Вот он, этот участок дороги – этот или очень похожий. Всё обстояло так, как и было описано – Сергей запомнил: поворот на Петровское, развязка, за поворотом – дерево и столб. Видимо, тот самый столб. В стороне от перехода, ближе к обочине, и правда валялось что-то тёмное. Сергей развернулся, проехал немного и притормозил. Зебра и знак. Кстати, знак очень хорошо виден, подумал Сергей с досадой. Хорошо хоть камер вокруг нет.
Всё сходится, сказал он сам себе. А как бы хотелось, чтобы каким-то чудом это тёмное пятно оказалось собакой или мешком с мусором. Чтобы это была ложная тревога. Но, уже нажимая на тормоз и глядя в окно, Сергей понял, что – увы. Не мешок с мусором. Человек.
Недалеко от дороги лежал мужчина, в тёмной куртке и без шапки. Дышал он тяжело, хотя, кажется, был в сознании. Он глухо стонал на долгом выдохе и втягивал воздух гортанью с каким-то детским, отчаянным всхлипом. Крови Сергей не заметил, а лицо и руки человека были холодными – неудивительно, ведь он пролежал здесь минут сорок, не меньше. А то и больше. Странно, здесь что – за всё это время не проехала ни одна машина? Сергей посмотрел на часы. Почти час ночи. Вполне возможно, никто не проехал. А если даже и проехал, в темноте водитель мог и не обратить внимания, что за предмет валяется на обочине.
Сергей аккуратно приподнял лежащего, усадил. Мужик застонал сильнее. От него слабо пахло спиртным – «И выдул-то, поди, всего полторашку пива, вот бедолага», – подумал Сергей.
Когда он попробовал взвалить мужика себе на плечо, выяснилось, что штаны у пострадавшего мокрые и к запаху перегара добавилось лёгкое амбре свежей мочи. «Ах ты скотина», – мелькнуло в голове, но эти мысли были не вовремя, и Сергей отогнал их. Хорошо бы подстелить клеёнку, подумал он. Положив стонущего человека обратно на снег, Сергей полез в багажник, где лежали два полиэтиленовых плаща. Он взял один и развернул, бросил дождевик на сиденье. Теперь можно было укладывать пассажира.
Всю дорогу мужик постанывал и что-то невнятно говорил, словно спрашивал «кууда, кууда». Под это кудахтанье Сергей доехал до районной больницы. На дорогу ушло пятнадцать минут. Подмосковный городок был невелик, но ночные дороги мелькали огнями и светофоры ещё работали. Быстрее ехать никак не получалось. Мокрый бедняга, кряхтевший на заднем сиденье, мог в любой момент сползти на пол, мог, в конце концов, умереть, а машину мог остановить дорожный патруль. То, что ему не из-за чего бояться гаишников, Сергей позабыл.
По дороге в больницу позвонила Аля.
– Ну что там? Нашёл? – её голос всё еще срывался, но было слышно, что она уже не истерит.
– Что-что… – Сергей подумал, что пассажир может услышать их разговор, и ответил кратко. – Человека подобрал. Везу в больницу. Что? Да, живой. Нет, потом расскажу. Как там Машка? Не проснулась? Ладно, ты тоже спи давай. Ну, выпей валерьянки. Водки. Не знаю, чего. Выпей, короче, чего-нибудь. И ложись. Приеду – расскажу. Нет, не скоро. Не знаю.
Только такой беседы сейчас ему и не хватало. Как раз когда его самого уже начинает потряхивать.
Охранник пропустил машину со стонущим пассажиром. «На дороге подобрал, возле Петровского валялся», – объяснял Сергей всем, кому нужно было это объяснение. Спустившемуся в приёмник невысокому смуглому парню с нерусским именем на бейджике, криво приколотом к зеленому карману мятого хирургического костюма, Сергей сообщил, что пострадавший, возможно, до этого долго лежал на земле и замёрз. Врач сказал Сергею, чтобы тот оставил свой контактный телефон и написал объяснительную записку для милиции, с подробным указанием, при каких обстоятельствах им был обнаружен лежащий на земле человек. Сергей подумал, что нужно будет позвонить своему московскому другу Севе – пусть тот подтвердит, как будто бы Сергей поздно вечером возвращался от него. Севе можно ничего не объяснять, он поймёт. А если не поймёт? Тогда надо будет придумать другое алиби. Хорошо, что Машка ещё маленькая и говорить не умеет. Не заложит отца, не скажет никому, что весь вечер Сергей провозился с ней и шагу из дома не сделал.
Мужик на каталке почти затих, только изредка всхлипывал. На вид ему было не больше пятидесяти. Во внутреннем кармане нашли документы – действительно, пятьдесят. Лицо неровно выбрито, одет хоть просто, но аккуратно. Какая нелёгкая понесла его в полночь на трассу?
– А что с ним, доктор? – спросил Сергей у смуглого из приёмника, когда пассажира куда-то повезли.
– Прэдположительно, пэрэлом костей таза, – покачал головой парень. – Мочевой пузырь сто парацентов разорван. Если селезёнка лопнул, то может быть кровотечение. Спасибо вам, привезли. Таких привозят к нам с шоссе – уже совсем никаких. Собьют и уезжают. Нелюди.
Сергей ещё потоптался в приёмнике. Потом вышел во двор больницы, закурил. Руки слегка дрожали. Странно, с чего бы – сейчас-то? Когда бумагу писал, не дрожали, всё было в порядке, а сейчас вот трясутся.
Сергею было страшно. Не за мужика этого даже страшно, ведь он уже под присмотром специалистов. Если можно спасти человека с такими травмами – возможно, его спасут. Хотя – что они могут, в нашей-то районке? Вон даже врачишка в приёмнике еле-еле по-русски говорит. Но тот, кого, кудахтающего, давно увезли куда-то на каталке, уже не был так важен для Сергея.
Он бросил окурок в урну, сел за руль, повернул ключ зажигания, включил фары. Выехал за территорию больницы. Проехал по проспекту, завернул на какую-то улочку, остановился. Открыл окно. Страх не проходил.
Скоро ноябрь. Вот уже и ночи холодные. В Москве такого нет – а здесь, за пятьдесят километров от МКАДа, лужи в конце октября покрываются льдом. Сергей почему-то усмехнулся: хорошо, что хоть резину поменяли вовремя.
Он снова закурил. Запиликала телефонная трубка.
Аля, конечно, не спит. Психует. Сергей дождался, когда трубка смолкнет, и вырубил связь. Он и так уже сегодня сделал для Али всё, что мог, но то, чего он не мог – было невыносимо, немыслимо. Нельзя сейчас разговаривать ни о чём. Он прекрасно понимал, что есть жена, есть Машка – их общая дочь, и есть он, готовый сделать для них такие вещи, которые он никогда бы не сделал ради себя самого. Но сейчас он не мог ни видеть Алю, ни слышать.
Он сидел и смотрел на неподвижные, ещё не голые деревья, на освещённый фонарным светом закрытый киоск, на цветные горящие буквы вывесок. Ночь уходила, светлела, и вместе с ней кончалось что-то важное, основное, то, без чего раньше он не мыслил самого себя. И это никак нельзя было удержать.
Петров и Вологодин
Петров ненавидел Вологодина глубоко и бесповоротно. И чем дольше Петров и Вологодин дружили, тем сильнее была ненависть. А дружили они уже почти тридцать лет.
Ненависть, наверное, была самым стабильным чувством, которое когда-либо испытывал Петров в своей жизни. Даже будучи влюблённым в женщину, Петров часто сомневался: а не обман ли это, не морок? Но в том, что он испытывает к Вологодину, он был уверен всегда. Причём прекрасно понимал, что, если, к примеру, ему предоставится возможность убить Вологодина, он обязательно струсит. То есть ненависть эта была не великой, как, к примеру, Каинова ненависть, и даже не братской, как зависть Иакова. Чувство Петрова было мелким, почти ничтожным – но, так как оно занимало почти всю его жизнь, Петрову было легко на этом фоне представить и свои собственные масштабы, и это удручало его ещё сильнее.
Ненависть была похожа на ожидание чего-то такого, что не случится никогда. Вкус её был солёный и горький, временами – металлический. Иногда, размышляя о несправедливости, случившейся ещё до их рождения, в каком-то высшем пункте раздачи успеха, Петров ощущал даже переполненность в желудке – такую, какая бывает, когда слишком много съешь. Особенно неприятно это было ночью, и Петров ёрзал на кровати, вставал курить – в общем, заснуть было невозможно.
Вологодин ничего не подозревал. Вся их жизнь протекала рядом: дни рождения, шашлыки на пляже, лыжи по выходным, новые года – конечно, уже не так часто, как в молодости, но всё-таки. И если дома шла речь о том, кого приглашать в гости на дачу, жена Петрова говорила: Вологодины – номер один.
Они были ровесниками, но Вологодин выглядел моложе лет на десять. Он был лёгок на подъём и постоянно путешествовал, потому что работал в конторе по продаже программ, где ступени служебной лестницы оказались не слишком круты, а размер зарплаты, наоборот, худо-бедно да поспевал за инфляцией. Петров за последние пять лет сменил три места работы и уже давно позабыл, каково это, когда перед следующей зарплатой ты никому не должен, а в заначке ещё остались свободные деньги на собственные удовольствия. Бюджет у Петровых был спланирован чётко, и непредвиденные траты, такие, например, как внезапный поход жены к стоматологу, вызывал у мужа депрессивное состояние на несколько дней. Последний раз Петровы ездили в отпуск в позапрошлом году. В Турцию.
Дети Петрова, родившиеся поздно, унаследовали всю вологодинскую детскую одежду и мебель, особенно повезло старшей, Наташке. Для младшего сына многое пришлось покупать, экономя и затягивая пояса. Но вещей для мальчиков у Вологодиных не было, да и единственная дочка их уже давно выросла. Петров даже помнил, когда она родилась. Когда оба друга учились на пятом курсе. У Петрова в это время было тяжёлое любовное фиаско, и счастливая семейная жизнь товарища на этом фоне как-то особенно чётко впечаталась в память.
Ещё Петров вспоминал, как они на третьем курсе ходили купаться на Ангарские пруды, в жару, после возлияний. Петров обратил внимание, что на левой ноге у Вологодина шесть пальцев, и возликовал. Эта аномалия была очевидным уродством, и на несколько дней Петров успокоился. Даже жалел Вологодина. Но буквально через день он случайно в разговоре узнал, что, оказывается, у многих великих людей было по шесть пальцев на руках или ногах, и это никак не сказывалось на их умственных способностях, а наоборот, считалось символом удачи, что доказывала жизнь Сталина, Мэрилин Монро или Анны Болейн. А Хемингуэй и вовсе приручал шестипалых кошек, считая их мистическими посланниками. В общем, и здесь природа была на стороне Вологодина.
Однажды в бане, опять же в институтские годы, когда оба они прошли в парную, Петров, насколько ему позволяли приличия, пристально рассматривал тело Вологодина, надеясь непонятно на что. Но это исследование, увы, только подтвердило то, что с телом у Вологодина было всё в порядке, мало того, даже вовсе прекрасно обстояли дела у Вологодина с телом.
Петров познакомился с Вологодиным на первом курсе. Этого длинного и талантливого мажорика нельзя было не возненавидеть. Или не полюбить – одно из двух. У Вологодина имелись большая квартира в престижном районе возле стадиона «Динамо» и предки, редко бывающие дома. А ещё он играл на гитаре песни Высоцкого и Галича и умел лихо пить, не мучаясь с утра похмельем. Петров злился, глядя на ватагу бездельников, шумную и жизнерадостную, которая бурлила водоворотом вокруг Вологодина. А тот после своих знаменитых вечеринок тем не менее всегда успевал на первую пару – иногда Петров видел, как на плече баловня судьбы блаженно досматривает утренний сон какая-нибудь милая головка. На вечеринки Петрова тогда не звали, и он презирал компанию сибаритов, пытаясь взять реванш усидчивостью и хорошими оценками на экзаменах. Но, удивительным образом, зачётка Вологодина, неясно из каких запасов, пополнялась отметками «отл.», а дионисийские оргии под его предводительством не только не прекращались, но и входили в моду. Когда вдруг Вологодин, непонятно почему, одна жды вдруг великодушно позвал Петрова на свою очередную вакханалию, Петров, вроде бы готовый уже равнодушно помотать головой и отказаться от сомнительного удовольствия в пользу завтрашнего зачёта по сопромату, вдруг с удивлением услышал собственный радостный голос и обещание достать выпивку. В тот день Петров, идя на тусовку, спёр стаканы из институтского буфета. Так они с Вологодиным стали приятелями, а после и друзьями.
И завертелось. Бывало, что ненависть приглушалась, испарялась талой водой, впитывалась в почву и утекала подземными мутными потоками. Но она была нескончаемой возвратной лихорадкой, спазмом, внезапно сжимавшим свои кольца глубоко в груди Петрова, она была изматывающе яркими вспышками прозрения, после которых хотелось ослеп нуть. Иногда Петров совершенно всерьёз, искренне желал, чтобы никакого Вологодина, а значит, и ненависти к нему – больше не было в его жизни. И месяцами он не звонил другу, не спрашивал о нём. Но это ровным счётом ничего не меняло. Существование Вологодина постоянно напоминало о себе и о давнем недуге: оно проявлялось то в случайном разговоре с шапочными знакомыми, то в виде заметки в новостной ленте, то случайным сновидением. А иногда Петров и сам, тоскуя и мучаясь, начинал гуглить фамилию друга, и все старания отделаться от него шли прахом.
И вот однажды Петрову позвонила Татьяна. Жена Вологодина. Коротко поприветствовала и попросила встретиться. Не дома, не в гостях. В «Граблях» на Тверской.
Петров никогда не вникал в то, как оно у Вологодиных там, дома, вне глаз любопытных. Давно, ещё когда их дочка была совсем маленькая, кажется, у кого-то в этой семье был роман на стороне, может, даже у обоих одновременно – Петров помнил, какие тяжёлые разряды трещали в пределах нескольких сантиметров около товарища и его жены, сидящих за столом на давней рождественской вечеринке, – как напряжены были их лица, изо всех сил старавшиеся казаться непринуждёнными. Все вокруг тогда боялись разговаривать с ними по душам, и Петров тоже, а Вологодин вызванивал его, Петрова, вечерами, ждал в рюмочной, наливал, пил сам и ничего не рассказывал. Петров понимающе смотрел на Вологодина, и это было невыносимо. Потом всё утрамбовалось, зашлифовалось, кто старое помянет – глаз вон. А сейчас вот Татьяна. Явилась не запылилась.
– Здравствуй, – она сидела за столиком на втором этаже с чашкой дешёвого чая. – Внизу можно заказать что-нибудь. Если ты голодный.
– Хорошо.
Он спустился, взял кофе и два круглых песочных печенья с цукатами. Просто чтобы хоть что-то стояло на столе. Вернулся, расстегнул куртку, а зонтик повесил сбоку на спинку стула. Обещали дождь.
– Ты как? – спросил Петров, отхлебнув из чашки.
– Хорошо. Вернее, не очень, – она посмотрела по сторонам, словно искала знакомых. Потом успокоилась. – Я сейчас соберусь и скажу. Сразу трудно.
Он молчал. Последний раз они с Татьяной сидели так вдвоём лет двадцать назад. За двадцать лет многое произошло, может быть, даже больше, чем Петров мог предполагать.
– Очень непросто всё это, – Татьяна потёрла вис ки и уставилась прямо перед собой, глядя в единственный слепой глаз расстёгнутой верхней пуговицы на куртке Петрова. – Я не буду вспоминать старое. Но мне нужна помощь.
– Всё, что ты хочешь, Танечка.
– У Саши обнаружился… ну, ещё не точно, но… я уверена, что он нас с дочкой бережёт, поэтому, наверное, всё-таки, точно… в общем, мы делали МРТ, это какой-то ужас, это неожиданно… неожиданно для меня, конечно… мне кажется, Саша всё уже давно знал, я только хотела спросить, не рассказывал ли он тебе, ведь ты его единственный…
Таня упёрлась локтями в столик и закрыла ладонями лоб.
Петров молчал. Потом разлепил губы.
– Нет. Александр ни о чём со мной не говорил.
Он вдруг почувствовал горькую обиду. Ему на какое-то мгновение показалось, что Татьяна вызвонила его сюда совсем по другой причине, он даже начал было вспоминать какие-то старые видения, перед его глазами весь вечер после Татьяниного звонка мелькали цветовые пятна – почему-то вдруг вспомнилась выставка Шагала, на которую они с Татьяной однажды неожиданно пошли, вернее, он вытащил её, уставшую от бесконечных простуд годовалой дочки, вытащил непонятно зачем, повинуясь голосу, еле слышному, но бунтующему и опасному, голос появлялся в височной доле слева. Тело сопротивлялось, а голова летела вперёд, дурная голова, взлетала над городом, подхватывала оторопевшую Татьяну, а вокруг плыли крыши и люди с коровьими лицами. А потом – вечер, рюмочная, пьяный Вологодин, утренняя порция стыда и тошноты.
И самое паршивое заключалось в том, что нужно было сейчас изображать сразу две вещи: то, что он расстроен из-за новости о болезни друга, и то, что он когда-то имел отношение к этой чужой женщине, совсем ему не близкой и не понятной. Он устало опустил голову и закрыл глаза.
– Вот так судьба, – повторял про себя уничтоженный, растерянный человек, идущий домой от метро. Снова выпала фишка «пусто-пусто», два чистых квадрата. Ничего не оказалось на этой фишке, ни красивой жизни, ни красивой смерти, хотя бы вот такой, какая будет у Вологодина. Сволочь ты, судьба, прошмандовка, гадина.
Дедушка
I
Он был принципиален, как Даниил, и бескомпромиссен, как Павел. И очень горяч.
Он мог запустить алюминиевой кастрюлей в бабушку, пытавшуюся вызвать ему карету скорой помощи, если при давлении 220/100 считал, что чувствует себя хорошо. На кухне было полно кастрюль странной формы, с отбитыми ручками и вмятинами по бокам.
Дедушка не вступил в партию ни в сорок втором, ни в пятьдесят четвёртом, когда большинство его друзей, обзаведясь заветным билетом, поднялись на головокружительную высоту и их карьерный полёт можно было наблюдать разве что в телескоп. Он говорил: «Это низко, стать коммунистом, только чтобы получить должность». В итоге главным инженером Нска в те годы стал человек с гораздо более приземлёнными взглядами на жизнь.
Но, даже не состоя в партии, дедушка верил в коммунизм безоглядно, как ребёнок. Он рассказывал нам с сестрой фантастические истории в стиле Рэя Брэдбери о Нске будущего, и наш город, в изложении деда, находился буквально в двух шагах от того, чтобы стать главнейшей научной столицей СССР. Когда умер Брежнев, а за ним Андропов и Черненко – дедушка садился напротив телевизора, худой и бледный, и по лицу его текли слёзы. К нему было лучше не приставать с вопросами и играми, и мы с сестрёнкой, во время похорон одного из генсеков, в соседней комнате однажды начали тоже понарошку хоронить кукол, так же торжественно и пафосно, как и было продемонстрировано нам на экране. В самый интересный момент, когда над гробом умершей куклы мы читали торжественную речь, в детскую внезапно ворвалась бабушка, залепила нам с сестрой по подзатыльнику и конфисковала наших кукол на неделю, а мы узнали новое слово – «кощунство».
Когда в середине восьмидесятых в Нске пошли первые слухи о начинающейся приватизации, дедушка, к ужасу всей семьи, отказался приватизировать государственную двухкомнатную квартиру на Красном проспекте, напротив Театра оперы и балета, где как раз мы все и жили. «Мои дочери, в отличие от меня, увидят коммунизм! – рубя воздух ребром ладони, говорил он, и его левый глаз с желтоватым веком чуть-чуть подрагивал. – Я на жильё заработал сам, и дочери мои тоже, как миленькие, заработают». После такого заявления бабушка слегла с желудочным приступом дня на три. Но дедушка был непреклонен.
Дедушку, когда я училась в первом и втором классах, два года подряд девятого мая приглашали в школу. В качестве ветерана. Дедушке было что рассказать, он дошёл до Сталинграда, получил ранение.
Демобилизовали его после контузии, и дослужился он всего лишь до старшего лейтенанта, но я мало что понимала в офицерских чинах. Зато знала, что война – страшное и великое дело, а все, кто вернулись – герои. И ещё я гордилась тем, что дедушка победил в войне, и считала это в некоторой мере и своей заслугой тоже.
Когда дедушка пришёл на классный час в первый раз, я сияла от гордости. Он рассказывал нам о великих битвах, о Сталинграде, Москве и Берлине, до которого он, конечно, не дошёл, но мне так хотелось, чтобы дедушка на этот раз хоть немножечко соврал и рассказал, какого цвета была Берлинская стена и как он писал своё имя на развалинах рейхстага.
Во второй раз всё пошло не так. Дедушка начал не с того. Я точно помнила, что нужно было сначала говорить про Сталинград, потом рассказать про битву на Курской дуге и про открытие легендарного второго фронта, а там уже и до победы недалеко. Это и так все вокруг, наверное, знали – но вдруг ребята забыли прошлогодний рассказ, а что касается меня, то уж я-то могла слушать эту историю и сто раз, и двести. Сначала я думала, что дед рассказывает то же самое, что и в прошлом году, но более подробно. С пространным вступлением. Но вступление никак не кончалось.
Он говорил, с каким отчаянием наши части отступали в первые дни и месяцы. Как немец дошёл сначала до Смоленска, потом до Киева, как пал Севастополь. Как вся страна поднимала свои последние резервы и как всё шло прахом. Дедушка рассказал, как они с другом Аркадием по кличке Аркан разминировали поле, и друг подорвался на последней мине. Не сразу погиб, сначала ему оторвало ноги. И, несмотря на эту жертву, исход последующего боя был неудачен: освобождённое от «консерв» (так называли мины) поле снова отошло к немцам, а наших отбросило на несколько километров назад.
– И мы думали, что вскорости прогоним врага, как паршивую собаку, а сами все оказались по госпиталям, и ещё ответ держали перед командованием… В первые годы войны мы как раз и понесли самые большие потери. А впереди ещё Ленинград и Москва…
Мы сидели молча. Даже не шевелясь. Такое ощущение бывает, когда тебя угощают чем-то вкусным, например, шоколадной конфетой, ты откусываешь её – и ощущаешь во рту вкус мыла. Со своей задней парты я видела, как понемногу проходило оцепенение у ребят, и они оглядывались на меня, задерживали взгляды на секунду и снова отворачивались. И что-то осуждающее было в их глазах. Словно это я вместе со своим дедушкой внезапно испортила им всем праздник. Учительница, по-видимому, тоже начала понимать, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Она резко вскочила с места за второй партой, которое она выбрала себе, уступив учительский стол дедушке. На полуслове перебивая выступление, учительница прилепила на своё напудренное лицо восхищённую улыбку и неестественно громко пропела:
– Вот, дети, Николай Николаевич своим рассказом хотел показать нам всем, как трудно далась нашему народу победа над фашистской Германией! Как силой непомерных трудов и лишений!.. С какой стойкостью!.. В общем, дорогой наш Николай Николаевич! От всей души второй «б» класс поздравляет вас… Слово представляется командиру класса. Ира Смоленцева, к доске!
Ира Смоленцева, держа в руках завёрнутый в гофрированную бумагу букет гвоздик, степенно и с достоинством выплыла к учительскому столу, повернулась к дедушке, посмотрела на него свысока и поставленным голосом, в котором читался нескрываемый укор, прочитала свою речь. Дед, сбитый с толку и не успевший закончить начатого предложения, всё силился завершить его и подвести своё затянувшееся «вступление» к закономерному финалу, к Победе, но завершающие фразы были скомканы, потеряны, заслонены шуршанием бумаги, восторженными выкриками учительницы и, наконец, шумом, связанным с появлением приглашённого фотографа. Фотограф усадил деда на стул возле доски. На другой стул, суетясь, водрузила своё мощное тело учительница, рядом встала Ира Смоленцева, потом отличники, вторым рядом хорошисты, а дальше уже особенно не смотрели, кто и где разместился. Я протолкнулась к дедушке, мне очень хотелось взять его за руку, утешить и поздравить совсем иначе, чем это получилось у класса, но он, гордый, отвернулся от меня и спрятал руку за спину.
– Коля, послушай! – бабушка возвышалась над ним, сидящим, как был, в парадном пиджаке, украшенном цветной, величиной с добрую половину тетрадного листа пластиной, целиком состоящей из орденских планок. – Коля, ответь мне, ради Христа! Что ты придумал, зачем ты начал рассказывать этим детям, этим, я не побоюсь такого слова, младенцам – о войне, о том, как оно было на самом деле?! Ты что, выпил? Или у тебя давление поднялось? Коля? Коленька? – и она, переполненная страхом и праведным негодованием, ходила вокруг кухонного стола, останавливалась и наклонялась над дедом, заглядывала ему в лицо, высокая, худая, то скрещивая руки на груди, то теребя сухими пальцами манжеты домашнего платья. – Тебе что, мало той встречи, помнишь, тоже ведь было девятого мая? С Александром, помнишь?..
– Дуся, замолчи наконец, – дед посмотрел на неё тяжело и устало. – А лучше и правда налей. А то что-то мне нехорошо. А ты, шантрапа, а ну-ка пошла вон с кухни!
Я пулей выскочила в коридор и услышала, как на двери за моей спиной щёлкнул крючок. Рядом с кухонной дверью стояла вешалка для верхней одежды, я закопалась в какой-то длинный шуршащий плащ и приникла ухом к стене.
– Дуся, так было нужно. Я бы не простил себе.
– Да что нужно-то? Чего – не простил?
– Вот этой бравады не простил бы! – Видимо, дед встал с табуретки, потому что слышно было, как она сдвинулась с места. – Для них рассказы о войне это хиханьки какие-то! Они думают, что четыре года мы сплошные победы собирали с войны, как яблоки!
– Да они ж Олькины ровесники! Это второй класс, Коля! Им по восемь лет! – бабушка перестала ходить по кухне и, наверное, встала напротив дедушки. Я подумала, что сейчас хорошо бы ей пригнуться, потому что, хотя кастрюли и были предусмотрительно спрятаны в шкаф, на серванте, возле стола, стояли пустые стеклянные банки – их специально приготовили, чтобы увезти на дачу, для летних заготовок.
– Они всё понимают, Дуся. – Табуретка скрипнула снова. Дед не стал бросать банки в бабушку, а снова, тяжело и как-то обречённо, сел. – Я видел их председательшу отряда. Хе-хе… Далеко пойдёт. А для меня, может, второй такой случай и не представится. Может, я помру на следующий год. А так – я хоть знаю, что всё сказал этим школьникам. И этой, как её… Председательше.
Они потом ещё о чём-то долго говорили, но мне уже не было слышно, да я и не хотела слушать. Мне хотелось уткнуться в предательски шелестящий плащ, пахнущий нафталиновыми шариками, и зареветь. Оттого, что страшно и тоскливо, и оттого, что дедушка, сумевший выжить и на тяжёлой войне, и в инфарктной больнице, и ещё в куче переделок, всё равно собирается умирать.
На следующий год дедушку не пригласили вести классный час. Пришёл какой-то чужой дедушка. А нашему – подарок и цветы передали через меня. И девятое мая мы праздновали дома, все вместе.
Умер он через год, когда я была уже в четвёртом классе. Спустя два месяца вслед за ним ушла и бабушка. И ещё через неделю мы навсегда уехали из этой квартиры на Красном проспекте, потому что уже не имели на неё никаких прав, кроме единственного и, наверное, самого сокровенного права – вечного права воспоминаний.
II
Когда дедушка был маленький, его звали Колька. Их было двое мальчишек в семье – Колька и Борька Куликовы. Колька был старшим.
Жили они на окраине Новосибирска, недалеко от речки Каменки. В начале прошлого века эта речка текла через весь город, с востока на юг, маленькая, уже тогда грязноватая, однако примечательная тем, что по берегам её были обнаружены залежи гранита. Гранит оказался ценнейшим материалом для новорожденного города, и возле маленькой реки к десятым годам двадцатого века уже раскинулось довольно большое поселение каменщиков. К пятидесятым годам часть реки ушла в коллектор, а оставшаяся часть мелела и грязнела, и уже в девяностые от Каменки остался ручей, его вода имела радужно-бензиновый оттенок, а русло было завалено мусором полувековой давности. Речка отстроила первый советский город-миллионник и стала больше не нужна.
Куликовы были мещанами. Они жили в каменном доходном доме, принадлежавшем каким-то местным купцам. В довоенное время у Куликовых была даже прислуга, которая готовила еду и помогала по хозяйству. В 11-м году родился Колька, в 14-м – Борька, и тут же, в 14-м году, летом, их отца, Николая Куликова, забрали на фронт в составе 41-го сибирского стрелкового полка. Осенью 1915 года прапорщик Куликов был убит в сражении у г. Крево под Сморгонью, в Западной Белоруссии.
Из квартиры солдатки Ираиды сначала ушла прислуга, потом начала исчезать мебель – дубовый комод, ореховый стол. В комнатах стали появляться чужие люди – постояльцы. Ираида шила на заказ и варила скудные обеды на вынос, мальчишки бегали пособлять артели каменщиков, тем и жили. Когда большой каменный дом понравился новой власти и в нём решили сделать государственную контору, семьи жильцов были выселены в маленькие домишки по левому берегу Каменки – жили в одном доме по две, по три семьи. Но, несмотря на бедняцкий быт, за братьями Куликовыми в округе, кроме необидной дразнилки «кулик-невелик», закрепилось ещё и прозвище «барчуки» – очевидно, в память о том красивом каменном «барском» доме, в котором они росли, когда ничто ещё не предвещало тяжёлых перемен.
Колька учился в школе, а в свободное время играл на улице. Потом в школу пошёл и Борька. Учёба им давалась сносно, ребята были усидчивые и с хватким умом. Но прозвище «барчуки» так и осталось за ними, и за пределами школы, на улице Левый Берег, оно подкарауливало их за каждым углом. Ни выполненные по дружбе уроки, ни общие игры, ни Колькина меткость на городошной площадке, ничто не могло заставить соседских мальчишек забыть то, как на их улице очутились братья-барчуки. А те, в свою очередь, в долгу не оставались, и в Закаменке драки вспыхивали до нескольких раз в неделю. Кулаки у барчуков были крепкие, да и местные от них не отставали, и с переменным успехом слава перекатывалась то на одну, то на другую сторону улицы. Потом к барчукам примкнуло еще несколько ребят, как видно, любителей математики, и уличные бои на Левом Берегу к тому времени приняли масштаб общегородского события. Потому что и противник у барчуков был тоже особенный.
Сашка Задонский, старший сын каменщика Ильи Задонского, приехавшего в Нск на заработки откуда-то из-под Вятки, что в Казанской губернии, был младше Кольки на целых полтора года, но из-за своих силы и роста он выглядел гораздо взрослее. Сашку отличали вздёрнутый длинный нос, насмешливый рот и отчаянная храбрость в крови. Задонский был первым, на спор прыгнувшим с крыши дома старухи Ульяны в её огород. Чтобы не покалечиться при прыжке, следовало перемахнуть через стоящую у входа в дом бочку с водой, и Сашке это удалось. Ульяна, увидев, как с её крыши в самый укроп летит человек под улюлюканье уличной шпаны, заголосила что есть мочи, схватила веник и отлупила летуна почём зря. Она хотела было нажаловаться в милицию, но Сашкины друзья на следующий день перекопали ей огород, и Ульяна успокоилась. Только на забор повесила второй замок.
Ещё Сашка мог на спор провисеть на ветке дерева полчаса, покачиваясь и поддразнивая толпу мальчишек – провоцируя кого-нибудь из них повторить подвиг. Однажды, когда через истекшие полчаса Сашка, победно крикнув, разжал затёкшие пальцы и спрыгнул вниз, сопровождаемый дружескими восхищёнными возгласами, от небольшой группы ребят, стоящих поодаль, отделился смельчак.
Это был старший Куликов. Он вызвался провисеть на дереве тридцать три минуты, залез на дерево и потребовал засечь время. Время засекли. На десятой минуте Колька ощутил острую боль в правой руке. Потом в спине. Кто-то снизу бросил в него острый камешек, а вслед ему ещё один. Раздался смех. «Это нечестно! Сволочи! А-а-а!» – орал Колька, извиваясь в попытках увернуться от летевших в него снарядов. По весёлым выкрикам, раздававшимся со всех сторон, Колька понял, что внизу вовсю шло соревнование в меткости. Громче всех кричал Задонский, удачно обстреливая цель, болтающуюся на ветке. Он сообщал товарищам, в какое место на теле жертвы он сейчас целится и держал пари на то, что попадёт. Дрыгающий ногами Колька что было сил сжал зубы и напряг кисти: он должен был провисеть так тридцать три минуты и ни секундой меньше! И лишь когда обстрел прекратился, а внизу раздались крики: «Наших бьют!» и «Колоти Задонского!», он, пытаясь разглядеть, что же там, на земле, – решил, что им уже никто не интересуется и разжал пальцы. Но только Колькины ноги коснулись травы, он услышал над собой ликующий крик заклятого врага: «Слабак! Продул!» – и, не успев сообразить, с какой стороны ему ждать удара, тут же наткнулся скулой на чей-то кулак.
Это был настоящий позор. Теперь к прозвищу «барчук» присоединилось ещё и погоняло «слабак» и, самое ужасное – из ниоткуда выплыли требования вернуть долг: Сашка и его дружки вдруг ни с того ни с сего стали утверждать, что спор вёлся на деньги. С каждым днём долг Кольки рос, и ничего с этим сделать было нельзя. Выйти на улицу стало невозможно.
И Колька решил убить Задонского. Он всё продумал. «Первым делом – нож», – объяснял он Борису, и тот понимающе кивал. «Главное – найти такой нож, который, если вдруг его разыщут – поставил бы милицию в тупик. Чтобы никто не догадался, кто и зачем зарезал эту сволочь. Поэтому нам нож нужен острый, но не домашний, с кухни, и не чей-нибудь из округи». Кто поможет его достать? Выбор пал на китайца Ходю – тот часто появлялся в городе и по дешёвке продавал купленные-перекупленные неизвестно где мелочи: бритвы, утюги, строительные инструменты. Ходю Борька подкараулил на городском рынке, и китайцу подарили лишний рубль за молчание.
Через два дня от Ходи пришёл свёрток, который даже разворачивать было страшно. Несколько дней Колька ходил с этим свёртком, засунутым во внутренний карман куртки – привыкал. Дома, в одиночестве, он учился брать нож в руку, то так, то этак – и пытался делать рукой движения, распарывающие воздух. Потренироваться было не на чем: в доме Ираиды мясо водилось редко, подушки было жалко, а от одной мысли о том, чтобы убить на пробу какую-нибудь собаку и испытать оружие в действии, у Николая сразу темнело в глазах и сердце закатывалось в желудок. Наконец Колька поставил себе срок: три недели. Терпеть издевательства мальчишек с улицы стало невыносимо.
Но через неделю после покупки ножа по улице Левый Берег пошёл слух, что Задонские переезжают из Закаменки – в какой район, Колька не запомнил. За день до отъезда Сашка и Николай случайно встретились на улице по дороге из школы. Вокруг никого не было.
– Да, жалко – уезжаю я, – насмешливо произнёс Сашка, подходя к Куликову близко, на расстояние двух шагов. – А вот должок-то с тебя я так и не получил. Что будем делать?
– Ты соврал, Задонский, – сказал Колька, нащупывая в кармане нож, завёрнутый в носовой платок. – Это нечестная игра.
– А ты чисти уши-то по утрам, Куликов, вот и слышать будешь лучше, – Задонский смотрел с прищуром, и его длинный нос, казалось, стал ещё длинней. – Ты слышал, что я спросил? Когда должок возвернёшь?
– Не сомневайся, верну, – Колька пытался дрожащей рукой развернуть платок, но пальцы путались в тряпке, внезапно ставшей влажной и тугой. Сашка усмехнулся и, задевая врага плечом, прошёл по улице дальше. Ножик уже лежал в Колькиной руке, но Задонский, к ужасу или счастью, отошёл на несколько шагов. Отошёл, но внезапно вдруг остановился и обернулся, посмотрев Кольке прямо в глаза.
– А что это там у барчука в кармане, а? – улыбаясь жутко и бесстрашно, спросил Сашка.
Куликов напрягся и помертвел лицом. «Ну вот и настало время», – пронеслось в его голове. Не достать нож означало струсить. Колька шагнул к Задонскому.
– Сашка, мать твою перетак! Кому я утром сказал дома за малыми смотреть, бо мамка за молоком ушла! Сашка, бес, подь сюды! – вдалеке на дороге показался Илья, Сашкин отец. Он грозил сыну кулаком и кулаком же махал, показывая: сюда иди, сюда, до хаты.
Сашка крякнул и ещё раз зыркнул на Николая, исподлобья, холодно и колюче.
– Не твоего ума дело, что у меня в кармане, – осмелев, нашёлся Колька. – Время придёт, узнаешь. Я тебя из-под земли достану.
– Это кто кого ещё достанет, кулик. В любом болоте тебя найду и перья повыщипаю, – сказал Сашка, сверкнул глазами и приставил два пальца к горлу, дескать, – урою. Потом сплюнул и пошёл в сторону своего дома, поднимая пыль старыми сандалиями.
Нож Колька выбросил в Каменку. Сразу после того, как в дом Задонских вселились другие жильцы, старая солдатка с двумя дочерьми.
Долгое время о Сашке не было ни слуху ни духу, а потом вдруг необыкновенным образом он дал о себе знать. Не так давно, казалось бы, Задонские уехали из Закаменки, не так давно закончил школу Колька, за ним и Борька – оба год проработали на заводе, отслужили в армии и поступили в Сибстрин, первый строительный институт, открывшийся в Нске. Оба брата покинули Закаменку и жили почти в центре. Да и Закаменка теперь стала не самой дальней окраиной. И потом уже ни один из братьев не мог вспомнить, откуда принесло к ним новости о Сашке Задонском. А новости были потрясающие.
Оказывается, Сашка – летал! Уже не с крыши Ульяниного дома, конечно, а по-настоящему, на первых советских самолётах. Нское сарафанное радио опередило даже прессу. Позже, через несколько недель после известия, в местной газете вышла статья про двух сибирских Александров, талантливых лётчиков – Задонского и его друга Покрышкина. Друзья уехали учиться сначала в Пермь, потом в Ленинград. Там их пути разошлись, но оба они поступили в Качинскую авиашколу и, кажется, закончили её – Покрышкин раньше, а Задонский позже.
Но потом новости о Сашкиных успехах были вытеснены другими событиями, перевернувшими жизнь Нска и всей страны. Началась война.
Николай был ранен под Сталинградом в сорок втором – из-за контузии его демобилизовали, и уже в сорок третьем он начал работать на заводе в тылу. Его жена Евдокия работала там же. Изредка приходили известия об очередном героическом боевом вылете Сашки, о сбитых им «мессерах» и о первых применениях новой тактики воздушного боя, разработанной Сашкиным другом. Писали и о присуждении Задонскому высоких наград – к концу войны он стал Героем Советского Союза и дослужился до звания полковника и командира дивизии. После войны Александр Задонский носил уже генеральские погоны.
Целая жизнь прошла, а Николай всё никак не мог забыть тот нож, который Борька когда-то купил для него на рынке у старого китайца Ходи.
Но, несмотря на это, во время нечастых встреч, происходивших преимущественно по праздникам, братья редко вспоминали Сашку Задонского. Вернее, старший брат иногда, может, и хотел поговорить о ноже и о последнем разговоре в Закаменке, но Борис его всегда одёргивал: «Закрой тему. Побереги лучше себя и Евдокию. Да и нас заодно». Борис знал, что говорил. Он-то как раз дошёл до Берлина. И не только дошёл, но и спас из немецкого лагеря девочку Варю, которая через несколько лет стала его женой. Через несколько лет – потому что после немецкого лагеря ей пришлось пройти ещё один, уже советский.
Та встреча, о которой потом до самой своей смерти будет с ужасом вспоминать Евдокия, жена Николая, произошла именно в День Победы.
Воздух был тёплый, почти летний. Николай вышел из дома в шляпе и в штатском, в простом сером костюме, только на пиджаке ярким пятном горели орденские планки. Центр города был перекрыт из-за военного парада, который начинался через полчаса. Николай шёл в направлении от центра по скверу, разбитому напротив штаба Сибирского военного округа. Через десять лет штаб перенесут, а сквер расширят, да и День Победы уже будут праздновать не так. Наступят тёмные времена, люди потеряют прежние цели и станут проклинать то, что раньше было для них священно. Иногда я думаю о том, как хорошо, что дедушка не дожил до девяностых.
Вдалеке по аллее сквера навстречу Николаю двигалось несколько фигур. Две – он видел расплывчато, но понял сразу – были одеты в парадные открытые мундиры синего цвета. Две другие фигуры – в мундиры цвета морской волны. Один человек – в защитный плащ и синие брюки. И ещё какие-то люди шли вокруг, там и тут – но Николай смотрел только на военных. Они приблизились, и Николай замер. Он остановился, вытянулся и взял под козырёк.
Силы были не равны. Их пятеро, а он снова один. Но Николай не испытывал страха, как много лет назад, а чувствовал радость. Радость и гордость. Потому что такой день. Такое время. А скоро вообще наступит коммунизм, время забвения старых обид. Когда главнокомандующие Сибирским военным округом прошли, он опустил руку и тронулся с места.
– Старший лейтенант Куликов, круу-гом!
Николай обернулся. За его спиной стоял Сашка. Вернее, генерал Александр Ильич Задонский.
– Здравия желаю, товарищ генерал.
– Ну, Николай… Ну, здравствуй.
Генерал молча смотрел старому знакомцу в глаза, как тогда, в Закаменке. Николай тоже молчал. Он стоял уже не навытяжку, но с места не трогался. Наконец произнёс:
– С Днём Победы, товарищ генерал.
– И тебя с праздником, кулик – не велик. Видишь, я всё помню, – Генерал так же пристально следил за каждым движением собеседника. Он только обернулся на одно мгновение к своим спутникам и махнул им, дескать, идите, я догоню, – и снова уставился на Николая. – Жаль, что вот так, на бегу – но, брат, давно я хочу тебя спросить. Скажи мне, только честно. Не крути. Тогда, в Закаменке. Помнишь?
– Так точно, товарищ генерал. Помню.
– Что в кармане у тебя было? Тогда, когда мы в последний раз беседовали? Когда отец меня позвал?
– Нож был в кармане, товарищ генерал.
Задонский ещё секунду молча смотрел на Николая. Потом отступил на шаг.
– Нож, значит, – усмехнулся. – А ты смелый, кулик.
– Так точно, товарищ генерал. Не жалуюсь. Никогда не подставлял спину. – Дед сверкнул глазами и внезапно добавил: – И спора не нарушал. У кого как, а у меня всегда всё по-честному.
– Да уж, вижу, – усмехнулся Задонский. – Только разговорчив ты чересчур.
– Виноват, товарищ генерал, – и Николай вытянулся в струнку.
– Ну, бывай, кулик. Спасибо за честность. Может, встретимся ещё. – Насмешка не уходила из глаз генерала, но была уже не строгой, не злой.
Николай вскинул подбородок, а Задонский развернулся и быстрым шагом двинулся догонять своих спутников в парадных генеральских мундирах.
– Что, так и сказал: «Ещё встретимся»? – бабушка Дуся, строгая и высокая – выше деда на целую голову, – по старой привычке ходила вдоль маленькой кухни, два шага туда, два обратно, потрясая руками и теребя платье. – Ты вот хоть понимаешь, Коля, чем тебе это грозит? Что всех нас ждёт после твое го разговора?
– Дуся, прекрати, я тебя прошу. Ничего не будет. Александр не такой человек.
– Да? А ты мне скажи, с чего это вдруг генерал с лейтенантом первым на улице заговаривать стал, а? – Бабушка села на табуретку и закрыла лицо ладонями. – В общем, так. Что бы там ни было, а на всякий случай вещи надо собрать.
Дед вскочил, со всех сил толкнул стул ногой, и тот громыхнулся на пол. Ушёл с кухни в дальнюю комнату, прилёг было на кровать, но потом вдруг резко встал, почти бегом рванул в коридор, сунул ноги в старые свои ботинки, накинул плащ и вышел на улицу.
Какие-то прохожие, увидев человека в костюме с орденскими планками, лежащего возле скамейки в Центральном парке, вызвали скорую, и деда с сердечным приступом увезли в городскую больницу.
Впрочем, он ушёл оттуда на следующий день.
А Задонский так и не появился. Он умер в восьмидесятых, всего на год опередив дедушку, и дедушка, узнав о смерти генерала, снова сидел на кухне и плакал.
Я думаю, что, может быть, генерал-то как раз и знал, где и когда они встретятся, – а бабушка не угадала, что же на самом деле хотел тогда сказать старый лётчик. Просто есть другие, правильные места, кроме шумного городского сквера, такие, чтобы мужчинам можно было спокойно поговорить о старом споре и о брошенных в воздух камнях.
Золотариды
Все мы, и пятиклашки, и малышня, – жили в «Дзержинце» только один сезон, то есть учебную четверть, а они оба, Золотарёв и Золотарёва, работали здесь всегда. И летом, и осенью, как сейчас, и даже зимой, когда море было уже холодным и в нём нельзя было купаться. Всё равно школа была открыта, и лагерь принимал детей со всего Союза.
Когда дома шли разговоры о том, чтобы отправить меня к морю, я даже и не поняла сначала, что Евпатория – город. Я думала, эта Евпатория – такое учреждение, большая специальная лечебница возле моря. А тут – надо же, даже на карте она есть, и построена не Советским Союзом, а какими-то древними царями, греками и скифами. Керкентида! Царь Митридат Евпатор Четвертый! Екатерина Вторая! Золотарёвы Татьяна Николаевна и Александр Викторович!
Жили мы в двухэтажных корпусах, в комнатах по десять кроватей в каждой. Кровати стояли в два ряда, деревянные. Море было далековато от корпуса. Но я, после отбоя, лёжа – вторая от двери в левом ряду, – часто придумывала, как будто ночью, тихо, когда все спят, море вспенивается и заполняет берег, парк и дорожки, да и сами корпуса, и вот наши кровати – не кровати уже, а лодки, качаются на приколе, стукаются бортами друг о друга, опускаешь руку – а пола-то нет, там холодная водичка, водоросли и скользкие рыбки, рапаны и мягкие, словно вспухшие от воды деревянные щепки – может, даже остатки древних кораблей. А в вожатской комнате, за стенкой, раскачивается кровать-лодка наших воспитателей, и они лежат на её дне, обнявшись.
Утром по расписанию у нас были лечебные процедуры и купание. Днём, после сончаса – три-четыре урока, основные по школьной программе. Потом нас вели на ужин. Были и мероприятия – смотр военной песни, например. Или поездки в колхозы на сбор урожая. Все эти развлечения устраивали нам воспитатели.
Золотарёвых мы называли «по-местному», по-гречески: Золотариды. Если бы греки не проиграли войну скифам, а те османам, а те – русским, то Татьяна Николаевна и Александр Викторович, наверно, так бы и звались: Золотариды. Они были – наши боги, а может, титаны или цари, они сопровождали нас всюду и пытались влезть во все наши дела, а мы прятались, носили в головах, а иногда – подмышками, свои тайны размером с печенье или с кусочек хлеба. Тайны прятались под матрац или в наволочку, но боги были вездесущи и всегда точно знали, в какой лодке-кровати схоронена заначка.
Ещё я помню поездку на бахчу. На огромных полях, в траве и росе, под солнцем, лежали, благоухая, опрокинутые лицом к солнцу дыни и арбузы с гулким звоном внутри. Каждый арбуз – тёплый, как будто живой – такой круглый толстый неподвижный зверь, живущий в листьях, лежащий, прижавшись к земле бледной плоской щекой. Он дышит в траву и молча о чём-то думает внутри своей гладкой головы. Пуповина, которой он привязан к корню – иногда зелёная, а иногда уже совсем сухая, коричневая. Он отпочковался от стебля и хочет свободы. Ты срываешь его и несёшь в большую кучу на краю поля. Оттуда его когда-нибудь заберёт глухо урчащий грузовик, а сейчас круглые плоды лежат, как пирамида, под солнцем – небольшая, но почти египетская пирамида, а мы – рабы в набедренных повязках, сделанных из сброшенных с плеч курток, бегаем по полю в одних футболках – почти октябрь, но жарко, жарко! – и таскаем к этой зыбкой конструкции большие тёплые головы, сорванные с земли. Одно строение, выросшее над полем – зелёного цвета, другое – жёлтого. Дыни и арбузы.
Ни у кого не оказалось ножиков – Золотариды отобрали у нас все острые предметы ещё в начале сезона – а так хотелось попробовать на вкус все эти ягоды-фрукты. Татьяна Николаевна подошла к галдящей группе девчонок и, улыбаясь, со знанием дела, кулаком с размаху расколола маленькую жёлтую дыньку. В этом было что-то первобытное, взмах и звук лопающейся кожуры, хруст плода. Я помню и сейчас: берёшь в руки дыню, тяжёлую, покрытую шершавой коркой, похожую на растрескавшийся сосуд, драгоценный, древний, кладёшь на землю, со всей силы размахиваешься и – по её продолговатому телу проходит дрожь, и липкий сладкий сок течёт из трещины. Разъединяешь половинки, и вот уже руки по локоть облиты нектаром и амброзией. Каждую половину нужно ещё раз разломить, а дыньку поменьше – ту можно вообще вывернуть наизнанку, и – вот оно, ты ныряешь во влажную ароматную мякоть, зарываешься в неё лицом, глотаешь, пьёшь сок взахлёб. Медовые капли текут у тебя по лицу, по рукам, по шее, заползают на грудь под футболку, ты размазываешь их – всё равно, пусть, пусть! Это солнце течёт у меня по рукам, это его я пью из осколков разбитой амфоры.
Час спустя у нас под ногами уже валялись разбросанные обкусанные корки, жёлтые и зелёные, с остатками розовой и белой мякоти. Колхозники оказались щедрыми: дыни с арбузами можно было есть, пока не лопнешь, – и мы наедались ими впрок, наполнялись божественной пищей, соловели под высоким крымским солнцем. Можно было стаскивать арбузы и дыни в автобус, сколько сумеешь унести. Можно было завалиться на спину, в траву, лежать среди не сорванных ещё плодов, прижиматься затылком к твёрдому круглому боку и смотреть в небо, как будто ты тоже арбуз. И так валяться, пока не затечёт спина.
Пришло время уезжать с бахчи, но Золотариды куда-то пропали. Два автобуса уже стояли возле поля, и вроде бы никто никуда не спешил, но все понимали, что почему-то отъезд затягивается. Кто-то из мальчишек по секрету сказал мне, что на соседнем поле, куда нас не пустили, совсем недалеко, за продолговатым бревенчатым складом, растут какие-то совершенно чудесные арбузы, но фиолетовые внутри. Пока воспитатели не объявились, мы побежали туда – сорвать хотя бы парочку и взять с собой в лагерь.
Мы добежали до склада, мальчишки свернули на дальний угол запретного поля, а я хотела забежать с другой стороны, в обход строения. Я бы выскочила из-за сарая на просеку и сорвала бы самый большой и красивый белый арбуз. Но вдруг я услышала голоса взрослых и остановилась. За строением кто-то был. Там стоял некто, и он не просто там стоял, а разговаривал, вернее, кричал на кого-то, а тот, другой, даже не оправдывался, а просто тихо что-то отвечал.
– Как ты могла это сделать! …Зачем! За что! Да это не было бы проблемой! Да какая разница! Какая теперь уже разница! …Ты понимаешь, что это – конец! Да, именно конец света. Для меня! Для меня это конец света! Понимаешь ты это, дура? Что?.. Нечаева! А ты что здесь делаешь?!! А ну быстро марш к автобусам! Я сказал!
Последняя фраза была обращена ко мне: Золотарид стоял напротив меня, красный и злой, с мокрым лицом, наверное, он был весь тоже в арбузном соке, а его жена молча стояла рядом и тоже смотрела на меня. Я чувствовала себя самым ужасным на свете преступником.
– Александр Викторович, я хотела…
– Я сказал, все по автобусам, Нечаева! Все! Быстро! По автобусам! Твою мать…
И вот я разворачиваюсь, изумлённая и испуганная чем-то, спотыкаюсь, бегу обратно и кричу:
– Витька, Мишка!.. По автобусам, уезжаем!
– Уезжаем!
Они бегут, и я бегу, и у них прекрасные белые арбузы, целых три, а у меня ни одного, и я выпрашиваю у мальчишек один, а они дразнятся и не дают мне ничего, только хохочут и обзывают меня шваброй.
– Уезжаем!
И мы садимся в салон, душный, раскалённый, и Золотариды пересчитывают нас, а я рассказываю на ухо подружке, что там сейчас было за складом, рассказываю, поглядывая на воспитателя, а он оборачивается и смотрит на меня, оглядывается только один раз, но очень зло, и лицо его – красное и блестящее. И я замолкаю. Потом Золотарид кричит на мальчишек, грозится им, что они останутся без полдника, а те вопят и не слушаются, какая может быть столовая, когда весь автобус набит лучшим в мире полдником, подарками с бахчи.
Потом автобусы долго едут вдоль берега, и за окнами – синее и жёлтое, только синее и жёлтое. Мальчишки орут, поют песни, хохочут, а Золотарид всю дорогу молча сидит на своём переднем сиденье, опустив голову, сидит, сгорбившись, и не оборачивается. Он, наверное, объелся арбузами и спал всё время, пока мы не приехали обратно в лагерь.
Луковище
У неё была такая странная, горькая фамилия – Луковище.
– Только никому не говорите, что вы моя тётя, – когда Лёша мямлил и куксился, его тело делалось угловатым, а лицо мягким и бесформенным. – Я сказал, что вы просто родственница. Дальняя родня жены. Если можно, не распространяйтесь. Без обид, тёть Сань?
Саня улыбнулась. Она не обиделась. Не до жиру, как говорится.
Она вообще, кажется, перестала обижаться. На время или навсегда перестала – неизвестно, но с обидами было ещё тяжелее, чем без них. Так что – спасибо. Приютили – спасибо. Поддержали – спасибо. Не вышло – тоже всё в порядке.
Снег дребезжал за окном, снег, похожий на телепомехи – нервный, горизонтальный, расплывчатый. Снег, город, Саня. Геометрические фигуры, и – точка. Из-за стойки администраторов хорошо просматривался строго огороженный участок сизого неба. Он, казалось, неритмично подёргивался.
Иногда Саня разрешала себе вот так «зависнуть» и почувствовать себя отдельно от всего, что её окружало. Это обязательно нужно было делать: хоть по дороге домой, хоть на работе, хоть за мытьём посуды. Иначе терялось ощущение того, что она живёт. Заставить чувствовать себя живой иногда было очень трудно. Но без этого вообще всё теряло смысл. Оставалась только череда бессмысленных движений, автоматизмы и страх.
Вряд ли сотрудники салона «Автошик» знали, что новый колл-менеджер – Лёшина тётя. Но как же неловко было Лёше встречаться в коридоре с Сергей Сергеичем, который, казалось, всегда был задумчив и погружён в себя, но теперь, после того как тёть Саня получила работу, Сергей Сергеич, кажется, немного усмехался, встречаясь глазами с Лёшей. «Вот засада. Ну всё, я у него под ногтём, – думал Лёша с досадой. – Чёртовы семейные дела».
Клиенты терпели. И южнорусский Санин говорок, и её беспомощность, и ошибки. Менеджер Луковище путала номера заказов. Владелец «тигуана» приехал ремонтироваться, а его запчастей на складе не оказалось. Владельцу «Киа-Рио» пришёл дорогой корейский инжектор вместо дешёвого контрактного – Саня помнила, что нужно перезвонить клиенту, но звонок затерялся. Может, снег тому виной. О записанных на одно и то же время клиентах в «Автошике» уже ходили каверзные байки с присказкой «на грани увольнения».
– Луковище уволят, это просто вопрос времени, – говорили и менеджеры, и мастера, и сменщицы. – У директора кончится приступ милосердия, и всё встанет на свои места.
Сотрудницам, сидящим рядом и напротив, давно было уже ясно, что настал период, когда ничто уже не могло оправдать Санино раздолбайство. Ни внешность – даже в свои пятьдесят с небольшим ухоженная Саня была похожа на известную итальянскую актрису из семидесятых, и никто никогда не угадывал настоящий Санин возраст. Нельзя было сослаться и на отсутствие опыта, потому что Луковище работала в «Автошике» уже целых пять месяцев. Что до политики, то постановлением директора год назад на рабочем месте были запрещены беседы о войне, которая сотрясала соседнюю страну. Такие разговоры расшатывали и без того неустойчивую эмоциональную обстановку в коллективе, провоцировали обсуждения на повышенных тонах и взаимную ненависть. Саня была «оттуда». Ей сочувствовали и помогали вещами, но неприкаянность беженки тоже не могла быть оправданием плохой работе. Тем более что в последнее время в семье у Сани вроде бы всё понемногу утряслось. Ей сделали временную регистрацию, видимо, нашлись добрые люди. И ей самой, и дочке. Полтора месяца назад Луковище стала бабушкой. Значит, и внучке тоже.
О том, куда делся муж дочери, Саня старалась не говорить. Да никто и не выпытывал. Хотя соседкам очень хотелось. Особенно хотелось расспросить Саню о том, почему она с семьёй приехала именно в Петербург, а не в какую-нибудь деревню Александровские Зори, где всегда нужны доярки и фермерши.
Поначалу сотрудницы улыбались Сане, старались её растормошить и вызвать на откровенность, а потом уже и перестали обращать внимания на её чудачества. Неприлично лезть человеку в душу.
Только Сергей Сергеич, Лёша, менеджер Лена и бухгалтер знали о том, что у Сани были проблемы с разрешением на работу. И что трудится она вместо Лены, которая ушла в декрет, но, если судить по бумагам, Лена никуда не уходила. Маленькая бухгалтерская хитрость и согласие обеих сторон, и вот уже Лёшина тётя работает на стойке у телефона, деньги идут на Ленину карточку, но Саня ежемесячно подъезжает к Лене за оговоренной суммой. Сумма меньше официальной зарплаты, но Саня рада и этому.
Может быть, если поискать, постоять в очередях и пообивать пороги, Саня бы нашла себе что-то получше и постабильнее. В «Автошике» знали, что у Сани высшее гуманитарное образование, но о диссертации по Бёрнсу не знал никто, да и слава Богу. Лишнее это всё.
Хорошо, что пошёл снег. Декабрь уже, хватит сырости, а то всю осень мы прыгаем через лужи. И темно весь день, но какая разница, если внутри вообще никогда не светло. Если такая тишина вдруг попалась в руки, что только и заботы, чтобы держать эту тишину и не уронить. И жить с оглядкой на неё. Дома – молчать о самом важном, а на работе – вообще молчать. Невеликая цена за жизнь, если уж совсем честно. Молчишь и молчишь. А что до очередей и бумаг, что до этих длинных чиновничьих столов – то это просто такое упражнение. Отжимание гордости. Сходила за справкой – отжалась. Сбросила полкило. Доказала, что имеешь право жить здесь ещё год. И работать, спасибо Сергей Сергеичу. И Лёше, конечно, тоже спасибо. Вот и у внучки в свидетельстве о рождении теперь будет написано: «Санкт-Петербург». Зять проклянёт, а внучка всё-таки, может быть, вырастет и вспомнит бабушку. И доброе о ней скажет. Хотя – кто знает, что она там скажет. Может, забудет. Словно и не было на свете человека, который когда-то копался в литературных переводах, а теперь тупо тыкает в кнопки корпоративной телефонной трубки и пытается изображать сотрудника фирмы. Отпечаток, не человек. Луковище, одно слово. А всё равно – не умрёшь вот так просто. Не пускают. Да и рано ещё.
Снег повалил щедро, по-зимнему. Забелил крыши машин, превратил их в гладкие гипсовые слепки, в безликие заготовки на полках ленивого скульптора. Сергей Сергеич вышел из здания, потоптался возле своей «мазды», подумал и повернул в сторону метро. В подземке сухо, а сегодня ещё и быстрее, чем на колёсах.
Грядёт совещание директоров, подведение итогов года. Луковище в январе всё равно придётся увольнять. Вернее, сказать ей, что её услуги больше не нужны. Даже не потому, что она не справляется. Просто колл-менеджер Лена собирается вернуться на работу. Непонятно, что там творится у Лены в семье, да и Сергей Сергеичу это безразлично, но, если работник готов приступить к своим обязанностям, несмотря на декретный отпуск, директор не имеет права препятствовать. Лене тоже нужны деньги, и она ни в чём не виновата.
А вот Сергей Сергеевич виноват. Он не может понять, в чём его вина, но уже несколько дней нет ему покоя. Что-то такое ноет и свербит внутри, от чего приходится отмахиваться, выкручиваться и заставлять себя искать во всём позитив, но с позитивом у Сергей Сергеича плоховато получается. Особенно когда в голове вертятся мысли о Сане, о Лене, об этом проклятом Лёше, будь он неладен. О том, что заварушку устроил кто-то там, наверху, а разгребать придётся ему, Сергей Сергеичу. Так же, как разгребают снег вокруг напрочь занесённого и заледеневшего автомобиля.
Хорошо, что завтра обещают конец снегопада. Может, снег растает сам. Хотя в этом тоже нет ничего хорошего – до самого Нового года мы снова будем прыгать через лужи. Прыгать, скользить, поддерживать друг друга и говорить – спасибо. Поддержали – спасибо. Не вышло – тоже всё в порядке.
«Это не зов, не приказ, даже не приглашение. Вы можете пойти, а можете и не пойти. Вы можете просто слушать друг друга, сидя в разных углах зала – и связывает вас только взгляд.
Когда вы идёте в паре под музыку, делаете “квадрат”, “крест” или “сэндвич”, вы одновременно и принадлежите себе и не принадлежите. Партнёрша слушает партнёра всем телом – не ушами и не корпусом, а каждым волоском на коже, она расслаблена, она доверяет. Партнёр не просто управляет дамой, потому что дама не аппарат, чтобы ей управлять. Мужчина – само сердце нового существа, которое называется парой. Он ветер, а партнёрша – шлейф.
Контакт должен быть максимальным. У вас соприкасаются грудь и головы, ноги тоже время от времени касаются друг друга – чувствуют! Не бойтесь друг друга, это самое главное – не бойтесь…»
Мои подопечные танцуют. Ноги, спины, плечи, наклонённые к партнёру «домиком». Гардель поёт о «далёкой земле своей», на которой он хотел бы умереть, и о том, что лошадь, на которую он ставил, отстала от фаворита на одну только голову. Маленькая эстрада с более-менее ровным полом, в закутке парка, на дальнем краю платановой аллеи. Август, сезон перевалил за середину. За короткий двухнедельный отпуск нельзя научиться танцевать аргентинское танго по-настоящему, но можно вдохнуть его хмель и чуть-чуть, понарошку, опьянеть. Вообразить себя завсегдатаем маленьких портовых милонг. Несерьёзные отдыхающие, не знающие, как убить время вечером, приходят сюда слушать старые ритмы, гитару и бандонеон, чтобы потом пойти по набережной, в одиночку или с кем-то вместе, в смутной тоске, которая легко забывается. По сути, неважно, умеете ли вы танцевать. Проводить? Ну, разве что до набережной. Что ж, проводите.
В это время суток работающие горожане обычно идут домой, а курортники – снова, в который уже раз за день, к песку и воде. На светлой песчаной полоске тоже происходит своя жизнь. Чебуречник тащит на немноголюдный уже пляж эмалированное ведро, в нём киснут жаренные в масле огромными пластами теста с подобием фарша внутри – и всё это пахнет цыганщиной и разгильдяйством. Парочка пьёт дешёвое вино из пакета, женщина откинулась на пластмассовом шезлонге, положив руку на песок ладонью кверху. Мужчина в светлой рубашке сидит рядом и льёт в одноразовый стаканчик красное сухое цвета шоколадной космеи.
Праздничный дух летних курортных городков – не для местных жителей, мы ему подыгрываем, мы его аккомпанемент, а танцующие – это вы, да-да, вы, но танцующие уходят, а музыка остаётся, она продолжает звучать даже тогда, когда ни одна пара не выходит в салиду. Что вы говорите? Нет, спасибо. До свидания, нет-нет, не стоит, послезавтра встретимся на занятии.
Ничего не произойдёт в моей жизни больше – будет всё то же самое, вот, к примеру, эти платаны, липы и ели, странно прижившиеся в нашем тёплом краю. Только уроки танцев, только пары – чужой человек плюс чужой человек равняется танец, моё дитя, живущее несколько минут, одну недолгую танду. Смешно.
Так я иду вдоль набережной, и все эти неумные мысли лезут в голову потому, что я устала, проголодалась и больше нет сил слушать Гарделя. Мой сезонный заработок – сплошные слёзы, из года в год ничего не меняется, но я и не хочу менять. Дочь уехала, ученики приехали, студия работает, лето движется к концу.
Я не завсегдатай уличных кафе, но сегодня мне хочется передохнуть, сесть за столик, под зелёный навес с надписью «Туборг». Сажусь, поворачиваюсь вполоборота к улице. Лимонад? Да, принесите, пожалуйста, лимонад. И больше ничего. Только лимонад.
Невысокие круглые фонари, стоящие вдоль набережной, похожи на огромные порции мороженого. Я сижу и наблюдаю за тем, как туда-сюда мимо меня ходят люди, праздные и деловые, разговаривают о тысяче разных вещей и ни о чём вовсе. Несут в пакетах пляжные вещи, фрукты, книжки, запотевшие пластиковые бутылки. Пёстрый уличный мусор скапливается вдоль бордюров, всё отжившее свою короткую дневную жизнь сбивается к обочинам, чтобы потом исчезнуть в чёрном мусорном мешке ночи. Я скольжу взглядом по поверхности картинки – точно так же я рассматриваю на улице, проходя мимо, репродукции местных ренуаров, их ненастоящее, маслянистое море, столики, портреты посетителей уличных кафе, прописанные нарочито рваными и яркими мазками. Я нечётко вижу детали, только некие разноцветные штрихи, но нет резона заглядывать каждому встречному в глаза глубже, чем получается.
Странным образом мой взгляд останавливается на человеке, сидящем за столиком напротив, лицом ко мне. Это пожилой человек, мужчина, ему далеко за шестьдесят. Одет он во что-то летнее и светлое, на голове шляпа, ноги вытянуты в проход, рядом со столиком – тросточка. Седые усы, тёмные глаза, а подробности – нечётки. Было бы глупо, если бы я сейчас достала из сумочки очки специально для того, чтобы разглядеть его лицо. Но он смотрит на меня. Сощурился, чуть запрокинул голову. Смотрит, не отрываясь. Я тоже, не отрываясь, смотрю на этого пожилого мужчину. Просто молча смотрю.
И меня вдруг окатывает тёплая волна, это происходит независимо от моего сознания. Чьи-то руки подхватывают моё тело, внезапно ставшее маленьким, кружат его, и пространство съезжает слева направо и вверх – я вдруг вижу нашу старую квартиру на Красном проспекте в Новосибирске, где я родилась, а родители жили ещё вместе. Я вижу зелёную обивку дивана, продолговатое зеркало на дверце поцарапанного шкафа цвета тёмного ореха, и в этом зеркале – молодого мужчину, он смеётся и держит на руках ребёнка в цветной распашонке. Лицо ребёнка разукрашено метиленовой синькой, этот ребёнок – я, я знаю это точно. Я вижу своё отражение в зеркале, противное лицо ветряночного чудища, и мне становится страшно, я плачу, а мужчина что-то напевает, тормошит меня, поддерживая подмышками, смотрит на моё страшное размалёванное лицо и повторяет: «Синенький цветочек ты мой, си-и-и-ненький!» А потом вижу бабушку, и себя уже постарше, классе во втором, и бабушка отчитывает меня: «Такая же лентяйка, как твой папенька. Тоже приходил домой и весь вечер валялся, ноги задрав к потолку!», и это чувство стыда за себя, за «папеньку», за бабушку, и вообще – хоть провалиться сквозь землю… А ещё фотографии: чёрно-белые свадебные мамины фотографии, на них отец молодой, высокий, черноволосый. И ещё страничка в Интернете, Викентьев Николай Витальевич, директор новосибирского завода номер 60. Тяжёлые глаза, усы и залысины по бокам невысокого лба. Телефонный звонок – здравствуй, папа, не узнаёшь, может, лучше с вами на Вы, у вас была дочь, помните? – нет, этого не может быть, ну как поживаешь, да, да, если что-то нужно – звони.
