Хаос: отступление?

Посвящается будущему

Джон Джозеф Адамс[1]

Предисловие

Мир погибает вновь и вновь, но остов человеческий, всякий раз восстав, идет. Генри Миллер. «Утробный голод» (из сборника «Мудрость сердца»)

«Апокалиптический триптих» был задуман как серия из трех антологий, в каждой из которых должна быть раскрыта какая-то одна из граней события конца света. Том первый, «Хаос на пороге», рассказывает о том, что происходило накануне Апокалипсиса. Второй том, «Царствие Хаоса», содержит истории, описывающие сам Апокалипсис. Третий том, «Хаос: отступление?», как и следовало ожидать, составлен из рассказов, где говорится о последствиях апокалиптических событий.

Но мы не могли просто удовлетвориться триптихом антологий; в наши планы входило также дать триптихи-рассказы. Поэтому, когда мы подыскивали для нашего проекта конкретных авторов, то просили их написать для нас не просто рассказы, но по рассказу для каждого тома, соединив их общими героями и сюжетными линиями – с тем чтобы читатель получил целую серию мини-триптихов.

Таким образом, вышло так, что большинство рассказов данного тома (восемнадцать из двадцати трех) соотносятся с рассказами, включенными в антологии «Хаос на пороге» и «Царствие Хаоса». И если вы, уважаемый читатель, уже прочитали том первый и том второй, получив (как я надеюсь) удовольствие от прочитанного – спасибо вам! Мы рады, что вы обратились и к тому третьему. Именно вам мы обязаны успехом двух первых антологий – как на книжном рынке, так и в критических обзорах.

Если же вы еще не читали антологии «Хаос на пороге» и «Царствие Хаоса», то не пугайтесь. Добро пожаловать! Чтобы получить удовольствие от рассказов этого тома, совсем необязательно знать, что происходило в предыдущих. Хотя некоторые из приведенных здесь рассказов продолжают повествование, начатое в двух первых книгах, мы постарались сделать так, чтобы авторы снабдили вас сведениями, достаточными для того, чтобы погрузиться в созданный ими мир без какой-либо предварительной подготовки.

Признаюсь в сокровенном: несмотря на то что я был крайне увлечен различными вариантами апокалиптических картин, представленных в первых двух томах, мой конек и моя любовь – постапокалиптическая проза.

Начало моей увлеченности данным предметом относится к 1988 году, когда мне в руки попалась видеоигра «Бесплодная земля», за которой следовал ее духовный преемник, «Выпадение радиоактивных осадков». Я попался, и с тех пор с крючка уже слезаю. Первой антологией, которую я подготовил к печати и издал («Бесплодные земли: рассказы об Апокалипсисе»), был репринт антологии сходного содержания. Таким образом, публикуя этот, последний, том «Апокалиптического триптиха», я в своей карьере как бы описал полный круг. Что вполне соответствует теме этой книги, поскольку вся апокалиптическая проза – как раз о завершении «полного круга». Из праха мы восстали, в прах мы и вернемся.

Но если все в конечном итоге обратится в прах, что же восстанет из пепла?

Кэрри Вон[2]

Кэрри Вон – автор серии романов об оборотне по имени Китти, вошедших в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», самым последним из которых является «Китти спасает мир». Она также написала несколько других романов в жанре современного фэнтэзи и молодежных романов, а также свыше 80 рассказов. Она также участвовала в написании цикла книг о супергероях «Дикие карты», вышедшей под редакцией Джорджа Р. Р. Мартина. Закончила семинар фантастов «Одиссей». Дочь офицера Военно-Воздушных Сил, в детстве кочевавшая по военным городкам, она в конце концов пустила корни в Боулдере, штат Колорадо. Вы можете навестить ее по адресу carrievaugn.com.

Несертифицированные

Стоял отличный весенний день, погода была что надо, и все десять миль, что отделяли Сауттаун от станции, Энид и Берт прошли пешком. Энид раньше никогда не работала с этим парнем, но тот оказался приятным спутником – разговорчив, но без излишней болтливости, способной утомить кого угодно. Молод, отлично сложен, к тому же прирожденный следователь.

Они говорили о доме, о погоде и прочих банальностях – но не о деле. Энид не любила рассуждать о порученных ей делах до той поры, пока сама все не изучит. Она ждала, что Берт станет ее расспрашивать, что и как, но он, видно, предпочел, чтобы она сама ввела его в курс дела.

С этого отрезка приморского шоссе, как раз на полпути до Сауттауна, на востоке, вдалеке, виднелись развалины. До катастрофы это был огромный, цветущий город. В юности Энид несколько раз из любопытства пробиралась сюда, чтобы криком пробудить эхо в искусственных каньонах его улиц, посмотреть на заросшие кустарником и травой асфальтовые тротуары, на потрескавшиеся стены домов и рухнувшие крыши. Люди ей попадались редко, но время от времени она видела костры, на которых готовили еду, да целые поселки топорно сколоченных хижин, которые толком не могли уберечь своих обитателей ни от холода, ни от непогоды.

Время от времени оттуда все еще приходили выжившие, но изможденные и почти потерявшие человеческий облик личности; они копались в отбросах, попрошайничали, а потом вновь исчезали в бетонных джунглях.

Берт перехватил ее взгляд.

– Ты там была? – спросил он, кивая в сторону легкого облака тумана, стоящего над местом, где находились руины города.

Ни дорог, ни тропок, по которым можно было бы туда добраться, уже не существовало. Когда у Энид бывали в городе дела, она добиралась по бездорожью.

– Да, давно, – ответила она.

– Ну, и как там?

Ответ мог быть либо очень долгим, либо совсем коротким. В рассказах о том, что происходило в городе до и во время катастрофы, было много ужасного и таинственного, но время стерло с руин все следы происходящего. Остались только кости, но исчезали и они.

– Грустно, – наконец ответила она.

– Я продолжаю заниматься историей, – сказал он.

– Продолжаешь учиться? Да, осталось много дневников. Наверное, это непросто – читать о том, как все рухнуло.

– Да, – задумчиво ответил Берт.

Взятые по отдельности, постигшие мир беды не вызвали бы общей катастрофы. Города не погибли бы от одних только наводнений. Можно было бы пережить и жестокую эпидемию гриппа, вызванную мутировавшим штаммом, против которого не было вакцины и который убивал заразившегося в считаные часы. Но все вместе: наводнения, болезнь, резкий подъем уровня океана, чудовищные ураганы, один за другим обрушивавшиеся на континенты, общая разбалансировка окружающей среды – все это разрушило инфраструктуру цивилизации и оставило людей с таким малым количеством ресурсов, что всем выжить было бы невозможно.

На что человеку деньги, если на них нечего купить? Мир умирал. Но люди – то там, то тут – выживали. Они собирались вместе и пытались спасти то, что можно было спасти. Они заново учились жить.

Дорога свернула в очередную долину, и они увидели Сауттаун. Южный Город – совсем уж бесхитростное имя для главного в округе сельскохозяйственного поселения. Первыми показались мельницы, крылья которых, установленные на свежевыбеленных башнях, медленно вращались под напором едва заметного бриза. Потом пошли установленные на помостьях баки, за которыми, в отдалении, раскинулись вспаханные поля и огороды. Поселение пересекала сеть осушаемых дорог, по обочинам которых стояли побеленные дома; кое-где стояли машины, работающие от солнечных батарей; во дворах виднелись овцы и куры. Все в идеальном порядке – приятно бросить взор. Именно здесь еще детьми, когда произошла катастрофа, укрылись деды новой Земли.

– Ты сообщишь местному комитету, что мы здесь? – спросил Берт.

– Ни в коем случае. Нельзя никого предупреждать. Пойдем прямо на нужный нам двор. Важна внезапность.

– В этом есть смысл.

– Это твое первое дело? Первое расследование?

– Первое… По правде, мне немного не по себе от мысли, что я должен буду кого-нибудь вырубить.

Берт был оснащен так же, как и Энид, но своим оружием он владел лучше, чем она. На поясе у него был закреплен шокер, а рядом – подсумок с иглами, в которых дремал ждущий своего часа транквилизатор. Полезные инструменты. И Берт на «отлично» знал, что от него требуется.

– Вряд ли все это понадобится, – сказала Энид. – Наша репутация здесь работает лучше. Не волнуйся.

– Я должен действовать так, чтобы подтвердить нашу репутацию.

– Вот именно, – улыбнулась она, – так что тебе ничего не нужно объяснять.

На них были коричневые куртки и коричневые же брюки с серыми ремнями. Мрачноватые, какие-то зимние цвета, от которых холодок так и бежит по спине. Берт был на голову выше Энид и выглядел так, словно был способен одним ударом переломить ствол дерева. Зловещая парочка, если посмотреть со стороны.

– У тебя, как я слышал, это последнее дело? – спросил Берт.

Именно это она заявила в региональном комитете – что, дескать, пора ей отправляться домой, осесть и заняться обычными делами – вязанием, например.

– Я этим уже лет двадцать занимаюсь, – сказала она. – Пора передавать эстафету.

– А по командировкам не будешь скучать? Я же именно из-за них сюда пришел – чтобы поездить, посмотреть другие места.

– По командировкам – может быть, – ответила Энид. – Но по самой работе – вряд ли. Ты поймешь, что я имею в виду.

Они приблизились к поселению. Энид заметила молодую женщину, которая шла вдоль дороги с корзиной яиц. На ней была блузка, юбка с передником и соломенная шляпа от солнца.

– Послушайте, – обратилась к ней Энид.

Молодая женщина вздрогнула, руки ее судорожно вцепились в ручку корзины, словно она боялась уронить яйца. Как Энид и сказала, их репутация бежала впереди них. Они были инспекторами, а инспектора появлялись только тогда, когда случалось нечто ужасное.

Ужас, смешанный с растерянностью, отразился в глазах женщины. Что могло принести инспекторов в Сауттаун?

– Слушаю, – дрожащим голосом отозвалась она. – Чем я могу вам помочь?

– Расскажите нам, как добраться до Эприкот-хилл.

Это название хозяйства, которое им необходимо обследовать.

Нервозность исчезла в глазах молодой женщины, и она понимающе кивнула. Понятно. Значит, люди уже кое-что знают. Знают, что что-то не так, хотя наверняка не сказали бы, что именно.

Теперь уже через час весь город будет знать, что прибыли инспектора. Да, можно сказать, что Энид повезло с последним делом – копаться в сплетнях.

– Конечно, расскажу, – проговорила женщина. – Идите по этой тропе мимо вон той пары мельниц. Эприкот-хилл на южном берегу утиного пруда. Там еще бельевые веревки перед крыльцом.

– Благодарю вас, – сказала Энид.

Женщина поспешила прочь, прижимая корзину к груди. Энид повернулась к Берту:

– Готов?

– Мне все это очень любопытно, – ответил тот. – Идем?

Эприкот-хилл располагался над красивым прудом; позади него раскинулись огороды. Красивое местечко. Само хозяйство представляло собой большой двухэтажный жилой дом с множеством окон и просторный флигель с двумя трубами. Во флигеле располагались производственные помещения – хозяйство специализировалось на переработке сельскохозяйственной продукции, которую получало от местных фермеров, а потом сушило, консервировало и закатывало в банки, готовя запасы, распределявшиеся по всей округе. Дом выглядел обжитым, хотя и несколько обветшавшим, что означало, что его обитатели слишком заняты, чтобы за ним ухаживать с излишним трепетом. Стояла весна, и консервировать пока было нечего; люди в доме и на производстве занимались уборкой и ремонтом.

Первой из обитателей хозяйства их увидела на склоне холма девушка, снимавшая простыни с уже упомянутых бельевых веревок. Несколько мгновений она вглядывалась в их фигуры, а потом, бросив свое занятие, побежала к дому. Подвижная и энергичная – явно не та, о которой говорилось в ориентировке. Сьюзен, а не Эйрин. Руководили же хозяйством Фрейн и Фелис.

– Наше прибытие – уже не тайна, – усмехнувшись, сказала Энид. Берт положил ладонь на пояс.

Из дома вышла группа людей. Человек десять, почти все жители дома. Все вместе выглядели весьма мрачно. Старая одежда, нахмуренные лица. Хозяйство считалось вполне стабильным, хотя люди счастливыми не выглядели.

Пожилой мужчина, худощавый, с обветренным лицом, вышел вперед. Видно было, что больше всего на свете ему хотелось бы держать в руках ружье. Вероятно, это Фрейн. Энид подошла к нему и протянула для пожатия руку:

– Здравствуйте. Я Энид, следователь окружного комитета. А это мой напарник, Берт. Это ведь Эприкот-хилл, не так ли?

– Да, это так, – отозвался Фрейн, явно настроенный на то, чтобы не говорить лишнего.

– Можем мы войти в дом и поговорить?

Для обитателей хозяйства Энид должна была выглядеть некоей матроной, может быть, даже главой целого хозяйства. Хотя они наверняка знали, что никакого хозяйства под ее началом не существует. У следователей не бывает хозяйств. Они вечно в пути – ангелы мщения (так, по крайней мере, утверждают слухи). Тусклого тона каштановые волосы Энид носила скрученными в кичку, а на ее лице с мягкими округлыми линиями оставили свой след и годы, и погода. Обитатели хозяйства спрашивали себя, есть ли у нее дети, удалось ли ей заработать хотя бы один сертификат, но по раздавшимся с возрастом бедрам Энид об этом судить было трудно.

Берт стоял чуть позади, надежный как сама власть. В его фигуре их интересовало только одно – насколько умело он обращается со своим оружием.

– О чем вы хотите говорить? – спросил Фрейн.

Он был напуган. Он знал, для чего прибыли эти люди, трудно было не знать; и он действительно был напуган.

– Думаю, нам лучше войти в дом и сесть, – с нажимом произнесла Энид, отчетливо слыша в своей интонации нотки высокомерной снисходительности.

Глубокие морщины, избороздившие лицо Фрейна, стали еще глубже.

– Здесь собрались все? – продолжила Энид. – Соберите людей в общей комнате, в доме.

Резким отрывистым словом Фрейн отправил людей внутрь. Общая комната в доме этого хозяйства, как такого же рода помещения в других хозяйствах, была ничем не примечательна, хотя свои задачи выполняла исправно. На длинном обеденном столе – ни вазы, ни цветочка. На стенах – ни единого цветового пятна, за исключением выцветшего квадрата красно-зеленого сукна – сертификата на рождение ребенка, который хозяйство сумело заработать около лет шестнадцать назад. Тем ребенком, должно быть, была как раз Сьюзен. После того в доме появлялись новые взрослые, но Сьюзен была последним ребенком. Неужели им так захотелось еще одного, что они не стали дожидаться, пока местный комитет наградит их сертификатом?

В доме жило десять человек. За столом собралось девять. Некоторое время Энид изучала этих людей, вглядываясь в их лица. Большинство отводило глаза. Все, кроме Сьюзен.

– Я полагаю, здесь не все, – сказала Энид.

Молчание собравшихся людей густотой напоминало масло. Сзади над местом, где сидела Энид, возвышался Берт с рукой на поясе. Держался он легко и свободно, был явно в своей стихии. Энид молчала, пока неловкость, воцарившаяся в комнате, не взяла свое.

– Нет Эйрин, – проговорила Фелис. – Пойду, приведу ее.

– Нет, – возразил Фрейн. – Она не может прийти, она заболела.

– Заболела? – переспросила Энид. – И серьезно? Доктор ее смотрел?

В комнате вновь воцарилось молчание.

– Фелис! – обратилась Энид к хозяйке. – Буду вам крайне признательна, если вы приведете Эйрин.

Прежде чем Фелис привела девушку, прошло немало времени, и Энид с удовлетворением видела, как жильцы дома, по мере того как ожидание затягивалось, чувствуют себя все более и более неуютно. Сьюзен дрожала; один из мужчин, явно для того, чтобы унять дрожь, обхватил себя за плечи. Во время таких собраний все происходит именно так, одинаково ужасно; а последним делом Энид было дело об убийстве.

Когда Фелис ввела Эйрин в комнату, Энид увидела то, что и ожидала увидеть: старшая женщина, приобняв, ввела в комнату младшую, лет двадцати, в широкой юбке и блузке на три размера больше, которая вздымалась у нее на животе.

Эйрин шла медленно, придерживая живот. Некоторое время она, конечно, могла скрывать свою беременность, но теперь она была явно на седьмом месяце, и невозможно было дальше скрывать ни выросший живот, ни походку вразвалочку, которая так отличает беременных. Чувства злости и неприязни, повисшие над столом в комнате, сгустились, но теперь не Энид была их объектом.

Она подождала, пока Фелис проводит беременную к ее стулу – одна, без поддержки остальных.

– И именно ради этого вы пришли? – сквозь зубы и сжимая кулаки, проговорил Фрейн.

– Именно, – кивнула Энид.

– Кто разболтал? – зашипел Фрейн, оглядывая комнату. – Кто из вас разболтал?

Ответом было молчание. Эйрин вся съежилась и низко склонила голову. Фелис пристально рассматривала свои сложенные на коленях руки.

Фрейн повернулся к Энид:

– Кто послал донос? Я имею право знать того, кто меня обвиняет. Он обвиняет все наше хозяйство.

– Письмо было анонимным, – ответила Энид, – но изложенные там факты заслуживают доверия.

Важной частью следствия было найти автора доноса – того, кто отправил окружному комитету сведения о несертифицированной беременности. Фрейну об этом знать совсем не обязательно.

– Я буду допрашивать вас в течение двух дней, – сказала Энид, – и на свои вопросы я надеюсь получить честные ответы. Когда я разберусь в том, что произошло, мои полномочия позволят мне принять решение. Я сделаю все предельно быстро, чтобы не заставлять вас слишком долго ждать. Фрейн, я начну с вас.

– Это вышло случайно, – заговорил тот. – Случайно, я в этом уверен. Не сработал имплант. У Эйрин в городе есть парень, и все время они проводят вдвоем. Мы не возражали, потому что у нее был имплант, но потом он не сработал, и мы ничего никому не сказали, потому что испугались. Вот и все. Нам нужно было сразу сообщить в комитет. Мне действительно жаль, что мы так не поступили. Вы примете это во внимание?

Энид, не глядя на Фрейна, обратилась к сидящим за столом:

– Когда вы об этом узнали? Все. Начну с Эйрин: когда ты узнала, что беременна?

Молодая женщина говорила с трудом, слова замирали в ее горле, слезы душили и мешали произносить слова:

– Месяца два назад, я думаю… Меня тошнило. Так я и узнала.

Собравшиеся были подавлены. Девушка говорила правду.

– А остальные? – обратилась Энид к столу.

Ответом ей было невнятное бормотание. Мужчины кивали головами, бурча, что узнали про все только с месяц назад, когда живот уже было трудно скрывать. Они все отлично помнят тот день, когда Фрейн, узнав про беременность, орал на Эйрин.

– Да не орал я, – отозвался тот. – Просто был удивлен и вышел из себя.

– Я знаю, когда ее стало тошнить, – проговорила Фелис. – Я сама была беременна.

Она бросила взгляд на стену, где висел разноцветный кусок холста, и продолжила:

– Мне известны симптомы. Я спросила ее, и она сказала.

– Вы не хотели сообщить остальным?

– Фрейн не велел.

Итак, Фрейн все знал – с того самого момента, как узнала и Фелис. Он бросил на Фелис полный гнева взгляд, но та даже не подняла глаз.

– Эйрин, – сказала Энид, – могу я поговорить с тобой наедине?

Девушка вздрогнула и, вся сжавшись, прижала руки на животе.

– Я пойду с тобой, дорогая, – прошепталаа Фелис, но следователь остановила ее:

– Наедине. Берт останется с вами, а мы выйдем, немного прогуляемся.

Вся дрожа, Эйрин встала. Энид дала ей пройти и последовала за ней, кивнув Берту, который следил за каждым движением, происходящим в комнате. Тот кивнул в ответ.

Энид повела девушке по тропинке, окружающей дом, направляясь к огороду и пруду за домом. Она шла медленно, дав девушке возможность приноровиться к ее походке.

Обычно само физическое состояние хозяйства говорило о многом: повешены ли грабли и лопаты аккуратно на стене сарая или же неряшливо свалены в кучу возле небеленой стены фермы; зарос ли сад сорняками; есть ли на окнах цветы в ящиках. Выложена ли тропинка, ведущая от одного дома к другому, гладкими, отшлифованными в воде камешками, или же это просто грязные дорожки, протоптанные в траве. Энид судила хозяйства не по тому, желают ли его обитатели выглядеть хорошо в глазах других людей; важно было, какими они хотят выглядеть в глазах собственных. Им же с этим жить, смотреть на это каждый день.

Это хозяйство выглядело не лучшим образом. В огороде ростки только-только поднялись, хотя уже давно установилась весна. Цветов нигде не было. Обочины дорожек заросли травой. Во всем сквозил недостаток заботы, что всегда сердило Энид. Но пруд был хорош. Утки, переругиваясь на своем языке, плескались у запруды, сделанной из перевитых веток рогозы и глины.

Энис все это было не в новинку; она знала, какие вопросы нужно задать, знала и возможные ответы на свои вопросы. С каждым новым моментом количество возможных вариантов объяснения уменьшалось. Господи, как она от всего этого устала!

– Остановись, – произнесла она и, когда девушка повернулась к ней, приказала: – Закатай рукав.

У блузки, надетой на Эйрин и слишком большой по размеру, были широкие рукава, которые ниспадали много ниже запястий. Работать с такими плохо.

Молодая женщина замерла, сжав губы, чтобы не заплакать.

Энид протянула руку и негромко спросила:

– Можно я закатаю твой рукав?

– Нет, я сама, – отдернула руку девушка и неловко потянула за рукав, обнажив левую руку по плечо. На плече розово горел свежий шрам, почти затянувшийся. Если посчитать, ему месяцев семь-восемь. Имплант был вырезан, рана обработана непрофессионально, из чего Энид сделала вывод, что девушка сделала все сама.

– Ты просила кого-нибудь зашить разрез? – спросила она.

– Нет. Я просто завязала и держала в чистоте.

По крайней мере, ничего не отрицает. Если бы Фрейн был здесь, пыталась бы отговориться.

– Куда ты дела имплант после того, как его вырезала?

– Выбросила в уборную.

Неужели придется искать его как вещественное доказательство?

– Ты сделала это сама; никто тебя не заставлял и никто не помогал – так? – задала очередной вопрос Энид.

Такое иногда случалось: какой-нибудь заблудший с извращенным взглядом на мир и на то, что ему здесь может принадлежать, заставлял какую-нибудь женщину выносить для него ребенка.

– Нет, это сделала я, и никто мне не помогал. Я сама.

– А отец ребенка знает об этом? – спросила Энид.

– Не думаю… Он не знал, что я вынула имплант. Я даже не уверена, что он знает о ребенке.

Наверняка слухи уже разошлись по округе, особенно после того, как Эйрин перестала показываться на людях. Анонимный сигнал о беременности мог прийти откуда угодно.

– Ты можешь назвать мне имя отца, чтобы я с ним поговорила? – спросила Энид.

– Не впутывайте его в это дело! Пообещайте мне! Виновата только я. Заберите меня отсюда, и покончим с этим.

Эйрин замолчала. Глаза ее были закрыты, лицо горело.

– Что вы со мной сделаете? – спросила она мгновением позже.

– Еще не знаю, – ответила Энид.

Слезы высохли на лице девушки. Теперь оно пылало решительностью и гневом.

– Я знаю, – сдавленным голосом проговорила она. – Вы вытащите меня на городскую площадь, вырвете ребенка из чрева моего, перережете ему горло и оставите нас истекать кровью в назидание другим. Так? Так? Скажите – вы это собираетесь сделать?

Господи! Какие только истории люди не рассказывают друг другу!

– Нет, мы этого не сделаем. Мы не извлекаем детей из чрева матери – если, конечно, речь не идет о спасении ее жизни или жизни младенца. Но на то есть хирургия. Твой ребенок будет тобой рожден, и это я тебе твердо обещаю.

Тихие слезы потекли по щекам девушки. Энид несколько мгновений смотрела на нее молча, на этот раз не для того, чтобы выдавить из Эйрин ответ, а для того, чтобы найти, что сказать самой.

– Ты знала, что тебя поймают, и все-таки пошла на то, чтобы вырезать имплант, чтобы иметь ребенка, так? Ты же знала, что тебя поймают.

– Я уже не помню, о чем я думала, – проговорила девушка.

– Пойдем на кухню, выпьем воды, хорошо?

К моменту, когда они вернулись в общую комнату, Эйрин уже перестала плакать и даже держалась более уверенно. По крайней мере до той поры, пока Фрейн не посмотрел на нее, а потом на Энид.

– Что ты сказала ей? – взорвался он. – И что она сказала тебе?

– Фелис, – обратилась следователь к хозяйке. – Мне кажется, Эйрин нужно выпить воды, а может быть, чаю. Фрейн, – обернулась она к хозяину, – давайте выйдем и поговорим.

Тот, громко топая, пошел впереди нее.

Когда они вышли из дома, Энид просто спросила:

– Что случилось?

– Дело в импланте. Он не сработал.

– А вы не думаете, что она или кто-то еще его вырезал? Вы не видели повязки на ее руке?

Вопрос Фрейна, похоже, не удивил.

– Нет, не видел, – ответил он. – Не замечал, не было случая.

Фрейн явно старался играть простачка. Он думал, что у него получается!

И тут же задал вопрос:

– Местный комитет знает, что вы здесь?

– Пока нет, – ответила Энид. – Но скоро узнает.

– И что вы собираетесь делать? Что будет с Эйрин?

Он явно взваливал вину за произошедшее только на Эйрин, потому что знал, что под следствием все хозяйство, где он был главным.

– Я еще не решила.

– Я обращусь с протестом в комитет. Вы не имели права допрашивать Эйрин одну. Ей это было слишком тяжело.

Он был в ярости оттого, что не знал, что именно Эйрин успела рассказать следователю и удастся ли им всем увязать свои версии истории.

– Подавайте протест, – проговорила Энид. – Это будет правильно.

* * *

Энид со всеми поговорила наедине, и половина из жителей хозяйства говорила одно и то же:

– Имплант не сработал.

– У Эйрин есть парень. Он и есть отец.

– Все вышло случайно.

– Случайно.

Этой же линии придерживалась и Фелис, склонив голову и скрестив руки на груди. Именно этой версии они решили придерживаться. Версии, которую внушил им Фрейн. Проговорился только один молодой человек – сбитый с толку, он плохо понимал, что происходит.

– Она нас всех предала, – говорил он. – Теперь все остальные должны расхлебывать кашу, которую она заварила.

Энид пристально посмотрела ему в глаза:

– Так ты знаешь, что она вырезала имплант?

Больше парень не сказал ни единого слова; он кусал свои губы, отдувался, но молчал – так, словно кто-то запретил ему говорить, приставив нож к горлу.

С молоденькой Сьюзен Энид особо и не усердствовала, но девушка, только услышав вопрос о повязке на руке Эйрин, покраснела и сразу же выпалила:

– Я тут не виновата! Не виновата! Просто Фрейн сказал, что если на следующее лето мы выиграем сертификат, то его получу я, а не Эйрин. Вот она и позавидовала. Она всех нас решила наказать, вот как.

Сертификаты были придуманы, чтобы более разумно организовать жизнь. Чтобы у людей было, ради чего работать, чтобы они могли доказать, что могут обеспечить ребенка, могут заработать это право – родить и иметь ребенка. Предполагалось, что вокруг сертификатов не будет никакой борьбы, не будет никакого обмана.

Но люди шли на обман.

– Сьюзен, – спросила Энид, – это ты послала анонимное письмо про Эйрин?

Глаза девушки расширились; вопрос больно хлестнул ее.

– Конечно, не я. Я бы никогда такое не сделала. Скажите Фрейну, что я на такое не способна.

– Спасибо тебе, Сьюзен, за твою честность и откровенность, – произнесла Энид, и Сьюзен разразилась плачем.

В какую житейскую неразбериху она влезла! А ведь она могла уйти в отставку сразу после раскрытия дела об убийстве и избежать всего этого. Но нужно было поговорить с другими.

Когда Энид и Сьюзен вернулись в общую комнату, Фелис уже приготовила для всех чай. Она вежливо предложила чашку Энид, которая, к всеобщему смятению, приняла чай.

Около двадцати минут она сидела, смотрела на разглядывавших ее обитетелей хозяйства и, прихлебывая напиток, поддерживала общий разговор, после чего встала и сказала:

– Спасибо всем за уделенное мне время и за терпение. Если кто-нибудь захочет со мной поговорить, я буду в доме местного комитета. Через день или два я представлю свое решение, так что долго ждать не придется. Ваш город благодарит вас.

* * *

Произойти могло все, что угодно, но эти люди были так подавлены своей драмой, что многого Энид не ожидала. Вряд ли и за ночь что-нибудь изменится. Если Эйрин собиралась со своим парнем бежать, она давно бы это сделала. Главное здесь было не в этом. Здесь разрушалось само хозяйство. Пора встретиться с людьми из местного комитета.

– Они что-нибудь говорили, пока меня не было? – спросила она у Берта.

– Ни слова. Прости, что я так говорю, но это было почти забавно. Чего они так испугались?

– Нас. И историй, которые про нас ходят. Эйрин была уверена, что мы вытащим ее на улицу и вырежем ей ребенка из тела.

Берт помрачнел и тихо сказал:

– Это ужасно.

– Раньше я такого не слышала. Обычно говорили об одиночных камерах, о том, что ребенка отберут, как только он родится. Наверное, эту мысль внушил и ей, и всем остальным Фрейн – чтобы они все держали в тайне.

– Так Фрейн знал?

– Они все всё знали, я уверена. И пытались спасти хозяйство, когда убеждали меня в том, что все вышло случайно. Или что во всем была виновата только Эйрин, и никто больше. Хотя в таких случаях, когда хозяйство разваливается, всех их нужно переводить в другие места, и неважно, сколько кредиток на это потребуется. Бьюсь об заклад, Фрейн их этим и пугал.

– И что будет дальше? – спросил Берт.

– Технологии, действительно, иногда дают сбой. Будь сбой случайностью, я задним числом выдала бы хозяйству сертификат, если бы они согласились взять на себя заботу о ребенке. Но здесь другое. Если в хозяйстве появляется несертифицированный ребенок, мы обязаны расформировать хозяйство. Но если бы во всем была виновата только Эйрин, наказывать пришлось бы только ее.

– Здесь же совсем другой случай, верно?

– У тебя взгляд наметан, Берт.

– Не уверен, что это похвала. Я предпочитаю видеть в людях хорошее, а не плохое.

Энид усмехнулась, а Берт продолжил:

– По крайней мере, для тебя все это скоро останется позади, и ты устроишься в каком-нибудь уютном хозяйстве. Не здесь, конечно.

Пожилой мужчина, лысеющий и пышущий здоровьем, направился к ним, когда они вышли на тропинку, ведущую в город. Судя по серой куртке, он был членом местного комитета, и на лице его было написано такое же выражение смятения, какое появлялось у всех, кто на пути своем встречал следователя.

– Вы, вероятно, Тревор, – спросила Энид, когда между ними и мужчиной оставалось несколько шагов – слишком далеко, чтобы здороваться за руку.

– Мы не знали, что вы к нам едете, – проговорил тот. – Почему вы нас не известили?

– Не было времени. Мы получили анонимное сообщение и должны были действовать предельно быстро. Иногда такое случается, вы же понимаете!

– Сообщение? Но о чем? Если бы это было серьезно, я бы знал…

– Несертифицированная беременность в хозяйстве Эприкот-хилл.

Тревору потребовалось время, чтобы осмыслить сказанное. То, что он понял, ему не понравилось. Дело было не столько в Эйрин или хозяйстве, где она жила. Тень падала и на весь город. Их всех могли втянуть в это дело.

– Итак, Эйрин, – выдохнул Тревор.

Энид не была удивлена тем, что Тревор все знает. Более странным ей показалось то, что ее собственный офис обо всем не узнал раньше.

– Что вы можете сказать об этом хозяйстве, – спросила Энид. – Как они ладят друг с другом, как идут дела?

– Это официальный допрос?

– Почему бы и нет? Можно сэкономить время.

– Работают они хорошо, – ответил Тревор. – Но это просто хозяйство, не семья. Если вы, конечно, понимаете разницу.

– Я понимаю.

Сообщество людей, собранных вместе, чтобы что-то производить. О любви, о семейных узах нет и речи. Это не всегда плохо – связанные единой целью и чужие друг другу люди могут быть очень сильным организмом. Но если нет любви – нет и настоящего дома.

– Сколько им не хватало, чтобы получить сертификат?

Не хватало. Вот оно, это слово.

– Мне трудно судить. Может быть, совсем немного. У них три молодые здоровые женщины, но люди приходили к ним и уходили, а потому я не назвал бы хозяйство стабильным. Они не справлялись с нормой. Это иногда лучше, чем перерабатывать, но не с продуктами питания. Не выполнил норму – еда пропала, потому что портится еще до того, как попадает в консервы. Что до Фрейна, то Фрейн – не самый простой человек из тех, с кем я имею дело.

– Я знаю.

– Вы уже там были. Нужно было до начала расследования связаться со мной.

Тревор нервно сжимал и разжимал руки.

– Так вы можете сказать, в чем там действительно дело? – спросила Энид, улыбнувшись и внимательно вглядываясь в лицо собеседника.

Тот бросил быстрый взгляд на Берта и нахмурился.

– У Эйрин было романтическое увлечение в городе, как мне говорили, – продолжала Энид. – Вы знаете, кто он?

– Она вам не скажет. Будет его защищать.

– Он не подвергается никакой опасности.

– Это Джесс. Он работает в ремонтных мастерских, в хозяйстве Айронкрофт.

Тревор показал рукой, где это.

– Спасибо.

И Энид и перевела разговор на другую тему:

– Мы целый день в пути. Сможет ли комитет предоставить нам ночлег на ночь или две? Мы заплатим кредитками и сильно вас не обременим.

– Конечно, у нас есть комнаты для гостей. Идемте.

И Тревор повел их к уютному каменному дому, где располагались офисы комитета и комнаты для официальных гостей.

На всем пути их следования из домов выходили люди, собирались стайками, склонялись друг к другу головами, шептались. Взгляды тревожные, а то и неприязненные.

– Вряд ли за время работы у тебя появилось много друзей, – на ухо тихо сказал ей Берт.

– Куда уж там!

* * *

Молодой человек, служащий при комитете, принес тушеной чечевицы и свежего хлеба, а также сидра. Горячая вкусная еда помогла им избавиться от тягостных ощущений минувшего дня.

– В хозяйстве, где я живу, сертификаты висят на стене общей комнаты, – сказал Берт, отправляя в рот ложку за ложкой. – На них вышивают имена детей. Получается вся история дома.

– Так во многих хозяйствах, – согласилась Энид. – Хорошая традиция. Я ни разу не встречала человека, родившегося без сертификата. Странно подумать, что имя ребенка, которого родит Эйрин, нигде не будет написано.

– Но ведь ребенок в этом не виноват, верно? Хотя ему будет сложнее, чем остальным. Этим детям внушают мысль, что они должны работать вдвое, чтобы заслужить себе место в жизни. Поэтому обычно люди стараются быть осторожнее, чтобы у их детей было все как у всех.

– Обычно, но не всегда, – вздохнула Энид, на время переставшая быть суровым инспектором. – Мы гораздо лучше организованы, чем раньше. Наша цель – сделать так, чтобы у каждого ребенка было все, что нужно, и чтобы дети слишком тяжким бременем не ложились на наши плечи. Но желание ребенка – это слишком мощный импульс. И мы никогда не достигнем совершенства.

* * *

Роно утром в двери гостевых комнат постучал обслуживавший их накануне молодой человек.

– Энид? – вежливо поинтересовался он. – Там человек, хочет поговорить со следователем.

– В доме есть комната для совещаний?

– Да, я проведу его туда.

Берт и Энид быстро привели себя в рабочий вид – чтобы он не противоречил их репутации. Пришедший сообщить нечто важное был долговязым парнем с мозолистыми руками, копной каштановых волос, с полным отсутствием намека на бороду и обеспокоенным взглядом. Когда Берт и Энид вошли, он стоял перед столом и мял в руках соломенную шляпу.

– Ты Джесс? – спросила Энид.

Парень судорожно сжал шляпу. Да, показать себя всезнающим иногда крайне полезно.

– Пожалуйста, садись, – пригласила Энид и ради примера села первой. Берт остался стоять у стены.

– Это про Эйрин, – проговорил молодой человек.

– Вы здесь по поводу Эйрин? – уточнила Энид.

– Да, – вздохнув, парень сел. Стало ли ему легче оттого, что цель его визита прояснилась?

– И что ты хочешь мне сказать, Джесс?

– Я не видел ее несколько недель. Я не смог даже послать ей письмо. Никто мне не говорит, что случилось. Говорят разное, но верить этому нельзя.

– Она беременна, – сказала Энид, – но у нее нет сертификата.

– Но она жива? С ней ничего не случилось?

– С ней все в порядке. Я говорила с ней вчера.

– О, господи, слава богу.

В отличие от всех, с кем вчера говорила Энид, этот парень почувствовал облегчение, услышав, что Эйрин беременна. Наверное, он опасался за ее жизнь. Какие разные векторы обеспокоенности у людей, с которыми говорил следователь! Хотя случай вроде бы один и тот же.

– Она тебе что-нибудь говорила? Ты догадывался, что что-то происходит не так?

– Нет… То есть догадывался, но не об этом. Все это так сложно! Что же с ней будет?

– Чтобы решить это, я и приехала. Я обещаю: ни ей, ни ребенку не причинят никакого вреда. Но я должна понять, что случилось. Ты знаешь, что она удалила имплант?

Парень уставился на крышку стола.

– Нет, я этого не знал.

Если бы он знал про имплант, часть вины падала бы на него, и то, что он дал отрицательный ответ, было бы вполне логичным, если бы он пытался уйти от ответственности. Но Энид ему поверила.

– Джесс, я хочу понять, почему она это сделала. Дома ей было плохо, и все свободное время она проводила с тобой.

Энид не могла понять – он не хочет с ней говорить или просто не может подыскать нужных слов. И она начала подсказывать:

– Как давно вы вместе? Сколько времени продолжались ваши отношения?

Деликатный способ задать вопрос про такое.

Парень не покраснел, не вспыхнул. Скорее побледнел.

– Недолго. Меньше года. Я думаю… Я думаю теперь, когда вспоминаю про это, я думаю, что знаю, что случилось.

– Ты можешь мне сказать?

– Я думаю… Я думаю, ей был просто кто-нибудь нужен, и она выбрала меня. Я даже рад, что она это сделала, потому что я люблю ее. Но… я просто не знал.

Итак, Эйрин просто хотела родить ребенка. Она нашла парня, который ей понравился, вырезала имплант и сделала все, чтобы забеременеть. В прошлом Энид пару раз сталкивалась с такого рода случаями. Но тогда члены хозяйства, узнав о происшедшем, сами докладывали в комитет. Или сама виновница покидала хозяйство. Но пройти через все и остаться… Да еще и другие ее прикрывали!

– Она не вела речь о том, чтобы заработать сертификат и родить от тебя? Не было у нее такой цели?

– Нет, никогда. Мы… мы просто были вместе. Мне нравилось проводить с ней время. Мы гуляли.

– Что еще?

– Она не позволяла мне трогать ее руку. Первый раз, когда у нас… когда у нас были отношения, она оставалась в рубашке. Эйрин сказала, что поранилась и не хочет, чтобы в ранку что-нибудь попало. Мы тогда были около мельничного ручья, который впадает в пруд. Там так красиво – шумела вода, и все такое… Я и не думал ничего. Понимаете, у нее всегда были какие-то порезы, синяки. Она говорила, это от работы по дому. Поэтому я был с ней предельно осторожен. Я должен был быть осторожен.

Бедняга, только сейчас мозаика того, что произошло, начала складываться у него в голове, и Энид внимательно наблюдала за этим процессом.

– Ей не нравилось уходить от меня. Я говорил себя – какой же я дурак! – это оттого, что она меня любит. Но, оказывается, ей просто не нравился ее дом.

– Но она тебя любит. Как ты сказал, она тебя выбрала. Но ей действительно нужно было возвращаться домой.

– Если бы она попросилась, она могла бы уйти куда-нибудь в другое место.

Но на это нужны были кредитки, которых у нее не было, а потом, это оставило бы черное пятно на репутации Фрейна как хозяина. А то и еще что-нибудь, похуже. Фрейн держал их при себе железной рукой. Эйрин же хотела уйти из хозяйства, и решила, что ребенок ей поможет.

– Это ты послал письмо в окружной комитет? – спросила Энид.

– Нет, не я. Я ничего не знал. То есть я не хотел верить. Я ничего не сделал бы из того, что принесло бы ей несчастье. А я… а у меня нет проблем, а?

– Нет, Джесс. Нет. Но, может быть, ты знаешь, кто послал письмо?

– Наверное, кто-то из местного комитета. Обычно они начинают расследование, так?

– Так. Но мое прибытие было для них полной неожиданностью. Письмо было отправлено прямо в окружной комитет.

– Местный комитет не любит, когда что-то идет не так. Никто этого не любит.

– Да, так оно и есть. Спасибо тебе за помощь, Джесс.

– А что будет с Эйрин?

Он задыхался от волнения, стараясь не заплакать. Даже Берт, по-прежнему стоявший у стены, выглядел расстроенным.

– О ней позабочусь я, Джесс. Спасибо, что нашел время прийти.

Отпущенный, Джесс выскользнул из комнаты. Энид откинулась на спинку стула и вздохнула. Как ей хотелось вернуться домой, в свое хозяйство! Вопреки слухам, следователи принадлежали к разным хозяйствам, и там были и огороды, и общие комнаты в доме, полном любви и покоя. Да, наверное, ей следовало еще до этого дела уйти в отставку. А может быть, отставка вообще не для нее?

– Энид! – негромко позвал Берт. – Пойдем. Нужно заканчивать это дело.

* * *

В Эприкот-хилл все были в сборе, и Энид не пришлось отдельно посылать за Эйрин. До этого, особенно после разговора с Джессом, Энид беспокоилась, что может произойти нечто кардинальное. Но жители Эприкот-хилл так долго жили с сознанием того, что их неизбежно разоблачат, что приезд следователей ничего не изменил. Сделать ничего нельзя – их все равно разоблачат. Всегда и везде разоблачат. Для репутации следователей это было очень хорошо.

Лицо Эйрин было закрыто ниспадающими волосами, голова низко склонена. Энид подошла к ней, протянула руку, и девушка вздрогнула от прикосновения.

– Эйрин, – позвала Энид, но та так и не подняла головы, пока следователь не взяла ее за подбородок. На щеке девушки виднелся неровной формы кровоподтек.

Эйрин, – спросила Энид. – Это ты послала в окружной комитет письмо о несертифицированной беременности?

Кто-то из окружающих, скорее всего Фелис, судорожно, со всхлипом, вздохнул. Среди других пробежало движение. Видно было, что Фрейн еле сдерживает эмоции.

Арен, опустив лицо, по-прежнему молчала.

– Арен? – снова спросила Энид, и молодая женщина кивнула:

– Да. Я дождалась курьера, который обычно приходит в конце недели, и тайком положила письмо ей в сумку. Она не видела. Никто не видел. Я не знала, поверят ли мне, письмо было анонимным. Но мне нужно было попробовать. Мне нужно было, чтобы меня поймали, но здесь никто не обращал на меня внимания.

Ее голос, дрогнув, оборвался. Воцарилась тишина. Энид положила руку на плечо девушки и, наклонившись к Берту, прошептала:

– Будь начеку.

Она не знала, что конкретно может произойти, в особенности что может сделать Фрейн. Но она выпрямилась, собрала силы, которых, казалось, добавляла ей ее форма следователя, и провозгласила:

– Я – суд и возмездие. Я призвана вести следствие и наказывать. Именно ради этого я здесь. За все, что произойдет, отвечаю я, и только я.

Она мгновение помолчала и продолжила:

– Я забираю у вас Эйрин. Когда все мои дела здесь будут закончены, я увезу ее и ее ребенка. Их судьба будет устроена.

Энид вновь сделала паузу и повернулась к Фрейну:

– Фрейн! Я лишаю вас полномочий хозяина Эприкот-хилл. Местному комитету будет дана рекомендация расформировать хозяйство, его ресурсы и кредиты распределить равным образом между работниками, а самих их перевести в другие хозяйства округа. Свои рекомендации я передам окружному комитету, который окажет местным властям поддержку в исполнении моего предписания.

– Нет, – проговорила Фелис. – Вы не можете нас вот так, просто, силой вышвырнуть.

Этой фразы Энид ожидала от Фрейна. Оказалось, здесь все не так просто, как она думала, но теперь это уже не имело значения.

– Могу, – ответила она и бросила взгляд на Берта. – Но силу применять я не буду. Вы сами сделаете то, что я рекомендую. Потому что в тайне вы все этого хотите. Все. Ваше хозяйство давно перестало существовать, но ни у кого из вас не хватило смелости и сил пожертвовать своими кредитками и уйти отсюда, попросить перевода. Заплатить за изменения, которых вы все хотите.

Она вновь помолчала и продолжила:

– Теперь за вас это делаю я. Вы будете жаловаться, будете оплакивать свое утраченное благополучие. Вам будет стоить немалых трудов выкарабкаться из болота, куда вы себя загнали. Но глубоко в душе вы знаете, что я права. Но мне важно совсем не это.

Никто не произнес ни слова. Никто не спорил.

– Эйрин! – обратилась Энид к девушке, и та вновь вздрогнула. Когда же она прекратит вздрагивать? – Эйрин. Ты хочешь здесь с кем-нибудь попрощаться?

Девушка оглядела комнату. Дыхание ее перехватило; руки дрожали, и она словно пыталась унять дрожь, прижимая их к своему округлившемуся животу. Энид была готова ко всему. До этого девушка боялась места, где она жила; теперь ей, может быть, так же страшно уезжать. Энид стояла с бесстрастным лицом, готовая к любому ответу и любому продолжению событий.

– Нет, – ответила Эйрин. – Я ухожу с вами.

– Берт поможет тебе с вещами.

– У меня нет вещей.

– Отлично. Берт! Выводи Эйрин на двор.

Дверь за ними закрылась, и Энид обвела взглядом комнату.

– Вот так, значит? – произнес Фрейн.

– Нет, не так, – ответила Энид. – Это только на сегодня. Остальные будут переведены из хозяйства в течение двух дней.

Она вышла из дома. Эйрин, обхватив плечи руками, стояла во дворе. Берт, глядя на облака, вежливо держался поодаль. Свой грозный вид он оставил по ту сторону двери. Энид кивнула им, и они отправились к городу. Эйрин, как показалось Энид, шла повеселее.

Наверное, им предстоит задержаться в городе еще на день. Эйрин будет под их присмотром, в гостевых комнатах. Придется взять машину с солнечными батареями – в ее состоянии Эйрин вряд ли сможет пройти пешком десять миль до станции. А еще она захочет попрощаться с Джессом. А может, и нет, и тогда сердце бедняги будет разбито.

* * *

Местный комитет выделил им машину, и на следующий день они уже ехали по прибрежному шоссе. Все остальное должна была совершить бюрократическая машина. Тревор из местного комитета уже успел получить от двоих молодых мужчин из Эприкот-хилл прошение о переводе в другое хозяйство. Слишком мало, слишком поздно. Она сделала свою работу; теперь дело за комитетом.

Берт вел машину, а Энид сидела на заднем сиденье рядом с Эйрин, которая, закутавшись в шерстяной халат, придерживала ладонями живот. Они открыли окна и впустили внутрь весеннее солнце. Машину на гравийном покрытии трясло и покачивало, идти пешком было бы приятнее, но на ногах Эйрин не смогла бы преодолеть расстояние до станции.

Напряжение, ощущавшееся раньше в ее спине и плечах, ушло. Она смотрела по сторонам; не улыбалась, но и не хмурилась. Даже стала разговаривать голосом чистым и свободным от слез.

– Я пришла в хозяйство, когда мне было шестнадцать. Работала ученицей в консервном цехе, на огороде помогала. Другой работой занималась. Им нужна была помощница, а я должна была как-то начинать жизнь. Фрейну было нужно больше, чем только это. Он хотел, чтобы я принадлежала ему.

Эйрин говорила так, словно была на допросе. Энид совсем не просила ее об этом, но, уж коли та начала, слушала внимательно. Девушка же словно старалась поскорее излить свою боль – так долго она ждала этого момента.

– И как далеко это зашло, Эйрин? – осторожно спросила Энид. Берт, сидевший за рулем, нахмурился и был, казалось, готов вернуться и крепко, по-мужски, поговорить с Фрейном.

– Он только бил меня, и ничего больше.

Сказала так прямо! Энид сделала пометку в блокноте.

Машина продолжала свое долгое путешествие по ухабистой дороге.

– А что будет с ней, без сертификата? – спросила Эйрин, разглядывая свой живот. Она, очевидно, решила, что это будет девочка. Наверняка уже и имя выбрала. Ее дитя, ее спасение.

– Есть хозяйства, которым нужны дети. Там будут рады принять ее и вырастить.

– Ее, но не меня?

– Тут все непросто, – ответила Энид. Ей не хотелось ничего обещать, пока они не решат, в какие хозяйства им направиться. Эйрин девушка смелая. Испуганная, но смелая. Ей пришлось пройти через многое, как только она поняла, что обречена.

– А может, будет лучше, если я от нее откажусь? От ребенка, я имею в виду.

– Все зависит от того, кому, как ты считаешь, будет лучше.

– Ей.

– Несертифицированный ребенок – это как клеймо. Каким-то образом люди узнают про это, как бы ты не пыталась скрыть. В разных местах это по-разному, но, как правило, люди всегда догадываются. Матерям с такими детьми приходится несладко. Если же ребенок один, он может начать как бы с нуля.

– Понятно, – сказала Эйрин. – Пусть так и будет.

– Ты не обязана принимать решение прямо сейчас.

Наконец они подъехали к месту, откуда с дороги видны были руины. Они были похожи на мираж, но ошибиться было трудно – это был город. Таинственное место, окруженное слухами, – так же как следователи и их работа.

– Это он? – спросила Эйрин. – Старый город? Я никогда его не видела.

Берт остановился, и некоторое время они рассматривали развалины.

– О тех временах рассказывают ужасные истории. Сейчас, как говорят, все гораздо лучше, но…

Молодая женщина опустила взгляд.

– Ты хочешь спросить, лучше для кого? – поинтересовалась Энид. – Когда наши прадеды заново начали строить наш мир, они спасли то, что считали самым важным, то, что нам всем понадобится больше всего. Но они не просто хотели выжить. Они собирались построить мир, где жить будет лучше, чем люди жили до этого. Их целью была утопия, хотя они и осознавали слабость своих сил. И вот, несмотря на все, что они сделали, несмотря на все, что делаем мы, все равно приходится находить беременных женщин с синяками на лице, женщин, которые не знают, к кому обратиться за помощью.

– Я не жалею об этом, – сказала Эйрин. – По крайней мере, я так думаю.

– Ты спасла, что смогла. – отозвалась Энид.

Большего они сделать и не могли.

Машина вновь тронулась. Эйрин, свернувшись калачиком, заснула. Голова ее, угнездившись на подушке сиденья, покачивалась в такт движению машины. Берт сочувственно посмотрел на девушку.

– Сердце с трудом выдерживает, верно? – сказал он. – Ладно, это же твое последнее дело. И удачное, так что запомнится.

– Нет, – отозвалась Энид. Полуденное солнце играло на ее лице. Закрыв глаза, она откинулась на сиденье и наслаждалась теплом.

– Что нет? – переспросил Берт. – Не запомнится?

– Не последнее, – твердо ответила Энид.

Меган Аркенберг[3]

Меган Аркенберг живет и пишет в Калифорнии. Ее рассказы публиковались в «Lightspeed», «Asimov’s», «Strange Horizons» и других изданиях. Издает журнал «Mirror Dance».

Как все прекрасные места на свете

Один

Как бы там ни было, я по-прежнему не люблю Сан-Франциско. Правда, использование настоящего времени по отношению к городу – это грамматическая ошибка. Как будто пишешь шариковой ручкой, а паста кончается, и вместо буквы на бумаге – пустое углубление в форме буквы.

Но после всего, что произошло, после конца всего и всему – это правда. Я не люблю этот город, не люблю крутизну его улиц, его сырой холод, не люблю верхнюю кромку холмов, на которых он раскинулся – так и ждешь, что за нею откроется что-то новое и неизведанное. Терпеть не могу заполненные толпой тротуары, их небрежно уложенные бетонные плиты, между которыми, в щелях, собираются сигаретные окурки и почерневшие комочки жевательной резинки. Везде, в любое время суток – люди, люди и люди. И этот едкий запах, который висит в воздухе всех приморских городов, если вы, конечно, не живете достаточно близко к морю и соль не сожгла обонятельные рецепторы в пазухах вашего носа.

Я никогда не была городской девчонкой. В конечном итоге, мать оказалась права. И по поводу меня, и по поводу него. Феликс. Гребаный-Феликс-из-гребаного-Сан-Франциско, как она говорила. Он никогда не даст тебе ничего, кроме разбитого сердца, Греция. О чем ты только думаешь?

Можно ведь ненавидеть мертвых, правда? И некоторые места – это ведь почти одно и то же. Даже чувство вины при этом испытываешь совершенно одинаковое.

Но теперь ничего нет. Дождь прекратился, оставив от города один скелет. Я беру у Махеша его бинокль, выхожу на нос судна, смотрю через залив, и каждый раз вид того, что осталось от Сан-Франциско, переворачивает мое нутро. Там к холмам притулилось несколько цементных пилонов, виднеется паутина искореженного железа, да груда бетонных плит, изъеденных и поверхностью напоминающих губку. К северу от нас дуга Моста по-прежнему устремлена к острову Йерба-Буэна, но на полпути она обрывается. В темной глубине воды ее таинственная неподвижность переливается в лучах солнца, словно она купается в озере нефти.

Жизнь возвращается в Окленд. По крайней мере, днем на берегу видны люди, копающиеся в мусоре, а по ночам в руинах к югу от порта, мерцая, горят костры. И здесь, на борту контейнеровоза, севшего на мель во Внешней гавани Окленда, я постоянно вижу один и тот же сон. Либо я вхожу в маленький задний дворик Театра Миссии, где Феликс устанавливает свет. Либо стою на площадке пожарной лестницы за нашим кухонным окном, на верхнем этаже викторианского дома, который ни одна душа не удосужилась хорошенько покрасить – узоры декора поглощены безликими розовыми ляпами, похожими на мел, который дают больному при несварении желудка. Или же я взбираюсь на один из холмов, Потреро, возвращаясь домой из театра, и мои руки нагружены покупками или нуждающимися в ремонте театральными костюмами; при этом на другой стороне холма я почти наверняка встречу какое-нибудь чудище. Или увижу конец нашего мира: весь город сползает по крутому откосу в никуда, в океан пустоты, простирающийся так далеко, как хватает глаз. И в своих снах я права – по ту сторону нет ничего. Ни бегущей вниз улицы, уставленной рядами викторианских домов, которые, словно лемминги, маршируют по направлению к приморскому шоссе. Ни фресок с богинями, бабочками или волнообразными карпами кои над переполненными мусорными контейнерами позади китайского кафе. Только серая пустота, как на экране нашего аналогового телевизора в спальне, на который мы кладем неоплаченные счета. В моих ушах – легкий звон, как будто жужжание мух над мусорной кучей. Можно ли считать сном то, что ты видишь каждую ночь, если ты почти не в состоянии отличить сон от реальности? Это вопрос, который я задаю себе каждый раз, когда приходит пора проснуться.

Два

– Еще раз, – говорит Лена. – Прошу тебя.

Всплываю из самых глубин с ощущением, будто все мои чувства медленно протащили по поверхности наждачной бумаги. Глаза полны слез. Я снимаю визор, и на мгновение внутренняя поверхность корабельного контейнера исчезает, а я погружаюсь куда-то, где нет ни света, ни запаха, а только легкое потрескивание в наушниках. Прохлада, которую я чувствую левым боком, говорит о том, что скользящая дверь контейнера открыта и сквозь нее внутрь входит солнечный свет, а также чистый сухой воздух, не пахнущий абсолютно ничем. Я стряхиваю слезы с ресниц, и Лена поднимает голову от экрана компьютера.

– Сделаем то же самое, прошу тебя, – говорит она.

На столе у дальней стены контейнера она разложила свое имущество. Компрессионные перчатки, капюшон с широким голубого тона визором и целые ярды изолированных проводов, соединяющих костюм и присоски с компьютером. Темные волосы Лены, влажные от пота, выбиваются из-под заколки. На висках следы соляного раствора, что говорит о том, что она вновь пыталась сделать запись. Что означало следующее: вспышки памяти, которые я ощущала при погружении, влажный ритмический плеск (наверное, волны) и шероховатая твердость чего-то, что я чувствовала ладонями (сталь или бетон), принадлежали ей.

– Подожди немного, – отвечаю я и медленно сажусь, чувствуя, как кровь приливает к голове. Ноги, ниже колен, у меня спят.

– В самом конце я что-то почувствовала, – говорю я. – Твердое и шероховатое. Что это могло быть?

Лена вздыхает, облокотившись спиной о рифленую стену контейнера, и медленно проводит пальцами по выбившейся из-под заколки пряди. В Колумбийском университете, где она раньше работала, они, как она говорит, могли устроить почти полное погружение. Могли полностью, контур за контуром, запрограммировать и реконструировать, допустим, ярмарочную площадь где-нибудь в Небраске. Несколько лет они потратили, чтобы сначала перевести в цифру результаты сканирования мозга, записать все эти многочисленные ощущения: и то, как под твоими ступнями похрустывает пыльный гравий, и шуршание травы; все вариации запахов, движения, света и цвета. Все эти файлы она скопировала, и они теперь хранятся на многочисленных дисках, разложенных повсюду в ее самодельной лаборатории на контейнеровозе.

А кроме этого, у Лены на борту есть я, Махеш и еще человек пять выживших – со всеми нашими воспоминаниями о плохо приготовленном кофе, о кособоких тротуарах, дурно покрашенных домах в викторианском стиле, да о мягком поскрипывании попавших под башмак сигаретных бычков на крыльце родного дома. Достаточно, как считает Лена, для того чтобы восстановить Сан-Франциско. По крайней мере, его призрак. Ровно столько, сколько можно найти в музее или на похоронах. Общий контур с несколькими пятнами высокого разрешения, такими же четкими, как и в тот день, когда ты их переживал, – вот чего она ищет.

Но пока то, что мы имеем, отличается одинаковым ровным серым цветом. И очень много тумана. «Наверное, ты выбрала Сан-Франциско именно поэтому?» – Каждый раз, когда я повторяю эту шутку, Лена улыбается. Но дело не в этом. Лена выбрала Сан-Франциско потому, что любит этот город. Потому что долгие годы он был ее домом – задолго до землетрясений, извержений и изменения атмосферы, после чего дождь смыл все, что осталось. Если вы хотите вызвать из прошлого призрак, пусть это будет призрак того, кого вы любите.

– Вот это, вероятно, мост, – говорит Лена. Ее пальцы добираются до кончика конского хвоста, и она забрасывает волосы за плечо.

Я говорю:

– То есть Золотые Ворота.

Движение на север, пешком. Приятная прогулка. Классика туризма.

– Я никогда туда не ходила, – продолжаю я. – Истоптанный туристский маршрут.

– Ты шутишь?

– По поводу туристов?

Я подмигиваю ей, и она улыбается – мгновенная вспышка белых зубов. Говорит:

– У меня толком и времени не было на такие прогулки.

– Понимаю, – отвечаю я.

Лена догадывается, что теперь это я дразню ее. Она выпрямляется, отходит от стены и поигрывает затекшими плечами.

– Я помню его именно потому, что мы там редко бывали редко, – говорит она. – Ходили с сестрой, может быть, всего раз пять за все время, пока там жили.

Я остерегаюсь спрашивать, что произошло с ее сестрой.

Мне кажется, во всем этом кроется некий парадокс, и его наличие начинает изводить Лену, хотя она в этом не признается. Когда погибает такой город как Сан-Франциско, первыми исчезают люди, которые знают его действительно хорошо. Исчезают, погибают – самыми разными, самыми ужасными способами: кто-то сгорает, кто-то задыхается или тонет в море. Выживают те, кто, как Лена, должны были когда-то уехать, или – как я – смогли убежать. Город похоронил с собой миллионы историй, которые я не знаю. Никогда не знала и не узнаю никогда.

– Хорошо, – соглашаюсь я, опускаю визор на глаза, и сейчас же стены контейнера скрываются за налетом голубизны. – Начали. То же самое. Мне кажется, я почти поймала.

Ради Лены я пробую это снова и снова. Так часто, как она просит. И, вне зависимости от того, что я думаю о городе, я должна сказать: ты заслуживаешь, чтобы о тебе помнил тот, кого ты любишь.

Три

А интересно, кто-нибудь из выживших помнит Феликса?

Феликс был настоящей катастрофой. Я слышу, как мама говорит эти слова, хотя в действительности она их никогда не произносила. По поводу Феликса у нее было дурное чувство, и сейчас, ретроспективно, это чувство окрашивает все, что произошло.

Я закрываю глаза и вижу, как он приближается ко мне, словно вестник судьбы; со своей бородой медового цвета и голубыми глазами он – вылитая тепловая смерть вселенной. Тесный темный свитер с плотно облегающим шею воротником; свитер подчеркивал его стройную талию и скрывал замечательную татуировку, которая рукавом покрывала его руки, а от бедер по бокам взлетала к основанию шеи. Половины изображенного я не помню; помню только яркие краски.

Он подошел к моей кассе с чеком на кофе и сэндвич с индейкой и вместе с кредитной картой протянул бумажку со своим именем и номером телефона.

– «Феликс», – спросила я. – Это означает «счастливый» или «удачливый»?

Не уверена, что он понял мой вопрос, но я все равно ему позвонила. Я любила его, по крайней мере, поначалу. Любила достаточно сильно для того, чтобы следовать за ним на запад и на север, на самый край земли, следуя указанию его пальца, который ткнет, бывало, во что-то невообразимое, где-нибудь в Тихом океане, и – пожалуйста!

Не то чтобы я слишком часто наслаждалась видом океана. Наш дом окнами выходил на залив, и, если встать на цыпочки, можно увидеть водную гладь на приличном расстоянии, в прореху между домами. Теплыми ночами мы стояли, насколько хватало сил, на площадке пожарной лестницы, потягивали купленное в ближайшем магазинчике «СиВиЭс» вино из пластиковых стаканчиков и притворялись, что все это очень романтично!

Феликс нашел мне работу в театре – приходить после представлений и убирать в вестибюле и в зале. Я выметала пустые бутылки, брошенные программки, бычки косяков, а иногда вещи самые невообразимые и самые немыслимые, с которыми иметь дело пристало бы скорее токсикологам, взрывникам или пожарным, но никак уж не девушке осветителя. Я ненавидела эту работу, но ради Феликса я пыталась полюбить город. И, как я думала, иногда мне это удавалось.

Например, в угловом кафе, где сигареты продавались по умеренным ценам, где пахло ладаном, а из старинного музыкального ящика, стоящего за стойкой, лилась ливанская попса. В мексиканской булочной через дорогу продавалось вкуснейшее, похожее на спиральки, печенье, обсыпанное розовым сахаром.

Но чаще всего я терпела неудачу. И чем больше я ненавидела место, где пребывала, тем больше ненавидела того, с кем там была.

Пыталась забыться. Мягкое слово. Сосредоточиться на самой себе. Но все было гораздо хуже, глупее и, может быть, более трагично. Я напоминала себе змею, кусающую себя за хвост собственных надежд. Дом, построенный на грязи и зыбучих песках, город, возведенный на тектоническом разломе.

А потом, как чудо, произошло землетрясение. И я убежала. В последний раз, когда я увидела Феликса, он даже не был опечален. Он разговаривал по телефону с электрической компанией и жег аккумулятор только для того, чтобы лишний раз почувствовать свою значимость – вот какой он крутой, отчитывает нерадивого поставщика услуг!

Он помахал мне в проем двери, все еще держа телефон у своих розовых губ. Даже не помог мне с чемоданом.

Но, что было самым ужасным, далеко уехать я не смогла. Не смогла даже вернуться к матери. Зависла немного южнее Стоктона, без денег и без сил. Думала, так и умру в этом мотеле, в номере, отделанном сосновыми панелями с сучками-глазками.

А потом полил дождь, и я не умерла. А когда дождь стал токсичным и принялся проедать металл и камень, подобно кислоте из алкалиновых батарей, я нашла работу в службе спасения. Они целыми грузовиками поставляли нам фильтры и таблетки для восстановления кислотно-щелочного баланса, и мы их распространяли, а потом поехали назад в Сан-Франциско.

Первым делом, как только мне удавалось улучить минутку, я пыталась его разыскать. Но к тому времени он уже исчез – квартира пуста, театр уехал. Все искали всех, и никто не знал, с чего начать. А дождь все шел, и скоро исчезло все остальное. Превращенное в пыль и смытое в океан.

Нам с Леной найти друг друга помог корабль. Один из моих сослуживцев перед смертью сообщил мне, куда должна прийти очередная партия фильтров.

– Без преувеличения – для нас всех это сейчас самая важная вещь, – сказал он. – Если со мной что-нибудь случится, доберись до этого корабля.

Несколькими часами позже дом, где мы жили, провалился в карстовую воронку, и то, что осталось от этого человека, уже не смогло выбраться. Я же отправилась в гавань и увидела огромный контейнеровоз, стоявший на якоре в заливе.

Лена и Махеш были уже там. Они привезли в порт два грузовика с оборудованием, собираясь погрузиться и отправиться в какой-нибудь город, где все это можно было бы спасти. Они подцепляли крюками крана генераторы и солнечные батареи, при этом на каждом контейнере было указано его содержимое. Продукты, вода, фильтры и медицинские средства – грузить. Пластиковую упаковку – складывать, коробку за коробкой.

На крышах нижнего ряда контейнеров квадратиками разноцветной клейкой ленты они проложили маршруты: зеленый – на восток, желтый на запад. Всегда знаешь, в каком направлении идешь, если, конечно, идешь куда-то.

Не зная, что еще делать, я осталась. Но сейчас вопрос стоит очень просто. Если оставить в стороне сам проект, не думать о его важности и ценности для науки, то не отправиться ли мне на берег? Дождь прекратился, жизнь возвращается на холмы и на берегу появилась возможность жить и выжить. Так уйти или остаться? Отправиться в мир, очертания которого я не узнаю, без всяких мыслей о человеке, который, может быть, ищет меня? Или остаться здесь, возле хладного трупа города, чей призрак пытаются вызвать из небытия эти люди? Если Феликс что-то и прояснил для меня, так это то, что я совсем не сильна в деле принятия решений. «Когда перед тобой необходимость принять трудное решение, – говорила мама, – закрой глаза и сосчитай до пяти. Затем скажи вслух, чего ты хочешь. Твое сердце подскажет тебе, если к нему прислушаться. Тебе остается только ждать ответа».

Четыре

Вернуться я попыталась только один раз. Наверное, у меня была причина, но мне трудно выразить ее словом. Мы с Леной уже недель шесть работали над ее проектом, и я пока ничего не смогли вспомнить и зафиксировать, кроме легкого дуновения ветерка, шороха сухой листвы в водостоке да слабого аромата кофе.

Я не думала, что смогу найти что-нибудь определенное. Может быть, я просто пыталась убедить себя, что и искать-то нечего. Бензина для корабельного спасательного катера у нас не было, зато имелась небольшая лодка наподобие каноэ, которую Махеш собрал тогда, когда они перебрасывали на корабль свое оклендское оборудование. Еще год назад на ней вряд ли можно было выходить в море. Но сейчас, когда залив лежал передо мной гладкий как зеркало, это было то, что нужно.

Я отправилась рано утром, прихватив несколько фильтров для воды и пакет чипсов за компанию. На тот случай, если Лена станет искать меня, оставила ей записку, пришпилив к своему спальному мешку. Дескать, прощай, уплываю навсегда! Куда я направляюсь, я, естественно, не написала. А потом принялась грести. И гребла, гребла, гребла…

Каждый всплеск весла отзывался эхом. Я отлично помню, каким ясным был этот звук, разносившийся над гладкой водой, под плоским ровным небом. Я думала, что проплыву прямо через залив, вдоль восточной части моста, а потом – через место, где когда-то была его западная часть, и выйду на сушу в районе бывших пирсов. Но чистота неба была столь соблазнительной, что, поразмышляв, я решила повернуть на север. Прошла под мостом, обошла Остров Сокровищ и вновь повернула на запад. И там, прямо посредине между мысами, слева я увидела остатки металлических и бетонных конструкций, справа – ничего, кроме лишенных листвы деревьев, словно сложенных в груду каким-то великаном, а над собой – только бескрайнее небо. Небо, которое самому себе казалось слишком большим, слишком голубым; небо, которое, казалось, вот-вот рухнет на меня.

Башни моста исчезли, исчезли без следа тросы и вся шестиполосная магистраль. Исчезли даже бетонные блоки, которые держали мост с берега. Все это оказалось под водой и медленно ржавело.

Подождав, пока перестанут болеть мои натруженные руки, я повернула назад. Теперь я плыла к западу от Острова Сокровищ и Йерба-Буэна, ближе к береговой линии города, которая до сих пор роняла в жадные воды каменные плиты и грязь. И вдруг под днищем лодки раздался скрежещущий звук – лодка пришла в соприкосновение с неким подводным объектом. Я посмотрела за борт и увидела нечто огромное и черное от ржавчины, причем еще и увеличенное рефракцией. Я сразу же вспомнила водяных змеев и драконов, которых в древности рисовали по краям карты. Это было так близко от поверхности, и это был мост.

О последствиях я не думала. Закатав рука выше локтя и положив весла по бортам, я опустила руку в воду и дотронулась до моста. Вода была неимоверно холодна, словно сухой лед или кубик обычного льда, который обычно кладут на обожженное солнцем место. Кончики пальцев коснулись шероховатой поверхности стали и, раздвинув ладонь, я прижалась ею к металлу. Шершавая, как наждак, поверхность, изъеденная дырками размером с монету.

Вода поднялась выше локтя, намочив рукав, и покалывание мокрой шерсти привело меня в чувства. Я быстро выхватила руку из воды. Тончайший слой кожи стал сходить с поверхности предплечья, а под ним открылся нижний, розовый слой, незащищенные нервы которого почувствовали леденящий холод. Я едва не содрогнулась от ужаса и с трудом подавила стон и слезы. Я понимала: если я начну, мне уже не остановиться. Закусив губу и сощурив глаза с такой силой, что холод отступил, а в перенапряженных мускулах вновь появилась боль, ощущая электрическое покалывание на поврежденной коже, я налегла на весла. Когда я открыла глаза, я была далеко от руин моста. Передохнув, вновь взялась за весла и направилась домой.

– Еще раз, – говорит Лена, и я погружаюсь. Костюм облегает мое тело, сохраняя тепло. Спина перестает ощущать давление спального мешка, а по ногам пробегают искорки.

Я стою. Неподвижно. И вдруг – нечто трепещет под моей правой ладонью. Сильнее. Я чувствую – моя рука охватывает перила. Перила шершавые и теплые, и они напоминают другие перила – полуразрушенный металл другого моста, укрытого водой. Наконец в наушниках возникает шум дорожного движения, плеск далеких волн. И я достигаю отметки «пять».

– У меня получилось, Лена! – говорю я. – Определенно, получилось.

Вновь ощущая на своих органах чувств шероховатое прикосновение наждачной бумаги, я выхожу из состояния погружения. Снимаю наушники и поднимаю визор. Лена выглядит так, словно боится поверить в то, что слышит.

– Ты уверена? – спрашивает она.

Отодвигается от экрана, на котором зафиксированы полученные данные – словно боится своим дыханием все испортить.

– Это точно был мост? Ты это хочешь сказать?

– Именно, – говорю я. – Было все, за исключением визуализации. Ты это получила.

– Отлично.

Она откашливается.

– Да, отлично. Спасибо тебе.

Лена помогает мне выбраться из костюма и подняться на ноги. Я стою лицом к двери нашего контейнера. Снаружи в дверь проникает теплый воздух. Наверное, уже весна. Если прислушаться, можно услышать отдаленный шум волн.

– Мы снова сделаем это, – говорю я. Такие слова необходимо произносить громко.

– Да, конечно, – отзывается она.

Лена тоже смотрит наружу. Солнце висит над самым горизонтом, и крыши контейнеров нижнего ряда прорезаны полосами золота. Закат делает особо яркой рябь на поверхности залива, играя резкими сочетаниями света и тени.

– А потом и весь город.

Сан-Франциско мне по-прежнему не нравится. Хотя я и не исключаю, что все изменится. Город получит другое имя, а со временем и другие очертания. Может быть, я и полюблю это место. Я ведь до этого и приезжала, и уезжала отсюда без всякой причины. А если я найду настоящую причину чтобы остаться и жить? Не появится ли во всем этом смысл?

Я перевожу взгляд на воду, а потом – на тень, простирающуюся вдоль горизонта. В лучах заката руины выглядят почти прекрасными.

Уилл Макинтош[4]

Уилл Макинтош – лауреат премии «Хьюго» и финалист премии «Небьюла», чей дебютный роман «Soft Apocalypse» был наминирован на премии «Locus Award», «John W. Campbell Memorial Award» и «Compton Crook Award». По его последнему роману «Defenders» киностудия «Уорнер Бразерс» планирует снять художественный фильм. Опубликовал четыре романа и десятки рассказов. Два десятка лет был профессором психологии, потом все свое время посвятил писательскому творчеству. Живет в Вильямсбурге с женой и детьми-близняшками.

Танцы с незнакомцем в краю кивающих

Когда музыка из «Короля Льва» затихла в задних колонках, Тиль, не спуская глаз с пустого, покрытого снегом шоссе, принялась искать в стопке дисков очередной дивиди. Нашла и подняла к глазам. Это был «Замороженный». Она наполовину опустила стекло и выбросила диск.

– Как насчет музыки?

И через висящее спереди зеркальце посмотрела на задние сиденья – Элия справа, Чантилли слева. Время от времени они моргают, да легко поднимается и опускается грудь – вот и все признаки того, что они живы.

– Теперь очередь Элии, верно? Как насчет Рич Хоми Куана?

Она откопала нужный сиди и вставила его в плейер, встроенный в переднюю панель минивэна «Мерседеса R-350», в котором они ехали.

До того как разразилась эпидемия вируса «нод», Тиль презирала хип-хоп, но теперь любимая Элией музыка стала связующим звеном с теми днями, когда Элия мог прыгать, бегать и плясать. В зеркало Тиль видела, как глаза Элии прыгали туда-сюда, словно он отчаянно пытался отыскать что-то взглядом. Только его глаза врем от времени были способны на такое. Она не знала почему.

Тиль протянула руку к пассажирскому креслу и похлопала Уилсона по колену.

– Не переживай. Взрослые тоже получат свою порцию, но по очереди. Может быть, немного…

Мысль прервалась, когда ее взгляд упал на датчик температуры, встроенный в приборную панель. Стрелка была гораздо выше, чем она привыкла видеть, – почти на красной черте. Неужели она была там все время, пока она вела машину? Она ведь взяла минивэн у дилера прямо перед поездкой, и она не вполне знакома с установками приборов. Что она не могла себе позволить, так это застрять на сломанной машине посредине штата Колорадо, в этот лютый зимний холод. Поэтому она и выбрала совершенно новый «Мерседес». Что может быть надежнее этого долбаного совершенно нового «Мерседеса»?

Стрелка ползла все выше и выше и добралась до красной черты. А что будет, если машина сломается? На улице – двадцать градусов.

Тиль принялась всматриваться в обочины – не покажутся ли дорожные знаки.

– Ну, давайте же.

Предательское колечко черного дыма выскользнуло из-под капота.

– Ну, давайте!

Дым становился все гуще, все темнее.

Тиль попыталась вспомнить, когда ей попался последний знак, выводящий на боковую дорогу к жилищу человека. А когда сквозь густые ветки деревьев мелькнул последний город? Миль двадцать назад, не меньше. Если машина все-таки заглохнет, ей придется пойти вперед в надежде, что следующий населенный пункт окажется ближе. Но как долго ее семья сможет продержаться в машине без обогрева? Она не представляла.

Машина дернулась, мотор фыркнул и замолчал. Тиль нажала на акселератор, но вэн не отвечал.

– Черт! Черт!

Она изо всех сил хлопнула ладонью по рулевому колесу. По инерции вырулила на обочину и встала. Сердце бешено стучало в ее груди. Вокруг не было видно ничего – ни зданий, но боковых дорог. Пусто.

Лицо Уилсона, как всегда, было расслабленно отрешенным, но теперь в его глазах светилось влажное беспокойство. У них жили только глаза – как будто личность каждого из членов ее семьи спряталась в них.

Тиль повернулась к детям:

– Повода для беспокойства нет. Я достану другую машину. Скоро вернусь.

Открыв и сразу же закрыв дверь, чтобы не выпустить наружу тепло, Тиль поторопилась к задней дверце и вытащила из багажного отделения чемодан с зимними вещами. Изо всех сил стараясь выглядеть спокойной, она натянула на детей пальто, перчатки и шапки – те смотрели на нее испуганными глазами. Кроме того, она укутала их пледом, дала им попить из термосов, как всегда поразившись, насколько оживленными становятся их лица, как только их губы, повинуясь рефлексу, охватывают трубочку. Одев также Уилсона, она натянула перчатки, шарф и шляпу, после чего нагнулась и достала из бардачка пистолет, который засунула в свой рюкзак.

– Держитесь и не теряйте веры! Вернусь скорее, чем вы успеете моргнуть.

Порыв колющего ветра пронзил Тиль, стоило ей выйти из прогретого вэна. Она захлопнула дверь и побежала прочь, понимая, что они смотрят на нее, что ей нужно быть сильной и быстрой и показать, что до ближайшего города она запросто пробежит на спринтерской скорости.

Но когда вэн скрылся из виду, Тиль притормозила. Ее легкие горели, ноги стали ватными. Какой из нее спринтер! Она была простой домашней женщиной с лишними тридцатью фунтами веса, которая чувствовала себя нормально только за столом в комнате с климат-контролем. Полная противоположность Элии, которого синдром гиперактивности держал в состоянии непрекращающегося движения – пока вирус не отобрал у него его тело.

Впереди, в полумиле, Тиль заметила дорожный знак. Попыталась вновь прибавить. Зеленый знак подполз ближе, но до него все еще было далеко. Она перешла на шаг, чтобы присмотреться, прищурилась и чуть не задохнулась от отчаяния. На знаке было написано: «Ганнисон – 13 миль».

Тиль с трудом подавила всхлип. Тринадцать миль? Да на это уйдут часы. Она представила свою семью, оставшуюся в вэне. Наверняка они уже замерзают. Окинула взглядом темный лес, обнимающий шоссе. Может быть, начать продираться через него. А вдруг там на сотни километров никакого жилья?

Альтернативы не было. Стараясь не паниковать, она вновь побежала вдоль шоссе.

Через десять минут к горлу подступила тошнота, и Тиль вынуждена была вновь замедлить бег. Подавив ладонью острую боль, пронзившую бок, она представила себе: вот они, сидят в заледеневшем вэне, и слабые облачка последнего дыхания исходят из их замерзающих губ. И она возвратится к ним, уже замерзшим, уже неживым, уже…

На мгновение она застыла. Более ужасного чувства, чем в этот краткий момент, она в своей жизни не переживала.

И вдруг она почувствовала облегчение.

Облегчение от того, что ей уже не придется менять им подгузники и пеленки, кормить их, переносить в постель. Облегчение от того, что они станут свободными от своих тел, которые превратились для них в тюрьмы. И еще от того, что, с одной стороны, она не будет свидетелем их смерти, но с другой – она и не бросает их так, как бросали и бросают своих близких многие и многие люди.

Неожиданно слух ее уловил ровный шум. Мгновение, и она поняла – где-то неподалеку работает мотор машины. Она остановилась и повернулась. На дороге появился внедорожник, направлявшийся прямо в ее сторону.

Тиль вышла на дорогу, размахивая руками:

– Помогите! Эй, помогите!

Внедорожник остановился на обочине в сотне ярдов от нее.

Тиль двинулась к ней.

Из машины никто не вышел, и Тиль остановилась. Почему они выходят? Они хотят удостовериться, что она одна и без оружия?

Она сбросила рюкзак с плеч, достала пистолет – так, чтобы те, кто сидит во внедорожнике, видели это, – и засунула его за ремень джинсов. Сигнал должен быть прочитан верно: «Я могу защитить себя, но я не собираюсь никому причинить вред».

Подходя к машине, она молила господа, чтобы в нем сидели женщины или старые люди, но не бородатые мужчины с автоматическим оружием.

Дверь со стороны водителя открылась, и на дорогу вышел белый молодой мужчина в военных ботинках и винтовкой на плече.

Сердце у Тиль сжалось. Она остановилась и положила руку на рукоятку пистолета.

– Вы один? – спросила она.

– Нет.

И человек сделал шаг вперед.

Тиль отступила и выхватила оружие:

– Стойте! Не приближайтесь!

Молодой человек остановился и вытянул вперед руки ладонями вверх, показывая, что в них ничего нет.

– Это вы меня остановили, не я вас. Вам нужна помощь или нет?

– Нужна, и очень. Моя машина сломалась в нескольких милях отсюда. И там моя семья.

Молодой человек кивнул в сторону своего внедорожника:

– Садитесь. Заберем их. Я смогу отвезти вас в следующий город.

Тиль посмотрела на машину. За тонированными стеклами с этого расстояния не видно было ничего.

– Кто с вами? – спросила она.

– Мои жена и дочь.

Подойдя, молодой человек открыл заднюю дверь и сделал шаг назад, давая Тиль пройти. Забираясь внутрь, она напряглась, опасаясь, что кто-нибудь сейчас ее схватит. Но на заднем сиденье неподвижно сидела девочка возраста Элии, а на переднем, рядом с местом водителя, словно замерзшая – молодая женщина.

Тиль осмотрела задние сиденья, заставленные запасами.

– Но как же моя семья здесь поместится, – спросила она. – Нас всего четверо.

– Я кое-что оставлю, – пожал плечами молодой человек. – Недостатка в продуктах и прочем пока нет. Во всяком случае, пока.

Тиль забралась в машину и села рядом с девочкой. Все правильно. Можно зайти почти в любой дом, и если ты выдержишь запах, то найдешь всего вдоволь – консервы, нужные инструменты, постельные принадлежности. Не говоря уже о драгоценностях, мебели, дивиди, туалетной бумаге. Целый дом в твоем распоряжении, если ты захочешь убрать тела.

– Куда вы едете? – спросил молодой человек. – Кстати, меня зовут Джил. А это Сизон.

Он показал на жену.

– И наша дочь Эриел.

Тиль улыбнулась и кивнула Эриел.

– Я – Тиль. Мы ищем какой-нибудь город, чтобы некоторое время там пожить. Мы из Денвера.

– В Денвере слишком много тел?

– Очень. Если бы там были только кости, я бы еще потерпела. Но сейчас это просто невыносимо.

– К тому же не стоит забывать и о болезни, – кивнул Джил. – У нас та же история.

У него был резкий голос; рукава он закатил до локтей, открыв татуировку: глаза, источающие слезы.

Они переговаривались, обмениваясь новостями, которые слышали либо по радио, либо от прочих выживших, с которыми встречались в те месяцы, что прошли с начала осени. Президент по-прежнему выступал с радиообращениями, но почти все уже были уверены, что это не очень удачная имитация – голос был немного не тот.

– Вы думаете, что мир когда-нибудь будет таким, каким был раньше? – спросила Тиль.

Джил остановился возле минивэна, где находилась семья Тиль.

– Уверен, – сказал он. – Рано или поздно все вернется на круги своя.

Жутко оптимистическое заявление. Наверняка Джил говорит так, чтобы услышала его семья. Тиль и сама бы так говорила, если бы в машине были ее близкие.

Странно было оставлять еду на обочине – гнить. С другой стороны, еда гнила повсюду. После начала эпидемии в течение нескольких недель сгнила вся свежая еда. Теперь начали портиться крупы и чипсы в пакетах и коробках. Через несколько лет останутся только консервы, хотя их будет предостаточно. Это даст выжившим время соединить свои усилия, вновь научиться сажать различные растения и выращивать скот.

Тиль протянула руку и похлопала Чантилли по колену. Последнее время она особенно часто прикасалась к членам своей семьи, гораздо чаще, чем раньше.

– А что вы до этого делали, Тиль? – спросил Джил.

– Работала в группе, которая лоббировала проект легализации марихуаны во всех штатах.

Джил рассмеялся:

– Похоже, вы одержали победу. Теперь любой имеет право курить травку – столько, сколько хочет.

Когда все было в порядке, эта работа казалась Тиль крайне важной. Она верила в это. Теперь в проекте не было смысла – как и во многих вещах, которые казались до эпидемии. Когда девяносто семь процентов населения либо умерло, либо пребывало в состоянии кататонического ступора, многие вещи, ранее казавшиеся важными, потеряли смысл.

– А что делали вы?

– Последнее время я был отцом-домохозяйкой. А до этого – учителем старших классов и тренером по теннису, девочек тренировал. А еще раньше работал на компанию кабельного телевидения. У меня было много профессий.

Знак, приветствовавший их на въезде в Ганнисон, штат Колорадо, говорил о том, что город является домом для Западного колледжа штата, который, если исходить из размеров города, был колледжем совсем небольшим. Проезжая по Мейн-стрит, которая была бы весьма привлекательной старомодной улочкой, если бы не разбитые окна да не лежащие на обочине и упакованные в белые мешки тела погибших от вируса, Тиль скоро перестала искать глазами свободную машину, а занялась изучением городка.

Это было наиболее красноречивое воплощение модели маленького американского городка. Наверное, он был достаточно далеко от Денвера. Пожилая женщина в синем спортивном костюме, шедшая по тротуару, остановилась и стала их разглядывать. Тиль ей помахала. Женщина подняла руку в приветствии и, отвернувшись, продолжила свой путь.

Слева, впереди Тиль заметила маленькую гостиницу.

– Знаете, Джил, – сказала она. – А почему бы вам не забросить нас в эту гостиницу? Мы найдем себе новую машину потом.

Джил, который вел машину на минимальной скорости, рассматривая город, включил сигнал поворота.

– Вы сигналите белкам? – спросила Тиль.

Джил усмехнулся:

– Привычка.

Он подъехал к дверям гостиницы и, повернувшись, посмотрел на Тиль.

– Забавно, но вы думаете о том же, о чем думаю я, – сказал он. – Мне тоже пришла мысль остановиться здесь ненадолго.

– Великие умы мыслят в сходных категориях, я полагаю, – засмеялась Тиль.

– Да, это будет круто. У меня будет по крайней мере один сосед, с кем я буду знаком.

– Один из четырех, вероятно, – пошутила Тиль, выбираясь из внедорожника.

Дверь вестибюля была не заперта. Тиль осмотрелась в темноте и заметила тележку для багажа.

– Как найдете место, сразу станете устраиваться? – спросила Тиль, пока Джил помогал ей погрузить в тележку Уилсона; ей придется по одному перевозить членов своей семьи в комнату.

– Мы, наверное, как и вы, устроимся где-нибудь на ночь, а уж завтра поищем постоянное жилье.

– А почему бы вам не остаться здесь?

– А мы не помешаем? – спросил Джил. – Если вам нужно много места, мы запросто найдем себе другую гостиницу. Здесь их множество.

И он махнул в сторону, вдоль улицы.

– Мне кажется, моей семье было бы интересно ради разнообразия видеть новые лица, – сказала Тиль.

Ей и самой хотелось видеть новые лица. Особенно, если эти лица могли бы с ней поговорить. Когда твои близкие постоянно молчат, ты чувствуешь себя более одиноким, чем если бы ты был совсем один.

* * *

Нэт Кинг Коул выводил на стереопроигрывателе «Белое Рождество», в то время как Тиль крепко держала чашку, из которой через трубочку Уилсон в пять глотков поглотил крепко сдобренный специями егг-ног – рождественский напиток из сырых яиц напополам с молоком.

Горло Тиль сжал комок. Она едва сдерживала слезы. Поток воспоминаний о прошедших празднованиях Рождества накрыл ее, обнажив душевные раны, к которым она уже притерпелась. Еще в прошлом году Чантилли и Элия попытались продержаться и не заснуть всю рождественскую ночь, но в четыре или в пять рухнули и проспали до полудня следующего дня. А пять лет назад, ровно день в день, Уилсон натянул на себя костюм Санта-Клауса и побежал через задний двор прямо к лесу, а дети пришли в полный восторг оттого, что увидели такое чудо.

Песня закончилась.

– Чей черед выбирать музыку? – спросила Тиль вымученно радостным голосом.

– Эриэл, я думаю.

Джил вскочил с места, демонстрируя энергичное веселье, хотя улыбка на его лице застыла гримасой. Он поставил какую-то мальчиковую группу, их рождественскую песню. Он стоял возле стерео слишком долго, и Тиль заметила, что его плечи слегка содрогаются. Оказывается, Джил плакал.

Потом он выскользнул в кухню, так и не повернувшись.

– Еще немного егг-нога? – спросила она Уилсона, взяв его чашку со стола и выходя вслед за Джилом. Тот, скорчившись, сидел на полу и беззвучно рыдал. Когда Тиль, успокаивая его, положила ему руку на плечо, он поднял к ней мокрое от слез лицо с покрасневшими глазами.

– Я так по ним скучаю! Меня разрывает скорбь, и я чувствую себя виноватым, потому что скорблю по еще живым.

– Я знаю, знаю, – кивнула Тиль.

Она опустилась рядом с ним, прислонившись спиной к ящикам кухонного шкафа.

Джил отвязал полотенце, висевшее на ручке плиты, и вытер глаза, хотя дыхание его все еще прерывалось сухими всхлипами.

– Иногда я сомневаюсь, что поступаю правильно. Мне страшно оттого, что Сизон вдруг заговорит со мной, в самый последний раз, и скажет: «Отпусти меня, ибо я в аду».

Тиль сидела молча. Много раз и она думала о том же, но отгоняла от себя эти мысли.

– Но я ничего не могу предпринять, – продолжал Джил. – Что тут можно сделать, если не знаешь, чего они хотят?

Три часа Тиль сдерживала слезы, но теперь они полились рекой.

– Я говорила о Элии и его синдроме гиперактивности?

Джил отрицательно покачал головой.

– До того как он подхватил вирус, он не мог спокойно усидеть и минуты. То, что происходит с ним сейчас, для него, наверное, абсолютное мучение.

Мысль о том, что ее дети никогда не смогут двигаться, ударила ее с новой силой.

– Это выше моих сил – видеть их в таком состоянии, – проговорила с трудом она. – Это для меня такая боль!

– Но вы же не хотите, чтобы они видели, как вы страдаете? – спросил Джл.

– Нет, не хочу.

Она не без труда перевела дыхание; ей казалось, что на ее груди покоится тяжелая могильная плита. Скоро ли закончат свою песню эти чертовы мальчики?

– Еще я не хочу, чтобы они видели, как я их иногда ненавижу.

Собственные слова поразили Тиль. Ладонью зажав рот, она повернулась и, рыдая, лбом прижалась к плечу Джила. Он положил руку ей на голову и прошептал:

– У меня то же самое.

Только в самых потаенных уголках ее сознания иногда мерцало негодование на близких, недовольство их беспомощностью. Она понимала, что это нечестно, потому что они не были виновны в своей беспомощности, и она ненавидела себя за то, что испытывала эти чувства.

– Нужно было забыть, что нынче Рождество, и притвориться, что это обычный, будний день, – проговорила она, все еще прислонившись к плечу Джила.

– Мне очень жаль, – ответил он. – Если бы я не вел счет дням, мы бы и не вспомнили.

– Это была моя идея отпраздновать Рождество. Не стоило это предлагать.

Тиль выпрямилась, собравшись встать. Когда лицо ее приблизилось к лицу Джила, она наклонилась и поцеловала его.

Почти незнакомец, но ее неожиданно накрыла волна тепла и покоя. В первый раз за долгие месяцы она ощущала не боль и страх, а нечто другое. Оторвав губы, Тиль положила голову на грудь Джила, и в таком положении они оставались, пока песенка «Веселый звон» не сменилась композицией «Джингль-Белл-Рок».

– Нам бы лучше вернуться, – сказал Джил глухо.

– Хорошо.

Он немного задержался в кухне, словно не хотел, чтобы другие видели, что они вошли вместе.

* * *

Всех накормив и уложив в постель, Тиль вышла, чтобы прогуляться и проветрить голову, а заодно подумать о том, что случилось в кухне. Чувство неловкости и вины переполняло ее, но одновременно она ощущала такой прилив жизненных сил, какого не испытывала давно. Чтобы поцеловать Джила – об этом она подумала в самую последнюю очередь, и только в тот момент, когда сделала это. Так утопающий хватается за спасательный жилет в момент, когда, потеряв все силы в борьбе, уже собирается отправиться на дно.

Что это было? Логическое следствие затянувшейся депрессии? Или ощущения полной безнадежности и горя? Как ни назови: депрессия, безнадежность, горе, а может быть, состояние новой, особой нормальности – все одно.

– Эй!

Джил стоял, склонившись над своим внедорожником, опершись ногой на бампер. Словно разряд тока пронзил Тиль. Она попыталась подавить его и спросила себя, вышел ли Джил в надежде, что выйдет и она, или же это просто совпадение.

Она подошла.

– Хотите поговорить о том, что было там, в кухне? Или просто забыть, или… – Джил явно терялся в предположениях.

– Или? А что, есть третий вариант?

Джил улыбнулся. Отводя глаза, он проговорил:

– Помогите мне выбраться из того, что случилось. Я слегка потерялся.

– Думаете, я не потерялась? – с сухим, горьким смешком спросила Тиль.

Это было нечестно – она же поцеловала Джила, а не наоборот.

Тиль действительно была растеряна. В том, другом, мире до всего, что с ними со всеми произошло, она никогда не целовалась с другими мужчинами, даже тогда, когда бывала навеселе. Даже после того, как узнала о связи Уилсона с Бет Эдвардс.

– Я не могу даже притронуться к Сизон, – сказал Джил. – Я имею в виду, с сексуальными намерениями. Однажды я попробовал, но это было как изнасилование, а не любовь.

Джил закрыл лицо руками:

– Не понимаю, зачем я это вам говорю.

– А у меня смелости не хватает попробовать это с Уилсоном. Я знаю, это не его вина, но трудно прийти в нужное настроение, когда понимаешь, что на твоем партнере – подгузник для взрослых. Правда, знаете, время от времени я помогаю ему облегчиться – рукой.

Придавленная всем, что случилось после того, как появился вирус, Тиль даже не имела возможности осознать, насколько вымотали ее вынужденное молчание и одиночество. Какое это простое удовольствие: что-то сказать – что угодно! – чтобы другой человек услышал тебя и ответил!

Улыбнувшись, Джил проговорил:

– Вы хорошая жена.

– Я сама так думала, – ответила она, осознав внезапно, что проблема состояла совсем не в том, что она поцеловала Джила, а в том, что она хочет это сделать вновь.

Вдали, из-за крыши небольшого магазина, поднимался мерцающий оранжевый свет. Кто-то, вероятно, жег в своем заднем дворе костер.

– Наверное, я пойду, – сказала Тиль.

На этот раз Джил поцеловал ее.

* * *

Услышав свое имя, Тиль вздрогнула и проснулась.

– Уилсон? Это ты?

Уилсон лежал рядом с ней с закрытыми глазами и руками, вытянутыми вдоль тела – точно так, как она его положила.

– Прошу тебя, скажи, что это ты!

Она смотрела на его лицо, выглядевшее во сне абсолютно нормальным. Казалось, сейчас он откроет глаза и одарит ее своей обычной широкой улыбкой.

Знал ли он что-нибудь? Подозревал ли? А если подозревал, то понимал ли? А вдруг все это время он, пребывая внутри себя, абсолютно неподвижного, мучается муками ревности и отчаяния? Тиль не могла солгать потому, что Уилсон ни о чем не спрашивал.

* * *

– Тиль! – Приглушенный шепот раздался снаружи. Она подошла к окну. Джил, засунув руки в карманы, стоял внизу.

Тиль осторожно вышла из комнаты и, перед тем, как надеть пальто и выскользнуть наружу, проверила, как там Чантилли и Элия.

И растаяла в объятьях Джила.

– Как ты?

– Уже хорошо.

– Проект с Большим городским советом продвигается?

– Не знаю, что и как продвигается, – ответил Джил, целуя ее в щеку. – Но я уже закончил перепись. В Ганнисоне, штат Колорадо, шестьдесят девять жителей, официально.

– Интересное число.

– Я знал, что тебе понравится.

Джил выпустил Тиль из объятий и взял за руки.

– Слушай, – сказал он. – Я должен тебя кое о чем спросить.

Он облизнул губы. Явно нервничает.

– Спрашивай.

Отпустив одну из рук Тиль, он вытащил из кармана маленькую коробочку и движением большого пальца открыл.

В коробочке дремало кольцо с бриллиантом. «Маркиз» челновидной формы, карата в три.

– Я хотел попросить тебя выйти за меня.

Тиль тронула то кольцо, что уже было на ее пальце, с бриллиантом в полкарата. Повернула его, пытаясь понять, что происходит.

– Я люблю тебя и не хочу это скрывать. Не могу. Я не могу ничего делать за спиной Сизон. Это ведь и тебя беспокоит, правда?

Да, это ее беспокоило. Весь последний месяц она хила с тяжелым камнем на сердце. Иногда она была совершенно уверена, что Уилсон знает, куда она уходит, сказав, что отправляется погулять.

– Но как это сделать? Все рассказать им?

Тиль попыталась представить, как она говорит Уилсону, что выходит замуж за Джила. Конечно, Уилсон никак не выразит своих чувств. Равно как Чантилли и Элия. Но что они будут чувствовать, когда их мамочка скажет им, что любит Джила?

– Представь, каково это – сидеть в неподвижности, день за днем, пока твоя жена целуется с другим мужчиной. Лучше умереть.

Джил смотрел себе под ноги.

– Как ни крути, они все равно могли бы быть уже на том свете.

Тиль вспомнила те ужасные дни, когда вирус свирепствовал и повсюду были слышны приглушенные разговоры о безболезненных способах избавления от страданий; эти разговоры разные люди вели в отношении своих близких. Сколько оксикодона или валиума нужно для этого подмешать в воду. Тиль, обмотав рот и нос шарфом, была рядом со своим другом и соседом Марком Меланконом, когда тот поил своего сына грейпфрутовым соком, в который был подмешан валиум. Она до сих пор видела слезы, текшие по щекам Марка, пока Джереми пил. Через несколько дней Ванесса Меланкон держала такую же чашку, а Марк пил из нее.

– Окажись я в их положении, я был бы благодарен Сизон, если бы та положила несколько таблеток оксидона в мой сок, – сказал Джил. – И если бы я не знал, что умираю. Я бы просто уплыл в никуда – и все. Это было бы самое большое благо, которое она бы для меня сделала.

– Так почему же так не сделал ты?

Тиль никогда не спрашивала выживших, что стало с их семьями, почему большинство из них были одни, и никому не меняли подгузники и пеленки. Очевидно, они приняли не то решение, которое приняла Тиль. Но она не судила их и не осуждала.

– Я знаю, это было бы им во благо. Но я не уверен, что смогу это сделать.

«Не уверен, что смогу это сделать!» – Месяц назад он сказал бы: «Я не смогу этого сделать».

– Я тоже не уверена, – отозвалась Тиль.

По улице пронеслось нечто – не то сурок, не то енот. Джил проследил взглядом, куда смотрела Тиль.

– Правильно ли я понимаю, – произнес Джил сдавленным голосом, – что мы говорим о том, что нам следует сделать это?

– Я не знаю, о чем мы говорим.

Тиль посмотрела вверх, на окно, за которым спали ее дети. Губы ее дрожали, в груди застыла боль. Она не хотела продолжать этот разговор; единственным ее желанием было лечь в постель и оставаться там как можно дольше.

– Может быть, нам и нужен был этот толчок, чтобы сделать то, что правильно? – сказал Джил. – Может быть, мы тешили свой эгоизм, надеясь на то, что они поправятся?

Это была дикая мысль, но в сложившейся дикой ситуации в ней был смысл: им нужен был некий эгоистический мотив, некая совершенно ненормальная причина, чтобы сделать правильную, нормальную вещь. Но дело было не в причине. Дело было в том, что лучше и что хуже для детей.

Она освободилась еще от одной иллюзии. Все дело в Элии и Чантилли. Если бы не дети, Тиль давно избавила бы Уилсона от тех страданий, которые он испытывал.

Именно так. К черту Уилсона. Как будет лучше детям – если они умрут или останутся жить? Вот в чем состоял вопрос. Тиль закрыла глаза, попыталась забыть и про Джила, и про Уилсона. Она слушала свое сердце.

Наконец она открыла глаза. Борясь со спазмами в груди, Тиль смогла произнести эти несколько слов:

– Я думаю, мы должны помочь им уйти.

* * *

Тиль вставила Элии наушники в уши и включила Игги Азалию. Пока тот слушал, она почистила ему зубы и причесала. Волосы его снова отросли. Скоро нужно его стричь…

Мысль пришла к Тиль в тот момент, когда на мгновение она позабыла все, что было вчера. И тут же ее охватило отчаяние. Пришла пора отпустить их. Сегодня. Нынче они с Джилом будут по-настоящему сильными и помогут своим близким уйти – исключительно повинуясь своей любви к ним.

Глаза Элии опять бешено двигались – зрачки напоминали мячи, прыгающие по бетонному полу. Так же как тогда, в минивэне, когда она поставила ему Рич Хоуми Квана, так же как и десятки раз до того. Тиль погладила сына по щеке, которая уже покрывалась подростковым пушком, и широко улыбнулась, чтобы и видом своим не дать им понять, что сегодняшний день чем-то отличается от других дней. Крайне важно было сделать все так, чтобы они ни о чем не подозревали и ушли легко, ушли тихо. Ни боли, ни страха.

Глаза Элии продолжали танцевать, пока она ухаживала за Чантилли, готовя ее к сегодняшнему дню. Надела на нее ее белые брюки и толстовку с изображением снеговика Олафа из диснеевского мультфильма. И замерла, успев надеть толстовку на дочь лишь наполовину.

Он танцевал.

Именно этим был занят Элия. Он танцевал глазами.

Сколько раз Тиль пыталась заставить их общаться с помощью движения глаз. Смотришь налево – да, направо – нет. Но они не могли, не могли по собственной воле двигать глазами. Глаза лишь рефлекторно реагировали на движение – так же, как губы инстинктивно хватались за трубочки, через которые она их кормила.

Но глаза Элии умели танцевать. Для него танец был делом столь же инстинктивным, как и питье. На уровне рефлекса или нет, но он наслаждался музыкой. Он чувствовал удовольствие. Может быть, для них их состояние все-таки не является адом?

* * *

Солнце тронуло вершины скалистых гор, когда Тиль просунула записку под дверь комнаты Джила и вышла из гостиницы.

Она забралась на водительское место уже заведенной «Хонды Одиссей», куда до этого погрузила свою семью. Подавляя слезы, она приняла свой обычный бодрый тон.

– Итак, в дорогу! Несколько часов езды, и мы уже в другом отеле!

Слава богу, Джила поблизости не было. Если бы он выбежал из дома, она бы не выдержала и сорвалась. И тогда Уилсон узнал бы то, что он, вероятно, так и не успел узнать.

– Кто выбирает первый сиди?

Выехав на улицу, она схватила первый попавшийся диск. Рич Хоуни Кван.

– Весной поедем в путешествие. Начнем с Большого каньона, потом леса красного дерева, Тихий океан и дальше, вдоль побережья. Подальше отсюда.

В зеркало заднего обзора она видела, как город постепенно исчезает из вида и как весело и задорно танцуют глаза Элии.

Скотт Сиглер[5]

Скотт Сиглер – известный романист, автор серии романов «Инфицированные», «Ancestor», «Nocturnal», соучредитель «Empty Set Entertainment», где публикуется его серия «Galactic Football League». Стал широко известен благодаря сетевым публикациям текстов и подкастам. Верные поклонники, именующие себя Junkies, загрузили более восьми миллионов отдельных эпизодов его произведений и ежедневно общаются со Скоттом и друг с другом в сетях.

Седьмой день оленьего лагеря

– Вам кто-нибудь причинил вред? Тем или иным способом?

Они задают ему этот вопрос каждый раз во время телеконференций, проходящих три раза в день. У Джорджа есть с десяток возможных ответов. Причинили ли ему вред физически. Нет, ответ отрицательный. А эмоциональный вред? Да, причинили: целый год он не видел своих мальчиков, не имел возможности дотронуться до своей жены, удовлетворить простую, но такую острую необходимость провести хотя бы час в кругу своей семьи.

Но это была часть сделки – те, кто стоял у власти, хотели, чтобы он исчез из человеческого общества, а одним из инструментов, с помощью которых они собирались добиться своего, было разделить его с семьей. Если бы Джордж действительно захотел увидеться с женой и сыновьями, все, что ему нужно было сделать, так это уйти.

– Нет, – ответил Джордж. Мне не причинили никакого вреда.

– А дети? Они живы? С ними ничего не случилось?

Дети. Для очень разных людей это слово означает самые разные вещи, но с того момента, как Джордж встал тогда перед камерой теленовостей, это слово приобрело еще одно значение.

– С детьми все в порядке. Пока ничего не случилось.

Джордж не хотел произносить это пока, но был вынужден произнести. На него смотрел весь мир. И, насколько он понимал, он был единственным барьером между, с одной стороны, детьми, а с другой – скальпелями, микроскопами, анатомическими столами и прочими секретными инструментами, которыми владело правительство Соединенных Штатов.

– Отлично, – произнесла маска. Маска говорила с французским акцентом. Может быть, из французской части Канады, сразу не скажешь. Голос менялся каждый день, но маска была одна и та же – Гай Фокс. Символ Анонимного движения, которое, возникнув сразу после нападения инопланетян, убивших миллионы людей и разрушивших многие и многие города, стократно увеличилось в размерах. Движение, которое поднялось и наполнилось силой из-за детей, из-за всеобщего недоверия к правительствам, армиям и полиции, а также потому, что мир страстно желал надеяться, что из великой трагедии может вырасти нечто доброе и светлое.

Три раза в день он исправно появлялся на всех экранах мира. Если передача по каким-то причинам запаздывала, начиналась заваруха: хакеры из Америки, Китая, России и других стран брались за работу, уничтожая заранее выбранные и оцененные цели. Связь между отсутствием Джорджа на экранах и мгновенным выходом из строя многочисленных целей, атакованных из многочисленных укрытий, была более чем очевидна.

А если достойных целей не было, в течение нескольких минут начиналась демонстрация физических возможностей движения: флешмобы блокировали вход в туннель Линкольна, тысячи людей перелезали через ограду Белого дома и принимались гулять по его лужайкам, в аэропорты звонили с предупреждениями о заложенных бомбах, и сотни людей атаковали полицейские участки, усаживались там на полу и были готовы отправиться в тюрьму, получить полицейской дубинкой по голове – лишь бы выразить таким образом свою волю, которая сливалась с волей миллионов.

Чего они хотели? Чтобы Джордж был в полной безопасности и имел возможность в назначенный час без всяких задержек говорить с миром.

– Отлично, – сказала маска. – Что-нибудь хотите сказать еще?

Джордж отрицательно покачал головой:

– Больше ничего. Встретимся через четыре часа – нет причин, по которым я это не сделаю.

– Замечательно. Продолжайте свой труд. Мы наблюдаем.

Последнее слово предназначалось не ему, а хозяевам ангара, где он находился. Или, может быть, лучше назвать их не хозяевами, а тюремщиками?

Экран погас.

На своем локте Джордж почувствовал сильную руку.

– Мистер Пелтон. Мы проводим вас к себе.

Джордж согласно кивнул головой. Встал и сказал:

– Спасибо.

Он поблагодарил их потому, что был парнем со Среднего Запада, и вежливость настолько была ему привычна, что он произносил такие вещи автоматически – даже в адрес солдата, который, как он был уверен, легко пустит пулю ему в голову, если получит приказ.

Как всегда после телеконференций, он задал себе вопрос: а сколько еще дней он здесь проведет? И правильный ли выбор он сделал. Может быть, после того как он спас этих детей, ему следовало отправиться домой, к семье? А вместо этого он сделал звонок по телефону. Простой звонок, который изменил течение человеческой истории.

* * *

Телефонная связь в самом диком уголке Верхнего Полуострова в штате Мичиган всегда была дерьмовой. Одна полоска из пяти, а то и вообще ни одной. Все это по милости слабой сети Американской телефонно-телеграфной компании. Но в тот день, сидя на самом краю мира, запертый в маленькой комнате с малышами-инопланетянами, сгрудившимися вокруг него, Джордж увидел, слава богу, что на его мобильнике появились сразу две полоски.

Он должен что-то сделать. Позвать на помощь. Но кому позвонить?

Нападение было внезапным. По крайней мере, для Джорджа и его друзей детства. Корабли из внешнего космоса атаковали главные города Земли по всей планете. Один из кораблей в битве получил повреждение, а может, и сам сломался, но только он рухнул в лесу на самом краю полуострова Кивино в Мичигане.

Охотничий домик, где Джордж с друзьями последние тридцать лет проводил по две недели каждый год в ноябре, оказался вблизи места падения. Так близко, что военная машина инопланетян (как еще назвать инопланетянина в бронированном скафандре?) атаковала домик и разнесла его в куски.

К счастью, Джордж, Тойво, Джейко, Берни и Арнольд были во дворе. Они открыли по нападавшему огонь, убив пришельца. Потом через глубокий снег и непролазную чащу пробрались к самому разбившемуся кораблю, по сути, летающей тарелке, то есть тому, что от нее осталось после того, как на скорости она вломилась в лесной массив и врезалась в землю. Теперь эта расплющенная, треснувшая и перекрученная махина выглядела скорее как огромный школьный автобус, в который врезались сразу шесть грузовиков, чем как межзвездный корабль.

Внутри оказались тела. Не человеческие. Разорванные на куски некогда живые существа, порванные в лоскуты мощным ударом, который вырыл в земле, покрытой соснами и березами, яму шириной в пятьдесят футов. Так много тел! Так много мертвых!

Но не все на корабле оказались мертвыми, как понял Джордж, когда открыл дверь, ведущую в самое нутро корабля. Внутри находилось помещение, способное выдержать любые удары и катастрофы, чему свидетельством было наличие внутри дюжины детей-инопланетян, живых и здоровых.

Сначала их была дюжина, а потом, после того как Тойво застрелил одного в голову, осталось одиннадцать. Тойво хотел прикончить и остальных, как хотели того же Берни и Джейко, но Джордж встал между детьми и стволом охотничьего ружья, которое вскинул Тойво.

Джордж до сих пор толком не знает, почему он спас маленьких пришельцев. Может быть, потому, что они были беззащитны и беспомощны? А может быть, где-то в глубине его сознания забрезжила мысль, что произошедшее есть поворотный момент в истории Земли и он обязан сохранить жизнь этих одиннадцати инопланетян – несмотря на то что их старшие соплеменники убили миллионы землян.

А может быть, все это из-за кресел безопасности?

Он стоял в комнате, где находились одиннадцать малышей-пришельцев. Той самой комнате с креслами безопасности (или – лучше – капсулами), которые спасли маленьких инопланетян во время катастрофы. Взрослые первым делом позаботились о маленьких, обеспечив их безопасность – так и Джордж поступил бы в отношении своих собственных детей.

Его друзья разбрелись по кораблю. Джордж знал, что Берни, вероятнее всего, ухаживает за мистером Эколой, стараясь согреть старика теплом, которое пока еще оставалось внутри развороченного корпуса, но медленно и неуклонно сдавало свои позиции зимнему холоду. Что делал Джейко, Джордж не знал. Рыскал, наверное, по кораблю, потому что это был инопланетный корабль – когда еще представится такой шанс? Джорджа же беспокоил Тойво.

Тойво, который уже убил хладнокровно одного из двенадцати детей-инопланетян.

Тойво, который, что совершенно очевидно, хотел убить и остальных.

Тойво, который всю жизнь прожил здесь и не избавился от местного акцента, с которым Джордж расстался много лет назад. Вместо «в» во всех словах говорит «у», а каждое предложение заканчивает риторическим «да?».

Если бы Джордж не уехал, он тоже сохранил бы этот акцент? И тоже хотел бы застрелить детей? Трудно решить: проистекало это желание спасти маленьких инопланетян из его глубинной натуры или же он приобрел нечто и воспитал в себе за пределами местной гомогенной культуры?

Нашел время рассуждать о человеческой природе!

Можно позвонить по 911. Но ответит ли хоть кто-нибудь? Вдруг и Милуоки, и Детройт стали жертвами нападения? А если он дозвонится, что скажет? У меня здесь корабль пришельцев и есть живые инопланетяне. Кто ему ответит? И кого сюда пришлют?

Он посмотрел на маленьких пришельцев.

Парализованный нерешительностью, Джордж принялся просчитывать варианты. Если он позвонит по 911, в местную полицию или правительственное учреждение, его слова быстро доберутся куда надо. Но он также знал, что этим «куда надо» будет армия.

Примчатся военные. Детей заберут. Спрячут. Станут изучать. Допрашивать.

А что бы он сказал, если бы кто-то так поступил с его детьми?

Джордж посмотрел на телефон. Паника проникла в его нутро, охватила грудь, затопила сердце. А что, если он сделает ошибку? Позвонит – и детей могут убить. А не позвонит – они могут умереть сами; он же ни черта не знает об инопланетных детях. Чем их кормить? Что им вообще нужно для жизни?

Он ведь простой работник страховой компании.

А потом полоска на телефоне пропала.

Нет сигнала.

Нет связи.

Джорджа охватила дрожь. Он упустил шанс. Сколько времени холоду потребуется, чтобы полностью захватить разрушенный корабль и заморозить детей, которых он взялся оберегать? И не только их – его друзья, парни, с которыми он вырос, тоже замерзнут. Замерзнет и тот, кто научил их понимать, что это значит – быть настоящим мужчиной. Мистер Экола был ранет; ему нужна помощь.

Появилась одна полоска.

Может быть, он успеет сделать один звонок, пока полоска не исчезла?

Палец принялся бегать по смартфону, вызывая веб-браузер. Нужно найти верный номер, и найти быстро.

Один звонок… может быть, он одним звонком спасет и мистера Эколу, и детей…

* * *

Охранник повел Джорджа в его комнату. Минут десять он потратит на себя, самое большое; а потом он должен идти на корабль и проверить детей.

Дети.

Эти чертовы дети!

Они заполонили всю его жизнь. За это он заплатил всей своей жизнью, которую вел до того, как все началось. Всего год назад он был скромным служащим страховой компании. Теперь лицо, которое смотрело на него из зеркала, было самым узнаваемым лицом на планете.

Сколько просмотров на «Ютубе»? Четыре миллиарда? Его интервью загружали и перезагружали столько раз, что точно уже не подсчитаешь. Только в первый день было больше миллиона зрителей, как ему сказали. Через две недели этот ролик обошел по количеству просмотров корейского парня со смешными очками и поп-певицу, носившую совершенно дикие наряды, и стал самым популярным роликом в истории человечества.

Охранник остановился у двери в его маленькую комнату. Похоже, неплохой тип, хотя и неразговорчивый. Все они такие, охранники. А может, им просто приказали помалкивать. Одиночество, отсутствие собеседников – правительство старается и это использовать, чтобы вытащить занозу из своей задницы.

Джордж вошел, охранник остался снаружи.

Двенадцать на двенадцать футов. Двуспальная кровать. Маленький стол с компьютером, который позволял ему посылать и получать защищенные электронные письма. Но только письма, и ничего больше. Ирония была понятна не всем: самый популярный в интернете человек не имел права пользоваться мировой сетью.

Он проверил почту. Неизбежное, как вращение часов, ежедневное письмо от жены. Это начиналось так же, как начинались прочие. Два слова в первой строке:

«Возвращайся домой!»

Потом фотографии мальчиков. На них на этот раз борцовские майки. Молодежь начинает бороться за место под солнцем. Боже, как они красивы!

Майкл и Люк так выросли! Когда Джордж отправился на пару недель поохотиться, Майклу было шесть, а Люку восемь. Теперь им семь и девять. Джордж провел вдали от них целый год своей жизни. Год, который ему никто и никогда не вернет.

Люк, фотографируясь, перестал улыбаться. Когда это произошло, Джордж не вспомнил. Еще год назад от мальчишки можно было услышать только писки да визги. Теперь на каждой фотографии – хмурый, а то и сердитый взгляд. Нормально это для растущего мальчика или же все это оттого, что отца нет дома так долго? Мери говорит, это такой период, но Джордж понимал, что скрывается за словами жены: этого периода не было бы, если бы Джордж был дома.

После слов «возвращайся домой» и фотографии – обычная обновленная информация. В школе дела неважные. Люк подрался. Дома оба мальчика ведут себя все более и более дерзко, совсем перестали уважать мать.

Что тут можно было объяснить болезнью роста, а в чем виновата сама Мери, которая неосознанно отпустила вожжи, давая сыновьям возможность распуститься, чтобы Джордж наконец плюнул на свой дурацкий подвиг и вернулся домой? Он надеялся, что в отношении последнего сильно ошибается, но он прожил с Мери всю свою взрослую жизнь и в отдаленных глубинах своего сознания – тех, что он сам старался игнорировать, – жило понимание того, как мастерски Мери владеет искусством скрытого манипулирования.

Он оставил письмо без ответа. Шли недели, и с каждым днем писать было все труднее, словно слова иссякали. Умом своим Джордж отлично понимал, что поступает правильно, что выступает представителем безликой массы людей, которые не доверяют своим правительствам, своей полиции, своей армии. Он охранял то, что уже никогда не повторится в его жизни, в жизни его детей, да, не исключено, и в жизни всего человечества. То, что он защищал, было по-настоящему важно. Умом он это понимал, но в том, что касалось сердца, он был просто мужчиной, который отчаянно скучает по своей семье. Но если он покинет свой пост, вернуться ему уже не позволят.

Джордж потер виски. Пора было пойти к детям, проведать.

Джордж вышел из комнаты. Охранник резко повернулся на каблуках, без всяких слов отлично понимая, куда он идет, и пошел вперед. Джордж проследовал за ним, в который раз изумляясь тому, что все это началось с простого телефонного звонка.

* * *

Джордж отключился. Или, если точнее, отключили Джорджа – сигнал пропал. Полоски исчезли и больше не возвращались. Он был совершенно уверен, что успел дать точные указания. Так ли это, он узнает.

Буря утихала, как утихают все бури. Ветер, врывавшийся в прорехи корпуса корабля, с рева перешел на стон.

Джордж слышал, как Тойво спорит с Берни. Слов было не разобрать, но по интонации Джордж понимал, что Тойво раздражен. Может быть, он подговаривает остальных вместе с ним убить детей?

Как далеко может Джордж пойти, чтобы предотвратить это?

– Даже не знаю, что и делать, – сказал он.

Дети не отвечали.

– Да уж, парни, помощи от вас не дождешься!

Слова вылетали из его рта, сопровождаемые облачком пара.

Температура падала. Зима все туже затягивала петлю холода вокруг обломком корабля, отбирая остатки тепла.

Дети… дети дрожали.

От холода? Может быть. А может, и от страха.

Он казался им страшным.

Что было справедливо, потому что они казались страшными ему самому.

Тело вроде у них человеческое, но на человека нисколько не похожее. Две ноги и две руки, но такие тоненькие, такие тоненькие, словно веточки дерева, по которым едва струится древесный сок. Черные глаза – не два, а три глаза, расположенные на голове, слишком большой для тела, которое, казалось, только что вытащили из лагеря смерти. А рты… Джордж делал все возможное, чтобы не смотреть на их рты.

Прошел час.

В дверь постучали. Грохот сотряс комнату и все двенадцать аварийных кресел (или капсул), которые спасли детям жизнь в то время как катастрофа рубила из родителей в лапшу. Дети вздрогнули и прижались друг к другу, издавая звуки, свидетельствующие о крайней степени испуга.

Джордж снял ружье с плеча, нервничая, подержал его в руках и решил снова забросить за спину: разве можно идти с ружьем на своих ближайших друзей?

Снова раздался грохот. Джордж решил держать ружье наготове.

Толчком он распахнул дверь.

На пороге стояли Тойво и Джейко. Тойво, который уже казнил одного из детей, и Джейко, маленький Джейко, который оказался храбрее Джорджа и всех остальных, вместе взятых.

– Дай мне твой телефон, – сказал Тойво.

Джордж не двинулся.

Джейко смотрел за спину Джорджа, на детей. Он их еще не видел. Учитывая ситуацию, он казался странно спокойным. Может быть, он тоже хочет их убить, как и Тойво?

– Телефон! – сказал Тойво, протянув руку. – Телефон Берни не ловит этот дерьмовый сигнал. Мистеру Эколе плохо, и нужно вызвать помощь.

Джордж кивнул головой:

– Я уже кое-кому позвонил.

– Кому? – спросил Джейко.

– В неотложку, – ответил Джордж. – Это входит в общий план.

– Какой план? – переспросил Тойво.

На Джорджа неожиданно нахлынули сомнения – а успел ли он дать полную информацию, прежде чем связь вырубилась? Знают ли они, куда ехать?

– У меня был сигнал, но он пропал, – сказал Джордж. – Я успел позвонить. Помощь на подходе.

Глаза Тойво стали жесткими.

– Последний раз говорю, Джордж, дай телефон! – сказал он.

Вся дружба, связывавшая их, словно испарилась. Они знали друг друга тридцать лет, каждый год встречались, делили во время этих встреч и радости, и проблемы. Все кончилось. Если бы Джордж принял участие в убийстве этих беззащитных детей инопланетян, их дружба бы только окрепла. Но Джордж поступил по-своему.

Он вытащил телефон и протянул Тойво. Тот вместе с Джейко ухватились за него, словно этот аппарат источал жар, который мог бы прогнать свирепый зимний холод.

– Ни одной полоски, – сказал Тойво и посмотрел на Джейко. – И, похоже, сейчас вырубится, да? И что мы должны делать? Как отвезти мистера Эколу в больницу, да?

– Почем я знаю? Может, снегоход уцелел, да?

Трое мужчин и одиннадцать детей молча смотрели друг на друга. Ветер за стенами корабля стихал и теперь уже не стонал, а что-то нашептывал. И вдруг через этот шепот раздался другой звук. Сначала слабый, а потом все усиливающийся вой сирены.

Джейко и Тойво одновременно посмотрели на Джорджа.

– Ты вызвал «Скорую»? – спросил Тойво.

Джордж кивнул.

Джейко с сомнением покачал головой:

– Там это долбаное вторжение инопланетян, а ты так вот просто берешь и вызываешь «Скорую»? Просто из ниоткуда, да? При этом дороги завалены снегом, да? Как ты это сделал, Джордж?

Джордж повесил ружье на плечо. Стоять без пушки в руках было неуютно – словно ты без штанов: Тойво и Джейко могли быстро прицелиться и выстрелить, уничтожив еще несколько невинных жизней. Он посмотрел на оружие, которое по-прежнему наперевес держали его друзья, потом на них самих. Наконец они поняли намек. Изменилось и их настроение – так или иначе, но Джордж вызвал помощь, чтобы спасти человека, который их всех вырастил.

Они перебросили ружья за спину.

– Пошли, – сказал Джордж. – Нам до домика добираться тридцать минут. А нужно быть там, чтобы они не проехали мимо.

* * *

Потом Джордж узнает, что нападение инопланетян захлебнулось в течение первых двенадцати часов. Их корабли появлялись неожиданно над крупнейшими городами самый развитых стран: над Пекином, Нью-Йорком, Лондоном, Парижем, Москвой, Берлином – и атаковали их.

Но проблема была в том, что самые развитые страны имели и самое продвинутое оружие. Ракеты «воздух – воздух» настигали летающие тарелки, превращая их в горящие обломки, которые обрушивались на город. Некоторые американские пилоты говорили, что сбить тарелку так же легко, как космический шаттл, который обладает нулевой маневренностью, не может увернуться от ракеты и, пораженный, взрывается – быстро и живописно. Другие летчики находили более образные сравнения: это было похоже на стрельбу огненными стрелами по рыбе, наполненной водородом и плавающей в бочке с авиационным топливом.

Может быть, план инопланетян состоял в том, чтобы сперва победить сильнейших, после чего слабые сдадутся сами? Но, как бы там ни было, оказалось, что величайшие военные умы пришельцев были не такими уж и великими. Социологи даже предположили, что вторжение по природе своей было скорее не военной операцией, а неким религиозным действом, а сами пришельцы не были специалистами по ведению войны. Они скорее напоминали первых американских пионеров, вооруженных, но не очень обученных военному делу штатских, которые, сидя в крытых повозках, пересекали в свое время великие равнины. Разве таким под силу победить вооруженных до зубов землян?

Ясно было одно: корабли, которые напали на Землю, не были боевыми машинами. Также стало ясно, что пришельцы воевали, используя то, что у них было, просто потому что им просто некуда было пойти. Их оставшиеся в живых дети были доказательством того, что земной воздух отлично подходил им для дыхания, а после нескольких опытов и попыток они приучились и к земной пище. Возникшая теория утверждала: что инопланетяне вынуждены были покинуть свою планету, и Земля была единственным местом, до которого они смогли добраться.

Пришельцам бы вступить в переговоры! Но они сразу начали войну, и за это им пришлось дорого заплатить.

Земляне действовали так быстро и так решительно, что единственным кораблем, который не достала ракета, была та самая тарелка, что, не успев повоевать, рухнула неподалеку от охотничьего домика Джорджа Пелтона. Кто-то говорил, что она направлялась к Чикаго, но по пути сломалась и упала. Прочие корабли нападавших сгорели в воздухе и рухнули на землю как огненные бомбы, не оставив после себя практически ничего.

Конечный итог нападения: практически никаких материальных следов и ни одного выжившего – за исключением одиннадцати детей, которых спас Джордж.

Во время своих последующих интервью Джордж узнал, что из пришельцев так больше никто и не спасся. Только «дети», что делало их исключительно важным ресурсом, значимость которого было даже трудно измерить. Если и были другие выжившие, то правительство наверняка держало их в каких-нибудь сверхсекретных укрытиях. Многие предполагали, что так оно и есть. Джордж был одним из таковых.

Вторжение изменило мир, но совсем не так, как предсказывали великие интеллектуалы или авторы научной фантастики. Война не сплотила правительства. Напротив, она в еще большей степени оттолкнула их друг от друга. Что реально изменилось, так это простые люди. Они вышли из войны с одним общим чувством – чувством полного недоверия к власти. Среди многочисленных теорий в ходу была следующая: правительства знали, что будет война, но никого о ней не предупредили.

Такие теории были не внове; они были частью общественного мнения с тех времен, когда появились первые правительства. Что было новым, так это существование технологий, уже не подвластных контролю со стороны правительств. Интернет. Сотовая связь. Локальные сети. Люди организовывались, шифровались, работали все вместе как один человек против того, что хоть отдаленно попахивало властью. В годы, предшествовавшие вторжению, люди боялись власти. Теперь власть боялась людей – и не без оснований.

* * *

Джордж, Тойво и Джейко стояли возле руин домика, который в течение трех десятилетий был центром их дружбы, а еще двадцать лет до этого – местом, где развивались из отношения с мистером Эколой. Традиция длиной более чем в полвека, от которой осталась только куча развороченных бревен да разбросанные повсюду запасы.

Затишье длилось недолго. Побеленные морозом стволы деревьев вновь стали раскачиваться. Деревья стояли здесь задолго до того, как пришли люди. Люди уйдут, а деревья останутся. И деревьям глубоко наплевать на то, что здесь происходит. Эти деревья в клещи взяли длинную белую ленту дороги, покрытую трехметровыми сугробами, лежавшими на ней подобно волнам снежного океана.

Но по этой дороге, вздымая снег и бросая его в сторону огромными арками, сияющими в утреннем свете, мчалось по направлению к людям нечто. Мчалось, сопровождаемое пульсирующим оранжевым светом.

– У «Скорой» огни красные, – сказал Тойво.

– Нет, это не «Скорая», – отозвался Джейко. – Это долбаная снегочистка. Сейчас отгадаю. «Скорая» идет за ней. Да, Джордж?

– Именно так, – ответил тот.

Оранжевые огни, которые словно плыли по поверхности бурного снежного океана, приближались. По мере их приближения становилась видна кабина снегоочистительной машины.

Тойво повернулся к Джорджу:

– Как тебе удалось добыть снегочистку, а?

Джордж засмеялся – в первый раз с того момента, как корабль пришельцев упал с неба с грохотом, сотрясшим всю округу.

– Потому что это не просто снегочистка и «Скорая», да? – сказал он с местным акцентом.

* * *

Джордж не вызывал полицию. Он не вызывал и армию (не то чтобы он знал, как вызвать армию, тем более что это в принципе было невозможно). Не вызывал он и «Скорую» – по крайней мере прямо.

Он вызвал людей с «Десятого канала».

Пришельцы напали на крупнейшие города. Насколько Джорджу было известно, Хоутон и Хэнкок, ближайшие к ним города хоть сколько-нибудь значительного размера, не пострадали. Больницы не были переполнены, кареты «Скорой помощи» свободны. Джордж надеялся, что, если он будет действовать достаточно быстро, он сможет организовать помощь мистеру Эколе.

Не зная, как долго продлится соединение, Джордж говорил быстро, не думая о том, кто мог взять трубку, и надеясь только, что тот сможет запомнить всю информацию.

Он нервничал так, что его трясло. И тем не менее он понимал, что делает дело исключительной важности, с долгосрочными последствиями. Слова вылетали из него. Он говорил, но в нем как-бы сосуществовали два человека – один произносил слова, а другой вслушивался в каждый из произнесенных первым человеком слог.

Он говорил:

«Времени у меня немного, поэтому записывайте. Меня зовут Джордж Пелтон. Я вырос в этих местах. Возле моего охотничьего домика упал корабль пришельцев. Это произошло во время бури. Его никто не видел, но у вас есть очень немного времени до того, как придут военный и люди с общенациональных каналов. Я могу показать вам корабль. Там есть выжившие пришельцы. Я могу их снять на камеру. Если вам интересна эта история, вы должны приехать как можно быстрее. Дороги занесены снегом, и вы должны решить эту проблему. И вы должны привести за собой «Скорую». Только «Скорую», и никакой полиции. Если «Скорой» не будет, я вам ничего не покажу. Если будет полиция, я тоже ничего не покажу. Должен быть один репортер и один оператор. Даю вам три часа, чтобы вы приехали вместе со «Скорой помощью». В противном случае я звоню в «Фокс-Ньюз».

Джордж продиктовал адрес домика, и сигнал пропал.

Даже если связь была бы безупречной, сколько раз он должен был бы позвонить, чтобы вызвать сюда «Скорую» и снегоочистительную машину? Кто-нибудь стал бы его вообще слушать? Может быть, да, а может быть, и нет. Но репортер, особенно мотивированный репортер, сделает все, что в его силах, лишь бы сюда попасть. Так думал Джордж, и думал он правильно.

* * *

Парамедики работали с мистером Эколой. Джордж, хотя все время и находился в комнате с детьми, смог перехватить обрывки разговоров, из которых понял, что со стариком все будет в порядке. Его друзьям было наплевать и на репортера, и на оператора, и на детей – они сгрудились вокруг раненого, и по улыбке от Берни, да понимающим кивкам от Тойво и Джейко Джордж понял, что они его благодарят.

Джордж стоял заслонив собой детей, которые в страхе прижимались друг к дружке. Может быть, они не понимали разницы между ружьем и камерой? Да и как они могли видеть эту разницу. В последний раз, когда один из этих страшных людей что-то на них наставил, один из них умер.

К своему удивлению, Джордж узнал репортера. Им оказалась женщина, Нэнси Устергард. Хотя он теперь редко бывал в этих краях, ее лицо было знакомо ему по местным билбордам. Ибо она была не просто «репортер» – она была ведущей программы ночных новостей. И хотя телеведущий из маленькой местной станции – не очень значимая фигура в национальном масштабе, удалось же ей проложить дорогу в глубоком снегу, чтобы сделать этот репортаж!

– Мистер Пелтон, вы готовы? – спросила она.

Джордж кивнул.

Нэнси стояла с ним плечо в плечо, держа микрофон в руке. Оператор поудобнее устроил камеру на плече, затем включил софит, установленный на штативе. Маленькая комната наполнилась ярким светом. Дети испуганно заверещали, еще теснее прижимаясь друг к другу.

– Четыре, три, два, – произнес оператор.

Нэнси сделала долгий глубокий вдох через нос, затем медленно выдохнула ртом и заговорила:

– Это Нэнси Устергард с прямым репортажем из Орлиной бухты. Я нахожусь внутри рухнувшего НЛО, подобного тем, что сеяли разрушения по городам нашей планеты. В этом корабле есть выжившие, первые, о которых мы слышим. Прочие сообщения, поступающие с разных концов Земли, не содержат известий о живых пришельцах.

Джордж увидел, что оператор сделал шаг в сторону, пытаясь навести камеру на детей. Те увидели это, и их маленькая, тесно сбитая верещащая группка сдвинулась, чтобы между ними и камерой был Джордж.

– Да, вот они, пришельцы, – сказала Нэнси.

Камера резко вернулась назад, и теперь в ее фокусе были Нэнси и Джордж.

– Пришельцев обнаружил этот человек, Джордж Пелтон, – продолжала ведущая. – Он был здесь на охоте со своими друзьями. Мистер Пелтон! Можете вы рассказать, что произошло в ночь крушения?

Лампочка на камере ярко светила, почти лишая Джорджа возможности видеть. Как это репортерам удается день за днем смотреть на этот свет и не слепнуть? Он сейчас на местном телевидении? Или сигнал транслируется на всю Америку? А может, на весь мир? Он стал сомневаться – стоило ли ему быть здесь. Ему нужно было бы быть со своими друзьями, которые сопровождают мистера Эколу через лес со «Скорой помощи», ожидающей возле домика.

– Мистер Пелтон? – напомнила Нэнси о своем присутствии и тут же пояснила:

– Это живой эфир. Нас смотрит весь мир. Вы можете описать, что произошло?

Джордж бросил взгляд назад, на детей. Испуганные, они съежились и дрожали. Он посмотрел на стены, на аварийные кресла, к которым, чтобы спасти их, пристегнули своих малышей их родители. И в этот момент в душе Джорджа пробудилось нечто большое и глубокое.

Пробудилось и взяло верх над всем, что было, есть и будет.

Он глянул в самую глубину объектива.

– Эти дети никому не сделали ничего плохого, – сказал он. – Они беззащитны. Они ни в чем не виновны. Прошу всех, кто меня видит: мы не должны позволить правительству забрать их, подвергнуть вивисекции, начать изучать. Как бы вы поступили, если бы это были ваши дети? Вы позволили бы кому-нибудь разрезать их на части?

Оператор вновь перевел камеру на детей. Их было слишком много, чтобы они все могли спрятаться за спиной Джорджа, как они ни пытались.

– Они просто дети, – продолжал он. – Я останусь с ними и постараюсь, чтобы они были в безопасности. Я буду рассказывать миру о том, что с ними происходит – пока мы все не удостоверимся, что их не убьют ради какого-нибудь эксперимента. Я остаюсь. Правительство лжет, я – нет.

* * *

Если бы он только знал тогда, как мир поймет его слова! Если бы знал, стал бы он их говорить?

– Мистер Пелтон. Вы готовы?

Джордж посмотрел на дверь шлюза и на охранника, стоящего рядом. За этими дверями находился разрушенный корабль. В течение нескольких дней военные построили вокруг него огромные полярный ангар, а еще через неделю – второе здание внутри первого, которое окружило корабль пришельцев подобно скорлупе. Именно туда направлялся Джордж.

Мертвые тела были убраны, мусор вывезен, а сам корабль подвергли сканированию на предмет радиации, отравляющих веществ, газов и всего прочего, что могло негативно сказаться на физиологии, о которой люди знали так мало. Ничего опасного обнаружено не было. Не зная, что может повредить инопланетянам, правительственные ученые решили оставить их в их собственном корабле.

– Мистер Пелтон! – напомнил о себе охранник.

– Да, – автоматически произнес Джордж. – Я готов, спасибо.

Спасибо… типичный парень со Среднего Запада. Охранник кивнул. Внутрь он входить не станет. Там, внутри, ждет другой страж, в защитном костюме. Такие костюмы носят все, кто входит в корабль. Все, за исключением Джорджа. Пришельцы общались с ним, а он общался с ними, так что друг для друга они опасности не представляют.

Джордж знал – решись он отправиться и повидать собственных детей, назад ему вернуться не позволят из-за патогенных факторов, которых он может принести с собой. Новые бактерии, загрязнение. А у правительства будет причина разлучить его с детьми-инопланетянами, сказав миру, что теперь он представляет для них потенциальную угрозу, а не защиту.

Если эта причина покажется неубедительной, они найдут другую. Если он оставит свой пост, все на этом закончится.

Джордж часто спрашивал себя, почему он тогда сказал на камеру то, что сказал. Он никогда не интересовался политикой, не верил ни в никакие теории заговора. По крайней мере, до того как все это началось. В местных органах самоуправления не состоял. Новостей не смотрел. И тем не менее его обвинительная речь прозвучала так, словно он написал ее заранее. И это сделало Джорджа мировой знаменитостью – смелого, бескорыстного защитника маленьких пришельцев.

Но это же стало причиной его одиночества.

Шлюз открылся. Как Джордж и ожидал, внутри стоял охранник в защитном костюме.

Джордж знал, что дети ему обрадуются. Прильнут к нему, как всегда, и станут задавать вопросы на языке, который он не понимал. Несколько слов, которые он выучил, были не способны к передаче мало-мальски сложных мыслей. Но ему не нужно было в совершенстве владеть языком инопланетян, чтобы понять, что хотят знать эти малыши. А они хотели знать, когда же они отправятся домой. Беда же была в том, что это и был их дом. И они его уже никогда не покинут. А если Джордж останется верен своему слову, не покинет его и он.

Джордж вошел, и дверь шлюза закрылась за ним.

Сара Ланган[6]

Сара Ланган – автор романов «The Keeper» и «The Missing». Роман «Audrey’s Door» в 2009 году получил премию Стокера. Рассказы публиковались во множестве журналов и сборников. Сейчас работает над постапокалиптической серией для подростков Kids и двумя романами: «Empty Houses», навеянным «Сумеречной зоной», и «My Father’s Host», навеянным «Гамлетом». Ее книги переведены на десяток языков, по одной снимается фильм. Дважды лауреат премии Брэма Стокера, премии Американской ассоциации библиотек и др.

Прототип

Приказ о моем переводе пришел на девять месяцев раньше, чем нужно, и мне это совсем не нравится.

– Можно мне еще задержаться, – прошу я.

Радио молчит.

Поэтому мы с Рексом пакуем мои лучшие прототипы, консервируем лабораторию и ждем. Рекс слишком много лижется, но во всех прочих отношениях он – отличный пес. Из всех собак, живших у меня, лучше его была только одна.

Через несколько часов над горизонтом пустыни появляется мачта песчаного корабля. Я придерживаю Рекса. В последнее время он явно сдает: гадит не там, где надо, съедает только половину того, что я даю, не сразу отзывается на свое имя. Я пока смотрю на это сквозь пальцы – так же как стараюсь не замечать проплешин на его черепе.

Корабль все ближе. Все восемьдесят футов высотой, забранный в майлар, он несет на себе Треугольник Каниша, символ Тихоокеанской колонии. С палубы мне машет водитель класса «С». На нем современный песчаный костюм с клееными швами, гораздо более качественный, чем предполагает его низкий ранг. Похоже, колония процветает.

Я склоняюсь к Рексу, беру его двумя пальцами за нижнюю челюсть и поворачиваю голову вбок на девяносто градусов. Только вчера я прочищал его дыхательный аппарат; поэтому Рекс и не издает при выдохе этих лающих звуков, которыми так знамениты собаки.

– Там, в городе, – говорю я, – никто не уважает прошлого. Никто не знает, откуда мы пришли. Мы с тобой не такие, Рекс. Мы совсем из другого теста.

Рекс прихватывает зубами мой большой палец, я склоняюсь к его мокрому носу.

– Ты думаешь, все будет хорошо?

Рекс кивает. Люди думают, я сошел с ума, но я знаю, что он меня понимает.

Корабль причаливает к шлюзу моей лаборатории. Мы с Рексом идем по чистому, защищенному от попадания песка коридору и поднимаемся на борт корабля. Корпус корабля забран в пористый пластик с отверстиями шириной в десять микрон, способный выдерживать достаточно сильный ветер. Отличный корабль для коротких путешествий, но долго в нем не протянешь.

– Отличная машина для Невады, – говорю я.

Водитель пожимает плечами и отправляется. Этот класс «С» – полудурки в буквальном смысле. Выполняют приказы и ничего более. Мой водитель недостаток навыков общения компенсирует жутким внешним видом. Многие из нас превращают свои костюмы во что-то очень личное. Этот же намеренно носит лоснящийся черный, с единственной литерой «С» на левой стороне груди. Выглядит как нефтяная пленка на воде, почему-то принявшая форму человека.

Мы направляемся к широкой дюне и взбираемся на нее, форсируя движимый ветром двигатель; спускаемся же по инерции, повинуясь силе тяжести. Песок фонтанами летит из-по шипованных колес. Мало-помалу песчаная пыль проникает внутрь корабля.

– Все хорошо, – говорю я. Но мы оба знаем, что это не так.

Через милю перед нами открывается кратер, который когда-то был озером Мид, крупнейшим в США искусственным резервуаром пресной воды. Я видел фотографии этого озера, индиго-голубого, с мягкими очертаниями берегов. Я всегда вспоминаю эти картинки, когда здесь проезжаю. А интересно, в те времена люди удивлялись тому, что смогли обуздать природу? Или принимали все как должное?

Вся эта зона раньше принадлежала американским ВВС. К северу и востоку отсюда испытывались ядерные бомбы. Подземные тоннели здесь все еще радиоактивны. Для лаборатории я выбрал заброшенную военную базу, потому что она далеко от города и потому что начальство мне позволило это. Здесь сохранились ангары, а в некоторых по-прежнему стоят самолеты. Мы с Рексом любим вместе сидеть в старом «Би-2», выглядывая из кабины поверх его острого носа. Мы воображаем, будто летим.

Все свое время я провожу тестируя в лаборатории легкие и изящные костюмы для поверхности. Это требует креативных навыков уровня класса «А». Если бы я не соответствовал этим высоким критериям, меня давно бы комиссовали. Я давно перешагнул границу пенсионного возраста. Вероятно, в колонии я самый старый.

Мои костюмы должны защищать от песка, но одновременно быть достаточно пористыми, чтобы дышать. Ведь песчинка может достигать размера всего одного микрометра – всего на двадцать процентов крупнее, чем атом кислорода. Так что для ошибок у меня не очень много пространства. Если я плохо сработаю, у носящего мой костюм окажется пораженным мозг. Но я лучший дизайнер в колонии, почему мне и разрешено жить отшельником. Правда, каждые несколько лет меня переводят в город, где я инспектирую массовое производство. Но как раздражают меня люди? Жестокие условия, в которых они живут, ожесточили и их. Я же не хочу становиться жестоким. Возьмите Рекса: животные презирают людей. Но какой смысл жить в этом мире, еслим мы не можем защитить тех, кто слабее нас?

Рекс лижет башмак водителя, затянутый в майлар. Так он дает понять парню, что не представляет для него угрозы и уважает субординацию. Потом ложится и покашливает, прочищая дыхательный аппарат.

– Держите животное поближе к себе, – предупреждает водитель. – Почему он без костюма?

Чем нынче наполняют мозги этим из класса «С»?

– Собаки не могут носить костюмы. Кожа у них слишком пористая, и они могут задохнуться, – отвечаю я.

И продолжаю:

– Как мне вас звать?

– Никак, – отвечает он.

– Я буду звать вас Линдой, – говорю я.

– Я же мужского пола.

Класс! Прогресс!

– Тогда я стану звать вас Лайнусом Полингом. Это дважды Нобелевский лауреат. Он любил витамин «С», поэтому я буду искать для вас концентрат лимонного сока.

Лайнус презрительно ухмыляется. Я вижу это сквозь его плотно натянутый на тело песчаный костюм. Я смеюсь и решаю, что стану подначивать его всю дорогу. По крайней мере один из нас получит удовольствие от поездки.

Волны песка ударяют по корпусу корабля. Мы увеличиваем скорость. Я перестаю улыбаться. В воздухе ощущается электричество – приближается буря. Беда. Нужно было остаться дома и наплевать на приказ. Черт бы побрал этих начальников.

Надеюсь, нам повезет. Может быть, я выкарабкаюсь?

* * *

Нам не везет. К вечеру ветер достигает скорости в пятьдесят узлов. Ураган. Из ушей Рекса я выковыриваю кучи песка, а потом укрываю его с головой плотной марлей. Он мне вполне доверяет, а потому сидит спокойно.

– Не кусай марлю, – говорю я. – Она медицинская. Хорошая, хорошая собачка!

Вокруг кромешная темнота, и видны только носовые навигационные огни. Поднявшийся с поверхности песок блокирует обзор. Сверкают молнии, но разряды длятся недолго. И вдруг небо раскалывается вспышкой и мощным грохотом. С дюжину песчаных вихрей взметнулись над равниной, каждый три фута в ширину и шесть футов в высоту, но чудовищной разрушительной силы.

Один из них направляется прямо на нос нашего корабля. Я толкаю Рекса вниз и накрываю его своим телом.

Бах!

Волна песка пробивает пластик. Рекс пытается выпрыгнуть, но я привязываю его к креслу веревкой. Он пытается вырваться, веревка затягивается на его горле, из которого вырывается хриплый лай.

– Нам необходимо укрытие, – говорю я.

Лайнус включает двигатель на полную мощность, но корабль не прибавляет скорости, а только стонет и скрежещет. Мы тащимся вперед еще с полмили, делая все возможное, чтобы избежать столкновения с песчаными вихрями. Корабль уже не плывет, а ползет как червь. Сердце Рекса бьется в два раза быстрее обычного. К его лаю начинает примешиваться скрежещущий звук шестеренок, в которые попал песок и которые утратили способность поворачиваться синхронно.

– Остановите корабль, – говорю я.

Лайнус не обращает на меня никакого внимания. Он получил приказ, а класс «С» не способен к абстрактному мышлению.

– Возле Красного Камня есть станция, –  говорю я. – Где-то в ста метрах к востоку. Если вы не остановитесь, я выпрыгиваю.

– Собака существо несущественное, – отвечает Лайнус.

Я отвязываю Рекса, встаю и пытаюсь сообразить, как мне прыгнуть с ним на руках, да еще не повредив ни себя, ни его. В этот момент Лайнус дергает за рулевое колесо и бросает якорь.

– Отлично, – говорит он.

Спускает и закрепляет паруса, хватает сумку с моими прототипами и выпрыгивает.

Мы с Рексом выпрыгиваем за ним.

Мы тащимся по каньону, образованному двумя рядами небоскребов. Ветер здесь гораздо сильнее и острее. Мы идем согнувшись под углом восемьдесят градусов. Песок бьет в нас с такой силой, что суставы хрустят от напряжения. Я крепко прижимаю скулящего Рекса, касаясь губами его теплой свалявшейся шерсти. Вокруг нас дома высотой до тысячи футов, с пустыми окнами и разбитыми неоновыми надписями, которые когда-то зазывали людей:

– Азартные игры! Стриптиз! Лас-Вегас!

Я видел фотографии. Здесь даже были американские горки.

Сигнал показывает, где вход в укрытие. Оно отмечено тремя оранжевыми треугольниками, которые располагаются кругом, словно разрезанный пирог из тыквы. Мы с Лайнусом поднимаем люк. Он входит первым, я иду следом с Рексом на руках. Поскольку руки у меня заняты, закрыть люк уже не могу и зову на помощь Лайнуса, но этот ублюдок уже спустился на два пролета лестницы.

– Все хорошо, мой мальчик, все хорошо, – говорю я Рексу.

Тот отзывается лаем. Новый звук, звук пощелкивания, означает, что его левое легкое заблокировано. От звук болью отдается в моем позвоночнике.

– Не уходи, мой мальчик, – говорю я. – Мы прорвемся.

Рекс смотрит на меня мудрым усталым взглядом и прижимается к моей груди, словно говоря: «Все нормально, приятель, как скажешь. Только, прошу тебя, чуть-чуть помоги мне».

Мерцающие огни, забранные в пластиковые плафоны, способные противостоять песку, освещают мне дорогу на второй и третий этаж, где меня поджидает Лайнус. Мы забрались достаточно глубоко, и теперь издаваемые нами сигналы не проходят до адресата.

Старые туннели, подобные этому, покрывают большую часть земного шара. Люди спрятались в них, когда планета столкнулась с астероидом Апория. План туннелей был повсеместно универсальным: узкий вход, который вел вниз на несколько сотен или даже тысяч футов, а затем вместительная база с туннелями, которые отходили от нее, словно корни от дерева. Корни к минимуму сводили последствия катастрофы. Люди надеялись, что Верхний воздух лет через десять очистится, но, чтобы выжить наверняка, взяли с собой запасов на двадцать лет. Но воздух так и не очистился. Ни через двадцать, ни через сто лет.

Что мы только не делали, чтобы выжить! Как хорошо, что никто не удосужился фотографировать.

Мы спускаемся на самый низ. С трудом читаемые знаки указывают на входы в темные тоннели. Их одиннадцать, девятью из которых можно пользоваться. Оставшиеся два нуждаются в чистке. Укрытие не такое глубокое, как я ожидал – не более двухсот футов. Наверное, проникнуть глубже не позволил гранит.

По всей стене – граффити:

– Долой киборгов!

– Майк + Дори = любовь!

– К черту всех, входящих сюда. Буквально.

– Хитин – для плебеев!

– Ты шла по тоннелю

С человеком, которого я люблю

Это хайку.

Мы с Лайнусом снимаем костюмы и вытряхиваем песок, потом надеваем вновь. Материал тонкий, но крепкий; когда костюм надеваешь, он облегает тело как жидкая краска. Жаль, что Рекс не может такой носить. Я склоняюсь над ним и поглаживаю его вздымающееся брюхо. Он слишком устал, чтобы стоять, но кожа у него розовая, значит, кислород он получает.

– Вы знаете, когда это место очистили от выживших? – спрашиваю я Лайнуса. Наши порты уже не подключены друг к другу, поэтому я вынужден пользоваться речью.

– А его и не очищали, – говорит Лайнус. Горло его, как видно, тоже забито песком.

– Не стоит усилий, – продолжает он. – Они тут все поражены радиацией. Генетические отклонения. Мозги класса «F». Сами вымрут.

Значит, несколько выживших все еще могут здесь болтаться.

Смотрю на потолок. Там – старый рисунок города с центральной улицей и штрихами намеченными фигурами людей, которые приветственно машут руками рядом со старомодными ранчо. Я помню дизайнера – Фрэнк Ллойд Райт. Ярко сияет словно запеченное в кляре бело-желтой солнце. Какой же это был удивительный мир!

Я вспоминаю музыканта – Луи Армстронга. Он пел радостные песни, хотя сам был далеко не радостен и счастлив.

Я вычищаю песок Рексу из ушей. Носа стараюсь не касаться – в тех местах, где органическая ткань соприкасается с металлом респираторного тракта, идет кровь.

Мощный порыв ветра врывается в туннель через люк, а вместе с ним – песчаный вихрь. Бешено вращающееся чудовище мчится на меня и сбивает с ног. Ошеломленный, с закрытыми глазами, я считаю до трех. Как только понимаю, что заживо похоронен под кучей песка, начинаю откапываться, а откопавшись, принимаюсь бешено копать вглубь. И вот я чувствую его. Рекс!

– Помогите мне, Лайнус! – кричу я.

– Нет, это же просто собака.

– Черт бы тебя побрал!

Ползу наверх по туннелю сам. На ступеньках кучи песка. Ползу наверх, хватаю край металлического люка и, преодолевая боль в суставах и помогая себе головой, закрываю его.

Клик! И визг ветра превращается в шепот.

Возвращаюсь к Рексу и нахожу его, почти мертвого, на куче песка. Лайнуса же нигде не видно.

– Ничего, мой мальчик, – говорю я собаке. – Держись.

Тяну за арматуру, которая тянется вдоль стены туннеля, и, натянув, отпускаю. Ударившись об исписанную граффити стену, она издает звук, который эхом отдает через весь туннель. Но Лайнус, эта скотина, не возвращается. Может, он испугался. А может, песок забился ему в мозги и он сошел с ума.

Ненавижу класс «С».

Желтые сгустки закрывают глаза Рекса. Его нос забит. Мне нужны две вещи – медицинские инструменты и вода. Здесь есть два туннеля, где я могу поискать припасы. Выбираю тот, что слева, исходя из правила: воины всегда идут направо, художники – налево.

– Пойду за лекарствами и инструментами, – говорю я Рексу, почесывая его под подбородком, в единственном месте, где у него, вероятно, не болит.

– Я люблю тебя.

Рекс кивает, и, клянусь всеми богами, он делает это, чтобы я знал, что и он меня любит.

Туннель слишком узкий, чтобы идти по нему, поэтому я ползу. Время от времени сверху срываются куски гранита, достаточно увесистые, чтобы сломать мне шею. Я понимаю, глупо так рисковать ради собаки. Если подходить здраво, я ведь принадлежу сообществу ученых. И мне давно следовало вытравить в себе презрение, которое я питаю к себе подобным и завести среди них настоящих друзей. Если бы я это сделал, мне не было бы так одиноко. Я не разговаривал бы сам с собой и не внушал себе, что моя собака меня понимает. Правда, Рекс действительно понимает меня. А они – нет.

Я продолжаю ползти. Позади меня падают камни, блокируя путь назад. Становится совсем темно, и я зажигаю фонарь. Еще несколько футов вперед, и дорогу мне преграждает огромный валун. Я сильный. При обычных обстоятельствах я смог бы его поднять. Но не здесь, да еще и без рычага.

Вдруг я слышу, что с противоположной стороны валуна кто-то скребется. Явно копают. Но кто? Крот? Мышь? Или один из выживших?

О боже, помоги мне, говорю я и пытаюсь откатить валун. Мне удается – на миллиметр. Но тот сразу же возвращается на старое место. Я бью по нему кулаком, потом бью по стене, потом себе по физиономии. Вокруг кромешная тьма. Я сошел с ума. Так биться из-за собаки!

Но я пытаюсь вновь и вновь. На этот раз толкаю валун ногами. Камень двигается. Издавая стон, я продолжаю толкать. Получается. Открылось девять дюймов. Может быть, я смогу протиснуться.

С противоположной стороны появляется лицо. Альбинос с красными глазами.

С глухим криком он выбрасывает через проход руку, вооруженную острым дротиком, целя мне в плечо. Эти дротики они делают из большой берцовой кости человека. Я хватаю дротик, вытягиваю тощую руку этого существа и отрываю.

Ко времени, когда я возвращаюсь, Лайнус уже появился и теперь стоит, склонившись, над Рексом.

– Оставьте его в покое, – говорю я.

Лайнус отступает в сторону. Глаза собаки перевязаны. Он уже легче дышит, но по-прежнему кашляет песком.

– Я нашел медицинский комплект, – говорит Лайнус. – Он ослеп и оглох, но может выжить, если мы доставим его в город и поменяем дыхательный тракт.

Я кладу перед пастью Рекса руку, которую принес с собой. Он пытается пожевать ее, чтобы сделать мне приятное, но он слишком болен, чтобы что-то проглотить. Я опускаюсь на землю и прижимаю его к себе, чтобы дать понять, что я с ним.

– Я думал, вы сбежали, – говорю я Лайнусу.

– Вы, класс «А», все невротики, – отвечает он.

Очаровательный ответ.

Мы ждем окончания шторма и не двигаемся, пока не появится свет. Все это время я глажу и успокаиваю Рекса. Его компания снимает напряжение, бушующее внутри меня.

Одновременно я представляю, что каменный потолок пещеры надо мной – это синее небо. Повсюду щебечут птицы. Я играю со своей колли в мяч, а моя семья выглядывает из окон чудесного дома, который стоит в городе, точь-в-точь похожем на город с рисунка Райта.

Поет Луи Армстронг и я бормочу про себя: «Что за удивительный мир!»

Женщину зовут, как я решаю, Лорейн, и она пахнет чаем. Ребенок – маленькая девочка. Я воочию ощущаю их тепло, я физически чувствую их присутствие и напоминаю себе – это и есть любовь.

Я помню.

* * *

Плечом я отодвигаю люк, и мы выходим. Песок сдвинулся, засыпав весь западный угол каньона небоскребов. Старые балконы с ржавыми перилами выглядят так, словно их вырубили из камня. Багрово-оранжевое солнце бьет по выступающим частям домов. Я проверяю наличие сигнала. Слабый, но есть.

– Корабль похоронен здесь, – говорю я.

Лайнус словно краб начинает закапываться в гигантскую песчаную гору, на которую я показал.

Чтобы откопать и починить машину, ему потребуется не меньше дня. За это время Рекс умрет.

Я поднимаю собаку и ухожу. До города несколько сот миль. Пешком мы пройдем десять. Но ведь мы не единственные путешественники на этом участке дороги. Кого-нибудь я да остановлю.

Не прошел я и мили под палящим солнцем (Рекс тяжело обвис в моих руках, заставляя подозревать самое плохое), как со стороны Лас-Вегаса раздался гул мотора. Когда экипаж приблизился, я разглядел треугольник Каниша и остановился, гораздо более уставший, чем я себе представлял.

Лайнус подводит корабль, грузно осевший под тяжестью песка. Вниз летит веревочная лестница. Взяв Рекса на одну руку и хватаясь за ступеньки другой, я поднимаюсь на корабль, с трудом перенося боль в плече. Оно у меня болело все это время, и я просто не замечал?

Через дырку песок попал и в мой костюм. Лайнус осматривает нас с ног до головы.

– Мне нужно поменять прототип, – говорю я.

Да.

Я переодеваюсь, и мы плывем по морю песка дальше.

* * *

До города мы добираемся меньше, чем за день. Нас встречает долгожданный дождь, принесенный Тихим океаном. Здесь страшен не столько песок, сколько сверхтонкая пыль, которая в течение нескольких часов превращает легкие животных в месиво.

Город, центр Тихоокеанской колонии, построен полукругом вокруг входа в последний туннель на Западном побережье, принадлежавший выжившим. Палитра геномов здесь фантастически разнообразна. Люди из класса «А» в течение поколений манипулировали с ДНК человека и создали широкий ассортимент нейронного вещества.

Лайнус уводит корабль в док. Сигнал стал сильным, но он замусорен болтовней, которую я всегда презирал. Теперь она еще более бессмысленна. Оказывается, кто-то из жителей города откопал старинную песню, которая всем понравилась, и они исполняют ее на разных инструментах и в разных тональностях. Кто-то разыскал фотографии первого верхнего укрытия, и в полдень у нас будет празднование. И, наконец, в Атлантической колонии – восстание выживших.

Первым делом, по моему требованию, мы идем в медицинский центр. Двое из «С» класса несут Рекса к каталке. Я по-прежнему держу его за лапу, пока медики вкалывают ему дозу морфина, после чего вынимают его дыхательный тракт. Пока двое производят эти манипуляции, третий держит шприц с морфином наготове – для меня, если потребуется.

Я говорил, что Рекс – не первая моя собака? И даже не сотая?

– Он поправится? – спрашиваю я.

Ни один из «С» не отвечает, потому что они недостаточно умны, чтобы размышлять и делать выводы.

* * *

Как только я выхожу, ко мне подходит группа людей класса «А» из Департамента технического обеспечения жизнедеятельности и задает вопрос о моем последнем прототипе. Я указываю на собственное тело и объясняю:

«Этот гораздо совершеннее предыдущего, поскольку позволяет лучше чувствовать прикосновения. Например, я чувствую тепло Рекса, и этот сигнал циркулирует по моей нервной системе. Хотя это меньше нравится, но я также могу чувствовать холод».

Оживляясь, они кивают головами.

«Кроме того, – продолжаю я, – я ищу способы активизации половой чувствительности. Это же будет просто чудесно, не так ли»?

Главный «А» вежливо улыбается. Пластик, закрепленный на его металлических зубах, вытягивается, повинуясь улыбке. Это напоминает мне, почему я так не люблю бывать в городе: они думают, что я чокнутый.

– Вы сделаете необходимые модификации для массового производства?

– Я всегда это делаю. Вы ведь отлично это знаете.

* * *

Я провожу в городе целую неделю. Это ужасное место, которое не знает любви. Дома здесь – просто помещения для сна. Никто ни к кому не прикасается. Единственные люди, которым этого не хватает, это «А», но ни один из них в этом не признается. Вместо этого они проводят эксперименты, все больше и больше.

Пытаются найти верную комбинацию генов – ту, что могла бы зажечь огонь эволюции. Но не могут. Мы не меняемся. Не способны к изменениям. Такова наша природа. Мы всегда одни и те же.

Восстание в Атлантической колонии подавлено. Мне лично жаль. Если у меня и остались мечты, то в одной из них выжившие восстают. Когда это случится, я их отыщу и помогу.

* * *

В последний день я забираю Рекса из медицинского центра. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это не моя собака.

– Вы его клонировали, – говорю я. – Он меня не узнает. Теперь это просто старая больная собака.

«С» уходит.

– Покажите мне его тело.

– Подвергнуто сожжению, – отвечает Лайнус.

На нем новенький сияющий костюм. Очень изящный. Внешне гораздо более «человеческий». Некоторым образом я завидую классу «С» и даже «В» – эти никогда себя не убивают. Они недостаточно умны, чтобы видеть перспективы альтернативного развития.

Моя последняя остановка – туннель выживших, над которым стоит город. По ночам мы распыляем там спрей, и они не просыпаются, когда мы проводим свои эксперименты. Было бы более гуманно клонировать их из частей, но нам важно сохранить разнообразие, продуцируемое инвайронментальным стрессом.

Я был одним из тех, кто открыл этот туннель тысячу лет назад. Мы спустились туда еще с одним, тоже из класса «А». Эти прекрасные, способные моргать создания в темноте бледнели и становились умопомрачительно похожими друг на друга. Они не скрещивались и не подвергали свои клетки воздействию прионов, как это делали многие другие. Они предпочитали остаться сильными.

Когда я посмотрел на них, то понял, что мы могли бы жить вместе. А может быть, мы стали бы служить им – ведь это они создали нас, киборгов.

Но они начали войну. Первыми. В ответ мы уничтожили всех, кто оказал сопротивление, а лучшие мозги забрали себе. И вот через тысячу лет выжившие превратились в немощных уродов, которые даже забыли свой язык. Мутации, которые мы в них стимулировали, превращают их тела либо в нечто возвышенно-благородное, либо в что-то гротесково-безобразное.

Я спускаюсь в нижнюю часть туннеля и выбираю человеческое существо класса «С». Это ребенок, девочка. Ей будет вставлен дыхательный тракт для жизни наверху, и она станет моей новой собакой. Я всегда выбираю детей. Они вырастают при мне, а потому меня любят.

На следующий день я уезжаю. Прогноз не предвещает ничего плохого. На этот раз у меня водитель из класса «D», который говорит на бинарном коде. Рядом со мной скулит собака. Я глажу ее по голове:

– Все хорошо, Рекс. Со мной ты будешь в безопасности. Я расскажу тебе множество разных историй.

Помолчав, я продолжаю:

– Знаешь что? У меня раньше были дом и семья. Была собака, которую я обучил ловить мяч. Это было до того, как упал астероид. Это был чудесный мир.

Я тоже когда-то был человеком.

Крис Авеллон[7]

Крис Авеллон – креативный директор компании Obsidian Entertainment. Начал свою карьеру в подразделении Interplay – Black Isle Sudios – и все время занимался разработкой существ для ролевых игр, включая Planescape: Torment, Fallout 2, серию Icewind Dale, Dark Alliance, Knights of the Old Republic II, Neverwinter Nights 2, Mask of the Betrayer, Alpha Protocol, Fallout: New Vegas, FNV DLC: Dead Money, Old World Blues, и Lonesome Road. Он только что закончил работу над игрой компании inXile Wasteland 2, литературным сценарием Legend of Grimrock и FTL: Advanced Edition, а сейчас участвует в совместной работе над ролевой игрой Obsidian Pillars of Eternity и компании inXile Torment: Tides of Numenera.

Акт творения

Агнес подождала, пока ее идентификационный номер над входом в камеру не загорится зеленым, а стальная дверь не превратится в гель. Задержав дыхание, она прошла сквозь тягучую преграду, с трудом подавив содрогание, когда гель коснулся ее кожи. Никогда ей не привыкнуть к этому ощущению. Выйдя из геля, она с удовлетворением отметила, что стена позади нее вновь превратилась в твердый стальной монолит.

Агнес не сомневалась: Ривз был все еще во плоти – воздушные фильтры камеры были особенно чувствительны ко всякого рода изменениям, и сдвиги в соотношении кислорода и прочих составляющих непременно сообщили бы о том, что трансформация осуществилась. Обычно признаки начала трансформации становились очевидными за несколько часов, а то и дней до самого события, и объект мог быть уничтожен до того, как это случится. Обычно.

– При(– - -)вет, док(– - -)тор.

Агнес посмотрела наверх и увидела тощего нагого заключенного, ползущего по потолку и улыбающегося ей беззубым ртом.

– Немедленно спуститься! – резким голосом приказала Агнес.

Ривз еще шире улыбнулся, обнажив темнеющие десны. Персонал был вынужден удалить ему зубы вскоре после того, как его заточили, – в момент крайнего отчаяния Ривз попытался прокусить кожу и добыть кровь, чтобы ей рисовать. После этого все – зубы, волосы, ногти – все, что могло быть использовано для творчества, у Ривза и прочих заточенных Сенситивов было удалено; в их кишечнике и гениталиях были образованы кровяные сгустки и иные средства блокировки, с тем чтобы предотвратить возможность использования экскрементов и семени в целях удовлетворения творческих склонностей. В качестве сомнительной компенсации в кишечник и слюнные железы заключенных вставляли импланты, которые перерабатывали и возвращали в организм до семидесяти процентов их выделений и слюны. Чтобы поддерживать свое существование, Сенситивам нужно было всего несколько грамм белка в месяц.

– Э(– - -)ти с(– - -)тены чудесны!

Предплечья и ноги Ривза были предельно напряжены – он держался ими за потолок из мягких сотов, находясь таким образом в подвешенном состоянии.

– Я мо(– - -)гу про(– - -)никнуть в них ру(– - -)ками, но они не мо(– - -)гут остать(– - -)ся в та(– - -)ком же сос(– - -)тоянии, – продолжал Ривз. – Сра(– - -)зу же воз(-)вращаются в ис(– - -)ходное, как буд(– - -)то я их не тро(– - -)гал.

Он улыбнулся еще шире, и под его натянутой кожей отчетливо проступил контур горла.

Агнес провела диагностику систем безопасности. Блок ЭККО вызывал у Ривза заикание и разрушал ритмические паттерны его речи. Этот блок был имплантирован всем Сенситивам, после того как блок МОНО показал свою неэффективность: два месяца назад заключенный 84-Джи продекламировал весьма убого составленную хайку, превратив Центральный коридор в пар и убив себя, интервьюера и нескольких заключенных. После этого происшествия многие из ведущих нейротехнологов предложили полностью удалять Сенситивам голосовые связки, но это предложение было отвергнуто Агнес и прочими членами Головного исполнительного совета – исследования показали, что безголосые Сенситивы вырабатывали в себе способности к телепатии гораздо быстрее, чем те, кто мог говорить. Телепатия же, в свою очередь, ускоряла процесс трансформации и, что еще хуже, позволяла распространять деструктивные идеи без использования языка.

– Спускайтесь, Ривз!

Имя заключенного липло к ее губам как грязь. Агнес предпочла бы цифровое обозначение, но Сенситивы были психологически не способны отождествлять себя с цифрами, а потому к ним обращались по именам, которые были им даны до акта творения.

– Это последнее предупреждение, – сказала Агнес.

Ривз оторвал ноги от потолка и, зависнув, стал раскачиваться взад и вперед, не обращая на нее никакого внимания.

– Ривз! У этой камеры стены живые, и они очень голодны. Спускайтесь, или они вас поглотят.

Ривз издал испуганный крик и упал. Его обнаженное тело скорчилось на полу горой конечностей. Постанывая, он поднялся на ноги, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, словно старался как можно меньше прикасаться к поверхности пола.

– Про(– - -)стите, я про(– - -)сто хо(– - -)тел по-про(– - -)бовать как обезь(– - -)яна, – проговорил он испуганным извиняющимся голосом.

– Пол не съест вас, если вы сядете вон там, – указала Агнес на угол камеры. Ривз, отчаянно пытаясь найти безопасное место, прыгнул в указанное место и устроился на корточки, прижав колени к груди. Агнес просканировала его тело на наличие внешних повреждений и открытых ран.

Он был худ, даже по стандартам, применимым к Сенситивам. Из его впалой груди торчали ребра. Внутренние нормы содержания и условия карантина отвечали, соответственно, за отсутствие волос и мертвенно-бледный цвет его кожи. Агнес нахмурилась. Ривз постепенно терял в весе. В свою оперативную память она внесла пометку: инженеры должны проверить состояние его имплантов. Связала эту пометку с визуальным образом Ривза несколькими мерцающими штрихами.

Затем решительно произнесла:

– Кресло!

Пол рядом зашевелился, и вскоре платформа из мягких сотов медленно поднялась до уровня ее колен. Еще через несколько мгновений платформа превратилась в пористое кресло, и Агнес устроилась на нем, вздохнув с облегчением. Целый день она работала с заключенными и, несмотря на регулярные инъекции, к концу дня чувствовала себе страшно уставшей.

Забыв о своем страхе стен и пола, Ривз уставился на кресло.

– Мо(– - -)жете сде(– - -)лать еще что(– - -)нибудь?

Завороженный, он подполз к креслу и осторожно потрогал поверхность пальцем. Придавил. Отдернул палец и потом широко открытыми глазами смотрел, как поверхность принимает прежнюю форму.

Агнес вошла в свою аудиосистему и отредактировала устройство, провоцирующее заикание. Теперь она могла легко понимать Ривса, не отключая его блок ЭККО.

– Ну-ка, Ривз, скажите что-нибудь?

– Вы принесли ручку? – немедленно спросил он.

Он потерял всякий интерес к креслу и теперь с надеждой смотрел на Агнес.

Та слегка раздраженно покачала головой:

– Нет. Вся информация: история болезни, запись бесед, а также комментарии…

Она вызвала раздел «Правила и процедуры» на внутреннюю поверхность своих век, и голос ее стал монотонным – слова автоматически направлялись ей в рот.

– …занесены на специализированные нейроны в мозгу интервьюера. Ни интервьюеру, ни заключенному не разрешается использовать инструменты творения.

Она умолкла, увидев, что Ривз уполз в свой угол и свернулся калачиком, закрыв лицо руками.

– Так что никакие писчие инструменты не требуются, – закончила Агнес и, помолчав, продолжила: – Вы это знаете и все-таки продолжаете спрашивать. Вы знаете наши правила. Выздоровление пройдет гораздо легче, если вы просто усвоите то, что я вам говорю. Тесты показывают, что вы способны сделать это.

Ривз поднял голову. Сложив руки на груди и изобразив на физиономии такое же суровое, как у Агнес, выражение лица, показал ей язык. Агнес удержалась от комментариев – они бы только поощрили его к дальнейшим выходкам.

Она попробовала иную тактику:

– Ривз! Я пришла спросить вас о трансформации.

Тот пожал плечами:

– Я знаю.

Отвернулся от Агнес и принялся вдавливать ладони в сотовую ткань пола.

Агнес нахмурилась:

– Вот как?

Ривз оторвал руки от пола и стал наблюдать, как пол принимает изначальную форму.

– Вы всегда задаете мне один и тот же вопрос, – сказал он.

Потер нос пальцем и, не отрывая глаз от пола, продолжил:

– Вам на меня совсем наплевать.

Агнес рассердилась:

– Ривз! Мне совсем не наплевать ни на вас, ни на прочих Сенситивов на станции. Именно поэтому мне нужно, чтобы вы рассказали мне о трансформации. Сделаете это для меня?

– Это против правил, – ответил Ривз, вперив беспокойный взгляд в потолок. – Болтунов здесь убивают.

– Ривз! Общение между заключенными здесь невозможно. Вашу жизнь определяют только наши правила. Вы должны рассказать мне о трансформации и о том, как ее можно остановить.

Ривз отрицательно покачал головой.

– Почему нет?

– Потому что, – со всей прямотой сказал он, – вы ко мне жестоки.

– Как это?

Ривз пожал плечами:

– Вы меня не любите. Вы не позволяете мне называть вас иначе как «доктор», а это не имя. Меня же вы все время называете по имени. Вы не даете мне одежду, не разрешаете уйти отсюда, не позволяете дотронуться до вас.

Голос его зазвучал громче:

– Вы меня используете. Вам совсем на меня наплевать.

Он вновь спрятал голову в ладонях.

– Я вижу это, когда смотрю на вас, – закончил он.

Агнес замерла:

– Что вы этим имеете в виду?

Ривз медленно выпрямился и подполз к креслу, на котором сидела Агнес. Поднялся на колени. Их глаза встретились.

…пожилая женщина с сияющими седыми волосами спадающими по краям печального лица несущего собравшиеся в уголках рта морщины как следы возраста с голосом забытой давно преданной земле птицы…

Агнес отпрянула, прервав связь:

– О нет!

Ее сознание стало выходить из-под контроля, ускользать от нее, освобождая место страху:

– О, Ривз!

Ривз широко открыл рот, обнажив зарубцевавшиеся десны.

– О, Ривз! Это началось.

Представив последующее разрушение Ривза, Агнес почувствовала, как ей овладевает отчаяние. Долго это не продлится – несколько часов, максимум – день. Остановить это невозможно. Ривз станет тридцать пятым за этот месяц пациентом. Нарастающая динамика…

Уголком глаза она заметила, как Ривз пытается до нее дотронуться. Резкий всплеск ярости заставил ее шлепком отбросить его руку.

– Не трогайте меня, – прошипела она. – Никогда не пытайтесь дотронуться до меня.

Глаза Ривза расширились.

– У вас лицо распадается, – прошептал он и, не говоря ни слова, уполз в угол, пристально глядя оттуда на Агнес.

Механизм трансформации уже давно ставил персонал в тупик. Были предложены сотни теорий: неврологический упадок и разрушение, утрата веры в жизнь самих Сенситивах, не поддающийся диагностированию вирус… Эти теории имели одну общую черту – отсутствие поддерживающего их эмпирического материала Агнес чувствовала, что трансформация индуцируется самими Сенситивами, возможно, путем обмена мыслями, воспоминаниями, ритмами…

Но базы для этой теории у нее не было – только интуиция. А интуиции было мало, чтобы остановить трансформацию. Только за этот месяц исчезло тридцать четыре Сенситива, обнаружив перед разрушением резкий подъем способности к телепатической коммуникации.

Все виды лечения доказали свою неэффективность. Выглядело дело так, словно, лишенные иных способов коммуникации, Сенситивы стократ увеличили мощь своей мысли, а их сознание, адаптировавшись к условиям камеры, нашло способы себя… выразить.

– Это не ваша вина, – спокойно сказал Ривз.

Агнес посмотрела на него.

– Я сам хочу уйти. Мне пора. Больше я никому не хочу приносить боль.

Он сделал паузу.

– И вам – тоже.

– Ривз! Вы не понимаете, что это значит! Вы перестанете существовать!

Ривз нервно хрустнул пальцами рук:

– Я и не хочу существовать, доктор. Это приносит такую боль!

Ривз судорожно пытался найти слова:

– Эта боль постоянна. Я не могу понять, чего вы от меня хотите. Мне здесь не нравится… вам тоже не нравится здесь быть со мной.

– Я здесь нахожусь ради вашей пользы, – прервала его Агнес. – То, что мне нравится или не нравится, не имеет никакого значения. Опасность, которую вы лично и все подобные вам представляете для общества, не поддается исчислению.

Ее голос вырвался из-под контроля слов, стерильных, знакомых, слов, которые она написала уже давно.

– Наша обязанность состоит в том, – продолжила она, – чтобы разоружить вас и позволить вернуться в общество. Если вас не вылечить, мы можем снова потерять неисчислимое количество жизней – как во время той войны, которую вы развязали…

Ривз смотрел на нее во все глаза.

– Вы слушаете м…?

Помимо воли она встретилась с ним взглядом, и…

…симфония обняла планету лежащую в руинах мозаика вихрем вращающегося пепла, сдавленные скульптурные тела, блуждающие тени сияющего пламени, обломки флотов, плывущих одиноко в мертвенном холоде пространства, разорванные в клочья корпуса, стальные звери горящие в остаточных образах мерцающих стад мертвые мысли невнятные силуэты скелетов разбросанных по голой поверхности планеты в конце творения…

Агнес закрыла глаза и оборвала соединение. Сознание ее охватило пламя; пот, обильно выступивший на лбу, заполнила ее глазные впадины. Мысли Ривза были гораздо более структурированными, более опасными сегодня. Она глубоко вздохнула, проверила свои нейронные пути и удивилась, насколько рыхлыми они стали в результате записи телепатической передачи, исходящей от Ривза. Если он ее заразил, если он…

Ужас поднялся в ее сознании, и она решила действовать, действовать быстро.

– Ривз! Ваши веки отяжелели, – выдохнула она, преодолевая волну боли, что ее настигла. – Отяжелели настолько, что вы не можете открыть глаза.

Работая аккуратно, но быстро, она изолировала те отделы памяти Ривза, которые успела вобрать в себя, отрезала их от прочих контуров собственного сознания и простирающихся далее нейронных сетей. Мысли ее были слегка окрашены адреналином, а по ту сторону их она слышала свой голос – холодный, спокойный, назначающий процедуры: архивировать мысли, устанавливать ментальные блоки, понижать степень чувствительности… и еще сотни прочих мер, которые в случае с пациентами никогда не работали.

Но она стабилизировала себя. Глубоко вздохнула.

Ривз корчился в углу с плотно закрытыми глазами.

– Ривз! – сказала Агнес своим обычным голосом. – Отныне вам запрещается во время интервью устанавливать со мной зрительный контакт.

Ривз перестал корчиться, и его голова повернулась в направлении ее голоса. Агнес сомневалась, что приказ сможет действовать долго, но она не могла позволить Ривзу передавать другие свои мысли – если бы он смог превратить свои мысли в визуальные образы, они оба были бы мертвы. Только несовершенство телепатических навыков Ривза ее и спасло.

– Д… доктор, я не могу открыть глаза, – произнес Ривз дрожащим голосом, полным сожаления. Лицо его исказилось, а дрожащие пальцы шарили по покрытию пола.

– Ривз! Вы можете открыть глаза. Но я запрещаю вам смотреть в мою сторону.

Ривз заморгал. Он вновь свернулся калачиком, отвернув взгляд.

– Я не хотел сделать вам больно, – сказал он спокойно. – Просто, когда я говорю с вами, слова получаются не те.

Он схватил себя руками за горло, продолжая:

Сноски