорд. Почему бы вам не просветить меня?

Молчание.

Так… Сегодня отец не намерен даже улыбнуться. Все яснее ясного.

– Ее мать была испанской принцессой, которая перебралась в Англию после войны. – Такой был миф, в любом случае.

– Кто бы сомневался. У них матери всегда испанские принцессы.

– И ее пригласили по просьбе графини Мирабо, которая является настоящей хозяйкой салона.

– Графине сейчас сто пять лет, если она еще жива. Я думаю, года три из своей жизни она вела себя вполне респектабельно, а лет пятьдесят – крайне легкомысленно.

Она совершенно точно была особой легкомысленной, но это даже нравилось Джонатану. У графини имелась одна особенность: она не обращала внимания на то, что происходило в текущем десятилетии, и никто не мог предсказать, в каком наряде она появится в следующий раз – в тоге, в средневековой тунике, или в парике в придачу к платью с турнюром, или вся в заплатах, или в туалете по последней моде.

– Мне дали понять, что ей семьдесят семь и еженедельные собрания – это исключительно ее идея, и приглашают туда только по ее распоряжению.

Отец отмахнулся от его слов.

– Что касается твоих посещений салона, пусть об этом беспокоится леди Уинслоу.

Джонатан замолчал. Вот теперь он был по-настоящему неприятно поражен. Удивление переросло в едва сдерживаемый гнев.

Он – взрослый человек. Флиртуя, всегда проявлял осмотрительность. Не был бабником и ничем не запятнал имени семьи. А леди Филиппа Уинслоу – вдова, могла позволить себе поступать так, как ей заблагорассудится, и то, чем он занимался с ней, было его личным делом!

Но как отец прознал про это? Должно быть, у него глаза повсюду.

«Ты сам был девственником, когда женился, отец? Очень сомневаюсь в этом». Именно это ему хотелось сказать. Но сказал он другое:

– Боюсь, я не вполне понимаю, какое отношение это имеет к моему вступлению в клуб «Меркурий».

– У тебя нет никакого опыта в инвестициях, Джонатан. За исключением определения запаса прочности противников в игровых притонах, или покупки подарков определенного типа женщинам, или в одновременных ставках в мушку на пять карт, или в соревнованиях по дартсу. Люди в клубе будут с тобой вежливы и предупредительны, но начнут возмущаться тем, что есть некто, у кого нет не только личных доходов, но и необходимых знаний, чтобы по-настоящему обеспечивать свой вклад в рост общего благосостояния, и этот некто лишь демонстрирует причуды своего характера. Они станут возмущаться мной из-за того что я поспособствовал твоему вступлению в клуб.

Причуды характера? С каких это пор молодость, приятная наружность, богатство и мужественность стали причудами?

И да, он совершенно непревзойденный игрок как в дартс, так и в мушку!

Джонатан попытался еще раз:

– Я уверен, у меня есть склонности заниматься инвестициями. В конце концов, я – твой сын.

Лесть и чуточка шарма – годами проверенное средство смягчить суровое сердце.

Но отец ничего не подозревал о способностях сына. Вполне определенных способностях.

И не просто способностях. Джонатан жаждал заниматься этим видом деятельности, находил в нем настоящее наслаждение, воспринимал его как искусство. Это была точно такая же жажда, которая, должно быть, двигала его отцом и отцом его отца, чтобы накопить состояние, благодаря которому Айзея Редмонд через разные каналы контролировал не только свою семью, но и в настоящее время бóльшую часть Англии. Такую жажду, такое стремление не продемонстрировал никто другой из его сыновей. Что было удивительно даже для Джонатана.

– И каким образом ты можешь доказать эту свою склонность? – Отец сказал это почти снисходительно. Отчего Джонатану вдруг захотелось закричать: «Мне не двенадцать лет!»

Хотя это была бы интонация именно двенадцатилетнего мальчишки.

Джонатан впился ногтями в ладони, чтобы сдержаться.

– Я инвестировал в корабль с грузом шелка и удвоил вложения.

– Да? И что осталось от твоей прибыли?

– В настоящий момент…

Честно говоря, справедливо было ответить: «Ничего». Но так получилось совсем по иной причине, отличной от той, что предполагал отец.

Но когда Джонатан увидел выражение циничного удовлетворения на лице отца, то решил, что не будет просить ни о чем. И ничего не станет объяснять.

– Если ты испытываешь недостаток в средствах, Джонатан, и это является причиной желания вступить в клуб «Меркурий», ты можешь получить свою часть наследства и даже больше, как только женишься на достойной леди. Но не раньше. И еще, хорошо бы на будущее тебе отказаться от карт.

Слово «женишься» прозвучало у Джонатана в ушах как первые такты похоронного марша.

Вот теперь надо быть осторожным вдвойне. Джонатан понял, что отец приготовил ему какую-то неожиданность.

– На достойной леди?

Отец вздохнул.

– Почему меня не удивляет, что именно ты задаешь такой вопрос?

– Извини. Вероятно, нужно было спросить: каких именно леди ты считаешь достойными, отец?

Джонатан говорил спокойно, сохраняя на лице безразличное, насколько это было возможно, выражение. Но в вопросе было полно яда.

Отец был отнюдь не глуп. Он нюхом чуял бунт, как лисы чуют грызунов в зарослях на расстоянии в милю. Сейчас он холодно рассматривал сына.

Джонатан был слишком зол и испытывал слишком острое любопытство, чтобы испугаться.

Да и вопрос был правомерным. Его старший брат Майлс женился на совершенно неподходящей леди (предмет заботы отца) Цинтии Брайтли, и не скрывал, что безумно счастлив, словно доказывая своей решимостью и непреклонностью, что сделал самый правильный поступок в жизни. А потом Вайолет вышла замуж за графа, вышла абсолютно неожиданно, вызвав восторг у родителей. Вот только избранником ее оказался капитан Ашер Флинт, граф Ардмей – предположительно с частью индийской крови, прозванный Дикарем, рожденный от неизвестных родителей, выросший в Америке и получивший графский титул от короля, благодаря не в последнюю очередь использованию набора отвратительных качеств, жестокости в том числе.

Всю свою жизнь отец мечтал о титуле.

Если вдуматься, это было даже забавно. Еще ребенком Джонатан больше всего на свете желал заполучить отцовского черного жеребца и по ночам даже пытался увидеть во сне, как поскачет на нем. Со временем он перестал мечтать о скачках и на мулах, и на козлах для пилки дров, и на трех веточках, если вообще мечтал о скачках верхом.

Для отца желание устроить браки своих детей с подобающими людьми, вероятно, было тем же самым. Вот оно – так близко и так далеко.

Тем не менее никто не стал бы оспаривать тот факт, что граф Ардмей – единственный человек, который приручил Вайолет, сделал ее – привередливую и тираническую – счастливой, наградив ребенком.

– Достойная леди – это женщина из хорошей семьи и предпочтительно с титулом. Уверен, ты догадывался об этом, так что мог бы и не спрашивать.

Джонатан вдруг сообразил, что все происходящее походит на мучительный момент перед оглашением приговора в суде.

– Я принял решение о том, что дополнительные средства, которые ты получаешь от меня, будут выплачены в зависимости от того, женишься ли подобающим образом в течение года.

Джонатан замер. Словно какая-то отвратительная, с множеством ножек, ядовитая тварь, из тех, что его брат-натуралист Майлс мог бы открыть и определить ей название, уселась на него и нанесет укус, стоит ему сделать одно движение.

«Как я мог проглядеть этот момент?»

И все же у отца опыта в метании дротиков в дартс было на несколько десятилетий больше, чем у него. Хотя бы в переносном смысле.

Люди, получив смертельный удар, обычно падают бездыханными. Джонатан же решил повременить.

– Если ты действительно хочешь стать членом клуба и если ты веришь в то, что у тебя есть, по твоим словам, некая склонность заниматься инвестициями, я думаю, что джентльмены из «Меркурия» скорее станут доверять женатому человеку, Джонатан. В конце концов, женитьба демонстрирует готовность мужчины брать на себя ответственность за близких и управление делами семьи и требует от него определенной устойчивости характера.

Эта была такая чушь, что Джонатану пришлось прикусить губу, дабы не отвалилась челюсть. Выпивку и карты изобрели именно для того, чтобы женатые мужчины могли забыть о своих женах. Факт общеизвестный.

«Мой отец и в самом деле думает, что я тупой, – слегка удивился Джонатан. – Или в лучшем случае считает, что я – беспомощное дитя».

Он на мгновение испытал чувство пустоты, как будто кто-то ложкой вычерпал его до дна, как выедают дыню.

Как мало отцу известно о счастье! И несмотря на то что случилось с Майлсом, Вайолет и Лайоном, он продолжает считать, что может сотворить счастье своими руками. Из жизни собственных детей. Как считал Айзея, в жизни разница между контролем и счастьем совсем не велика.

– До конца года еще… шесть месяцев.

– Отличная арифметика, сын, – сухо сказал отец. – Уверен, ты сможешь обручиться с девушкой из хорошей семьи и с состоянием. У тебя есть определенное количество преимуществ, которые свидетельствуют в твою пользу – семейное имя, деньги, воспитание и внешность. Каждый день появляются дюжины очаровательных девушек, только позови. Мы сможем основать союз с какой-нибудь превосходной семьей. К примеру, есть леди Грейс Уэрдингтон. Не сомневаюсь, что жениться на какой-нибудь красивой девушке не так уж и трудно.

Определенное количество преимуществ?

«У меня есть определенное количество преимуществ, которые свидетельствуют в мою пользу?»

Да, если бы такое случилось с кем-нибудь другим, это было бы жутко смешно. Но когда Джонатан услышал, как отец распространяется о его предполагаемых достоинствах, то почувствовал, что еще немного, и он воспарит над собственным телом, наблюдая за происходящим с высоты. У него ведь имелось имя и собственное лицо, не так ли? Он был младшим сыном. А ему подыскивали соответствующее место, как будто он был… какой-то не нужной никому вазой. И это все, что он мог предложить миру?

Ах, проклятые Лайон и Майлс! Им обоим удалось вырваться из железных объятий Айзеи Редмонда. Разумеется, не за просто так. За это пришлось заплатить свою цену. Лайон – золотой мальчик, наследник, красавец, всеобщий любимец, харизматичный, блестящий, корзинка, в которую, как говорится, отец сложил все яйца, исчез бесследно. Майлс продолжал сражаться, пытаясь найти спонсоров, которые оплатили бы его следующую экспедицию, так как отец отказался помочь ему из-за его предосудительного брака. И конечно, отец принимал его без особой теплоты, учитывая его женитьбу на Цинтии Брайтли, которой вообще было отказано от дома.

Не в силах наказать их так, как бы ему этого хотелось, Айзея ясно дал понять, что не оставит Джонатану ничего, если и тот позволит себе подобную выходку.

Стало понятно, что именно ради этого был затеян весь разговор.

– Должен особо отметить, отец, что я пока никуда не исчезал. Это тоже является одним из моих достоинств.

Айзея вскинул голову и пронзил сына властным взглядом.

Судя по всему, он ничуть не удивился. То самое «пока», в частности, не принесло Джонатану благосклонности.

Но, господи, с каким гигантским наслаждением он произнес это слово! Потому что если у отца имеется уязвимое место, это – Лайон. Его ахиллесова пята!

Джонатан невозмутимо встретил взгляд отца.

«Моргни первым, мерзавец», – мысленно приказал он.

– Я совершенно уверен, что ты выполнишь свой долг, Джонатан.

Отец сказал это почти нежно. Но в данных обстоятельствах, подумал Джонатан, с ним никто не разговаривал настолько пренебрежительно.

«Отец ведь и в самом деле рассчитывает, что я сделаю все, что он скажет, – размышлял Джонатан. – Господи, он же совсем меня не знает!»

– Бренди, сын?

С мрачной веселостью Джонатан сообразил, будто отец предвидел, что ему потребуется выпить именно в этот момент разговора. Типичный стратегический подход Айзеи Редмонда.

– Нет, отец, спасибо. Я лучше пойду составлять список потенциальных невест. Полгода промелькнет быстро, ты же знаешь.

И удалился, демонстративно подмигнув. Отец ненавидел, когда ему подмигивают.

Глава 4

Томми оказалась в трудной ситуации.

Это ощущение усилилось в тот момент, когда она обнаружила еще одно послание, оказавшееся у нее под дверью. Для посторонних глаз, свернутое, оно походило на камешек, который кто-то на обуви занес с улицы. Но Томми понимала, что это на самом деле.

Она постояла в нерешительности. Потом двумя пальцами осторожно подняла его и отнесла на стол. Быстро зажгла лампу, которая, ожив, залила комнату светом. Сев за стол и подперев ладонью подбородок, Томми принялась разглядывать послание.

Она оттягивала момент, когда нужно будет принимать решение.

Томми не придавала значения трудностям, если они не достигали определенного предела. В такой ситуации просто ложилась в дрейф, как корабль в штиль, раздражаясь и паникуя от бесцельности. И если на горизонте не оказывалось какого-либо вызова, создавала его сама. У нее к этому был талант. Другого пути Томми не знала. Сопротивление было тем встречным ветром, который надувал ее паруса.

Бух! Бух! Бух!

Томми ахнула. Все хлипкое здание заходило ходуном. Она схватила лампу со стола, чтобы та не упала.

Стуки прекратились.

Она улыбнулась.

– Привет, Резерфорд! – крикнула в потолок.

– Привет, мисс Томми! – ответили ей оттуда.

Резерфорд жил в нескольких комнатах над ней, и когда заявлялся домой, все здание качалось, скрипело и стонало, как корабль в шторм. Но он не часто бывал дома. Иногда Резерфорд находил работу в доках, или на кораблях, или на стройке, частенько отсутствовал неделями, занятый чем-то более интересным и сомнительным.

Так было, например, когда он в последний раз работал на Томми.

Всех населявших этот дом можно было описать одним выражением – сомнительные жильцы. Именно здесь еще молодой умерла ее мать, больная и без гроша за душой, именно сюда потом вернулась и сама Томми, а обитатели дома стали ей чем-то вроде семьи, потому что любили ее мать. Комнатки у нее были небольшие, но удобные, как старая обувь, и заполнены теми немногими вещами, что остались после смерти матери. До Томми всегда доносились звуки окружавшей ее жизни. В доме постоянно что-то стучало и гремело. То Резерфорд принимался ходить из конца в конец своей комнаты, то кровать Мэгги билась в стену, когда женщина развлекала посещавших ее джентльменов, то четверо детей Бетти с криками носились вверх и вниз по лестнице. И тому подобное.

В общем, у Томми практически не было времени на то, чтобы почувствовать себя одинокой. Но вот когда наступала ночь и она гасила лампу, а в доме все затихало, Томми иногда начинало казаться, что она одна плывет на плоту в открытом море. Тогда она в панике просыпалась и хваталась за края кровати. Одиночество обладало собственным звучанием – отсутствием голосов и грохота за стеной.

Не дотрагиваясь до послания, Томми положила на стол медаль и коснулась ее пальцами, чтобы ощутить прилив храбрости. Прошлой ночью у особняка герцога Грейфолка на самом деле не было никакого нервного срыва. Это было начало, сказала она себе. Потому что, если честно, представить, что у нее может произойти нервный срыв… Это невозможно! Скорее небо рухнет. Ее прервал Джонатан Редмонд, вот и все.

Она сделала глубокий вдох и наклонилась над клочком бумаги.

Его вырвали из старой книги. У того, кто это сделал, явно не нашлось писчей бумаги и чернил. На узких полях старательным почерком и, скорее всего, обгорелой лучиной было выведено несколько слов:

«Она будет ждать в обусловленном месте в день и в час, о которых договорились».

Томми узнала аккуратный, почти как в прописях, почерк поварихи лорда Фекиза. Послание, конечно, было не подписано. Подпись означала смерть автору. Не говоря уже о Томми.

Она закрыла глаза и тяжело вздохнула. От выдоха заметалось пламя в лампе.

Захочет ли она повторить это? Сможет ли?

Потому что в последний раз… Да, в последний раз все пошло не так, как она ожидала.

Томми безотчетно потерла предплечье. Оно больше не болело, скоро на нем останется лишь небольшой шрам. Врач, которого никто не называл по имени, а просто Доктор, и который был такой же сомнительной личностью, как и все остальные, сделал свою работу искусно. Однако на ее теле появится еще один шрам.

Это будет единственный шрам, которым Томми всегда будет гордиться.

Ирония заключалась в том, что они, похоже, целились в Резерфорда, который представлял собой более крупную, бросающуюся в глаза цель. И что это была за стрельба такая, если они промазали? Достойная сожаления стрельба, на ее взгляд.

Теперь Джонатан Редмонд… Учитывая, что ей было о нем известно, вот он, по всей вероятности, не промахнулся бы.

На ее лице появилась легкая улыбка. Каков наглец! Но ей нравились нахалы. И он ей понравился. Понравился, потому что говорил с ней так, словно видел в ней личность, видел в ней ровню. У Томми возникло ощущение свободы, потому что им ничего не было нужно друг от друга. Это большая редкость в отношениях между мужчинами и женщинами.

Но в нем было еще много чего, что вызывало опаску. К примеру, эти широченные плечи, эти резко очерченные скулы, которые напоминали зубчатые стены крепостей. При взгляде на них, словно вырубленных долотом, у некоторых слабых на голову женщин могло начаться головокружение. Но Томми подозревала, что в нем есть еще какая-то особенность… Она могла бы назвать это легким налетом цинизма, неким видом отчужденности, как будто он видел что-то, что было недоступно другим, знал что-то, что не было известно больше никому… Это заставляло женщин, как утверждали, бросаться, очертя голову, на каменные отмели его сердца.

Но только не ее, конечно.

Томми нравилось быть настороже. Подавляющее большинство мужчин так предсказуемы! А вот от Джонатана Редмонда оставалось ощущение, как от глотка свежего воздуха, после того как ты вышел из многолюдной прокуренной комнаты. Он понравился ей. Вот так все просто.

– У тебя этот дар от матери, дорогая, – говорила ей графиня Мирабо. – Мужчинам нравится торчать возле тебя, вот и все. И Кэролайн тем же самым привлекла к себе герцога. Возможно, ты пойдешь по ее стопам.

Как оказалось, изящная обедневшая аристократка, – вернувшая долги матери Томми тем, что взяла в свои руки судьбу потрясающе умной, жизнерадостной, но полудикой драчуньи, в которую превратилась девочка, оставшись сиротой, и дала воспитание ребенку, отшлифовав ее манеры, – была права. Томми быстро превратилась в главную приманку салона графини рядом с Ганновер-сквер, в котором собирались по средам. Нельзя сказать, что Томми не нравился салон и всеобщее внимание. Однажды на очень короткое время она дала волю своему любопытству и горячей крови. Врожденный прагматизм – вряд ли Томми унаследовала эту черту от матери – заставил ее быстро прийти в себя после того, как она отдала свою невинность прекрасному юноше, который вслед за тем быстренько исчез. Впрочем, Томми восприняла его исчезновение с заметным облегчением. Она не собиралась жить той жизнью, которой жила ее мать, и страдать, как страдала та.

А еще деньги от случайных скромных выигрышей в карты плюс шиллинг, другой, которые обедневшая графиня время от времени совала ей в руку, уходили быстро. И хотя Томми была привычной к вызовам судьбы, сложная задача выживать превратилась в каждодневную.

Потом жемчуг прибыл в подарок. Еще одна головная боль. Еще одно решение, которое нужно принять. И очень скоро.

Правда, пока можно было не торопиться.

Благодаря тому, что сказал Джонатан Редмонд, до Томми дошло, что можно найти другое решение.

Она опустила глаза к нацарапанным углем мелким буквам и снова перечитала записку. И почувствовала, как жгутом скрутило желудок, как ускорился ритм биения сердца.

Проклятье! Она сделает это. Не было никаких сомнений – она была рождена для этого. Она не сможет жить дальше, если отступится.

Однако Томми вынуждена была признаться самой себе, что в первый раз с того момента, когда все это началось… ей было немного страшно.

Проблема заключалась в том, что она начала размышлять над этим. А как только вы задумались, вы пропали. Однажды, когда Томми была еще совсем маленькой, она шла по узким перилам лестницы как раз в этом доме, осторожно, шаг за шагом, ставя одну ступню перед другой, раскинув руки для баланса, как делают канатоходцы в цирке. И в тот момент, когда ею овладела радость от собственного достижения и она подумала об этом, Томми свалилась вниз, разбив подбородок. Шрам сохранился до сих пор.

Нельзя сказать, что она не получала удовольствия от чувства опасности. Это была некая данность. Почти все в ее жизни сопровождалось подобным чувством. Томми легко могла себе представить, что это в конце концов приведет к несчастью, которого ей вряд ли удастся избежать.

Она положила записку на столешницу и взяла в руки медаль.

– Ты командовал целым батальоном, – сказала она, обращаясь к медали. – В тебя стреляли десятки, а может, сотни раз. Смог бы ты помочь мне? Я знаю, ты можешь. Или думаешь, что я сошла с ума и меня нужно оградить от общества?

За прошедшие годы у Томми состоялось огромное количество разговоров с этой медалью. Иногда она просто размышляла вслух, иногда рассказывала ей, что случилось за день. Каждый раз медаль выслушивала ее с любовью, с сожалением и сентиментальностью. Правда, в глубине души Томми понимала, что в жизни такое маловероятно. Однако что плохого в том, чтобы хоть раз сложить с себя бремя собственного прагматизма? Это было как отпущение грехов. Вернее, одного из ее очень немногочисленных грехов.

– Спасибо, что выслушал… – вздохнула она, – … папа.

Не имеет значения, сколько раз Томми произносила это слово. Она никогда не чувствовала, что имеет на это право.

У цыган, если это настоящие цыгане, вся жизнь на колесах. Поэтому их табор не всегда можно было застать на подступах к Пеннироял-Грин. Они были как ртуть, могли появляться то в одном, то в другом месте. Однако Джонатан все-таки высмотрел в отдалении дым костров и, посопротивлявшись для вида, решил все-таки исполнить желание Вайолет до его возвращения в Лондон. На следующее утро сестру упаковали, как венецианское стекло, и перенесли в коляску с мягким ходом, запряженную четверкой, которую пустили идти с величайшей осторожностью, как будто сами лошади страдали от артрита и частичного паралича.

Это было жутко долгое путешествие. Во всяком случае, на взгляд Джонатана.

Услышав стук колес, Леонора Херон вышла из своего шатра, вытирая руки о фартук, приветливо улыбнулась и вежливо присела.

Ее дочь, страстно желавшая казаться шлюхой, если такое можно сказать о цыганке, выглядывала из-за спины матери. Огромные, круглые, как луна в период сбора урожая, глаза открылись еще шире. Обычно надутые губы сложились в похотливую улыбку, и она принялась наматывать на палец прядь черных кудрявых волос.

Джонатан старательно избегал ее взгляда.

– Давай погадаю, братец, – сказала она и вынула колоду карт таро, чтобы прочесть ему будущее.

– Я просто провожаю сюда сестру. Поэтому, если не трудно, стреляй глазами в другую сторону.

– Джонатан! – возмутилась Вайолет.

– Марта! – одернула дочь Леонора Херон.

– Мы вот для чего приехали сегодня, миссис Херон: не могли бы вы погадать на чайной заварке для графини? – обратился он напрямик к цыганке.

– С удовольствием. – Миссис Херон жестом пригласила их в шатер.

Внутри посетителей окружило облако чистого, острого аромата трав. Цыганка захлопотала и нашла для Вайолет подходящий стул, на котором помогла ей устроиться.

Потом она заварила в чашке чай, который попробовала Вайолет. Цыганка забрала чашку, покрутила ее, осторожно вылила остатки чая на блюдце и принялась внимательно разглядывать узор, который сложился из чаинок, опустившихся на дно.

– Я вижу, что из листьев сложилась арфа. Это означает гармонию и счастье. – Леонора подняла голову и улыбнулась. – Мне приятно сказать это.

– Она будет разбивать сердца, – неожиданно во весь голос заявила Марта. Девочка стояла в задней части шатра, сложив руки на груди таким образом, что бюст у нее поднялся чуть ли не до ключиц.

Вайолет резко развернулась к ней.

– Она? Вы думаете, что у меня будет дочь? Я беременна девочкой?

Марта дернула плечом.

Лицо Вайолет зарделось от удовольствия. Джонатан наслаждался ее видом. Потом, что было весьма предсказуемо, сестра взглянула на него с выражением: «Я же говорила!»

– Она будет разбивать сердца, – повторила Марта, как в трансе. Но она была в себе. Просто наслаждалась тем, как воспринимается ее предсказание. А между тем своими огромными, круглыми глазами внимательно оглядывала Джонатана с ног до головы и так дотошно, что он не мог не обратить на это внимания. Заметив его реакцию, она жеманно провела кончиком языка по губам.

Джонатан приготовился ответить ей свирепым взглядом, но его хватило лишь на то, чтобы нахмуриться, и он снова повернулся к Вайолет.

– Ну что ж. – Сестра переварила сообщение. – Весьма достоверно, правда ведь? Разбивать сердца! Редмонды только этим и занимаются.

– Что-то я не помню, чтобы ты до замужества разбила много сердец, взяла их в плен и запугала без меры.

– Т-ш-ш, – невозмутимо остановила она его. – Это все, что вы видели миссис Херон?

Тут Марта неожиданно бросилась к Джонатану. Потом он был полон досады, потому что Вайолет стала воспроизводить эту сцену, к вящему удовольствию и веселью брата Майлса и своего мужа-графа, показывая, как Джонатан прикрывал лицо руками. Можно было подумать, что он пытался защититься от взгляда цыганки, который проникал ему в душу.

– Ты… Дети повсюду. – В голосе Марты звучало изумление. А потом она описала руками огромный круг, как будто слово «повсюду» было не настолько устрашающим само по себе.

Джонатан медленно повернулся к сестре и послал ей испепеляющий взгляд, словно говоря: «А ты не верила!»

– Она ничем нам не поможет в любом случае. Вернемся?

– Подожди, Джонатан. – Вайолет была не совсем удовлетворена. – Дай поговорить. Сколько детей, Марта?

– Может, десять. Может, сто. – Девушка безразлично пожала плечами.

Он закатил глаза.

– Ты вообще-то считать умеешь?

– Марта, сколько это? – Вайолет показала ей десять пальцев. – У него будет столько детей? Или, может, вот столько? – Она выбросила десять пальцев еще раз.

– Мне кажется, скорее всего, вот столько. – И Марта не меньше дюжины раз выкинула по десять пальцев.

– Прекрати! Прекрати немедленно! – Джонатан был поражен до глубины души.

А когда Вайолет рассмеялась, то Марта, почувствовав поддержку, продолжила выбрасывать пятерни, наслаждаясь произведенным эффектом. Десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят…

Джонатан кинул шиллинг в пустую чашку, – где тот покрутился несколько раз и, звякнув, лег на дно, – и резко направился к выходу из шатра, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Смех цыганки звенел у него в ушах.

А потом, вспомнив, что сестра не встанет без него со стула, тут же вернулся и, проявляя осторожность, помог ей подняться. Джонатан величаво повел Вайолет из шатра, подавляя желание закричать на нее.

– Спасибо, – нараспев поблагодарила она цыганок.

Джонатан прислонился спиной к карете и, скрестив руки на груди, повернулся к сестре.

– Почему мои переживания так развеселили тебя?

– Джонатан… Это просто… Из-за чего ты переживал? Настанет день, когда тебе нужно будет проявить заботу о ком-то. Почему не о детях?

Он потрясенно смотрел на нее, открыв рот.

Наконец Джонатан смог выговорить несколько слов. Хрипло, с трудом.

– Мне нужно проявлять… заботу? Заботу? Вы все так хорошо меня знаете? Ты действительно считаешь, что я живу, не заботясь ни о чем?

Вайолет вздрогнула.

– Извини. Пожалуйста, извини. О господи! Мне так жаль! Пожалуйста, не кричи. Я не собиралась доводить тебя до белого каления. Это все беременность – голова не соображает.

Джонатан замолчал и перевел дух. Сорвав с головы шляпу, он пригладил волосы, а потом снова надел ее.

– Ты так как-нибудь здорово промахнешься, если за каждый проступок будешь извиняться таким образом.

– Придумаю какое-нибудь другое извинение, – безмятежно пообещала она.

– А я извиняюсь за то, что накричал на тебя, – чопорно сказал Джонатан, потом наклонился к ее животу. – И перед тобой тоже извиняюсь. Я – неунывающий Редмонд, как говорят. Твой дядя Джонатан. Спроси любого.

– Это просто… Так не может продолжаться всю жизнь, Джонатан. Карты, балы, охота, скачки, этот низкопробный салон, который ты посещаешь. Нескончаемая легкомысленность. Ты действительно удовлетворен собой?

Он недоверчиво посмотрел на нее.

– Почему бы и нет, черт возьми? И да, я действительно удовлетворен собой. По крайней мере, я не делаю никому зла…

– Это еще как посмотреть. Вспомним, например, Марианну Линли.

– …и я молод. Мне нравится воспринимать жизнь такой, как она есть. Вот так все просто. И я не вижу вокруг себя никого, кто был бы счастлив в браке. Ты думаешь, мать и отец счастливы? Лайон – так тот вообще бесследно исчез после любовной истории. У меня перед глазами происходят только бунты, войны и сражения – и все во имя любви. А Марианна Линли приняла два разговора и два танца за мою к ней страстную привязанность. Но сначала она увидела, что я столько же танцев станцевал с леди Грейс Уэрдингтон, а ты знаешь, что молоденькие девушки думают о леди Грейс. Уверяю тебя, не было никакой привязанности, я к ней ничего не испытывал.

– Возможно, ты недооцениваешь свою притягательность.

Джонатан поразился.

– Это что… комплимент?

– Скорее, предостережение.

– На самом деле, меня больше всего интересует леди Грейс, если хочешь знать.

– Как и всех в этом сезоне. Тебя, значит, тоже?

Джонатан помолчал, потом слабо улыбнулся. «Я понимаю, что должен был бы», – сказал он тогда Томми под окнами герцога почти не совсем в шутку. Когда он сказал ей это, то еще не решил для себя, считает ли ее привлекательной. Она была шокирована, а потом по-настоящему развеселилась. Господи, как ему это понравилось! Какой бы дьяволицей девушка ни казалась, она держалась очень естественно.

– Леди Грейс интересна всем по очень простой причине. Для прочих девиц она является образцом, с которым они себя сверяют. Она всех их превратила в конкуренток, даже самых смиренных.

Такие девушки появлялись всегда. В каждый сезон.

Вайолет пожала плечами.

– Ну, если тебе нравятся такие штучки…

У этой штучки были голубые глаза, золотые волосы и лицо, как на камее.

Джонатан сухо взглянул на сестру.

– Кстати, почему ты сегодня такой крикливый и дерганый?

Он слегка запоздал с ответом.

– Мог бы о том же самом спросить у тебя. Отец не дал денег.

Молчание.

– О нет!

– Хуже того. Я должен жениться в течение полугода или, по крайней мере, обручиться. Иначе он вообще лишит меня всего. И жениться на достойной леди, как тебе это?

– О нет! – Теперь Вайолет была в ужасе.

Какую-то долю секунды он наслаждался сочувствием сестры.

– С чего бы это, Джонатан?

Он вдруг решил рассказать ей про клуб «Меркурий», про Клауса Либмана и про типографскую печать в цвете и, может, даже про Томми де Баллестерос, но потом почему-то подумал, что глаза у сестры станут равнодушными и оживятся только на последнем пункте.

А про последний пункт, в частности, Джонатану почему-то вообще не хотелось упоминать.

– Подозреваю, отец пытается воспрепятствовать любой моей идее… жениться по любви. – Он безрадостно засмеялся. – Один легкий флирт с вдовой, который, должен добавить, имел отношение только к моему делу, – и он думает, что я покатился по наклонной.

Было еще несколько легких флиртов с другими вдовушками, но Джонатан решил, что сестре это знать не следует.

– Понимаешь, тебе кажется, что отец осведомлен обо всем. Он постоянно что-то запрещает или пытается руководить нами, а кончается это тем, что все поступают прямо противоположным его желаниям образом или хотя бы не вполне сообразуясь с ними.

– Но ведь впереди целая жизнь, Вайолет. И женитьба – это же на всю жизнь. Ты можешь быть счастливой сейчас. Майлс может быть счастливым сейчас. Даже я счастлив сейчас. И собираюсь так прожить еще долго. Мне не нужна жена, не говоря уже о десяти детях. Честно говоря, я не понимаю, какое отношение это имеет к моему счастью.

– Дети обычно не рождаются все вместе, в один момент. Ну если ты, конечно, не дворовый кот. – Джонатан фыркнул. – Ты ведь понимаешь, что когда-то сам был ребенком.

– Да, и мне хватило ума превратиться в прекрасный образчик мужественности, каким я сейчас и являюсь.

Она закатила глаза.

– Ты понимаешь, что у меня будет ребенок?

– И я приложу все силы, чтобы свыкнуться с этим.

Вайолет улыбнулась, понимая, что в данном случае такой ответ намного ближе к истине, чем желанная фраза: «Буду в нем души не чаять».

– Откуда тебе известно, что ты счастлив, Джонатан? Представляешь, до замужества я не чувствовала себя счастливой. Я даже не понимала, что это такое. И понять не могла. Просто чувствовала, что…

Она замолчала.

– Продолжай.

– …что как будто схожу с ума от пут, ограничивающих мое существо. И от ощущения, что за мной постоянно наблюдают. Извини, ты тоже входил в это число наблюдавших, Джонатан. Теперь ты знаешь, что я счастлива, о чем не могла даже мечтать. И будь уверен, не в последнюю очередь меня делает счастливой воспоминание о том, какое лицо было у отца, когда Ашер попросил у него моей руки. Вот так вот. Мне кажется, что я влюбилась в первую же минуту, как увидела его.

– Я думаю, у тебя просто была нужда выйти за него, и не важно, подходил он тебе или нет.

Ответом было ошеломленное молчание. Дополненное отвисшей челюстью.

– Ну ты даешь! Должно быть, мамочка действительно позволяла тебе слишком много.

Однако оба заметили, что Вайолет, тем не менее, не стала ничего отрицать. И может, из-за этих голубых теней у нее под глазами Джонатан не стал допытываться, как она познакомилась с графом и не знает ли он чего-нибудь о том, стал ли Лайон пиратом. Уж пусть лучше главной виновницей случившегося останется Оливия Эверси. И кроме того, если Вайолет что-то было известно про Лайона, она бы не утерпела и не стала бы молчать. Ей наверняка захотелось бы доказать свою правоту.

Поэтому Джонатан промолчал.

– Единственное, что я хочу сказать, Джонатан, это… Ты сам поймешь разницу, когда по-настоящему ощутишь потребность заботиться о ком-то.

Пока он по-настоящему раскаивался.

– Прости меня, Вайолет. Это было вне всяких пределов. Даже для меня. Возможно, отец прав. Мне нужно учиться владеть собой. Я рад, что ты счастлива. Надеюсь, мне повезет, и я встречу любовь с первого взгляда в отведенное отцом время. Потому что судьба всегда приходит на помощь в последнюю минуту.

– Нет, отец не прав, – раздраженно сказала она. – Я не хочу, чтобы ты менялся. Ты уже достаточно изменился и мне нравишься таким, какой есть. И я хочу, чтобы ты оставался здесь, в Пеннироял-Грин как можно дольше. Договорились?

Его встревожило неожиданное проявление чувств в Вайолет. Что тут поделаешь, она была беременна, и это ее извиняло.

– Конечно, ты меня любишь. Как может быть по-другому? Хотелось бы здесь задержаться, но нужно уехать, рассказать баварцу про неудачу. Я вернусь, как только смогу.

Джонатан поцеловал сестру в щеку и, к удивлению Вайолет, обнял ее. И не только потому, что она была беременна.

Глава 5

Герцог, конечно, стоял возле перил, отделенный от оживленно говорящей толпы группкой приспешников в костюмах от Уэстона. Эти люди временами либо кивали, либо, запрокинув головы, громко смеялись – все в зависимости от того, что в эту минуту излагал герцог.

Томми до боли хотелось узнать, о чем он говорит.

Впереди оставалась единственная скачка – абсолютно импровизированное мероприятие, организованное только для того, чтобы склонить герцога Грейфолка к приобретению одной из обсуждавшихся лошадей. Дистанция была короткой, дорожка прямой и устроенной без соблюдения формальных требований. Сезон скачек уже закончился, но слухи о возможности сделать ставки и поразвлечься распространились очень быстро и привлекли многих. Даже лоточник прикатил тележку с яблоками в середину толпы и быстро сбывал свой товар.

Томми уже давно освоила искусство быть практически невидимой. Она была мала, быстра и перемещалась в толпе незаметно, как легкий ветерок или тень. Одежда на ней подходила к данному случаю: соломенная шляпа с полями, закрывавшими лицо, а также приличное, не бросающееся в глаза коричневое платье с накидкой. Можно было не сомневаться, что ни одной живой душе не придет в голову бросить на нее взгляд дважды. Зажимая в кулаке обрезок красной ленты с медалью, она подбиралась все ближе и ближе к своей цели, когда в толпе вдруг появился тот единственный, кто мог отвлечь ее внимание от герцога.

Томми коротко улыбнулась.

По спине побежали мурашки от удовольствия при виде Джонатана Редмонда. Его рост, манера держать себя, подогнанный по фигуре сюртук – от него невозможно было отвести глаз. Так же увлекательно было бы наблюдать за диким животным, обходившим свои владения. И Томми беззастенчиво рассматривала его, потому что для этого имелась еще одна причина: Редмонд занял место у перил прямо у кромки дорожки в каких-то десяти футах от герцога.

Томми заподозрила, что он искусно и расчетливо занял позицию: отсюда можно завязать разговор с герцогом, который не может не признать, что помнит его.

И вот именно этот разговор Томми очень хотелось услышать.

Она заскользила через толпу и уже обошла тележку торговца, когда услышала возмущенный шум.

Круглый, как бочка, торговец схватил за руку тощего мальчишку и, повалив на землю, начал трясти его, пока у того из кулака не выпало украденное яблоко.

Но мерзавец продолжал трясти ребенка. Как будто он собирался вытрясти из этого голодного худого тельца все воровские порывы.

Томми кинулась к ним, но тут же резко остановилась.

Ее уже кто-то опередил.

– Почему бы вам не отпустить его?

Джонатан говорил вежливо, чуть ли не ласково, но голос прозвучал так, что у нее волосы встали дыбом на затылке. Она затаила дыхание. Ей стало интересно, ощутил ли лоточник серьезную угрозу в свой адрес.

– Это ведь мелкий воришка! – Торговец еще раз встряхнул свою жертву. Мальчишка только пискнул, и его глаза завращались, как стеклянные шарики.

– Правильно, однако он выронил яблоко, так что его можно больше не трясти. Прекратите немедленно. – Теперь голос Джонатана не предвещал ничего хорошего.

Болтавшийся в руках лоточника ребенок всхлипнул. Торговец упрямо выставил нижнюю губу. И еще раз тряхнул его.

Никто ахнуть не успел, как Джонатан сделал выпад вперед и, схватив лоточника за руку, резко вывернул ее.

От неожиданности и боли мужчина взвизгнул и выпустил мальчишку. Тот бросился прочь сквозь толпу, как маленький паучок.

Торговец в ярости тут же развернулся к Джонатану и резко ударил в ответ.

Томми тихо вскрикнула, когда Джонатан уклонился. Впрочем, недостаточно быстро. Его голова мотнулась, пропустив удар, который пришелся вскользь.

Он легко восстановил равновесие. Тяжело дыша, мужчины уставились друг на друга.

Затем Джонатан нагнулся, поднял яблоко и протянул его торговцу. Молча. Но весьма выразительно.

Томми застыла на месте. Представить только – Джонатан Редмонд из всех людей оказался единственным, кто пришел на помощь уличному мальчишке.

Просто обворожительно!

И потенциально полезно.

Джонатан повернулся, чтобы вернуться на место. И тут стало понятно, что забег закончился, а герцог со своим окружением уже удалился.

– Проклятье! Вот дьявол! – сказал он с чувством.

Томми тут же оказалась рядом, протягивая ему носовой платок.

– По-моему, у вас кровь. – Она ткнула себе пальцем в уголок рта.

Джонатан взял у нее платок, судя по всему, ничуть не удивившись ее появлению.

– Когда же я, наконец, запомню, что самаритянам не платят? – Он остановился и внимательно посмотрел на Томми. В глазах у него плясали чертики. – Вы только посмотрите на себя, мисс де Баллестерос. Во всем… – Он оглядел шляпку на ней, которая скрывала ее лицо, огромную коричневую шаль и заметно развеселился. – Во всем коричневом. Любой другой предположил бы, что вам не хочется, чтобы вас узнали.

Закончил он весьма сухо.

Томми еще раз со значением коснулась уголка своего рта.

– Это было героически – вступиться за мальчика.

Джонатан пожал плечами.

– Или глупо. Выбирайте любое определение. Тот человек был раза в три больше мальчугана. – Он приложил носовой платок к уголку рта, отнял и осмотрел ткань.

– Всего-то капля крови или две. Наверное, оцарапал губу. Вот и отлично! В любом случае, спасибо. Моя сестра постоянно снабжает меня вышитыми носовыми платками, но я отдал свой…

Томми понравилось, как он, слегка усмехнувшись, сказал «моя сестра» – любяще, покровительственно, терпеливо.

Немного рассеянно он большим пальцем погладил то место в уголке платка, где должны были быть вышиты инициалы.

Джонатан не то чтобы замер. Для этого он был слишком осторожен. Но он вдруг замолчал.

Вместо ее инициалов большой палец Джонатана наткнулся на дырочки, оставшиеся в ткани после того, как здесь спороли инициалы, принадлежавшие кому-то другому.

Наконец он поднял на нее взгляд. Его лицо было бесстрастно, но в глазах промелькнуло любопытство.

Томми купила этот носовой платок у некоей миссис Бендиткросс в Сент-Жиле несколько лет назад. В совсем другие времена. Миссис Бендиткросс вела оживленную торговлю ворованными изделиями из тканей. По пенни за носовой платок. Карманники снабжали ее этим товаром. Она спарывала с платков инициалы и перепродавала их.

Судя по всему, Джонатану все стало понятно.

– Вы что-нибудь поставили на заезд? – спросила Томми спокойно и быстро. Но сердце у нее забилось еще быстрее. Черт бы побрал его, такого наблюдательного!

– Я поставил на то, что смогу поговорить с герцогом. И проиграл, – ответил он, погруженный в свои мысли. Потом так же задумчиво посмотрел на нее. – Почему вы шпионите за ним?

– Неправда, – автоматически сорвалось у Томми с языка. И ей тут же стало понятно, что прозвучало это совсем по-детски.

Джонатан вздохнул.

– Шпионите. Я заметил, как вы жадно разглядывали его из-под полей. Я физически ощутил, как вы ловите каждое его движение.

– Совсем нет.

– О, ради бога! Признайтесь, мисс де Баллестерос. – Он улыбнулся какой-то дьявольской улыбкой. – По крайней мере, на этот раз у вас нет с собой оружия.

Невозможно было не улыбнуться ему в ответ. Какой дерзкий!

– Вполне возможно, но ведь и вы не подкрались со спины на этот раз.

– Да сегодня и окружение другое, не правда ли? Я обернулся и смотрю: вы стоите у меня за спиной возле тележки торговца. Словно вам было заранее известно, где я окажусь. Я полагаю, что увидел вас, потому что рассчитывал встретить вас здесь.

Еще одно чрезвычайно смелое заявление.

Последовала короткая, полная двусмысленности и взаимного интереса пауза. Возникло ощущение, что, возможно, каждый из них приложил определенные усилия, чтобы встретиться в толпе. Словно каждый знал о присутствии другого в окружавшей их толчее.

Каждый принял для этого свои меры – двое красивых, уверенных в себе людей! – и ни один из них не высказал другому своих мыслей на этот счет.

Он был не из числа ограниченных, этот Джонатан Редмонд. К великому сожалению.

Мимо продефилировала женщина, взглянула на него, а потом споткнулась, заглядевшись.

Джонатан явно не заметил ее. Наверняка такое случается с ним каждый день. Вероятно, в его мире это настолько распространенное явление, что ему кажется, что такое происходит со всеми.

– Он – богач. Я о герцоге, – буднично сказал Джонатан после короткой паузы. Наконец он отвел от нее взгляд и посмотрел в сторону дорожки. Толпа начала быстро расходиться, обтекая их. – Один из богатейших людей на острове. Такой человек может позволить себе все, что захочет. К примеру, лучшую ложу в опере. Наилучших лошадей и экипажи. Самых красивых любовниц. Все что угодно. – Джонатан искоса глянул на нее.

Томми закатила глаза, догадавшись, что он пытается выудить у нее информацию.

– А вы, мистер Редмонд, каких инвестиций хотите добиться от герцога?

– В деловое предприятие, – коротко ответил он и снова повернулся к ней. – А что? У вас имеются свободные и в больших количествах деньги, которые тоже хотите инвестировать?

Надо же, сколько яда! Злобный, отвратительный человечек! К счастью – для себя и для нее – он был чересчур проницательным. Улику против Томми – этот проклятый, слегка окрашенный кровью носовой платок – он по-прежнему сжимал в руке. Однако в том, что сказал Джонатан, не было и намека на обвинение.

– Меня интересует сам процесс зарабатывания денег, – ответила Томми.

– Это у нас общее, – пошутил Джонатан. – И не только это. У нас одинаковое хобби – выслеживать герцога Грейфолка.

Опять он удивил ее. Томми рассмеялась.

И вдруг ощутила беспокойство. Заговорила ее природная осторожность. Томми действительно должна была немедленно прекратить этот разговор. Он становился слишком откровенным.

Надо было уходить.

И тем не менее Томми не могла сдвинуться с места, увидев, как осветилось лицо Джонатана. Словно ее смех стал для него чем-то вроде завоеванного приза.

– О, взгляните! – неожиданно воскликнул он, глядя ей под ноги. – Вы что-то обронили. Что-то красное.

Только Джонатан нагнулся, чтобы поднять упавшую вещицу, как Томми, опередив его, схватила медаль, прежде чем он понял, что это такое.

Теперь сердце было готово выскочить у нее из груди.

А он опять стоял и пристально разглядывал ее. Между бровей залегла складка.

– О! Редмонд! – Из сильно поредевшей толпы донесся веселый мужской голос. Джонатан резко обернулся.

Томми, которой всегда удавалось найти самый удобный момент, чтобы объявиться и исчезнуть, ускользнула прочь так же резво, как уличный воришка увел с тележки яблоко.

Никому даже в голову не пришло, что это была она.

На что имелись свои причины. Тихо улыбаясь, Томми отправилась домой.

Глава 6

На следующее утро Джонатан подкинул монетку, чтобы решить, отправиться ли ему сначала к Клаусу, чтобы огорошить того новостью, что найти денег не удалось, и посмотреть, как вытянется у него веселая, полная надежд физиономия, а потом выдержать бурю, которой разразится эмоциональный немец. Или провести вторую половину дня, спасая Аргоси от него самого.

Он не испытал особой радости от того, что жребий выпал на Аргоси.

Вместо Аргоси, который беспечно купался в казавшихся нескончаемыми потоках отцовских денег и которому была предоставлена полная свобода жениться на ком угодно, он лучше бы отправился прямиком к Клаусу. Опять же в Лондоне Редмонду повсюду было неуютно от ощущения повисшего над головой дамоклова меча.

Однако, когда Джонатан и Аргоси вместе вошли в комнату, дамы бросились к ним и окружили друзей, как стайка перелетных птиц. Аргоси был белокур, хорошо сложен и красив, он был как раз таким, какими получаются потомки от смешения кровей красивых людей в течение многих поколений. И вдобавок наследником виконта. Аргоси предпочитал выступать в роли тоскующего страдальца – тогда женщины из кожи лезли, чтобы стать той единственной, которая оживит его для любви. Ради этого они были готовы на сомнительные эротические приключения, и Аргоси никогда не давал задний ход. «Зная компанию, в которой вы вращаетесь…» – сказала Томми тогда, под окнами герцога Грейфолка. Она, без сомнения, имела в виду именно Аргоси.

В настоящее время объектом неуместного и навязчивого внимания со стороны Аргоси была Томми.

Год назад графиня Мирабо решила, что страдает от одиночества, и вместо того чтобы ездить с визитами или устраивать у себя ужины, как поступили бы нормальные аристократы, стала приглашать к себе людей, которые развлекали бы ее. Поэта, которого она обожала, или художника, популярного философа либо двух (хотя настоящие философы быстро уставали от салонной болтовни с поэтами), или дочь бывшей знаменитой куртизанки (речь шла о Томми), и очень скоро ее вечера стали модными. То есть модными у золотой молодежи.

Стоило молодым людям увидеть Томми, как они возвращались сюда еще и еще. И приносили с собой дорогие напитки, потому что, обладая титулом, графиня не имела ни пенни за душой.

Вот так родился еженедельный салон.

У Джонатана была причина не желать наведываться туда сегодня: Томми, конечно, особа весьма таинственная, однако он прекрасно понимал, что на самом деле эта женщина – сплошная головная боль.

Низкие мужские голоса смешивались со звонким смехом дам. Поэт, которому явно не давали покоя лавры Байрона, зажался в угол и что-то говорил, отчаянно жестикулируя, в то время как его собеседник – какой-то романист, чьи волосы были слишком длинны, как будто он был настолько погружен в творчество, что напрочь забыл про парикмахера, – слушал и согласно кивал головой. Художник по фамилии Виндхэм – про которого говорили, что он написал портрет Томми, но про которого Джонатану было известно, что он, прежде всего, наштамповал несколько цветастых, полных похоти картинок для борделя «Бархатная перчатка», – стоял рядом с теми двумя и не скрывал, что скучает и полон скептицизма. За что Джонатан даже испытывал к нему симпатию.

А еще здесь находился лорд Прескотт, виконт, которому, как утверждали, было уже почти тридцать лет. Будучи старше любого из присутствовавших, слишком худой для своего роста, этот персонаж, подперев собой стену, стоял в одиночестве и совершенно неподвижно. Двигались только глаза. Он следил за перемещениями Томми по комнате.

Пока он оставался единственным, кого Томми старательно игнорировала.

Интересный факт.

Прескотт был виконтом. Богатым. Холостым. «Сухарь» – так однажды охарактеризовал его Аргоси, после того как познакомился с ним на каком-то приеме. Не характеристика, а приговор.

Графиня Мирабо величественно, как на троне, сидела в другом углу возле огромного мраморного камина, который, на взгляд Джонатана, совершенно некстати украшали херувимчики. Их фигурки с пухлыми щеками и мясистыми ягодицами лепились по углам сооружения, карабкались по нему вверх до самого потолка, где эта беспутная и разнузданная на вид группка созданий с крылышками выстраивалась в небольшую дугу. Графиня была одета в тогу, на голове – венок, на ногах – сандалии.

– Сегодня вы – гречанка. Да, миледи? – спросил ее Джонатан.

– Carpe diem[1], мистер Редмонд. Carpe diem.

– Попытаюсь, спасибо. Рад, что вы выглядите так чудесно.

– Взаимно, молодой человек. Вам не кажется, что вы слишком укутаны? Может, в тоге будет намного удобнее?

– Вне всякого сомнения, – согласился он. – Но только в следующий раз.

Он подумал было задержаться возле графини и поболтать с ней, потому что ее легкое сумасшествие отвечало его настроению, но тут возник Аргоси.

– Поехали со мной завтра на «Таттерсоллз»[2]. Я воспользуюсь твоим советом насчет новой кобылки.

Аргоси пытался отвлечь друга от тяжких дум, в которые тот сейчас погрузился.

– Поехали. Хотя это будет то еще удовольствие, поскольку у меня сейчас ни единого су в кармане.

– Это удручает меня так же, как и тебя. Твое решение неожиданно лишило меня самого терпимого друга.

Джонатан фыркнул.

– Твои переживания очень трогательны. Правда-правда.

– Зачем нужно было вкладывать все свои прибыли в еще одно предприятие с морскими перевозками, Редмонд?

– Затем, что время было подходящим, и мне показалось, я смогу получить двойную отдачу от вложений, и очень быстро. Доставка шелка – отличное дело. А еще из-за того, что я уже предчувствовал, как загребу эти деньги. То был просчет, который я больше никогда не допущу.

Аргоси выслушал его, слегка нахмурившись.

– Во-первых, где ты набрался подобных вещей? Неужели поставить на кон в игорном доме не настолько же выгодно и предсказуемо? Во-вторых, я совсем не уверен, что мужчина может отзываться о сделках с шелками как об отличном деле. И еще – твой отец богат. Ты можешь себе позволить не заниматься ничем, кроме верховой езды, стрельбы и танцев, в чем ты уже преуспел больше других.

– Во-первых, я считаю прекрасным практически любое занятие, которое приносит прибыль. Заниматься шелком – отличное предприятие. Газовое освещение – отличное предприятие. Производство бумажных тканей – отличное предприятие. Надо вложить деньги в пресс для цветной печати? Отлично, вложусь! Во-вторых, мне кажется, что все деловые навыки, которыми я обладаю, унаследованы от отца, чтоб ему пусто было! Но я вошел во вкус, чертовски хорош в деле, и мне нравится этим заниматься. А в-третьих, я не уверен, что мужчина должен таять от комплиментов другого мужчины по поводу умения танцевать, но с твоей стороны весьма любезно было это отметить.

Аргоси усмехнулся.

– Я скажу тебе, что прекрасно на самом деле. Вернее, кто. – Он незаметно указал своим изящным подбородком на Томасину де Баллестерос, которая, стоя неподалеку, развлекала разговором одного из гостей.

Джонатан слегка повысил голос.

– Кто, де Баллестерос? Эта заурядная девица с рыжеватыми волосами?

Она продолжала беседовать. Но у нее дернулся уголок рта, а плечи слегка развернулись в их сторону, как флюгер.

Теперь Джонатан был уверен, она слышит их разговор.

Аргоси повернулся к нему.

– Ты с ума сошел? – негодующе зашипел он. – Только взгляни, какая у нее кожа. Янтарь и сливки! А волосы! О господи! И не говори ни слова, она идет к нам. Она идет, она идет, она идет!

Томми действительно, непринужденно завершив беседу, теперь двигалась в их направлении.

При ее приближении оба поклонились. Она грациозно присела – так шелковый носовой платок легко планирует, падая на землю. На ней было белое муслиновое платье, волосы уложены в греческом стиле, вырез платья можно было бы описать как обещающий приключения, за что каждый мужчина в комнате исполнился бы признательности.

Ничего общего со вчерашней широкополой шляпой и с непритязательной шалью.

– Мистер Редмонд, если вы и дальше будете навевать тоску своим мрачным видом, я буду вынуждена попросить вас уйти. Вы, как солнечное затмение, забираете весь свет, и люди начинают говорить о предзнаменованиях. Хотя некоторые дамы считают мрачность очень интересной. Может, поэтому вы прибегаете к ней? Или таким способом поддерживаете собственную загадочность? Или это как-то связано с небольшим синяком у вас под глазом?

Джонатан выслушал ее, неопределенно улыбаясь. Возникла стратегически важная пауза, которую он не торопился заполнить.

– Виделись еще с какими-нибудь герцогами, мисс де Баллестерос?

Томми вежливо улыбнулась, как будто он сказал что-то эксцентрическое.

Однако в глазах сверкнуло предостережение.

Улыбка у него расползлась еще шире, чтобы продемонстрировать, насколько ее предостережение ему безразлично.

– Может, вы недостаточно выпили, мистер Редмонд? – предположила она. – Сейчас рано, но шампанское действует подобно лучам солнца. Это должно помочь вам, и всем нам будет приятнее смотреть на вас.

Аргоси не удержался и встрял.

– Вы должны извинить меня, мисс де Баллестерос, но его лишили денежного содержания, и, понимаете ли, это может омрачить всякого. Я уверен, что еще одна или две минуты в вашем очаровательном обществе приведут его в норму. Ваше присутствие поможет любому мужчине позабыть о тревогах.

Томми без слов наблюдала, как двигаются губы Аргоси.

Тут он закончил.

– О… Это вы! – наконец сказала Томми и одарила его легким шлепком кончика веера.

Джонатан задохнулся от смеха.

Она сделала поворот в три четверти и посмотрела ему в глаза.

– Мне показалось, я слышала слово «шелка».

Вид у нее был исключительно деловой.

– Вы любите шелк? Я куплю вам целый корабль этого добра, – вызвался Аргоси.

– Будьте лапушкой, купите, – сказала она через плечо, как о самой обычной вещи.

Чтобы скрыть смех, Джонатан покашлял в кулак.

– Вы не ослышались, мисс де Баллестерос. Я вложился в поставки шелка.

– И?… Наверняка это не конец истории. Развлеките меня, мистер Редмонд. Заставьте меня рассмеяться или залиться слезами.

– И… я удвоил мою прибыль.

Она вздохнула.

– Обожаю счастливые финалы.

– Полагаю, это пока середина истории. Полученную прибыль я инвестировал в следующую поставку шелка.

– А дальше?… – поторопила его Томми, как ребенок, который слушает любимую сказку на ночь.

– А дальше… мы ждем.

– Другими словами, это превращается в нескончаемую историю вроде повествования Шахерезады в «Тысяче и одной ночи».

– Вы очень быстро схватываете. Инвестиции этим и интересны. Волшебная сказка превращается в быль.

Томми рассмеялась. Все в комнате беспокойно зашевелились, потому что ее слегка хрипловатый смех был по-настоящему искренним и вызывал в памяти звон колокольчиков, журчание родника и все, что могло взволновать мужчин. Всем им хотелось стать тем единственным, кто заставил бы ее так смеяться.

– В прошлый раз, когда вы были здесь, мистер Редмонд, мне показалось, что в разговоре вы упомянули что-то о прессе для цветной печати.

Джонатан отметил, что у нее не прямой взгляд. Вблизи было видно, что глаза у Томми зеленые, а радужка словно очерчена серебром. Форма глаз миндалевидная, как у цыганок или персиянок. И аккуратные черные брови стрелками. Аргоси сказал бы, что у нее лицо феи или колдуньи. Джонатан, впрочем, с ним бы согласился, хотя предпочитал холодных блондинок. Для него все необычное означало сложное, а исходя из его опыта, все «сложное» являлось синонимом «проклятого».

Аргоси, должно быть, совершенно не заметил прагматизма и ума, который светился во взгляде Томми.

Дело в том, что Джонатан в разговоре с ней ничего не говорил о цветной печати, и это его заинтриговало. Судя по всему, она не только устраивает засады под окнами всесильных герцогов, но и ловит обрывки подслушанных разговоров. И это не совсем то, что он ожидал. Для нее все эти салоны служили местом сбора информации.

А вчера Томми поинтересовалась, для какой цели ему требуются деньги герцога.

– У меня есть друг, джентльмен-немец, который сейчас живет в Лондоне. Он придумал способ цветной печати большими тиражами – хромолитографию. Так это называется. Я думаю, подобных способов – миллион. Он не единственный, кто рассчитывает наладить массовое производство, но единственный, кого я знаю в Лондоне.

Откинув голову назад, Аргоси театрально застонал.

– Теперь Редмонд собирается инвестировать деньги и в это дело, но я уже говорил, что в настоящее время ему не удается найти партнеров. – Решил он поучаствовать в недостойной его конкуренции за ее внимание. – Он вложил все в шелк. У него совсем нет денег.

Джонатан медленно повернулся к другу и пронзил его мрачным взглядом.

Аргоси беспомощно смотрел на него, умоляя о прощении, словно все, что он только что сказал, говорил против своей воли. Да, Томми относилась именно к такому сорту женщин. К тем, которые остаются в стороне и ничего не предпринимают сами. Джонатан подумал, что это лишь дело времени, когда мужчины начнут биться из-за нее на кулаках или схватятся за пистолеты.

Он, конечно, не собирался становиться одним из соискателей, но не хотел, чтобы и Аргоси угодил в их число.

Казалось, Томми не услышала Аргоси.

– Мистер Редмонд, как ваш друг отнесется к тому, чтобы печатать… ну, скажем… игральные карты с портретами известных персон?

Джонатан замер.

Потом зажмурился. Только что сделанное предложение по спирали помчалось в глубины сознания, как золотая гинея, которую бросают в источник, загадывая желание.

Это было блестяще! Незаконно! Но блестяще.

– Возможно… – наконец заговорил он, – … печатать портреты членов Двора? Или представителей высшего света? – Джонатан размышлял вслух, наполовину для себя. Идеи рождались одна за другой.

– Слово «представители» вы используете в качестве эвфемизма или?… Хотя и те и другие, я уверена, станут популярны.

Превосходная двусмысленность! Оценив ее, Джонатан озорно усмехнулся. Томми вернула ему улыбку, и на миг вокруг них возникла аура опасности и возбуждения, но тут он вспомнил, что у него нет ни гроша и что ему предстоит жениться до конца года.

– Скажите мне, мистер Редмонд. – На этот раз веер коснулся его груди каким-то словно ласкающим движением. – Вы хороши в этом виде деятельности? В инвестициях?

– Да, – коротко ответил Джонатан.

Он вдруг обратил внимание, что взгляд Аргоси прикован к тому месту, где ее веер упирался ему в грудь. Джонатан покраснел, что было совсем ни к чему.

– А вот мне нравится инвестировать деньги в рубиновые ожерелья, которые подходят к пламенным волосам одной искусительницы, – резко напомнил о себе Аргоси, которому явно надоело быть отодвинутым в сторону.

Томми снова повернулась к нему.

– Правда? Я думаю, что «Ренделл Бридж и Ренделл» еще работают в это время суток, но вам следует поторопиться, – живо откликнулась она.

Джонатан не выдержал и расхохотался. Аргоси заслужил такое обхождение после своего заявления. Потом ему стало жаль друга – тот ведь так хотел обратить на себя внимание мисс де Баллестерос.

– Почему бы тебе не рассказать нашей хозяйке о твоих особых талантах, пока мы не наскучили ей и она не отправилась дарить беседой других?

Томми послала Джонатану острый взгляд прищуренных глаз, выражение которых было непонятно, потом внимательно посмотрела на Аргоси.

– Об этих талантах можно открыто говорить в приличном обществе, – начал тот, а она кивнула, подбадривая его, как школьная учительница поощряет смышленого ученика. – Я прекрасно танцую. Умею предупреждать желания женщин. Могу поддерживать разговор на разные темы, за исключением инвестиций, где мне не под силу конкурировать с дюжиной других мужчин. Но когда конкурирую, боюсь, начинаю говорить гиперболами.

Аргоси, казалось, слегка успокоился, когда Томми засмеялась. Она протянула ему пустой фужер из-под шампанского, который держала в руке.

– Можете догадаться, что мне хочется сейчас, лорд Аргоси?

– Ваше желание – для меня закон. – Аргоси отвесил низкий поклон и тут же отправился на поиски шампанского для нее.

При этом не преминул бросить подозрительный, предостерегающий взгляд на Джонатана.

– Давайте встретимся сегодня в полночь в Ковент-Гардене возле театра «Халф мун», – шепотом быстро произнесла Томми.

– Что? Нет!

– Не для того, о чем вы подумали, мистер Редмонд.

Джонатан поднял глаза к потолку.

– Боже милостивый! Пообещайте, что не повторите этого еще раз. Нет! Меня не интересуют полные хлопот амуры с осмотрительными рыжеволосыми женщинами.

– А вам должно быть известно, что меня не интересуют амуры с повесами, у которых нет ни гроша за душой.

Что ж, ладно.

– Я мог бы сказать: туше! – поосторожничал он.

– Могли бы, но вам все равно, что думаю я, так же как мне все равно, что думаете вы. Так как у нас есть общий интерес, мне кажется, что вы благосклонно отнесетесь к деловому предложению, которое я вам сделаю.

– Каждое зерно здравого смысла, которым я обладаю, диктует мне быть мудрым и сделать вид, что я не слышал ваших слов.

– Сколько всего у вас таких зерен?

– Дайте подумать… Три, по последним подсчетам. Их должно было быть четыре, но одного я лишился, когда позволил Аргоси уговорить себя отправиться в этот салон вместе с ним.

– Какая жалость! Три зернышка – это на одно меньше, чтобы уберечь вас от похода к театру «Халф мун» в полночь.

Джонатан вновь рассмеялся.

Если бы они еще раз засмеялись вместе, все присутствующие мужчины, наверняка, вызвали бы его на дуэль – такое напряжение создавали ее демонстративное к нему внимание и демонстративно глубокий вырез платья. Вот такой она была. Разговаривала с единственным из всех, которому было абсолютно все равно, говорит он с ней или нет, как кошка, которая выбрала человека, который терпеть не может кошек.

– Приходите, мистер Редмонд, – попросила Томми, понизив голос. – На что еще вам убить свое время? Это не то же самое, что усесться за карточный стол. Тем более с вашим здравым смыслом. Насколько я поняла, у вас в запасе есть еще три зернышка. Вас лишили содержания, и, поправьте меня, если я не права, ваш отец не относится к тем, кто с радостью будет платить за вас по долгам, если вы сядете играть без денег. Поэтому, давайте встретимся в полночь у театра «Халф мун». Вы узнаете кое-что интересное. Ах да, не забудьте взять с собой пистолет.

С этими словами Томми развернулась на каблуках и нацелила лучистый поток своего внимания на Аргоси, возвращающегося с шампанским, которое нес, как рыцарь нес бы королеве голову ее врага.

– Лорд Аргоси! – весело воскликнула она. – Разве можно устоять перед мужчиной, который предупреждает мои желания!

Теперь она раскинула сеть, сотканную из сияния и блеска драгоценностей, над Аргоси. И он попался. Он наслаждался. Он забыл про свою зависть к Джонатану. За каких-то пару минут Аргоси сумел убедить себя, что он стал ее любимцем, только потому, что Томми проявила к нему такое внимание. Она немыслимо очаровательна, подумал Джонатан. Очаровательна без всякого усилия. Ей нравится быть очаровательной. Это было вполне очевидно.

Но в то же время Джонатан понимал, что еще было и неким представлением. И ему нравилось это представление, пока он оставался в безопасности, в присутствии людей. Джонатан огляделся, с удивлением и некоторым облегчением сообразив, что никто его не замечает, в то время как Томми сделала еще несколько глотков шампанского с Аргоси, стоивших ей немного лести и тепла, и отправилась очаровывать других гостей.

Что-то ему не хотелось встречаться с этой женщиной в полночь в неизвестном месте.

Однако ему нравилось, как она движется. Джонатан рассеянно подумал об этом, наблюдая, как она удаляется. Если бы шампанское было женщиной, оно двигалось бы так же, с легкой и текучей элегантностью.

Глава 7

Джонатан бросил полного надежд Аргоси в салоне еще до того, как солнце склонилось к закату, при этом неопределенно пообещав ему, что увидится с ним вечером в клубе «Уайтс». И только в том случае, если друг совершит покупку. Пешком он добрался до Бонд-стрит. Свежий воздух унес мрачные мысли. Джонатан неожиданно остановился.

Его внимание привлекла витрина итальянской кондитерской.

В ней за стеклом среди разного рода сдобной выпечки громоздилась гора фруктов, приготовленных из марципана.

Подумать только! Там еще виднелась горсть малины.

Джонатан улыбнулся. Не было никаких сомнений, это добрый знак. Все обязательно будет по его, несмотря на угрозы отца.

Он порылся в карманах, решив пожертвовать несколькими пенсами ради сестры. Вайолет рассмеется, когда увидит это. Потом выбрал несколько марципанов. Владелец магазинчика завернул их с такой осторожностью, словно имел дело с яйцами. Засунув сверток во внутренний карман плаща, Джонатан повернулся на выход с улыбкой, игравшей на губах.

И тут улыбка застыла на его лице, потому что в накидке из гладкого алого сукна, придерживая рукой дверь, стояла обворожительная леди Филиппа Уинслоу.

Глаза ее были прищурены, губы – поджаты. Что было необычно, потому что глаза ее всегда широко смотрели на мир, а губы смеялись.

Сейчас губы у нее дрожали, словно она пыталась не дать вырваться наружу землетрясению, которое держала в себе.

– Филиппа! – Голос Джонатана звенел от воспоминаний и воодушевления. – Какое наслаждение увидеть тебя!

– Ты должен был рассказать мне, – прошипела она. Джонатан глазом не успел моргнуть и уклониться в сторону, как – бац! – ее рука взлетела и влепила ему пощечину.

Ошеломленный, он сделал шаг назад.

– Что за черт?…

Однако Филиппа резко развернулась и была такова. Она заскочила назад в карету, бросив ему через плечо взгляд, от которого могло разорваться сердце. И никаких тебе сладостей.

Ставший невольным свидетелем выяснения отношений, хозяин кондитерской только покачал головой и причмокнул языком.

– Женщины… Они все-таки ненормальные, si[3]?

– Si, – с жаром согласился его Джонатан. Приложив руку к щеке и прищурившись, он глядел вслед уносившемуся прочь экипажу. В голове возникло ужасное подозрение.

– Amore стоит того, si?

– Боюсь, насчет этого мы придерживаемся разных мнений, любезный сэр, – мрачно ответил Редмонд.

Сбитый с толку и в ярости, Джонатан засунул марципаны глубже в карман и остаток пути до дома прошел пешком, позволив ветру остудить лицо, а сам рылся в памяти, оценивая каждый свой шаг с их последней встречи две недели назад и стараясь понять, что он сделал не так, чем заслужил такое отношение.

Женщины – сумасшедшие и капризные создания. Это был единственный вывод, к которому он пришел.

Вот тебе и гадание. Надо будет сказать Вайолет, что это все из-за нее.

На этом неприятные сюрпризы не закончились. Когда Джонатан вернулся домой, оказалось, что его родители неожиданно нагрянули в Лондон.

– Мама! Отец! Какая радость! – Он старался и никак не мог придумать, что сказать дальше. – Я думал, что вы еще немного побудете в Пеннироял-Грин.

Он постоял, дожидаясь поцелуя матери в щеку. Отец опустил газету, которую держал в руках, кивнул сыну и продолжил читать.

– Вайолет настаивала, чтобы я порадовала себя походами по магазинам в городе, и сказала, что за пару дней без меня с ней ничего не случится. Поэтому я решила поехать с ним. Всего на день или два.

«Не сомневаюсь, что настаивала», – подумал Джонатан, развеселившись.

– Отец договорился встретиться с герцогом Грейфолком.

О! Герцог Грейфолк! Джонатан скрыл усмешку. Значит, отец все-таки прислушался к нему.

Он попытался представить, о чем сейчас думает отец, скрывшийся за газетой, но тот ничем не выдал себя. Джонатан раздумывал, не рассказать ли ему о своей встрече с герцогом.

Или пусть герцог упомянет о ней сам? Удивится ли тогда отец?

Или отец уже все знает?

Несколько секунд Редмонд помучился этим вопросом, а потом решил, что в данный момент это не самое главное.

Джонатан не удивился бы, если бы вдруг узнал, что герцога Грейфолка неожиданно пригласили стать членом клуба «Меркурий». Что отец, что герцог были людьми, которые любыми возможными путями добивались желаемого, и им обоим позарез требовалась Ланкастерская мануфактура.

Итак, в восемь вечера Джонатан сидел вместе с родителями за ужином, на который подали ягнятину с горошком. И слушал, как мать рассказывала отцу о каком-то родственнике, страдавшем от печеночной недостаточности. Отец явно заинтересовался ее рассказом. Опять же он годами искусно притворялся, что интересуется массой вещей для того, чтобы получить то, что хотел.

От их разговора у Джонатана тоже разыгралась печень. Он рассеянно подумал, что жениться просто отличная идея. Нужно жениться хотя бы только для того, чтобы завести потомство, а потом мучить отпрысков жалобами на печеночную недостаточность.

По своему опыту он знал, что немного вина частенько может восполнить какую-нибудь другую жизненную недостаточность, поэтому глотнул от души.

– Отец сообщил мне, что ты намерен жениться до конца года, Джонатан.

Джонатан поперхнулся.

– Пей маленькими глотками, дорогой, – сказала мать, как будто ему было девять лет.

Расправив плечи, Редмонд аккуратно поставил бокал на стол.

– Не уверен, что я сказал именно это, матушка, – осторожно начал он.

– У твоего отца нет привычки не расслышать что-либо важное, мой сын. Я считаю, что это прекрасное, зрелое решение, и должна признаться, что с ним согласна. – Она улыбнулась, с любовью глядя на сына. Вот черт! Мать казалась такой счастливой, а это бывало не часто. – Очень скоро нашу детскую заполонят твои дети. Ты, наверное, обратил внимание на кучу приглашений в прихожей. Как только мы вернулись, я тут же оповестила всех. Как удачно, что в этом сезоне первый раз в свет выходит столько красивых девочек.

Это «оповестила всех» полностью объясняло поведение Филиппы и пощечину. Новости такого рода распространяются по Лондону со скоростью холеры.

Джонатан проглотил пилюлю, кивнув головой, и принялся сосредоточенно рассматривать свою вилку. У него было два варианта. Первый – воткнуть ее в свое сердце. Второй – метнуть ее в крошечное черное сердечко отца. Возможно, его увлечение дартсом сослужит ему добрую службу.

Он натолкнулся на взгляд Айзеи. Отец улыбался ласково и благосклонно.

Нет! Его сердце слишком мало и совсем усохло. В такую цель не попасть даже такому меткому стрелку, как Джонатан.

Однако ведь действительно в этом сезоне в свет выедет много хорошеньких девушек. Хотя хорошенькие девушки были сродни цветам: Джонатан был уверен, что они так нравятся ему лишь потому, что он никогда не отвечал за их поливку, не ухаживал за ними, не лелеял и не выслушивал их разглагольствований о печеночной недостаточности.

Появится также много и других красивых девушек из разряда тех, кого никогда не пригласят на балы, которые посещал Джонатан, тех, кто могли швырнуть в него всем, что попадется под руку, рыдать и говорить ему, как он мог так бессовестно обойтись с ними. У него не было постоянной любовницы. Но было несколько… которые пробовались… на эту роль, если можно так сказать. Филиппа относилась к их числу.

Господи! Лондон, любимый город, на несколько следующих недель превратится для Джонатана в плац, где его будут водить сквозь палочный строй.

Неожиданно ему почудилось, что стены столовой угрожающе надвинулись на него.

Джонатан никогда не был сердцеедом и никогда не собирался становиться таковым. Он не мог понять, почему женщины с такой охотой отдают мужчине свое сердце, а потом начинают обвинять его в том, что он растоптал их дар, а бедолага ни сном, ни духом о том, что владел таким сокровищем. Неужели женщины не понимают, насколько опасная штука любовь? Какое это безрассудство – влюбится?

Влюбиться – это уже само по себе проявление безумия.

Последние куски ягнятины вкусом напоминали опилки. Джонатан с трудом проглотил их, запил остатками вина и поднялся из-за стола.

– Что ж, отправлюсь на поиски петли, – без улыбки произнес он в качестве извинения.

– Ха-ха! – Мать была к нему снисходительна.

Отец неопределенно улыбнулся. Судя по всему, он и не слышал сына.

Через три часа, вместо того чтобы увидеться с Аргоси в «Уайтсе», Джонатан стоял перед театром «Халф мун» в Ковент-Гардене.

Уж если он приговорен и от этого не отвертеться, тогда что ему терять?

Глава 8

Итак, Джонатан стоял на улице в одиночестве, если не считать пары алкоголиков и нескольких крыс, сновавших туда-сюда, точно занятых каким-то серьезным делом. В здании театра не светилось ни огонька. Складывалось впечатление, что его уже давно заколотили досками и бросили. Через улицу от Джонатана работала пивнушка. Время от времени оттуда доносились шум, гам и пьяные выкрики. Равнодушная проститутка поинтересовалась, не хочет ли он пойти с ней. Джонатан вежливо отказался.

Луна засияла ярче. Ночная стража оповестила о наступлении полночи. А Томасина де Баллестерос так и не появилась.

– Идите сюда.

О господи!

Еще секунду назад ее не было, и вот она тут.

Томми увидела, как он невольно вздрогнул, и тихо засмеялась.

– Считайте, что вам повезло – я в вас не выстрелил.

– Нужно быть более бдительным, мистер Редмонд, если хотите оказаться мне полезным.

На ней снова была черная накидка, но легкую хрипотцу в голосе ни с чем нельзя было спутать. Зрение у нее все-таки было, как у кошки, потому что Томми быстро повела его какими-то аллеями, узкими проулками, потом через темный парк. Они остановились у лестницы, поднялись по ней на крышу какого-то здания, перешли на крышу соседнего, по другой лестнице спустились вниз. Джонатан мог поклясться, что они проделали такой же путь назад.

– Это такая хитрая уловка, чтобы меня запутать, а потом освободить от кошелька? Аргоси ведь не шутил, когда сказал, что меня лишили содержания. Неужели можно угробить человека за два фунта? Потому что у меня больше ничего нет.

– Об этом я даже не мечтаю. Вы бы прежде пристрелили меня.

– Это да.

Томми свернула налево в узкую улочку.

– Вы ужасно хрупкая, мисс Баллестерос, чтобы одной ходить по Лондону в такое время.

– Предлагаете защиту?

– Нет.

– Покровительство? – Предостережение прозвучало в ее голосе.

– Господи, нет! Это просто наблюдение.

– У меня много друзей по всему Лондону, которые находятся при деле… в любое время суток. Они узнают меня по крикам и тут же примчатся на помощь, если потребуется.

Несколько шагов они прошли в молчании.

– Вы все пытаетесь решить, шучу ли я, ведь так, мистер Редмонд?

– К сожалению, я почти уверен, что по крайней мере часть из того, что вы сказали, – правда.

– Умен и хорош собой, – сухо заметила она, резко свернув направо, а потом почти сразу – налево.

Разве кто-нибудь может с уверенностью сказать, что знает, как свои пять пальцев, многочисленные запущенные и грязные боковые улочки, которые впадают в главные транспортные артерии Лондона? Вот Томми явно знала. В следующем проулке какой-то пьяница, привалившийся спиной к стене, окликнул ее.

– Привет, Томми.

– Привет, Джаспер.

Что совсем не обнадеживало.

– Это действительно необходимо? – проворчал Джонатан. – Ходить кругами, чтобы добраться до вашего логова.

– Терпение! Конспирация для меня – это все, мистер Редмонд. И с чего вы решили, что мы ходили кругами? Это, возможно, был самый короткий путь до моего… логова. – Ей понравилось это слово, сообразил он.

И тут Томми остановилась перед обычной дверью высокого узкого непривлекательного дома, хотя в темноте все здешние дома казались таковыми. Джонатан предположил, что этот дом – жилой. В лавке, занимавшей первый этаж, было темно, на окнах ставни закрыты на ночь. Куда их занесло, один Бог знает, однако он почти не сомневался, что Томми специально описала с ним восьмерку вокруг Ковент-Гардена в последние десять минут, и сейчас они находятся в каких-нибудь нескольких футах от того места, откуда начали свой поход.

Он внимательно прислушался. Хор пьяных голосов то возникал, то резко стихал, когда дверь паба захлопывалась со стуком. Пели там что-то похожее на «Балладу о Колине Эверси».

Томми повернула ключ в двери, и та со скрипом отворилась. Она поманила Джонатана, и он вошел внутрь. Дверь захлопнулась за ним с каким-то безвозвратным звуком.

– Пора доставать пистолет?

– Не глупите! – рассеянно ответила Томми.

Зажженная лампа дожидалась их на крюке за дверью. Томми взяла ее и по узкой деревянной лестнице стала быстро спускаться вниз. Джонатан пошел следом, держась руками за стены для равновесия. Они миновали короткий узкий коридор и оказались на пороге небольшой, красиво обставленной комнаты, освещенной огнем, потрескивавшим в камине.

Удивленный Джонатан замешкался на пороге. В комнате было светло и тепло, элегантность ее убранства вызывала в памяти изысканные линии бокальчика для коньяка. У стены, как ласковая кошка, выгнувшая спинку, стоял диванчик с бархатными простеганными сиденьями кораллового цвета. На полу лежал ковер, по кремовому и коричневому полю которого шел узор из цветов и абрикосов. Шторы из тяжелого бархата все того же кораллового цвета были плотно задернуты. Мебель, судя по всему, подбирали тщательно. Джонатан определил, что это Чиппендейл. Перед камином стоял французский экран, отчего свет в комнате был приглушенным. Дальняя стена казалась какой-то необычной, словно была оклеена черно-белыми обоями.

Джонатан вздрогнул. Чертова стена… шевельнулась.

Он вдруг подумал, что, возможно, пощечина Филиппы как-то отразилась на его умственных способностях. Потом с облегчением расслабился, потому что сообразил – это не стена.

То был мужчина. Из того сорта людей, которых легко можно принять за стену.

Лысой головой, которая блестела, будто фарфоровая, он почти упирался в потолок. Лоб пересекали четыре морщины, как нотный стан. Его плечи были шириной с диванчик, а в обхват мужчина был таким, что казалось, будто он уже проглотил такой же диванчик. В ухе золотом сверкнула серьга, прямо как у пирата.

На нем была черная с белым форма дворецкого без единого пятнышка.

– Добрый вечер, Резерфорд.

– Позвольте вашу накидку, мисс Томми. И ваш плащ, сэр.

Он низко поклонился Джонатану. Голос у него был… Так говорил бы бог Посейдон, подумал Джонатан. Откуда-то из глубины. Словно голосу требовалось преодолеть мили и мили, чтобы достичь поверхности. Джонатан застыл в восхищении тем, что за создание представлял собой этот человек. Он медленно повернулся к нему спиной, чтобы Резерфорд деликатно помог ему снять плащ. Джонатан продолжал наблюдать за ним через плечо.

Дворецкий аккуратно положил верхнюю одежду на спинку диванчика.

– Резерфорд, не могли бы вы подать нашему гостю… – Она повернулась к Джонатану.

– Эля, если есть.

– Два эля, пожалуйста.

– Резерфорд – это настоящее имя? – Шепотом спросил Джонатан, когда тот вышел в соседнюю комнату. Его одолевало любопытство по поводу всего, что находилось в этом помещении.

– Нет. Но нам нравится так называть его. Можно назвать его либо так, либо Душителем. Говорят, он отлично управлялся с подобными делами. Хотя, признаюсь, я этого ни разу не видела.

Какая прелесть!

– Наверное, потому что в ту минуту вы просто отворачивались?

– Уверена, что это сказки, – фыркнула Томми. – Он мягкий, как бланманже.

– Да. Я уверен, его настоящее имя Парсифаль.

Томми засмеялась.

– Он ваш слуга?

– Нет, он друг, который живет… поблизости. И который при случае помогает мне. Он особый друг моей матери.

– Вашей матери? Испанской принцессы в изгнании?

Испанское происхождение могло объяснить смуглость ее лица.

– Да, – просто ответила Томми без всякого намека на иронию. – Почему бы вам не присесть? – Она указала на розовое плюшевое кресло, придвинутое к изящному полированному карточному столику.

– Вы живете здесь? – Джонатан вытянул шею, чтобы заглянуть в коридор, куда удалился Резерфорд. Мужчин она приводит сюда?

Интересно, были ли у нее любовники? Никто не мог сказать наверняка.

– Почему бы вам не присесть? – повторила Томми, указывая на кресло, и отчетливо произнося каждое слово.

– Почему бы и нет? – согласился Джонатан, заставив ее улыбнуться.

Но сначала он выдвинул кресло для Томми. Она соскользнула в кресло и устроилась грациозно, как роза в вазе.

С двумя кружками эля на подносе вернулся Резерфорд и проворно сервировал их.

– Я буду за стенкой, мисс Томми, – многозначительно предупредил он и, отдав поклон, вышел.

– Ваше здоровье. – Джонатан поднял свою кружку.

Томми повторила его движение.

Каждый отпил по глотку.

На несколько мгновений повисла тишина, во время которой оба просто смотрели друг на друга. Джонатану пришло на ум, что Томми – драгоценность, а эта комната – ее оправа, и наверняка так ею было задумано с самого начала. На ней было отделанное атласом светлое, цвета шампанского платье с длинными узкими рукавами. Золотисто-матовые плечи и высокая шея рождали легкое ощущение наготы. И этот эффект воздействовал на воображение. Корсет приподнимал небольшие полукружия ее грудей к самому вырезу платья, рождая в мужчине желание уткнуться в ложбинку между ними. Она так оделась специально.

– Протяните мне руку, мистер Редмонд.

Что он и сделал.

Томми достала небольшой бархатный мешочек и вытряхнула его содержимое ему на ладонь. Из мешочка выскользнула нитка немыслимого по красоте жемчуга. И длиной, наверное, в милю. Жемчужины скользили одна за другой, одна за другой и, наконец, сверкая, улеглись у него на ладони.

Ошеломленный, Джонатан глядел на них во все глаза. Потом поднял взгляд на Томми.

Она явно ждала его реакции.

– Бесспорно, они производят огромное впечатление, – начал Джонатан. – Но я предпочел бы нечто более утонченное. Может, нам стоит съездить в «Роу».

Томми криво усмехнулась.

Тем не менее Джонатан понимал, почему она вложила их ему в руку. От настоящего жемчуга исходило тепло, почти такое же, как от живого тела. Они так удобно устроились у него на ладони! Единожды получив их, уже не хотелось с ними расставаться. Они были…

Ладно, жемчуга были просто роскошны.

– Я получила их… во владение совсем недавно, – заговорила Томми.

– Они настоящие. – Джонатан разбирался в драгоценностях благодаря сестре и одной брошенной почти любовнице.

Примечания