Гэри Ван Хаас

Создатели

Миру…

Клинок я видел ледяной,

Над изобильным краем он

Рукой жестокой занесен.

Здесь алчность держит строй!

Я слышал, гимны ей поют

За морем в биваках,

И письмена ее читал при меркнущих свечах.

Лихие дни грядут!

Гласила тусклая скрижаль:

«Чего добром не даст мне враг,

Неся мучения и страх,

Отнимет злая сталь!»

Сына Божьего распяли,

Чтобы смыть грехи людей,

А солдат на смерть послали,

Чтоб нажился богатей! «Современный боевой гимн республики» Марк Твен, 1901 год

Глава 1

Черные тучи грозились пролиться дождем. Дэниэл вышел из надежно охраняемой укрепленной студии и направил машину в каменный ад раздираемого войной Южного Лос-Анджелеса. Чем дальше он проезжал в Зону экономического развития, тем хуже становились дороги. Западный комитет по ресурсам и энергетике разрешил жителям зоны пользоваться электричеством до четырех часов в сутки и получать по два галлона воды на семью. Таким образом комитет пытался предотвратить бунты, когда правительство в очередной раз вывело с юга войска Национальной гвардии. Нового вторжения ожидают не позже, чем через месяц. Дэниэл мрачно сообщит о нем на фоне кадров, снятых камерами слежения с треугольных беспилотников телекомпании «Глобнет», которые кружат над сельскими районами и местами важных событий, как стаи черных стервятников.

Сегодня в вечернем выпуске новостей Дэниэл Руперт назвал новые правила «энергичной мерой для повышения благосостояния и расширения возможностей жителей Южного Лос-Анджелеса». Он спрашивал себя, подходит ли для такого случая слово «повышение», ведь оно подразумевает, что какое-то благосостояние у людей уже есть. Конечно, за это слово, так же как за всю бодрую интонацию новости, отвечала телекомпания. Рядовой ведущий новостей не мог предлагать правки. Руперт был просто симпатичной «говорящей головой», и зрители верили любым его сообщениям, даже если он лгал.

На разбитом шоссе 405 его новый отполированный «Форд Блюхок» 2035 года с низкой подвеской бросался в глаза, как щедрая приманка. Каждый раз, проезжая под заброшенным путепроводом, Дэниэл прибавлял скорость. Иногда в темноте под мостами скрывались налетчики, выжидавшие привлекательную добычу. Они останавливали машины, заложив в трещины дороги самодельную взрывчатку, или старым добрым способом – автоматной очередью. По крайней мере так Руперт объявлял в новостях по местному телевидению. Грань между реальным миром и картинкой для аудитории казалась ему зыбкой и проницаемой, потому что он и сам не знал, когда говорил правду, а когда нет. Он просто зачитывал текст.

На этом участке шоссе все въезды на федеральную автостраду были засыпаны мусором и обломками после землетрясения. По сторонам от дороги, огороженной ржавой колючей проволокой и железной сеткой, тянулись старые бетонные здания. В большинстве из них свет не горел, и лишь изредка в каком-нибудь оконном проеме вспыхивал красный отблеск открытого огня. Четыре часа электроснабжения, пожалуй, были преувеличением. Может быть, Западный комитет по ресурсам и энергетике подавал электричество на час, а скорее всего, не подавал вовсе. О смягчении правил просто объявили, чтобы жители безопасных оазисов, вроде Беверли-Хиллз и округа Ориндж, думали, будто о дикарях с юга хоть как-то заботятся.

Недели через три-четыре Руперт будет зачитывать перед камерой новое сообщение: жители Южного Лос-Анджелеса намеренно повредили трансформаторы и линии электропередачи или использовали поступавшее электричество для организации восстания, поэтому энергоснабжение необходимо снова прекратить. Коллеги Руперта соберутся на аккуратно постриженном поле для гольфа, где деревья скрывают электрошоковый забор из колючей проволоки. Они будут потягивать напитки со льдом и качать головами, сокрушаясь, что этим людям просто невозможно помочь.

Чтобы поддержать официальную версию, район снова оккупирует Национальная гвардия. Несколько сотен подростков и молодых мужчин схватят и упекут в переполненные особые тюрьмы, а состоятельные господа вернутся к обычной жизни и будут довольны, что все возможные меры приняты.

Руперту не следовало ездить на юг. Он жил на севере, в районе Бель-Эйр, у него был трехэтажный дом в безопасном коттеджном поселке за высокой стеной. Окна всех особняков выходили на сквер с игровой площадкой, которую откормленные местные дети обходили стороной. На юге Руперт был чужаком.

Поездки в южную зону, конечно, не противоречили закону, но вызывали большие подозрения. Вести себя подозрительно было опаснее, чем совершить преступление. Одних домыслов было достаточно, чтобы отправить человека в особую тюрьму. Хотя Руперта с его профессией и положением скорее поместили бы в карательную психиатрическую больницу – живое воплощение ночных кошмаров. А может, просто убили бы: всегда стоит надеяться на лучшее.

Он добрался до нужного выхода, миновал загроможденную офисную парковку, подъехал к воротам с надписью «СКЛАДЫ», поднес пропуск, и ворота со скрипом открылись. Когда в Южном Лос-Анджелесе отрезали электричество, «СКЛАДЫ» получали питание от собственных аккумуляторов. Это привлекало арендаторов.

Руперт двигался по переулкам из низких кирпичных гаражей со ржавыми замками на дверях, доехал до склада номер 332 и остановил машину. Он вышел, вдохнул ночной воздух с привкусом гари и озона. Дверь за ним тихонько закрылась. Производитель обещал, что автоматическая дверь будет «бесшумной, как шаги дворецкого». Руперту делалось не по себе от такой рекламы.

Машина закрылась, а стекла потемнели, чтобы в случае чего грабители не могли заглянуть в салон. Руперт отключил систему навигации. Если бы у кого-то появились вопросы, Руперт объяснил бы, что навигатор сломался, а он не успел показать машину механику. Никому бы и в голову не пришло, что он сам отключил навигацию: ни один человек в здравом уме не рискнет сбиться с безопасной дороги, отмеченной на карте. Правда, он понимал, что через несколько недель такое оправдание будет неправдоподобным.

Ему всегда нравился старомодный замок на двери склада и металлический ключ от него. Это был единственный ключ, который он мог подержать в руках. Машина, дом и офис закрывались на биометрические замки. Предмет, который предполагал секретные дела в местах, не отмеченных на карте, тоже мог вызвать серьезные подозрения.

Замок заскрежетал и открылся. Руперт откинул щеколду, с которой полетели хлопья ржавчины, поднял дверь гаража и вошел. Дверь позади него с грохотом захлопнулась.

Он зажег фонарик. Луч скользнул по наваленной мебели: кушетке, побитому молью креслу, сломанному пуфику, кофейному столику, пыльным картонным коробкам с отсыревшими книгами и тряпками. Это были не его вещи. Когда Руперт снял склад, весь этот хлам, оставшийся от чьей-то жизни, уже был здесь. При оформлении аренды управляющий складом, полуслепой старик по имени Карлос, избегал говорить о вещах предыдущего арендатора, хотя, конечно, обязан был от них избавиться. Но Руперт ничего об этом не сказал и не стал утруждаться уборкой. Гора барахла превращала это место в обычный на первый взгляд склад, Департамент террора не стал бы тратить время на его проверку.

Снаружи в ночи раздался долгий пронзительный свист и грохот. Выстрел из гранатомета. Местные опять воевали – то ли с властями, то ли друг с другом. Пол словно ушел из-под ног, с потолка осыпалась горсть пыли, а потом все снова стихло.

Руперт открыл нижний ящик шкафа и сдвинул вперед кучу папок. Из глубины он достал свое самое ценное сокровище – серый кубик размером почти с кулак, покрытый блестящей гравировкой из китайских иероглифов. Единственное английское слово было напечатано на дне кубика: «СиноДин» – и серийный номер. Прибору было три или четыре года, но он был гораздо современнее любого, доступного покупателям без разрешения. Департамент террора разрешал только те портативные устройства, которые медленно работали. Агенты предпочитали, чтобы люди пользовались домашними или офисными сетями, информацию из них легче отслеживать и записывать.

Он подключил внешние элементы: очки, наушники, перчатку для ввода данных и поборол желание проверить, нет ли кого за дверью. Территория складов огорожена, и попасть туда можно только через ворота. Вдруг он пожалел, что не снял еще один склад, чтобы оставлять там машину. В этом районе любой транспорт не старше десяти лет выглядел подозрительно. Сейчас его машину могли заметить только вертолетные патрули, но он опасался их больше, чем бандитов. Те всего лишь ограбили бы его и, возможно, убили. Департамент террора куда страшнее.

Он загрузил китайский передатчик данных и в ту же секунду погрузился в мир иероглифов. Прозрачной виртуальной рукой он выбрал значок переводчика и увидел понятные английские слова. Руперт не знал ни китайского, ни какого-либо другого языка, кроме английского. Изучать иностранный язык было непатриотично, а значит, опасно.

Он зашел в информационный архив «Боливарнет», один из сотен доступных ему сайтов. Все они были вне закона и обычно закрыты для просмотра. Руперт искал «необработанные» новости, которые не прошли цензуру Департамента террора. Он зашел на «Боливарнет», чтобы найти репортажи с войн в Южной Америке.

Руперт превратился в невидимого наблюдателя событий, записанных на улицах аргентинского Сан-Хуана, где Атлантические коммерческие силы вели долгую войну против объединенной армии Южного конуса[1]. Источники по-разному объясняли причины противостояния: Атлантические силы стремились то ли обезглавить неокоммунистическую гидру, то ли прибрать к рукам золотые и медные рудники. Видеозапись, вероятно, сделали аргентинские повстанцы, но имени автора Руперт не видел.

На него надвигалась колонна черных тяжелых танков, круша развалины домов и проржавевшие груды давно брошенных автомобилей. На боку каждого танка виднелась эмблема компании «Хартвел Сервисиз Инк»: черная буква Х с сердцем посередине, заключенная в блестящий золотистый овал.

На другом боку танков был изображен флаг Новой Америки: белая звезда на фоне синего квадрата с толстыми полосами по краям – двумя черными и одной белой. Говорят, какие-то консультанты по маркетингу поправили старый флаг, чтобы детям было легче его рисовать. Это помогало воспитывать патриотизм с самых ранних лет. Президент Уинтроп провозгласил, что флаг символизирует новую, более сплоченную страну, которую построили его сторонники. По крайней мере им нравилось делать вид, что так и было.

Танковые пушки плевались снарядами и разрушили несколько глиняных домов. Большинство построек в районе уже лежали в руинах и тлели, наверное, после воздушной бомбардировки.

Из громкоговорителей танков раздавалось по-английски: «Сложите оружие. Повстанцы не получат снисхождения. Сложите оружие. Пленные будут помилованы. Сложите оружие».

Пушка первого танка в колонне повернулась прямо на Руперта, и он понял, что бежит по узкому переулку. Теперь он был невольным участником этого сюжета, кто бы его ни снял. У него перед глазами прыгали обрывки пейзажа: проломленные стены, небо в черном дыму, земля, усеянная каменной крошкой. Оператор и несколько метисов, похоже, его товарищей, свернули на крутую лестницу. Руперт не мог понять, была ли это уличная лестница или когда-то она составляла часть дома. Она спускалась в узкий подземный тоннель. Руперт мельком заметил в темноте тощие обезображенные тела. Оператор поспешил скрыться в тени подземелья, и видео оборвалось. Похоже, партизаны не хотели показывать миру подземные ходы Сан-Хуана.

Руперт снова оказался в архиве «Боливарнет», вокруг него двигались шары и кубы с надписями на разных языках. Каждая геометрическая фигура обозначала отдельный видео-, аудио- или текстовый файл, загруженный аргентинскими повстанцами. Он мог перейти в другие разделы, чтобы увидеть обновления из Бразилии или Венесуэлы. Но ему уже было дурно, и он не спешил смотреть другие записи.

Он уже совершил достаточно преступлений, чтобы навлечь на себя гнев Департамента террора, который контролировал все формы зарубежной пропаганды. Кабинет одного из агентов Департамента, Джорджа Болдуина, находился рядом с кабинетом Руперта на «Глобнете». Болдуин следил, чтобы террористическая пропаганда не просочилась в вещание «Глобнета», и помогал отделять правду от вымысла. Еще он передавал редакторам информацию из официальных источников.

По версии Болдуина, которую представил зрителям Руперт, аргентинцы жили под гнетом неокоммунистического диктатора и молили Америку о помощи. Милосердный и великодушный президент Уинтроп пожелал освободить их.

Руперт подсел на зарубежные новости, и это автоматически превращало его в пособника преступников. Китайский передатчик данных со встроенным переводчиком был полностью вне закона: ни один добропорядочный гражданин не захочет получать сведения из неофициальных иностранных источников. Руперт много лет хотел выяснить правду о новостях, которые сообщал каждый день. Может быть, потому, что, когда он в молодости изучал журналистику, считалось важным находить несколько источников информации, перепроверять их и отсеивать истинные факты. Законы о пропаганде и подстрекательстве положили конец этому методу, и теперь для молодых репортеров «Глобнета» не существовало истины и лжи: только разрешенные или запрещенные новости.

Руперт отключился от передатчика. Образ разгромленного квартала до сих пор пылал у него перед глазами. На сегодня хватит одного сюжета. Лучше всегда соблюдать осторожность, на случай, если предстоит допрос агентом Департамента террора. Была еще Мэдлин, его жена, которая, впрочем, и сама могла оказаться агентом.

Руперт спрятал передатчик, запер дверь склада и вернулся в машину. Двигаясь на север по разбитому шоссе, он чувствовал себя идиотом и сгорал от стыда. От запрещенной информации не было никакого прока; он напрасно подвергал себя и Мэдлин опасности, рисковал работой и домом. Руперт уже представлял себя в тесной камере особой тюрьмы, где он, словно оголодавший пес, будет драться с другими заключенными за порцию липкой белковой пасты.

Он надавил на газ, и машина взревела, унося его с территории вечно туманной и разрозненной правды в упорядоченный, внешне разумный мир официальных правил.

Глава 2

Руперт сидел за полированным зеленым столом на фоне однотонной гладкой стены. От пола до потолка все было глянцевым и зеленым. При монтаже техники добавят изображения вокруг и позади Руперта и оформят студию в стиле этого месяца. На каждой стене выступали черные сферические объективы, охватывающие помещение на 360 градусов. Позже редакторы скомпонуют отснятый материал, добавят музыку, заставки и панорамные кадры, чтобы избалованный зритель не заскучал.

Салливан Стоун поставил зеленый стул в нескольких футах слева от Руперта. Стоун был блондином и носил стрижку на манер морского пехотинца, хотя никогда не служил ни в морской пехоте, ни в других войсках. На нем был галстук с анимированными кадрами из вчерашней игры «Лос-Анджелес Доджерс»[2]. Это главное событие, о котором Стоун будет рассказывать бо́льшую часть выпуска. Новости длились час, из которого три минуты были посвящены спорту, тридцать минут – рекламе, две – погоде, и три – рубрике Руперта: внутренним и международным новостям. Руперт считался более «серьезным» диктором, поэтому на нем, как всегда, был строгий синий костюм с флагом Новой Америки на лацкане.

Справа села Аманда Грин («с прогнозом погоды» – машинально добавил про себя Руперт).

– Дэниэл! – Стоун, всегда по-идиотски воодушевленный, хлопнул Руперта по плечу. – Как тебе игра? Это было нечто!

Руперт не смотрел игру, он смотрел незаконные видеозаписи. Он мысленно отругал себя за то, что не узнал счет утром.

– Да уж, – ответил он. – С ума сойти.

– Точно! Видел трипл внизу девятого иннинга? Такого никто не ожидал! Разве я не прав?

– Тебе виднее, Салли. Уж ты-то в этом разбираешься.

– Конечно. Я же сам собираю информацию. Без обид, Аманда.

Аманда оторвалась от погодной сводки, которая отображалась на столе перед ней, и недобро посмотрела на Стоуна. Она получала готовый прогноз из Главного гидрометеорологического центра.

Сверху раздался голос техника: «Видео пошло. Звук есть. Все готовы? За работу».

– Готовы, – отозвался Стоун и подмигнул Аманде. Она сурово поджала губы и окинула его ледяным взглядом. Руперт нахмурился: всегда безопаснее изображать неодобрение в ответ на любой опрометчивый жест. За ним постоянно наблюдали и оценивали.

– Отлично, – сказал техник. – Руперт, отсчет пошел.

Руперт подобрался на стуле и прокашлялся. В воздухе перед ним возникла сине-серебристая сфера – логотип «Глобнета». Зазвучала ритмичная новостная заставка. Висящие в воздухе голографические цифры показывали отсчет от пяти до одного.

– Добрый вечер, – начал Руперт. Логотип исчез, и перед ведущим по строчке стал появляться текст. – Вы смотрите вечерние новости «Глобнет Лос-Анджелес». Вас приветствует Дэниэл Руперт. Сегодня жители аргентинского Сан-Хуана провели стихийный марш, чтобы отпраздновать победу демократии в своем городе. В едином порыве они собрались, чтобы поблагодарить нас за…

Руперт запнулся. Только вчера он видел, что в Сан-Хуане идет война, но ему было не впервой сообщать ложные новости. Он сбился, увидев сюжет, который иллюстрировал новость: толпа ликующих латиноамериканцев с флажками Новой Америки. Он узнал запись. То же самое видео было в эфире полтора года назад, когда Руперт рассказывал, что жители Каракаса горячо приветствуют победу американцев в Венесуэле. Руперт думал, что и первый репортаж вряд ли был снят в Венесуэле. Неужели никто из зрителей не обратит на это внимания?

– За освобождение от жестокого гнета левых сил Южного конуса, захвативших Аргентину. – продолжил он. – Это славное торжество свободы. В результате противостояния погибли триста членов левой группировки и двести двенадцать взяты в плен. С подробностями наш корреспондент в Южной Америке Роберт Максвелл.

Видео замерцало по углам, и Руперт увидел высокого бледного Максвелла среди латиноамериканских детей, размахивающих флажками и расталкивающих друг друга, чтобы попасть в кадр. Это впечатляло: Максвелла добавили в старый сюжет с помощью цифрового монтажа.

– Это действительно славная победа демократии, Руперт. Люди наводняют улицы, чтобы отпраздновать прибытие Сил безопасности «Хартвел»… Как вам известно, я провел здесь последние шесть месяцев и могу сказать, что сегодня для народа Колумбии день небывалого ликования.

– Он сказал «Колумбия», – заметил Руперт.

– Спасибо, Руперт, – раздался голос техника из-под потолка. – Мы поправим это на монтаже. Готовься к следующему блоку.

Картинка с жителями Аргентины, Венесуэлы или какой угодно другой страны исчезла, а на ее месте возникли яркие титры.

Руперт громко зачитал:

– Вице-президент Хартвел, командующий победоносными силами «Хартвел Сервисиз», отметил выдающееся бесстрашие и мужество наших солдат. К другим новостям: китайский военно-морской флот продолжает блокаду Корейского полуострова, препятствуя снабжению расположенных там американских баз. – Перед Рупертом появились кадры, которые увидят зрители: военные корабли и авианосцы с красными звездами на корпусах. Разумеется, вместо ликования Руперт изобразил на лице мрачность. – Президент Уинтроп находился на турнире серии «Мастерс» в Огасте, штат Джорджия, и нам не удалось получить от него комментарий. Однако с заявлением выступил министр обороны.

Министр обороны, тучный, с одутловатым лицом, стоял на покрытой флагом трибуне и монотонным голосом читал:

– Мы повторно предупреждаем премьер-министра Китая, что Атлантический альянс имеет возможность для нанесения упреждающего ядерного удара по китайским городам и военным объектам. Система орбитального вооружения «Небесный огонь» находится в полностью рабочем состоянии. Если неоправданная агрессия продолжится, Китай не сможет применить свой ядерный арсенал против американского народа, поскольку этот арсенал будет уничтожен.

– Сильно сказано, – прокомментировал Руперт. – Думаю, «Ржавый» Ричард Кайс, главный тренер бейсбольной команды «Дель Рей Снайперс», тоже не стеснялся в выражениях, когда говорил с игроками после сокрушительного поражения от «Доджерс». Правда, Салли?

– Без сомнения, Дэниэл, – ответил Салли. – Вчерашняя игра была для Ржавого, как смачная оплеуха…

Руперт и Стоун пообедали позже обычного в бистро «Соевая тефтеля». Эта небольшая грязная забегаловка находилась достаточно далеко от студии, чтобы не столкнуться с коллегами, но все-таки в пределах бетонных стен Охраняемой зоны Вествуд (изолированной Силами безопасности «Хартвел» для защиты жителей, если верить рекламным щитам). В этом неказистом заведении подавали блюда из соевого мяса, которое готовилось по собственному секретному рецепту. Качество здешней еды было непредсказуемо, она вызывала то запор, то прямо противоположные последствия. Работники студии считали «Соевую тефтелю» чуть ли не лепрозорием и, разумеется, предпочитали дорогие места в другом конце Вествуда. В бистро обычно ели дворники и разнорабочие, и Руперту спокойнее было разговаривать среди такой публики.

Подошла официантка, но ничего не сказала, а просто постучала огрызком карандаша по заляпанному блокноту. Руперт заказал соевый пирог с капустой и приподнял бровь, когда Салли попросил китайский соевый салат. Официантка кивнула, быстро записала заказ и молча ушла.

– Китайская еда? – спросил Руперт с легкой усмешкой. – Не очень-то патриотично по нынешним меркам, Салли. Поосторожнее.

Салли налил горячего чаю из термоса. В «Соевой тефтеле» у гостей не было выбора. Приходилось пить то, что в этот день стояло на столе, или не пить вовсе.

– Это не настоящая китайская еда, – сказал Салли. – Скорее пародия.

– Что думаешь насчет Китая? Будет война? – спросил Руперт.

– Думаю, что у их президента кошмарный вкус. Он совершенно не разбирается в моде.

– Разве это важно?

– Еще бы. Так отвратительно одеваться, если ты управляешь двумя миллиардами людей, – просто преступление.

Руперт налил себе чаю. Чай был бледно-зеленого цвета и по вкусу напоминал отвар из древесной коры.

– Что мы делаем, Салли?

– Ты имеешь в виду на этой планете? Есть ли в жизни высший смысл, как вопят проповедники на каждом углу? Или она просто глупый шум, как заявляют панки?

– Я имею в виду нашу работу на телевидении.

– Мы информируем общественность.

– Тебе проще, – сказал Руперт.

– Почему это? Мой блок гораздо длиннее твоего, – Салли ухмыльнулся при виде появившегося на столе блюда. Он взглянул на три квелых пористых ломтика на зеленом салате, отдаленно похожих по форме на китайские пельмени, и начал ковырять их.

– Ты просто сообщаешь счет и рассказываешь о травмах. Все, что ты говоришь, – правда.

Салли сверкнул голубыми глазами и откинулся на спинку стула.

– Следи за языком, Руперт. Военное время, сам понимаешь.

– У нас всегда военное время.

– Слушай, – прошептал Салли сквозь зубы, и его мальчишеское лицо вдруг стало собранным и жестким. Он зашипел на Руперта, как загнанная в угол змея. – Я знаю, что ты думаешь. Ты знаешь, что думаю я. Хватит об этом, ладно? Не хочу, чтобы меня прямо отсюда потащили на допрос.

– Салли, я не провокатор. Я не работаю на Департамент террора.

– Знаю.

– Что за паранойя у тебя сегодня? – Руперт огляделся. Кроме них со Стоуном в бистро остались только три мексиканца в запачканных поношенных комбинезонах. – Они тоже вряд ли стукачи.

– Тебе-то откуда знать? – прошептал Салли.

– Боже мой, Салли, – Руперт покачал головой и воткнул вилку в подгоревший кусок соевого пирога. Есть не хотелось. – Раньше все было по-другому, правда?

– Я почти не помню, – сказал Салли. – Бомба словно остановила время. Как будто взрыв был только вчера.

Глава 3

Руперт припарковался на гостевой стоянке возле двенадцатиэтажного здания из шлакоблоков в квартале Брентвуд-Глен. Это была средняя школа 171Е округа 118-4. Камеры, закрепленные на ограде из колючей проволоки, повернулись следом за Рупертом, когда он подошел к пуленепробиваемой будке охраны у центрального входа. Охранник, крепкий парень с бритой головой и тяжелыми веками, увлеченно читал спортивный журнал.

– Здравствуйте. Меня зовут Дэниэл Руперт. Я пришел встретить жену, Мэдлин…

Охранник оторвался от журнала, и его глаза широко раскрылись.

– Охренеть! – Его голос донесся из динамика с металлическим эхом. Затем раздался громкий пронзительный скрежет, и парень схватился за уши. Школьная система отслеживания разговоров наказала охранника за недопустимое выражение.

– В смысле «обалдеть», ну да ладно. Вы же из новостей!

– Да. – Руперт продемонстрировал свою фирменную улыбку. – Спасибо, что смотрите. Я приехал забрать жену.

– Ваша жена работает здесь?

– Мэдлин Руперт.

– Мэдлин… – Охранник наклонился вперед и коснулся экрана на стойке. – Точно, я ее видел. Извините, работаю всего неделю. Нам не положено впускать посетителей без записи в учебное время. Идет девятый урок.

– Вы правда хотите, чтобы я простоял тут еще двадцать минут?

– Это не я решаю.

Руперт ждал, пока охранник говорил с начальником через телефонную гарнитуру. Наконец, парень кивнул, снова нажал на экран, из-под окошка выдвинулся ящик. Руперт достал оттуда ламинированный бейдж. На нем была дата, время, имя Руперта и его фотография, видимо, сделанная только что.

– Миссис Руперт на восьмом этаже, в кабинете 82Б, – сказал охранник. – Для взрослых во всех коридорах выделена центральная полоса. На бейдже есть радиомаячок, поэтому не сходите с полосы, иначе включится тревога.

– Спасибо.

Центральная дверь открылась, и Руперт вошел в холл, поделенный на три полосы толстыми черными метками на полу. С потолка за ним следило еще больше камер. На стенах висели плакаты: на многих из них был изображен президент Уинтроп на покрытой флагом трибуне, за его спиной в темноте парил земной шар. На фотографиях Уинтроп представал полным сил, а не дряхлым морщинистым стариком, в которого превратился теперь, на двадцать третьем году президентства. Плакаты сопровождались излюбленными лозунгами партии: «Сильны за границей, сильны дома», «Америка для американцев», «Америка: революция не окончена». И, конечно, там был вездесущий крест в цветах флага, установленный на вершине холма. С креста на траву стекала кровь, а неизменный лозунг гласил: «Бессмертная Америка».

По пути к лифтам Руперт рассматривал другие плакаты, изображавшие врагов родины. На одном был латиноамериканский повстанец свирепого вида, явно левак, с лицом в черных камуфляжных полосах. Он стоял в джунглях при полной луне, наведя пулемет на предполагаемого наблюдателя. Под картинкой была подпись: «Принимаешь наркотики – поддерживаешь террористов». На другом плакате арабы-джихадисты, сгрудившись в пещере, разглядывали карту Соединенных Штатов: «Куда ударят в следующий раз? Будьте бдительны!»

Лифт автоматически привез Руперта на восьмой этаж, потому что на посещение других у него не было разрешения. Руперт направлялся по знакомому коридору к кабинету Мэдлин. Мимо него по левой полосе шаркающей походкой прошел мальчик лет двенадцати-тринадцати. Он смотрел себе под ноги и, не поднимая глаз, показал Руперту разрешение на выход из класса.

Рядом с дверью в класс висел плакат, изображавший девочку-подростка с разбитыми губами в оранжевой тюремной робе. Надпись предупреждала: «Помни: внебрачный СЕКС – это ГРЕХ и ПРЕСТУПЛЕНИЕ».

Дверь открылась, и из кабинета выглянула Мэдлин, улыбаясь и убирая за ухо длинный рыжий локон. Наверное, ее предупредила охрана.

– Девятый урок еще не кончился, – прошептала она. – Ты нарушаешь школьные правила.

– Хотел тебя удивить. Получилось?

– Тсс. У нас занятие.

Руперт прошел за ней в темный кабинет, где шестьдесят восьмиклассников смотрели стандартную запись о жизни в Колумбусе, столице Огайо, до ядерного удара: дети играют в бейсбол, семьи идут в церковь, фермер везет тюки сена на грузовике. Каждый раз, когда Руперт смотрел это видео, он спрашивал себя, часто ли фермеры возили сено через центр Колумбуса и зачем они это делали, но, конечно, не задавал таких вопросов вслух.

«Четвертое июля, 2016 года. Колумбус, штат Огайо, был тихим христианским городом в самом сердце Америки, – рассказывал диктор. Глубокий, звонкий голос за кадром принадлежал полузабытой звезде кантри Олрою П. Тумбсу. – В Колумбусе царил традиционный американский уклад. Добропорядочные жители не догадывались о злодеянии, которое террористы запланировали в тот год на четвертое июля». Последовало несколько праздничных кадров с Дня независимости: семьи в красно-сине-белой одежде смотрели салют, ахая от восторга, ели хот-доги и размахивали бенгальскими огнями.

Вместо приятной мелодии пианино зазвучал мрачный тяжелый гобой и басы. Руперт облокотился на стену рядом с Мэдлин и рассматривал детей. Все они были одеты в соответствии со строгим моральным кодексом школы: длинные юбки и рукава у девочек, широкие брюки и рубашки с воротниками у мальчиков.

По правилам мальчикам полагалось иметь волосы не длиннее дюйма, желательно постриженные ежиком, а девочки должны были отращивать волосы хотя бы до плеч. У нескольких детей был скучающий вид, но большинство смотрело видео с таким интересом, будто скоро им покажут, как Христос восстает из гроба.

Тревожные кадры сменяли друг друга. Ядерный гриб над Колумбусом, снятый с разных ракурсов. Квартал, стертый с лица земли. Искореженный черный остов школьного автобуса.

Музыка снова поменялась: армия, полиция и управление по чрезвычайным ситуациям наводняли город техникой под громогласные звуки духового оркестра. На экране появился президент Уинтроп, в пятьдесят лет черты его лица оставались твердыми и острыми. Он стоял на крыльце Белого дома, и ветер взъерошивал его седые волосы.

– Сегодня, в день рождения нации, мы пережили ужасный и несправедливый удар в самое сердце нашей Родины. Вся страна скорбит вместе с невинными жителями Огайо. Сегодня наша страна изменилась навсегда. Слишком долго Америка терпела врагов, притаившихся по всему свету. Мы были великодушны. Мы были справедливы. Мы стремились к миру. Сегодня мы поняли, что были слишком миролюбивы, слишком снисходительны к врагам и мягки с теми, кто угрожает нашим интересам.

Американский народ добр. Но после сегодняшнего страшного удара зарубежных террористов по мирным жителям мы обязаны показать миру новое лицо и продемонстрировать свою мощь.

Американцы любят мир, но еще больше мы любим справедливость.

Из динамиков раздались возгласы и буря аплодисментов – заранее записанное ликование журналистов.

– Сегодня Америка пострадала, но она сильна и станет еще сильнее. Сегодня я провозглашаю начало второй американской революции, которая избавит нашу нацию от растлевающего влияния и снова сделает нас чистыми и честными. Мы потеряли бдительность и не замечали тревожных знаков за границей, а потом и в собственной стране, но теперь все мы видим, что враги среди нас. Они могут оказаться среди наших соседей, в наших школах и даже церквях.

Американцы, мы в опасности. Сейчас мы должны сплотиться, чтобы бороться с врагами во всех уголках Земли. Включая нашу страну. Завтра Конгресс примет, а я подпишу Закон о продолжении борьбы за демократию. Эти чрезвычайные меры дадут исполнительной власти все полномочия, чтобы найти каждого террориста, уличить каждого шпиона, притаившегося среди нас, отыскать в любой точке мира всякого, кто намерен причинить нам вред, и уничтожить их всех. Чтобы защитить нашу свободу, наших детей, бороться за наш образ жизни и за Америку во имя Господа.

После новой волны аплодисментов президент продолжил:

– Даже самая горькая трагедия открывает новые возможности. Мы вернем Америку американцам и восстановим нацию. Граждане Америки, началась вторая революция! Вместе мы построим Америку, которая будет существовать тысячи лет, бессмертную Америку.

На этот раз даже дети в классе присоединились к оглушительным аплодисментам. Их к этому приучили.

Мэдлин коснулась черной панели на стене, и в классе зажглись флуоресцентные лампы. Огромная фигура президента Уинтропа исчезла, и на доске появилась черная надпись почерком Мэдлин:

ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ

Пересмотреть сегодняшний урок. Записать на видео отчет о своих чувствах. Завтра мы оценим вас в классе.

…Прозвенел звонок, и шестьдесят детей вскочили с мест. Мэдлин прикрикивала на учеников, пока они выходили из кабинета.

– Марк, не толкайся! Опусти глаза! Сара, подтяни носок, противно смотреть на твою грязную ногу!

Когда последний ребенок вышел, Мэдлин повернулась к Руперту, и ее строгое лицо растаяло в улыбке.

– Кто это у нас тут?

– Иди сюда, – Дэниэл потянулся поцеловать жену, но она отстранилась.

– Вот только не в тюрьме, – сказала она.

Он отступил на шаг от Мэдлин, и она взяла сумочку со стола.

– У тебя, наверное, самая легкая работа на свете.

– Попробовал бы ты каждый день нянчиться с девятью классами из шестидесяти мелких монстров.

– Я думал, ты преподаешь историю.

– А это, по-твоему, что? – Они шли к двери, и Мэдлин указала на доску.

– Кино.

– Только так эти варвары и способны чему-то научиться. Их невозможно заставить читать книги. Половина из них только и ждет, чтобы рвануть домой – отстреливать мусульман в компьютерной игре.

– Половина из них этим и будет заниматься всю жизнь.

– Конечно. – Они вышли в коридор, где было полно людей, и быстро перешли на центральную полосу, по которой не ходили дети. – Но я надеюсь, что они будут сражаться, уважая историю. Они должны знать, ради чего жертвуют собой. Ты забрал печенье?

– Какое печенье?

Мэдлин застыла на месте, и Дэниэл чуть не врезался в нее.

– Я тебе три раза говорила. Мне нужно принести печенье на сбор пожертвований для Дамского общества древностей. Печенье с карамелью. Дэниэл, я просила тебя три раза! – Ее голос зазвучал на октаву выше. – У вас в мужском клубе сегодня есть собрание?

– Ну, конечно, сегодня же среда.

– Тогда мы должны быть в церкви к пяти! Дэниэл, мне нужно купить печенье в той же пекарне, «У тетушки Фриззи». Ты знаешь, где это, – она поспешила к учительскому лифту. Руперт старался не отставать.

– Ты же вроде должна печь его сама, – заметил он.

– Замолчи, Дэниэл. Теперь все подумают, что мне плевать на общее дело.

На парковке они пошли к машине Дэниэла, двери которой заранее открылись. Было решено вернуться за автомобилем Мэдлин позже.

– Поверить не могу, что ты так со мной поступил, Дэниэл, – голос Мэдлин звенел от ярости.

– В каком смысле? Эй, смотри, что это на кресле!

Мэдлин распахнула дверь, и ее лицо расплылось в улыбке. На пассажирском сиденье красовался пухлый белый пакет с портретом синеволосой тетушки Фриззи. Рядом лежала пустая коробка из-под печенья, оставшаяся с прошлого Рождества.

– Дэниэл! – Мэдлин взяла пакет и коробку и протиснулась на сиденье. Руперт сел рядом. Двери машины автоматически закрылись без единого звука.

– Так что же это? – спросил Дэниэл.

– Ты невыносим. Вот теперь поцелуй меня.

Пока Руперт выезжал с парковки, Мэдлин перекладывала печенье в коробку.

Глава 4

Новая церковь Святого Духа занимала двадцать акров в квартале Пасифик Палисейдс, территория включала длинную полосу пляжа, огороженную от посторонних. Руперт подъехал к охраняемым воротам, которые опознали его машину и автоматически открылись. Он двинулся вглубь по выложенным кирпичом дорожкам, обсаженным пальмами. Когда машина повернула за угол, Дэниэл и Мэдлин увидели огромную церковь с необъятным золотым куполом, сверкающим в лучах заката.

– Не опоздай на собрание мужского клуба, – сказала Мэдлин. Она поправила прическу, глядя в зеркало. – Надеюсь, Доротеи сегодня не будет.

– Кто это?

– Доротея? Основательница и президент Дамского общества древностей, – Мэдлин посмотрела на Руперта так, будто он обязан был помнить всех участниц ее церковных собраний. – Ей-богу, она ненавидит всех, кто моложе шестидесяти.

– Выбери другой клуб.

– Мне не нравится больше ни один из тех, что собираются по средам.

– Тогда сиди дома по средам.

– Чтобы она радовалась? – Мэдлин закатила глаза и покачала головой.

Руперт свернул на боковую дорогу и заехал на одну из двух больших многоуровневых парковок. Машина сообщила ему, что свободное место имеется на пятнадцатом этаже. Он нажал на газ и заскользил по извилистому коридору.

Они спустились на лифте и прошли по мощеной дорожке через сад в сторону золотого купола, видневшегося вдали.

– До скорого, – сказала Мэдлин. – Поиграй с другими мальчиками и веди себя хорошо.

Она быстро и прохладно чмокнула его в губы и свернула на другую тропинку к Залу спасения, длинному зданию канареечно-желтого цвета, которое напоминало Руперту огромный золотистый бисквит с кремом.

В Зале спасения собирались женские клубы. Группы объединяли участников одного пола и возраста, и у каждой было свое здание: Дом ангелов для маленьких девочек, Приют Даниила для мальчиков. Были еще два помещения для девушек и юношей, они располагались в противоположных концах церковного городка. Мужчинам принадлежала Мастерская Святого Спасителя, где они проводили время за здоровыми, соответствующими их статусу занятиями. В их распоряжении был еще и теннисный корт, хотя женщинам официально не запрещалось им пользоваться. Но сегодня было общее собрание мужского клуба, и чтобы рассадить всех участников, пришлось занять здание церкви.

Руперт вошел в западный притвор, откуда через высокие стеклянные стены и световые окна на крыше было видно, как большой солнечный диск погружается в океан. В зале толпились мужчины, все до одного в костюмах. Они здоровались, обменивались сердечными рукопожатиями, хлопали друг друга по плечам и попивали холодный чай и соки марки «Хлеб и рыба», которые продавались прямо у входа.

– Дэниэл! Рад тебя видеть!

Руперт обернулся, чтобы поприветствовать лысеющего мужчину с непримечательным лицом, который улыбался во весь рот. Руперт пожал его руку, стерпел непременное похлопывание по плечу и попытался вспомнить имя этого человека.

– Привет… – В последний момент имя всплыло в голове: Лиам О’Ши. – Лиам!

– Жаль, что тебя не было на обсуждениях Апокалипсиса, – сказал мужчина. Улыбка как будто приклеилась к его лицу. – Что делаешь по вторникам?

– Я пропустил всего три собрания. Обидно, что так вышло.

Руперт старался вспомнить, чем занимался Лиам. Кажется, какими-то околоцерковными делами. Может, решал вопросы семьи и детей или распределял пособия? Он явно был бюрократом, это прямо читалось у него на физиономии.

– Мы почти добрались до пришествия антихриста. Смотри, не пропусти эту встречу: пастор Джон разослал специальный план обсуждения.

– Я приду на следующей неделе.

– Ты недостаточно серьезно готовишься к Концу времен, Дэниэл, – О’Ши наклонился слишком близко к лицу Руперта, брызгая слюной, и сверкнул глазами. – Некоторые пророчества уже сбылись. Конец близок, Дэниэл.

– Я очень серьезно готовлюсь. Мы все готовимся. В последнее время у меня много работы, Лиам. Ты же знаешь, идет война. Новости – важная часть военной кампании. Наши отважные бойцы рассчитывают на нас.

Улыбка Лиама О’Ши дрогнула, и он неохотно сменил ее на скорбное выражение, годившееся для обсуждения солдат на войне:

– Конечно. Мы не должны забывать о наших отважных бойцах.

«Шах и мат, Лиам», – подумал Руперт.

Руперт здоровался с остальными мужчинами, кажется, их было не меньше сотни. Он обменивался с ними рукопожатиями и похлопывал их по плечам. Но как Руперт ни старался скрыться, Лиаму О’Ши удавалось держаться рядом и исподтишка поглядывать на него.

Руперт пропускал не только церковные собрания, но и гольф. Новое противозаконное увлечение отнимало время, которое он прежде проводил в обществе. О’Ши заметил это и, судя по всему, чувствовал, что обязан присматривать за Рупертом ради спасения его души. Если Руперт не проявит достаточной набожности и единения с другими прихожанами, О’Ши может даже донести о его странностях кому-нибудь из пасторов-мирян.

Руперт выбрал самый извилистый путь к месту на скамье во втором ярусе, где он обычно сидел на собраниях мужского клуба. Но О’Ши всю дорогу не отставал от него и уселся в том же ряду, когда Руперт присоединился к своим партнерам по гольфу. Эти мужчины походили на него: им всем было чуть за тридцать, они носили одинаковые костюмы и стриглись в церковной парикмахерской. Руперт помнил имена этих людей, но про себя обычно называл их по профессии: юрист, врач, телепродюсер. Так было проще. Через месяц ему назначат новых друзей.

Изнутри церковь напоминала римский амфитеатр, окруженный тремя ярусами сидений, и вмещала девяносто тысяч душ. Над ними возвышался потолок с золотым куполом, верхушку которого нельзя было разглядеть. Казалось, будто над головой простираются бесконечные сияющие небеса (хотя Руперт подозревал, что священнослужители усиливали это впечатление с помощью голограмм).

Он смотрел вниз, на сцену в середине храма. В центре стояли огромные экраны высотой с четырехэтажный дом, на которых транслировалось происходящее внизу. Зрелище приобретало такой масштаб, что зритель чувствовал себя карликом. Сейчас «Благословенный мужской ансамбль банджо» исполнял кавер последнего религиозного хита «На коленях». Группа состояла из шестерых музыкантов, в разной степени одаренных. На них были большие соломенные шляпы, с крестами в цветах американского флага, которые были приколоты на полях.

«Я на коленях,

Готов принять Тебя,

Господи, приди…»

– Дэниэл!

– Эй, Дэниэл! Как ты?

– Рад тебя видеть, Дэнни.

Руперт вставал, пожимал руки, улыбался, хлопал кого-то по плечу, повторяя бесконечный ритуал приветствий и любезностей, и снова садился. «Теперь всем приходится быть чертовски милыми, чтобы просто выжить», – подумал он.

Мужчины продолжали приходить, сегодня их было около десяти тысяч. Среди мужчин старше восемнадцати принято было посещать еженедельные собрания мужского клуба. Конечно, это не являлось официальной обязанностью. Открыто церковь ни от кого ничего не требовала, кроме веры и готовности служить.

На самом деле новая церковь Святого Духа была «истинной американской верой», которую поддерживал Департамент религии и ценностей, и принадлежность к ней была негласным требованием для всех специалистов, работающих по лицензии (например, журналистов или историков), и государственных служащих. В девяносто третьей поправке к Конституции к обязанностям президента добавилась «защита веры».

Кроме того, все должны были состоять в нескольких группах или клубах. Небольшие сообщества играли важную роль в объединении паствы и помогали зорко следить, чтобы ни одна из овец не отбилась от стада.

– Дэниэл!

– Что нового, Дэниэл?

«Я отринул гордость

И открыл свою душу.

Господи, ты во мне…»

Группа закончила играть, и в зале раздались редкие аплодисменты. Несколько пасторов-мирян по очереди взяли слово, в основном, чтобы рассказать о прихожанах, заслуживающих признания и похвалы. Один из них получил должность директора в своей фирме. Другой купил новый, более просторный дом на более высоком холме. Третий пожертвовал крупную сумму на покупку Библий для мусульманских детей в Палестине, это была одна из последних инициатив пастора Джона.

Наконец появился сам пастор Джон Перриш. Собравшиеся приветствовали его аплодисментами и топотом. Руперт рассматривал на экране его лицо высотой тридцать футов, хотя пастору было сильно за шестьдесят, его волосы были смоляного цвета, словно у юноши. На лацкане у него был приколот флаг Новой Америки, на котором вместо звезды поблескивала бриллиантовая рыба, символизирующая Христа.

Пастор Джон одарил толпу натянутой улыбкой, его пронизывающие синие глаза сверкали в свете софитов. Он стоял в шаге от трибуны, изредка обращаясь к мужчинам в первом ряду сдержанным жестом или кивком. Он бесстрастно наблюдал за ликованием зрителей, но не подходил к микрофону, дожидаясь, пока закончатся положенные долгие аплодисменты.

Прихожане затихли, но пастор разглядывал их, не двигаясь с места. Он поднял правую руку и раскрыл ладонь. Белая светящаяся сфера величиной с яйцо оторвалась от кончиков его пальцев и поплыла над головой. Сфера растаяла и превратилась в сияющего голубя с золотым ореолом. Птица кружила вокруг пастора Джона, как Святой Дух на всех картинах, изображавших крещение Иисуса.

Разумеется, это была иллюзия, анимированная голограмма, созданная скрытыми проекторами. В церкви Святого Духа не следовало верить своим глазам. Но иллюзия была заманчивой.

Голубь летал над толпой широкими кругами, поднимаясь к громаде золотого купола. Потом он стал меняться: у него выросли длинные когти, крылья стали большими и мощными, клюв изогнулся и заострился. Он превратился в белоголового орлана размером с птеродактиля и кружил под сводом, устремив один глаз на мужчин внизу, а другой в небеса.

Раздался новый взрыв аплодисментов, и толпа взревела. Руперт хлопал и кричал вместе с остальными, поддавшись всеобщему восторгу. Лучше ликовать, чем проявить безучастность и привлечь к себе ненужное внимание.

Пастор Джон не произнес ни слова, пока не смолкли последние хлопки. Тогда он наконец вышел вперед:

– Сыновья церкви Святого Духа, с возвращением в обитель Господа. – После этих слов снова раздались долгие аплодисменты, которые сопровождались гитарными рифами. «Благословенный мужской ансамбль банджо» уже уступил место личным музыкантам пастора Джона. – Помолимся.

Десять тысяч голов склонились перед исполинским изображением пастора Джона.

– Псалом восемьдесят девятый. Господь всемогущий, кто сравнится с тобой? – Пастор Джон положил на трибуну массивную Библию в кожаном переплете и читал из нее. – Ты силен, и тебя окружает вера. Ты правишь бурным морем, и когда вздымаются волны его, ты укрощаешь их. Сильной рукой Ты развеял врагов своих. Ты владеешь небесами и землей, Ты создал мир и все сущее в нем. Рука твоя крепка, десница твоя высока. Престол Твой зиждется на добродетели и справедливости. Удостоены благодати те, кто научился славить Тебя, и освящены Твоим присутствием.

Пастор Джон выдержал долгую паузу.

– Сегодня мы благодарим Тебя за все благословения, которые получаем в жизни. Многие наши прихожане добились большого успеха в мирских делах. Мы верим, что это произошло потому, что Ты действуешь через нас и желаешь добра своим благословенным детям.

Помоги каждому из нас лучше служить Тебе и объедини нас, чтобы мы укрепляли друг друга в вере. О, великий и строгий Судья мира, укажи нам на сомневающихся, чтобы мы могли удержать их в Твоем стаде.

Всемогущий Отец, мы молим, чтобы Ты сохранил наших отважных бойцов и обрушил разрушение и смерть на темные силы, которым они противостоят. Мы молим, чтобы заблудшие души из джунглей и пустынь нашли путь к Тебе и Ты помог им через свой избранный народ, новый Иерусалим, через Твое царствие на земле, через новый народ бессмертной Америки.

Во имя Господа. Аминь.

– Аминь, – отозвалась толпа.

Пастор Джон поднял глаза. Казалось, он оценивал сидящих:

– Братья, мир вокруг нас враждебен. Он ослеплен ложными богами и ложными идеями. Он отказывается видеть, что над ним занесена десница Господа, что время истекает и близится последний час. Мы видим новые волнения в Египте, на библейской земле. Во главе язычников встал новый духовный лидер, который разжигает в их душах ненависть и жестокость. Он проповедует смерть и геенну огненную и молится повелителю демонов.

По рядам пробежал взволнованный шепот. На телевидении действовало строгое ограничение на военные кадры и печальные новости с полей сражений, чтобы не пугать женщин и детей, но считалось важным держать мужчин в курсе событий. Верных мужчин.

На огромных экранах появился смуглый араб с жестоким взглядом, низкими кустистыми бровями и черной бородой. Руперт знал, что иногда портреты врагов меняли, чтобы придать им более свирепый вид, или добавляли неандертальские черты, чтобы они выглядели варварами. Он понимал, что таким способом американцам напоминали об угрозе, когда они успокаивались.

Зрители встретили фотографию араба сердитыми возгласами и криками.

– Он называет себя шейх Мухаммед аль-Таба, – продолжил пастор Джон. – Сообщают, что у него могут быть сотни тысяч последователей-радикалов, вероятно, полмиллиона во всей Северной Африке.

Зал ахнул, обескураженный новостями.

– Видите, что это за люди? – спросил пастор Джон. – Они не успокаиваются. Они готовы следовать за любым безумцем, который встанет и скажет: «Идите убивать». Я знаю этих людей. Я сражался с ними в Вавилоне, в Иерусалиме и дошел почти до Москвы, я как следует изучил их, – на слове «изучил» пастор ударил рукой по трибуне.

Руперт верил ему. У пастора Джона было много Пурпурных сердец и Крестов славы[3], большинство из которых он получил, воюя в городах и пустынях на Ближнем Востоке. После катастрофы в Колумбусе Закон о ложных и инородных религиях предписывал государственную сертификацию всех религиозных лидеров. Новая церковь Святого Духа, похоже, предпочитала пасторов с большим опытом военной службы. Один из помощников пастора как-то объяснил, что человек нигде так не приближается к Богу, как на поле битвы.

– Они не остановятся, пока не заставят всех нас молиться своему ложному идолу в Мекке! – Голос пастора Джона задрожал от гнева. – Это великое столкновение, последнее столкновение в истории человечества. Мы или уничтожим врагов, или будем преклонять колени перед дьявольским черным камнем пять раз в день.

Толпа яростно заревела в ответ.

– Итак, я хочу, чтобы вы знали, что я поддерживаю возобновление миссии в Египте. Сейчас, когда я говорю с вами, мы посылаем в Каир двадцать батальонов. И я молю Бога, чтобы туда отправились еще двести батальонов. Этого радикального фанатика нужно остановить прежде, чем он обратит свою армию против нас. С вашей поддержкой и молитвами наши храбрые войска сокрушат этого ложного пророка, искусителя, врага Господа и пронесут священный факел истины в самые темные уголки мира.

Руперт поймал себя на том, что кричит вместе с остальными, потрясая кулаками.

Пастор Джон продолжал описывать нового врага, его богохульное учение, одержимость войной, говорил о том, как безумный шейх требует бездумного подчинения, мечтает о мировом господстве и творит зверства против невинных людей. Когда мужчины выслушали военные новости, в которых каждый поворот сюжета разжигал всеобщее ликование или враждебность, пастор призвал их к заключительной молитве.

– …Господи, сделай нас такими же сильными и несгибаемыми, как наши предки, готовыми сражаться за Тебя, пока армия дьявола не будет уничтожена на земле. Мы молим, чтобы наши языки говорили лишь правду и чтобы Ты позволил нам расслышать шепот инакомыслящих, чьи лживые и нечестивые голоса стремятся развратить наши сердца и затуманить глаза в великом крестовом походе. И когда мы услышим их, Господи, пусть это послужит нам напоминанием, что змей-искуситель по-прежнему среди нас и что его нужно размозжить каблуком праведности. Помоги нам искоренить злобный и лживый ропот в наших рядах, Господи, и сделай нас единым народом, стоящим за тебя плечом к плечу. Защити и ободри нашего дорогого президента и отважных бойцов, которые ведут войну с силами зла. Во имя Господа. Аминь.

– Аминь, – произнес Дэниэл, и его голос был неразличим среди десяти тысяч других.

Глава 5

В субботу Мэдлин устроила вечеринку в саду, где угощала сыром дам из Христианского общества садоводов, в котором она состояла. В гости к Рупертам пришли два десятка женщин в возрасте от двадцати до шестидесяти, в одинаковых весенних платьях, и их мужья. Гостьи расположились в шезлонгах на задней террасе, ели висконсинский бри и болтали. Бог знает о чем можно было так долго разговаривать, но они ни на минуту не замолкали. Из динамиков, замаскированных под камни в саду, раздавался мелодичный легкий джаз, и на его фоне женские голоса напоминали Руперту щебетанье птиц.

Мужчины, как бывает обычно, собрались в доме вокруг телеэкрана высотой от пола до потолка, чтобы посмотреть игру «Доджерс». В компании чувствовалась неловкость, потому что гостей не объединяло ничего, кроме общих интересов их жен. Мужчины вяло обсуждали спорт и автомобили, выпивали и были благодарны, что могли убить время за просмотром бейсбола.

«Доджерс» выигрывали у «Пайретс» три – один вверху восьмого иннинга, и Руперт изо всех сил изображал, что увлечен игрой. Его взгляд то и дело скользил к верхнему углу экрана, где ему всегда представлялась скрытая камера. Он и сам не знал, почему ему так казалось. Скорее всего, крошечные наблюдательные устройства были рассеяны по всей поверхности экрана.

Все знали, что экраны оснащены камерами. Они использовались для видеозвонков, а в моделях подороже позволяли телевизору реагировать на жесты. Самые дорогие экраны, как те, что стояли в «Глобнете», следили за направлением взгляда и подсвечивали и увеличивали детали изображения, к которым присматривался зритель.

До Руперта доходили разные слухи об экранах. Поговаривали, что Департамент террора может следить за всем, что человек делает онлайн: какие счета оплачивает и какие телешоу смотрит. Это ни для кого не было секретом. Еще Руперт слышал, что Департамент мог тайно активировать экраны, даже если они были выключены, чтобы наблюдать за людьми в их собственных домах.

Но самым страшным предположением было, что камеры постоянно ведут запись, и Департамент террора хранит все данные в огромном архиве где-то глубоко под землей в пустыне, или на крайнем севере Аляски, или в Аппалачах (каждый, кто хлебнул лишнего и осмелился завести разговор на эту тему, выдвигал свою версию). Если человек привлекал внимание сотрудников Департамента, они могли изучить всю его жизнь, чтобы уличить его в недостатке патриотизма или сочувствии врагу и даже проверить личные разговоры через поиск по ключевым словам.

Никто не знал, на что способен Департамент террора, потому что он действовал под непроницаемым черным щитом национальной безопасности. До граждан доходили лишь редкие слухи и сообщения в новостях: «Департамент террора арестовал группу левых террористов в Сан-Диего». «Левый» обычно означало «латиноамериканец». «Джихадистами» называли выходцев с Ближнего Востока, а «империалистами» китайцев.

Когда «Доджерс» заняли питчерскую горку, в дверь позвонили. Ветряные колокольчики заиграли мотив «Иисус любит всех детей». Мэдлин отказывалась менять мелодию звонка, хотя могла выбрать из тысячи вариантов одним нажатием кнопки. Руперт считал, что за четыре года Иисуса должно затошнить от этой песенки.

Руперт вышел в коридор и увидел через дверное окно Салливана Стоуна. Он радостно махал рукой, как будто его здесь ждали. Руперт пошел открывать. Он был растерян и не мог придумать правдоподобного объяснения, почему Салливан заявился на вечеринку его жены.

Домашняя система Руперта опознала Салливана, и приятный голос сверху объявил: «Салливан Стоун с гостьей Брендивин Хоуп. Мисс Хоуп в Вашем доме впервые. Она малоизвестная артистка. Салливан Стоун – ваш коллега в телекомпании «Глобнет». Оба пришли без приглашения».

Руперт помедлил и закатил глаза перед тем, как распахнуть дверь. Имя Брендивин Хоуп показалось ему смутно знакомым, в основном потому, что оно было чересчур экзотическим даже для артистки. Наверное, это очередная модель-певица-актриса, которые вечно кружили рядом с Салливаном. Все они были соблазнительны и интересовались только собой, а Салли со спокойным безразличием менял их как перчатки. Девушки такого сорта по старой памяти стекались в Лос-Анджелес, потому что некогда он был столицей шоу-бизнеса, хотя давно уступил этот титул Токио и Мумбаю. Департамент террора держал вымирающие киностудии под строгим контролем.

Мужчины в офисе постоянно обсуждали, что Салли знает толк во флирте, именно флирте, потому что никто бы не осмелился без серьезных оснований обвинять кого-то в противозаконном внебрачном сексе. Руперт вообще сомневался, что Салли хоть сколько-нибудь интересовали окружающие его красотки.

Он открыл дверь.

– Дэниэл! – Салли проскользнул в коридор и сунул Руперту бутылку, обернутую коричневой бумагой. Следом за Салли вошла девушка. Она выглядела точь-в-точь, как этого ожидал Руперт: длинные светлые волосы, большие глаза черничного цвета, ярко-красная помада, которую вряд ли одобрили бы дамы из церковного общества Мэдлин. Девушка была в облегающем джинсовом комбинезоне со штанинами, заправленными в высокие кожаные сапоги. Такой стиль удивил Руперта, если это вообще можно было назвать стилем.

Руперт развернул бутылку: «Синьорелло», вино из долины Напа, две тысячи десятого года.

– Ты принес вино? – спросил Руперт.

– Сегодня день вин и Брендивин, – ответил Салли. – Вы знакомы? Она записывает альбом на студии с Хайсако. Это настоящий хит. Ну, будет через месяц.

– Рад познакомиться, Бренди.

– Брендивин, – поправила она Руперта. – Брендивин Хоуп.

– Точно. Какую музыку вы исполняете?

– Раст.

– Это… такой жанр?

– Эй! – взвизгнула она, указывая на Руперта. Он оглянулся, почти уверенный, что сейчас на него бросится бешеная крыса. – Ты же тот парень из новостей? Тебя показывают перед Салли.

– Этим я и знаменит в Лос-Анджелесе и окрестностях, – заявил Руперт. – Я парень, которого показывают перед Салли.

– Ого! Какие новости сегодня?

– Сегодня у меня выходной. По выходным нас подменяет молодежь, по крайней мере пока они не освоятся достаточно, чтобы занять наши места. Пойдемте, я познакомлю вас с женой.

Руперт провел их через гостиную, где несколько мужчин посмотрели в сторону Брендивин и быстро отвернулись к экрану. Руперт бросил вопросительный взгляд на Салли, который появлялся у него дома лишь однажды, на их с Мэдлин новоселье четыре года назад. Салли вытянул вверх указательный палец и поднял брови. Руперт понятия не имел, что это может означать.

Дамы из клуба садоводов болтали, разбившись на небольшие кружки. Они смолкли, когда Руперт привел Салли и Брендивин, и стали разглядывать незнакомую хорошенькую девушку с холодным подозрением.

– Дамы, всем вам знаком Салливан Стоун, если, конечно, вы не отказываетесь смотреть новости, как Мэдлин. – Несколько женщин засмеялись, но немедленно затихли под тяжелыми взглядами остальных. – А это Брендивин Хоуп, восходящая рок- звезда.

– Раст-звезда, – перебила его Брендивин.

– В любом случае, мне тут нашептали, что она гениальный музыкант.

Мэдлин пожала руку Брендивин и улыбнулась, но при взгляде на Руперта ее зрачки сверкнули, как раскаленные угли.

– Приятно познакомиться. Меня зовут Мэдлин. У нас тут как раз вечеринка для своих, мы дегустируем сыр.

– Прошу прощения миссис Руперт, – сказал Салли. – Просто мы проезжали мимо, и я вспомнил, что Руперт говорил, что у вас сегодня вечеринка, а мне, честное слово, очень надо увидеть концовку.

– Концовку? – спросила Мэдлин.

– Мы на два очка впереди, только что начался восьмой иннинг, а у «Пайретс» новый питчер, Маршал, как его там…

– Ладно, ладно, – сказала Мэдлин. – Отправляйтесь в мужскую берлогу, а мы развлечем мисс…Хоуп?

– Брендивин. Брендивин. Брендивин Хоуп.

– А какую музыку вы исполняете?

По дороге к двери Салли прошептал Руперту:

– У тебя есть экран в спальне?

– Да, – ответил Руперт шепотом.

– Куда нам можно пойти?

Руперт подумал: у него был экран в гостиной, в спальне для гостей, маленький экран на кухне.

– Пошли.

Бо́льшая часть подвала находилась под землей, пол и стены были выложены холодным гладким камнем. Возможно, камень был искусственным, но на ощупь казался натуральным. Руперт пошарил по стене, чтобы найти выключатель. На потолке зажглись лампочки. Салли закрыл дверь, прежде чем спуститься по ступенькам следом за Рупертом.

– В чем дело, Салли?

– Ты уверен, что здесь безопасно?

– Чего ты боишься? – спросил Руперт.

В ответ Салли лишь молча посмотрел на него.

– Тут есть какие-то устройства для связи?

– Только моя старая мебель из колледжа.

– Послушай, Дэниэл, – зашептал Салли. – Мне нужна твоя помощь, но сначала пообещай, что сохранишь секрет. Серьезный.

– Салли, да что с тобой?

– Пожалуйста, просто послушай, ладно?

Руперт заметил, что Салли весь в поту, его руки дрожали, он затравленно озирался.

– Да ладно, Салли, успокойся. Наверняка все не так плохо.

Салли шумно выдохнул то ли со всхлипом, то ли со смешком.

– Куда уж хуже. Хотя, может, ты и прав, Дэниэл. Давай считать, что прав. Ты мне поможешь?

– Помогу, конечно.

– Ты не обманешь? Поклянись богом и флагом.

– Я… да, Салли, клянусь.

От этого мальчишеского обещания Руперту стало не по себе. Он тоже начал встревоженно поглядывать на дверь, хотя не сделал ничего запретного. Пока.

– Ладно. Так я и думал. Отлично.

Салли достал из кармана тонкую синтетическую пластину и протянул Руперту. На ней была напечатана длинная последовательность цифр и букв.

– Что это? Слайд с данными? – спросил Руперт.

– Код для связи. Просто введи его в сеть. Не дома, не здесь. В кафе.

– Почему?

– И пока не делай этого, – Салли снова взглянул на дверь. Мокрые от пота волосы лезли ему в глаза. – Это на всякий случай.

– На какой еще случай, Салли?

– Если меня возьмут! – крикнул Салли и вздрогнул от звука собственного голоса. Он снова зашептал, наклонившись вплотную к Руперту: – Если я исчезну. Тогда я хочу, чтобы ты позвонил. По безопасной линии. Только по голосовой связи.

– Это все равно опасно, Салли. У меня жена.

– Не вмешивай ее в это.

Руперт посмотрел на символы: сорок три цифры и буквы. Это телефонный номер, но никто уже не набирал номеров. Нужно просто назвать абонента, и экран звонил сам.

– Кто мне ответит?

– Мой друг. Настоящий друг, Дэниэл. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Если они придут за мной, позвони ему. Он даст тебе то, чего ты всегда хотел.

– Что?

Дверь в подвал распахнулась, и сверху на них посмотрел седеющий мужчина в бежевой безрукавке. Он заметил, что они шепчутся в подвале.

– Я искал… уборную.

– Вторая дверь направо, – сказал Руперт.

– Да, спасибо. – Мужчина не двинулся с места. – Мне закрыть дверь или?..

– Не надо, – ответил Руперт. Его сердце часто колотилось, и кровь пульсировала в ушах. – Спасибо.

Поднимаясь, мужчина задержал на них взгляд.

– Будь осторожен, – прошептал Салли. – Никогда больше не говори об этом. Запомни, позвони, только если они придут за мной.

После этих слов Салли бросился вверх по лестнице и исчез из виду. Руперт стоял в подвале, раздумывая о кусочке пластика. «То, чего ты всегда хотел». Что Салли имел в виду?

Глава 6

В воскресенье Руперта и Мэдлин ожидали долгая церковная служба и дневные собрания: у нее – «Добродетели и обязанности женщины», а у него – «Что значит быть главой семьи». Обычно по воскресеньям они ужинали рано, и Руперт предложил пойти в их любимый китайский ресторан «Хохочущий дракон». Мэдлин поморщилась в ответ.

– Мне кажется, сейчас это было бы непатриотично. Ты слышал, что говорит пастор Джон, китайцы угрожают нам.

– Хань не китайские шпионы, – сказал Руперт, поворачивая на восток, на бульвар Уилшир[4]. – Они живут тут тысячу лет.

– Может, они спящая ячейка. Пастор Джон говорит, что спящие ячейки повсюду.

– Тогда сколько они спали? Пять поколений? Десять? Думаешь, китайские коммунисты забросили семью Хань в Лос-Анджелес еще до рождения Карла Маркса?

– Я бдительна, Дэниэл. Нам всем нужно быть бдительными.

– Мы можем сохранять бдительность за чаем с яичными рулетами. Если тебе будет спокойнее, давай следить за официантами.

– Замолчи, – Мэдлин отвернулась. – Смотри, чтобы тебе в печенье не подсунули агитку вместо предсказания. Ладно, твоя взяла. Но мы идем в китайский ресторан в последний раз. Я не хочу быть плохой американкой.

Руперт за два квартала увидел гигантского дракона, изогнувшегося на крыше ресторана алой чешуйчатой дугой. Дракон Счастливчик был талисманом ресторана и приманкой для туристов. Его сощуренные глаза были едва приоткрыты, а челюсти растянулись в улыбке, как будто кто-то только что шепнул ему на ухо самую уморительную шутку на свете. Сегодня из ноздрей дракона клубился пар. На китайские и американские праздники Хань клали ему в нос сухой лед.

– Что у нас сегодня? – спросил Руперт.

– Воскресенье.

– Нет, я имею в виду…

– Восьмое апреля. А что?

– Наверное, какой-то китайский праздник.

Мэдлин посмотрела на дым, валивший из утробы дракона. Ее губы скривились:

– Мы не можем есть китайскую еду на коммунистический праздник.

– Он не обязательно коммунистический… – Дэниэл замолчал. Они встали на светофоре в квартале от «Хохочущего дракона», и Дэниэл увидел нечто странное. Счастливчик выдыхал не белые струйки пара от сухого льда, а облака черного дыма и копоти.

Загорелся зеленый, они проехали вперед и увидели ресторан под брюхом дракона: панорамные окна из зеркального стекла разбиты, витиевато украшенные двойные двери сорваны с петель и брошены в сторону. Здание полыхало.

– О, господи, – прошептала Мэдлин. – Дэниэл, поезжай. Не останавливайся здесь.

– Я стараюсь, – отозвался Дэниэл, но поток машин и красный сигнал светофора заперли их на месте.

Дэниэл узнал три черных фургона без опознавательных знаков, припаркованных на стоянке «Хохочущего дракона», и вздрогнул. Из горящего ресторана показалась семья Хань, четыре поколения – от девяностолетней бабушки Вен до ее семилетнего внука Габриэля. Всего их было восемнадцать человек. Они выходили, держа руки за головами, под прицелами погромщиков.

Лица нападавших были скрыты черными тряпичными масками с вышитым на лбу американским флагом. Похоже, это была одна из бригад освобождения. После Колумбуса ополченцы из числа радикальных патриотов создали разрозненную сеть таких организаций по всей стране. Сначала они забрасывали бомбами мечети и совершали налеты на мусульманские культурные центры. Когда Департамент террора очистил Америку от большинства мусульман, упрятав их в особые тюрьмы, бригады освобождения стали преследовать нелегальных иммигрантов из Латинской Америки и других «подозрительных».

Бригады иногда публиковали видеоманифесты. В них мужчина в маске обычно заявлял, что члены бригад – истинные американцы, «очищающие страну» от скверного иностранного влияния. Бригады не были государственными организациями, и полиция иногда осуждала их действия, но Руперт ни разу не слышал, чтобы кого-то из них арестовали за совершенные преступления.

Ополченцы заставили семью Хань встать на колени в ряд лицом к дороге. Многие китайцы рыдали в голос, только старуха Вен не показывала эмоций, ее морщинистое лицо было твердым и непроницаемым.

Мама малыша Габриэля со слезами потянулась к сыну, но двое мужчин в масках рывком вернули ее на место. Один из них достал из-за пояса пистолет, прижал к затылку женщины и выстрелил.

– О, господи! – Мэдлин отвернулась, закрыв глаза руками. Руперту тоже хотелось отвернуться, но вместо этого он смотрел, как мужчина в маске проходит мимо сидящих людей и убивает их одного за другим. Их головы взрывались, и вокруг разлетались брызги крови. Руперту не верилось, что это происходит наяву.

– Мы едем? Почему мы не движемся?! – закричала Мэдлин.

Дэниэл посмотрел вперед и увидел, что вереница машин, стоявших перед ними, разъехалась и дорога свободна. Обычно в таких случаях водители, стоявшие сзади, начинали сигналить, но Руперт понимал, что сейчас никому не хотелось привлекать внимание бригады освобождения. Он надавил на газ.

Через несколько минут Мэдлин прошептала:

– Похоже, я была права.

– Насчет чего?

– Насчет семьи Хань. Наверное, они все-таки оказались спящей ячейкой, да? – Ее глаза приняли странное выражение. – Они были китайскими шпионами. Империалистами.

– Мы не знаем.

– Бригада освобождения не стала бы просто так убивать невинных людей у всех на виду.

– Бригады освобождения не знают, кто шпион, а кто нет.

– С чего ты взял? – Мэдлин подобралась и расправила плечи. Она опустила солнечный козырек и поправила прическу перед зеркалом. – Бригады освобождения чаще всего вправду защищают нас. Об этом не принято говорить, но это так. Они оберегают обычных людей.

– Милая…

– Они оберегают добропорядочных граждан, – повторила Мэдлин. – Дают нам защиту и свободу. Уверена, что китайцы были шпионами коммунистов. Этот здоровенный красный дракон. Они подслушивали наши разговоры все эти годы, пока мы жевали их мерзкий жирный рис. Подумай об этом.

Руперт изумленно посмотрел на нее и почти пропустил свою очередь, он повернул на Беверли-Глен[5] в последний момент. На этот раз другие водители не стеснялись сигналить. Некоторые гудели, как сумасшедшие, выплескивая ярость, которую пришлось сдержать, когда Руперт упустил шанс поскорее убраться от вооруженной шайки.

Он мчался к белокаменному загородному оазису, которым теперь представлялся Бель-Эйр. Руперт понимал, что происходит с Мэдлин. Он наблюдал это каждый день. В такие моменты на лицах людей появлялось особое выражение. Руперт замечал его даже у незнакомцев. Мэдлин подменяла реальность, пыталась сложить события в единую картину. Хозяева ресторана, где она праздновала свое двадцативосьмилетие, оказались китайскими шпионами. Вот и все. Они были разоблачены и поплатились за свое преступление. Если он когда-нибудь упомянет при ней семью Хань или «Хохочущего дракона», она презрительно фыркнет, скажет что-нибудь про коммунизм и сменит тему.

Руперт не обладал этим талантом, уж точно не в такой поразительной мере, как все окружающие. Даже в детстве он не отступал от своего мнения и убеждений, стараясь обдумать информацию, которую получал, и отыскать в ней слабые места и противоречия. Врожденный скептицизм привел Руперта в школу журналистики, но его преподаватель в Беркли[6] Джозеф Горски говорил: «Журналистика – это трудный и беспощадный поиск фактов. Работа диктора – болтовня. Большинство из вас станет дикторами, если не захочет умереть с голоду».

В далекой молодости Горски был журналистом и активистом польского движения «Солидарность». Позже он написал книгу об истории ненасильственного сопротивления, которая была номинирована на Пулитцеровскую премию. Он исчез в середине весеннего семестра в 2021 году. Его место без объяснений занял другой преподаватель, который лишь хмуро покачал головой, когда Руперт спросил, куда делся доктор Горски. Руперт попытался разузнать об этом человеке, но не смог ничего выяснить о его прошлом. Новый преподаватель точно никогда не занимался журналистикой…

Руперт сбросил скорость, подъезжая к воротам своего поселка. В этой части Бель-Эйр мощеная дорога шла между двумя стенами высотой три фута. В каждой стене на некотором расстоянии располагались большие ворота. Перед машиной отодвинулась латунная решетка.

– Дэниэл, – голос Мэдлин звучал необычно тихо. Казалось, она ловит собственный взгляд в зеркале, пытаясь заглянуть себе в душу. Дэниэл знал, каково ей сейчас.

– В чем дело?

Она ощупала мизинцем уголок рта.

– У меня тут что, прыщик? По-моему, да.

Дэниэл свернул в нужный проулок, потом пристально посмотрел на жену. Она повернулась к нему, растянула губы и снова потрогала уголок рта.

– Видишь?

– Нет, кажется, все нормально.

– Хорошо, – дверь машины открылась, Мэдлин взяла сумочку и вышла. – Не хотелось бы начинать неделю с прыщиком.

Глава 7

После того, как перепуганный Салли явился к Руперту в субботу, они почти не разговаривали и перестали обедать вместе. Руперт старался восстановить свою репутацию среди прихожан церкви. Он не только посетил обсуждение Апокалипсиса во вторник вечером, но и договорился пообедать на следующий день с несколькими мужчинами. Среди них был О’Ши, который принял приглашение с обычной широченной улыбкой. Большую часть обеда Руперт ковырял сухие безвкусные ломтики жареного цыпленка на вялом листе салата и изображал заинтересованность, пока О’Ши разглагольствовал и брызгал слюной.

– Мы должны сохранять бдительность, – рассуждал он, а с его нижней губы капал соус ранч. – Вы не представляете, сколько семей до сих пор прививают детям неправильные убеждения и антиобщественные ценности.

– И твоя работа – бороться с этим? – спросил Руперт. О’Ши оказался аналитиком Центра социальной работы Северного Лос-Анджелеса, он участвовал в федеральной программе, порученной пастору Джону и церкви Святого Духа. Руперт не ошибся: О’Ши был бюрократом.

– Мы оцениваем моральный облик родителей по стобалльной шкале, – объяснил О’Ши. – Это строго научный метод. Оценка от шестидесяти баллов и ниже указывает на кризис, и мы немедленно отправляем детей из таких семей в Центр спасения. Важно забрать детей как можно раньше, пока родители не испортили их до такой степени, что они не поддаются перевоспитанию.

– А что происходит с родителями? – спросил Руперт. Двое других мужчин за столиком бросили на него резкие взгляды.

– Мы докладываем о них в Департамент террора, – О’Ши пожал плечами, макнул гамбургер в предусмотрительно заказанный соус ранч и откусил огромный кусок. Он и не подумал замолчать, чтобы прожевать: О’Ши не любил терять время. – Мы занимаемся защитой детей, а не преследованием террористов. Мы каждый год спасаем тысячи юных душ в Калифорнии, но этого все равно мало. Невозможно спокойно думать обо всех детях, брошенных на произвол судьбы, когда Судный день совсем близко. Мне хочется спасти их всех.

Руперт с чувством кивнул и жестом попросил у официанта счет.

Салли не появился на работе во вторник утром, и продюсеры с трудом смогли заменить его спортивным обозревателем, который работал по выходным. Никто не обмолвился, почему Салли отсутствовал, и никто не задавал вопросов. Руперт сомневался, что Стоун просто взял больничный.

Он дважды пытался позвонить Салли с экрана в офисе, но получил сообщение, что такой человек не значится в системе. Явный сигнал: перестань искать его, ты пытаешься связаться с человеком, которого вычеркнули из официальной картины мира.

Главный сюжет Руперта был посвящен новому духовному лидеру Египта Мухаммеду аль-Таба и полчищам его предполагаемых последователей в Северной Африке. Шейха наконец представили нации во всей красе: как нового врага и мишень для ненависти, и Руперт вносил в создание этого образа свою лепту. Военные новости часто сначала сообщали религиозные власти, а несколько дней или недель спустя информацию подтверждали по телевизору. Это укрепляло веру в мудрость и непогрешимость проповедников церкви Святого Духа. Вот только Руперт не понимал, как пасторы первыми получали такие важные засекреченные сведения.

После работы Руперт хотел съездить на склад в Южном Лос-Анджелесе и включить китайский передатчик, он заслужил это после двух дней в компании О’Ши и ему подобных. Но вместо этого Руперт принял еще более опрометчивое решение и поехал на восток, в Сильверлейк.

Салли жил в квартале, состоящем из больших ветхих домов, сады вокруг которых были засыпаны песком и покрыты сорняками. От некоторых построек остались только выгоревшие полые остовы. Сильверлейк не был огорожен, и любой мог вплотную подойти к двери или окну Салли. После четырех лет, которые они с Мэдлин прожили в Бель-Эйр, Сильверлейк казался Руперту опасным местом.

Салли жил на вершине холма в старом викторианском доме с узкими окнами и крутой заостренной крышей. По калифорнийским меркам, дом был древним. На газоне виднелись проплешины, как будто Салли не хотел, чтобы его сад, огороженный железным забором, выделялся на фоне остальных. Правда, вместо сорняков, заполонивших участки по соседству, под окнами Салли росли полевые цветы и пышные пальмы.

Руперт припарковался перед домом и подошел к забору. Он не заметил ничего, похожего на домофон, поэтому откинул щеколду, открыл ворота и направился к крыльцу.

Тишину квартала нарушал только отдаленный гул машин на шоссе. Руперт увидел, что на ступеньках дома напротив сидит чернокожий мужчина с длинной седой бородой. Он курил самокрутку, читал потрепанную книгу в мягком переплете и не обращал на Руперта внимания. С одного угла крыша дома была разрушена, и из-под обломков виднелись остатки балкона на втором этаже.

Руперт посмотрел в черные объективы камер над дверью Салли.

– Салли, ты тут? Салли?

Тишина. Руперт постучал старинным дверным молотком, и дверь со скрипом приоткрылась. Он толкнул, чтобы распахнуть ее шире. Вдоль дверного косяка шла широкая трещина, а на месте паза для замка была продолблена дыра.

Руперт полностью открыл дверь. Прихожая лежала в руинах, как будто там одновременно случились землетрясение и ураган. Тумбочки перевернуты и сломаны, картины сорваны со стен, а сами стены пробиты во многих местах.

– Салли? – Руперт прошел по коридору, заглянув в гостиную, на кухню, в столовую и маленькую библиотеку на первом этаже. Повсюду были выбиты двери, с мебели содрана обивка, бытовая техника разбита, а книжные полки сломаны. Только экраны Салли остались нетронутыми, даже тот, что стоял в комнате, высотой от пола до потолка. Бледно-голубое свечение означало, что экраны не подключены к сети.

Руперт поднялся по узкой винтовой лестнице в задней части дома и оказался в коридоре на втором этаже. Он заглянул в кабинет Салли, спальню для гостей, ванную. Все было разгромлено, даже ванна на декоративных ножках сдвинута и расколота на крупные куски. Раковина в ванной оказалась полна битого стекла и разноцветных таблеток из аптечки.

Каждым нервом Руперт чувствовал, что ему нужно спасаться, добежать до машины, уехать и навсегда забыть о Салливане Стоуне. Но он этого не сделал. Оставалась еще одна комната.

Дверь в спальню Салли была приоткрыта, но в темном проеме ничего нельзя было разглядеть. Руперт распахнул дверь дрожащими руками.

Деревянные жалюзи на окнах были опущены, но пропускали в комнату лучи послеполуденного солнца. В спальне было темно, напротив кровати с балдахином мерцал синий экран.

Как Руперт и ожидал, комната была изуродована, мебель поломана, ящики вырваны из комода и разбросаны по комнате. Он старался держаться подальше от кровати и сначала заглянул в ванную, где плитка была усеяна осколками душевой кабины, а потом в гардеробную, которая по размерам почти не уступала спальне. По полу были раскиданы десятки туфель и множество стильных плащей и пиджаков.

Он вернулся к кровати, перевел дыхание и отодвинул разрезанную занавеску. Матрас тоже был выпотрошен, а подушки порваны. Руперту представилась семья Хань, о которой он часто вспоминал. Он зажмурился и не открывал глаз, пока не смог снова ясно видеть. Он почти ожидал обнаружить в кровати тело Салли, но его там не оказалось. Руперт заметил темное пятно на внутренней стороне одной из четырех кроватных стоек. Присмотревшись, он понял, что это был большой сгусток запекшейся крови с несколькими светлыми волосами. Больше никаких следов Салли.

Руперт отпустил занавеску и немедленно испытал облегчение от того, что не нашел труп, хотя для Салли лучше было бы умереть. Если он до сих пор жив, его ожидают многочасовые допросы, избиения в темных комнатах, пытки по ночам… его ожидает Департамент террора.

Эта организация незримо тяготела над сознанием американцев. Она была последним надежным оплотом в борьбе с инакомыслием, недостатком патриотизма и отступлением от морали.

Никому не хотелось думать о Департаменте террора, но, к счастью, никому и не приходилось. Нужно всего лишь размахивать флагом воодушевленнее всех, молиться громче всех и каждое утро зачитывать клятву верности отечеству торжественнее, чем коллеги. Приспособиться к безопасному суррогату реальности, который предлагали власти. Выражать бесконечную веру в последнюю версию истины, полностью придерживаться ее и выбросить из головы, как только ее заменят на другую. В школе Мэдлин это называлось «приспособленностью». Ее работа в основном и заключалась в том, чтобы сделать детей приспособленными.

Неприспособленные имели дело с Департаментом террора.

Руперт отошел от кровати и повернулся к экрану. Охранная система дома должна была записать все, что здесь произошло. Еще она должна была позвонить в полицию. Но она этого не сделала, следовательно, случившееся – дело рук властей, а не преступников.

– Перезапустить домашнюю сеть, – сказал Руперт.

Экран не отреагировал, даже не засветился.

– Эй? Дом, ответь мне!

Ничего.

Он вдруг подумал, как будет выглядеть, если агенты Департамента террора решат проверить дом Салли или пересмотреть записи позже. Возможно, камеры не работали, хотя Руперт сомневался в этом. Скорее всего, они стерли память домашней сети, но сохранили возможность следить за людьми, которые приходили в дом последней жертвы. Салли был в чем-то замешан, иначе с чего бы им настолько тщательно обыскивать дом. Так исчезали люди, уличенные в более серьезных проступках, чем антиобщественное поведение.

В каком бы преступлении ни подозревали Салли, Департамент неизбежно обратит внимание на Руперта. Может быть, его не станут арестовывать, потому что он был коллегой Салли и мог за него волноваться. Руперт собирался использовать это оправдание, если за ним все-таки придут. Руперт был богобоязненным прихожанином новой церкви Святого Духа, членом партии, постоянным донором и известным человеком. Он оградился от Департамента террора всеми возможными способами, стараясь защитить себя и свою жену от их власти. Он надеялся, что теперь это сослужит ему хорошую службу. Но все-таки не стоило пытаться найти пропавшего друга.

Руперт вышел из спальни и поспешил вниз по лестнице.

– Ни с места! – крикнул мужчина позади него. По спине Руперта пробежал холодок. Он поднял обе руки, растопырив пальцы.

– Повернитесь!

Руперт подчинился. Он едва сдержал вздох облегчения, когда увидел перед собой двух полицейских в черной форме. У них на плечах была эмблема полиции «Хартвел» – буква Х с сердцем посередине, а под ней буква З меньшего размера. Так же, как и в большинстве городов Западного побережья, в Лос-Анджелесе работу полиции по контракту выполняла компания «Хартвел Сивил Дефенс Инк». Значит, это местные полицейские. Конечно, они тоже опасны, и Руперт не хотел задеть их своим радостным видом, но он ожидал увидеть людей в черных пиджаках из Департамента террора.

– Это ваш дом? – спросил один из полицейских, невысокий и полный, с щетинистыми усами. Он взглянул на тонкий экран у себя в руке. – Прибор говорит, что это не так.

– Нет. Здесь живет мой… коллега. Жил раньше.

– Похоже, он переехал, – сказал второй полицейский.

– Да, – ответил Дэниэл. – Я подумал, он на больничном. Кажется, я увидел то, чего мне не полагалось видеть.

– Да уж, – сказал полный полицейский.

– По-моему, он переехал, – Руперт говорил немного быстрее, чем обычно. – Может, он просто переехал в другой город и никому не сказал. Он… знаете, ну, такой типичный телевизионщик… в любом случае, нам без него, наверное, будет лучше. По-моему, он мог оказаться инакомыслящим или преступником, никогда не угадаешь. Я имею в виду, что нужно сохранять бдительность.

– Да, нужно сохранять бдительность, – согласился второй полицейский.

– После Колумбуса нельзя доверять никому, кроме Бога и президента.

Полицейские торжественно кивнули. Потом полный заулыбался. Руперт понимал, что это значит, и расслабился еще больше.

– Эй! А вы тот ведущий, да? Моя жена смотрит вашу передачу каждый день после ток-шоу с тремя злыми толстухами.

– Спасибо, – ответил Руперт. – Передайте жене спасибо за то, что смотрит.

– Ого, парень из телевизора, – продолжил полный полицейский. – Так какие новости сегодня?

– В Египте опять идет война. Чем я могу еще помочь?

– Мы получили сообщение о подозрительном человеке. Видели кого-нибудь подозрительного?

– Это неспокойный район, – сказал Руперт. – Я думал, в этом доме жил мой знакомый, но, наверное, он переехал. Из такого района любой захотел бы уехать.

– Это точно, – заметил второй полицейский.

– Ну, что ж, – добавил Руперт, – спасибо вам обоим за отличную службу на благо общества в это непростое время.

– Мы проводим вас до машины, сэр, – сказал второй полицейский. – Это опасный район.

– Буду очень благодарен.

Они оба шли вплотную за Рупертом до самой дороги. Ему казалось, что, если бы он остановился, полицейские силой усадили бы его в машину.

Он опустился в водительское кресло, и дверь машины закрылась. Все это время полицейские стояли рядом и наблюдали. Руперт еще раз поблагодарил их обоих и поехал на запад, его била дрожь, и он едва мог сосредоточиться на дороге. Весь путь до дома Руперт заглядывал в зеркало заднего вида, но его никто не преследовал.

Глава 8

После того, как Салли исчез, Дэниэл старался ничем не отличаться от других. Он вступил в еще одну церковную группу. Она объединяла христиан-любителей песчаных багги. Участники клуба собирали автомобили из готовых наборов и катались по принадлежащему церкви парку в пустыне (разумеется, большой группой и под надзором). Дэниэлу нравилось в клубе, потому что он мог проводить часы за работой в церковной мастерской, а это было приятнее и честнее, чем обсуждать Апокалипсис. Дэниэл сосредотачивался на электрических цепях и механизмах, объективной реальности, а не идеологии.

Однако он не пропустил ни одного обсуждения Апокалипсиса и проводил больше времени на церковном поле для гольфа и в тренажерном зале. Он изо всех сил демонстрировал стремление быть частью коллектива, улыбался и хлопал по плечам всех, кого хотя бы смутно узнавал.

По ночам он часто не мог заснуть, ожидая, что агенты Департамента террора вот-вот выломают дверь или просто явятся, чтобы допросить его. Но, судя по всему, опрометчивый визит в дом Салли обошелся без последствий. Возможно, Департамент пристально следит за ним. Он бы до последнего не заметил этого.

Иногда он смотрел на спящую женщину, которая была его женой, и не понимал, как здесь оказался, почему лежит в кровати рядом с человеком, существующим в другой вселенной – во вселенной, которую можно по сигналу перевернуть с ног на голову. Колумбус взорвали, когда Дэниэлу было пятнадцать лет, и с тех пор большая часть его жизни проходила как будто во сне.

Его мучили важные вопросы, которые было опасно задавать вслух. Дэниэл не понимал, зачем его родина борется за мировое господство, почему никто не замечает, что правительство, рассуждающее о морали, сеет смерть среди миллионов людей по всему свету, и как чиновникам удается делать вид, что в стране царят свобода и демократия, когда десять, пятнадцать или двадцать миллионов человек (цифры разнились) сидят в тюрьме, а у всех кандидатов на выборах одинаковые убеждения.

Он размышлял о судьбах человечества, но проживал собственную жизнь, как сомнамбула. Он хотел стать журналистом в печатном издании, ездить в долгие командировки и освещать события в самых неспокойных частях света. Ко времени, когда он окончил колледж, такая работа стала не только редкой, но и опасной: журналисты то и дело исчезали необъяснимым образом. Так случилось и с большинством его преподавателей в Беркли. По соображениям национальной безопасности, сбор информации за рубежом разрешили только военным и разведчикам.

Руперт предусмотрительно примкнул к новой церкви Святого Духа, религиозному течению, которое быстро распространилось среди американцев после катастрофы в Колумбусе. Посещение церкви было обязательно для любого, кто хотел так или иначе участвовать в общественной жизни. Благодаря связям, приобретенным в церкви, Руперт попал на стажировку в «Глобнет», где и работал с тех пор.

Он познакомился с Мэдлин, потому что ее предложила в качестве «подходящей пары» церковная группа безбрачной молодежи. Участие в ней было обязательным для любого, кто подходил под описание.

Консультанты организовывали свидания для всех, включая тех, кто не просил об этом. Мэдлин была пятой женщиной, с которой Руперт познакомился таким образом, но все они очень походили одна на другую. Они происходили из состоятельных консервативных семей и работали в социальной сфере, потому что церковь считала ее подходящей для женщин.

Руперт и Мэдлин встречались семь месяцев, и поскольку она все более настойчиво говорила о свадьбе, ему было трудно придумать предлог, чтобы отказаться. Мэдлин бесспорно была красавицей, а еще гораздо лучше приспособлена к жизни в обществе, чем Руперт. Она чувствовала себя в новой реальности, как будто прожила в ней всю жизнь. Так или иначе, Руперт все равно женился бы на ком-то вроде нее. Все его окружение вынуждало его как можно скорее обзавестись женой.

В конце концов Мэдлин добилась своего, когда однажды ночью пришла к нему домой одна, без почтенной сопровождающей, которая обычно наблюдала за их свиданиями. Такой поступок было поразителен сам по себе, но затем она привязала руки Руперта к стулу и стала медленно раздеваться, пока не оказалась перед ним совершено обнаженной. Это не было преступлением, потому что Руперт не платил ей, но подобное поведение было категорически запрещено.

Невероятная смелость Мэдлин впечатлила Руперта даже больше, чем вид ее тела. Для незамужней женщины считалось позором просто остаться наедине с мужчиной, а если бы стало известно, что она разделась перед ним, ее могли выпороть (будь она участницей какой-нибудь строгой религиозной группы) или полностью отлучить от церкви. Руперт был восхищен Мэдлин и согласился жениться на ней.

Она никогда больше не совершала таких дерзких поступков. Выпивая с мужчинами в гольф-клубе, Руперт иногда слышал похожие истории и решил, что женщины советовали друг другу этот трюк. Может, их даже обучали такой уловке в церковных клубах. Они не занимались сексом, поэтому не нарушали закон, но в культуре, где не принято обнажать даже запястья и щиколотки, большинство мужчин способны совершенно потерять голову при виде женщины без одежды.

Руперт постепенно осознавал, что его жизнь полностью подчинялась внешним силам. Церковь и государство тщательно контролировали все, что с ним происходило.

Ему приходилось особенно трудно на работе, где он продолжал зачитывать официальную версию событий перед огромной невидимой аудиторией. Когда закончилась широкая кампания, обеспечившая народную поддержку операции в Египте, сюжеты о мусульманском фанатике Мухаммеде аль-Таба уступили место более приятным новостям. Зрителям подавали сплетни о знаменитостях, сообщения о пойманных шпионах, чудом предотвращенных терактах и местных мелких преступлениях, опасность которых раздували до национального масштаба.

Через пару месяцев соблазн вернуться к незаконному компьютеру, способному обойти государственную цензуру, стал слишком велик, и Руперт не смог устоять. Он поехал на склад в Уоттсе[7], хотя после истории с Салли у него было смутное предчувствие, что он обнаружит склад пустым. Но со времени последнего визита там ничего не изменилось.

Он с грохотом закрыл дверь гаража и почувствовал облегчение, когда надел очки, перчатки и загрузил компьютер, похожий на маленький черный кубик. Войдя в сеть, он увидел вокруг себя висящие в воздухе голографические кубы и шары, их было в сотни раз больше, чем в домашней или офисной системе. Каждый значок был ключом к новой информации.

Он посмотрел несколько африканских каналов и подключился к «Карфагену», тунисскому архиву новостей. С зарубежными новостными службами требовалась осторожность, потому что любой источник мог заниматься пропагандой. Руперт старался следить за небольшими агентствами и независимыми журналистами. Обычно, чем больше денег было потрачено на сюжет, тем меньше доверия он заслуживал.

Руперт нашел и выделил несколько текстов, изображений и ссылок на видеозаписи о Мухаммеде аль-Таба. Он выбрал один из текстов: письменные материалы давали больше всего информации, правда, в них было легче всего подтасовать факты. Текст увеличился до размеров афиши и автоматически прокручивался, пока Руперт читал.

ЛУКСОР, Египет. Американские наемники столкнулись с последователями шейха Мухаммеда аль- Таба на базе в древнем Карнакском храме. Сегодня вечером военные действия продолжаются. Мусульманский военный и религиозный лидер вместе с шестьюдесятью сторонниками удерживает атлантические силы на расстоянии с помощью пулеметов и напалмовых гранат. Источники сообщают, что наемники были направлены компанией «Хартвел Сервисиз» – личной армией семьи американского вице-президента. По словам местных жителей, последователи Мухамммеда аль-Таба заложили бомбу на военной базе «Хартвел», расположенной ниже по течению Нила.

Репортаж был написан две недели назад. Руперт отсортировал результаты поиска по датам и выбрал самую свежую заметку. Ей было четыре дня.

После трех дней боев атлантические силы захватили в плен шейха Мухаммеда аль-Таба и семнадцать его последователей. Двадцать четыре повстанца считаются мертвыми. Сообщается о смерти двоих американцев.

Командир отряда пехоты «Хартвел» Курт Браунбэк, руководивший наступлением, описал сражение как «великую победу для народа Египта в борьбе за демократию».

Мухаммед аль-Таба – лидер радикальной группы еретиков, сочетающих ислам с примитивными египетскими верованиями. Местные имамы объявили этот культ сатанинским. Мухаммед аль-Таба имел несколько столкновений с египетскими властями, чтобы взять под свой контроль Карнакский храм, который он называет главной мечетью своего культа.

О судьбе детей, живших при храме, ничего не известно. Предположительно, храму, возраст которого составляет 3600 лет, нанесен значительный ущерб, который пока не оценен…

Руперт сделал паузу, чтобы все обдумать. Если верить новостям, которые он зачитывал жителям Южной Калифорнии, Мухаммед аль-Таба был «лидером террористов» и командовал армией, насчитывающей, по самым последним данным, около миллиона человек и действующей по всей Африке.

По сообщениям Руперта, захват шейха было главной целью вторжения в Египет. Раз это случилось четыре дня назад, об этом должны были объявить во всеуслышание и даже устроить особый парад.

Заодно атлантические силы свергли радикальный режим в Египте, разумеется, потому что он поддерживал шейха. Руперт упомянул это в одном из репортажей как маловажную и вполне естественную деталь, а потом перешел к развлекательным новостям.

Остальные новости были посвящены Мухаммеду аль-Таба и необходимости добраться до него прежде, чем он покорит всю Северную Африку. Тот факт, что войска «Хартвел Сервисиз» уже захватили Египет, не заслуживал упоминания. Гораздо легче увлечь телезрителей охотой на главного злодея, чем убедить их, что нужно полностью завоевать другую страну.

Не обязательно рассказывать о полномасштабной войне, если сосредоточить внимание аудитории на борьбе добра со злом и поимке одного-единственного врага. В «Глобнете» таких людей иногда называли «злодей дня».

Слух Руперта пронзил металлический скрежет. Он попытался прикрыть уши руками, но невыносимый шум доносился из наушников, а не снаружи.

Цифровая картинка вокруг него замерла. Он коснулся светящихся значков на панели управления, висящей в воздухе, но ни одна программа не отвечала.

Окружающий мир рассыпался на миллион осколков, Руперт потерял равновесие и упал на спину. Он свалился в открытое темное пространство. Лязгая светящимися зубами, из темноты возникли яркие серебристые черепа. Перед Рупертом, как скала, встала эмблема Департамента террора. Сначала она была высотой в десять этажей, потом в сто. Анимированная трехмерная эмблема изображала белоголового орлана, парящего в небе при лунном свете. Он выдыхал огонь и метал молнии когтистыми лапами. Орлан раскрыл загнутый клюв, и Руперт снова услышал болезненный металлический скрежет.

Ледяной мужской голос обратился к Дэниэлу: «Вы нарушили запрет 207-Б Департамента террора на распространение вражеской пропаганды и несанкционированных данных. Вы арестованы. Ваше дело передается в автоматизированный суд. Суд признал вас виновным в террористической деятельности. Приговор будет вынесен сотрудником Департамента террора».

Руперт потянулся, чтобы еще раз ударить по кнопкам на панели управления, но она пропала. Он стянул очки с головы, а перчатки с дрожащих рук.

Все световые индикаторы на его маленьком компьютере горели ярко-красным. Он ткнул большим пальцем кнопку питания, но Департамент террора взял компьютер под контроль и Руперт больше не мог им управлять.

Он швырнул компьютер о бетонную стену склада. Устройство упало и ударилось об пол, но все лампочки по-прежнему горели. Руперт бросил его второй раз, потом третий. Наконец на одном ребре появилась короткая трещина толщиной с волосок, но прибор был прочным и Руперт не мог его уничтожить.

Он откинул щеколду на двери гаража и глубоко вдохнул. Люди из Департамента террора, полиции или национальной гвардии наверняка ждали его на улице с оружием наизготове. Если он будет двигаться слишком быстро, они инстинктивно пристрелят его.

Руперт приподнял дверь, различая скрип каждой панели, входящей в паз у него над головой, и выглянул на парковку, где оставил «Блюхок».

Там никого не было. Даже машина оказалась нетронутой. Он внимательно прислушался к ночным звукам вокруг: где-то играла музыка, а вдалеке раздавались выстрелы, но на складах ничего не происходило.

Руперт поспешил в машину и с облегчением услышал, как разблокировалась дверь. Когда она открылась, Руперт подумал, что, возможно, его предосторожности было достаточно, агенты не знали, кто использовал компьютер, и он сможет улизнуть, если поторопится.

Тут раздался нарастающий шум низколетящего вертолета. Руперт посмотрел вверх и оказался в ослепительном луче прожектора.

Он почувствовал, как все его тело оледенело. Он хотел прыгнуть в машину и уехать, но не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Он стоял в круге света, дрожа, как бестолковое животное, глядя прямо на вертолет и позволяя камерам как следует заснять себя, пока ветер от лопастей сдувал волосы с его лица.

Потом все кончилось. Вертолет полетел дальше, освещая другие ряды гаражей.

Парализующий страх сменился дикой паникой, Руперт бросился в машину и поспешил к воротам, еще не успевшим закрыться.

Пока Руперт добирался на север по забитому шоссе 405, он заметил еще несколько вертолетов, в основном полицейских. Но был и некий очень маленький черный, без опознавательных знаков. Один из полицейских вертолетов завис над автомобилем Руперта. Ему показалось, что полицейские очень долго разглядывали его машину. Но они не обратились к нему через громкоговоритель, не подключились к системе управления машиной, а просто улетели.

Руперт мысленно проклинал себя за легкомыслие. Он заплатил за гараж наличными, но ему следовало придумать способ быстро уничтожить компьютер. Запастись бейсбольной битой или поставить ведро с водой, чтобы утопить устройство.

Департамент террора определит, где находится гараж. Хозяин вполне возможно опишет Руперта, хотя они и не виделись после оформления аренды. Наконец, агенты могут найти отпечатки пальцев или волосы Руперта. А еще можно проверить видеозаписи вертолета, который его заметил, если это был полицейский вертолет. При желании у Департамента имелась тысяча способов вычислить Дэниэла.

Глава 9

Остаток ночи Руперт пролежал в постели без сна, вздрагивая от каждого автомобильного гудка или собачьего лая. Перед этим Мэдлин пришла домой из церкви и поведала ему обо всех интригах, сопровождавших выборы новой председательницы общества садоводов. Руперт так и не понял, что именно злило Мэдлин в этом противостоянии. А она была поглощена собственным рассказом и не обратила внимания на то, что муж был очень нервным и даже не спросил, как бывало обычно, зачем ей общество садоводов, если она все равно платит садовнику.

Потом она приняла вечернюю таблетку и заснула, оставив его одного в ожидании людей из Департамента террора.

Весь день на работе он старался вести себя, как всегда, но и сам замечал, что говорит слишком быстро и смеется слишком громко. Когда местный агент Департамента террора, широкоплечий Джордж Болдуин, прошел мимо него в коридоре и дружелюбно поздоровался, у Руперта от ужаса чуть не разорвалось сердце. Обычно Болдуин был не очень общителен. На нем всегда была форма Департамента: черный пиджак, черная рубашка и черный галстук. Он общался с начальством, а дикторы и другие работники телекомпании редко имели с ним дело. Но все обошлось. Возможно, это был всего лишь один из редких дней, когда Болдуин пребывал в хорошем настроении.

Был вторник, и после работы Руперт отправился в церковную группу обсуждать Апокалипсис, прихожане снова говорили о заключительной битве между армиями добра и зла, которая разворачивалась на всей планете. Разумеется, события совпадали с библейскими пророчествами о конце света, хотя для этого и требовалось утрясти некоторые детали.

Собрания напоминали Руперту сентиментальную комедию. Он наблюдал, как другие мужчины стараются увязать Апокалипсис с последними новостями, и знал при этом, что сами новости по большей части были ложью. Сегодняшняя тема: «Мухаммед аль-Таба – антихрист?». Руперт предполагал, что нет, поскольку знал, шейх уже в плену, понимал: про египтянина рано или поздно забудут, а через пару лет появится новый антихрист. Так происходило каждый раз.

После собрания О’Ши зажал Руперта в углу кабинета, улыбаясь еще шире, чем обычно.

– Кажется, время пришло, Дэнни, – сказал О’Ши. – Час настал.

– Что случилось? – Руперт спрятал руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, и подумал, что если он боится даже О’Ши, то дела его безнадежны.

– Мне сегодня звонили из канцелярии пастора Джона, – ответил О’Ши.

– Правда?

– Ага! Угадай, что мне сказали.

Руперт осмотрелся: в комнате никого больше не было. Невысокий и толстый О’Ши стоял перед ним, преграждая путь к двери.

– В чем дело? Что тебе сказали?

– Угадай. Ручаюсь, ты угадаешь, если постараешься. Подумай.

– Понятия не имею, Лиам, – Руперт выглянул в пустой коридор, чтобы проверить, не приближаются ли агенты Департамента террора, но не увидел ничего странного. Мужчины, как всегда, шли по коридору с бесконечных собраний, клубов и обсуждений.

– Не хочешь угадывать?

– Лиам, мне надо встретить Мэдлин…

– Они одобрили мое заявление! – О’Ши помахал ламинированным бейджем со своей фотографией, на которой он сидел с широко открытым ртом, как будто его снимали тайком. На фотографии была напечатана эмблема новой церкви Святого Духа: золотой меч с крестообразной рукояткой в виде креста пронзал земной шар на Северном полюсе, а его острие виднелось около Огненной земли.

– Теперь я официально пастор-мирянин церкви Святого Духа. У меня есть полномочия следить за теми, кто отбивается от стада, и призывать их вернуться на путь истинный.

«Как будто тебе для этого требовалось официальное разрешение», – подумал Руперт. У него словно гора упала с плеч: новости касались О’Ши, а не его.

– Поздравляю, Лиам. Это стоит отпраздновать. Давай я угощу тебя клубничным коктейлем в «Хлебе и рыбе». Любишь клубнику? – Руперт легонько толкнул О’Ши локтем и положил руку ему на плечо, пытаясь развернуть его к выходу, но О’Ши не двинулся с места. Вместо этого он прокашлялся.

– Я выбрал первого подопечного, Дэниэл.

– Здорово! Давай выпьем по коктейлю…

– Это ты, Дэнни.

Сначала Руперт запаниковал, а потом пришел в ярость.

– Я, кажется, не расслышал, О’Ши.

– Я наблюдал за тобой, Дэн. Меня научили наблюдать за людьми, это важно, если занимаешься социальной работой.

– И что? – Голос Руперта растерял дружелюбные нотки и звучал глухо и жестко.

– Я заметил в тебе сомнения.

– Слушай, Лиам…

– Тебя терзают сомнения, Дэниэл? – Лиам наклонился вплотную, и Руперт не видел почти ничего, кроме его лица. Изо рта О’Ши разлетались брызги слюны. – Ты чувствуешь, что твоя вера слабеет?

– Нет, – Руперт решил, что безопаснее всего будет держаться с ним строго. – Лиам, это оскорбительно. Как ты смеешь сомневаться в моей… Моей вере в нашего Господа?

– Тебе нечего стыдиться, Дэниэл. Демоны сомнений повсюду. Легионы дьявола собираются в крупных городах. Они сеют соблазн. Они сеют ложь. Они сеют нерешительность. Мы не имеем права колебаться в такое время, как сейчас. Армия тьмы наступает, чтобы уничтожить нас. Близится конец. Скоро Господь придет с пылающим мечом и уничтожит всех неверующих. Если он увидит сомнение в твоем сердце, он уничтожит и тебя. Он знает, как крепка вера каждого из нас. Или, как слаба.

– Лиам, ты слюнтяй.

– Что?

– У тебя вечно текут слюни. Сколько тебе лет? Сорок? Неужели тебе никто не говорили, что ты слюнявый? Не пробовал закрывать рот?

Лиам покраснел.

– У меня повышена активность слюнных желез. Не переводи разговор. Я здесь, чтобы поговорить о твоей бессмертной душе. Моя священная обязанность, как пастора, состоит в том, чтобы призвать тебя задуматься о твоих пороках.

– Вижу, ты очень стараешься, – Руперт наклонился к толстому коротышке. Если его преследует Департамент террора, нет смысла продолжать притворяться перед людьми вроде Лиама. Осознав это, Руперт почувствовал себя освобожденным. – Отвали, Лиам, и дай дорогу.

Лиам застыл с открытым ртом, словно умирающая рыба перед последним вдохом.

– Это для твоего же блага, Дэниэл. По-моему, ты должен много молиться. Нам нужно провести много времени в молитвенной комнате. Что ты делаешь завтра после собрания мужского клуба?

– Отвяжись, О’Ши, – Руперт задел его плечо, пытаясь пройти. Он не хотел причинить О’Ши вреда, но тот споткнулся, ударился о стену и сполз на пол. Он явно был изумлен, когда Руперт перешагнул через него.

– Это неправильный выбор! – завопил О’Ши. – Ты совершаешь ошибку! Ты напал на меня!

Руперт шел к двери, не оборачиваясь.

– Вот и уходи! – прокричал О’Ши ему вслед. – Иди! Ты можешь уйти от меня, но тебе не скрыться от Господа! Никому не скрыться от Господа, Дэниэл!

Глава 10

В среду вечером на собрании мужского клуба и на следующий день в передаче Руперта главной новостью были события в Китае. Китайское правительство потребовало, чтобы американский флот покинул Желтое, Восточно-Китайское и Южно-Китайское моря, и запретило его судам приближаться к китайскому побережью на двадцать миль.

Получить комментарий президента Уинтропа, как бывало обычно, не удалось, но вице-президент Хартвел опубликовал грозное видеообращение, в котором много жестикулировал, изображая, как могущественная Америка сотрет Китай с лица земли. Он заявил: «Китаю не запугать нас, он не смеет угрожать Соединенным Штатам и нашим союзникам. Мы не дрогнем перед империалистическим террором».

В четверг ночью за Рупертом пришли.

Он почти уснул, когда услышал тяжелый топот внизу. Когда агенты ворвались в комнату, Руперт еще не успел подняться. Темноту пронзали яркие лучи фонарей на автоматных стволах. В спальне было не меньше дюжины человек в черных бронежилетах, масках, ботинках и перчатках.

Лучи некоторых фонарей сходились на груди и лице Руперта, а другие освещали Мэдлин, спящую рядом с ним.

– Руки вверх! Ни с места!

Мэдлин вздрогнула от крика.

– Выключи телевизор, – пробормотала она и перевернулась на другой бок.

Руперт поднял руки, и двое мужчин в масках стащили его с кровати, ударив головой о тумбочку и перевернув лампу, которая раскололась о плинтус.

– Встать!

Руки в перчатках схватили его, подняли со сломанной тумбочки и прижали лицом к стене. Ему скрутили руки за спиной и обыскали, ощупав рубашку и трусы.

Руперт посмотрел на экран возле кровати, который должен был предупредить его, что в дом проникли посторонние. Экран не работал и светился синим, как в доме Салли.

– Что происходит? – тихо и сонно спросила Мэдлин. – Дэниэл? Боже мой, что происходит? – Ее голос сорвался в надрывный крик. – Дэниэл, где ты?!

– Я тут, милая, – Руперт попытался повернуть голову в ее сторону, но лишь краем глаза увидел, что агенты сдернули с кровати одеяло, схватили Мэдлин и она пропала в темноте.

– Помогите! Дэниэл! Пожалуйста, кто-нибудь, на помощь!

– Не трогайте ее, – сказал Дэниэл. – Она ничего не сделала. Она ничего не знает.

– Кто это? – прокричала Мэдлин. – Останови их.

– Это Департамент террора. Они пришли за мной.

– Что? Что ты натворил? – Она начала умолять мужчин в масках. – Пожалуйста, я ни в чем не виновата. Мой муж – преступник, но я добропорядочная женщина, я уважаю государство, – голос Мэдлин зазвучал странно, как будто ее рвало, и Руперт не смог разобрать больше ни слова.

– Пожалуйста, не трогайте ее, – сказал Руперт. – Она правда…

Кто-то схватил Руперта за волосы, оттянул голову и ударил лицом о стену.

– Заткнитесь, – прошептал ему на ухо скрипучий мужской голос. – И ты, и твоя корова.

На голову Руперту надели кожаную сумку, чтобы он ничего не видел. Она перетягивала шею, а пряжка давила на горло. Внутри сумки пахло засохшей кровью и кислой рвотой.

Руперта снова прижали к стене и подняли ему руки над головой. Он почувствовал на пальцах горячую слизь, которая затвердела и превратилась в прочные нити, связавшие его руки.

Руперта поволокли из комнаты, напрасно он упирался о мебель пятками и коленями. Он позвал Мэдлин и прислушался, не ответит ли она, но плотная кожаная сумка заглушала все звуки. Он ничего не видел и почти ничего не слышал, пока его тащили вперед.

Руперта тянули вниз по лестнице с сумкой на голове и склеенными руками, он ударялся плечом о каждую стойку перил.

Его провели через двор. Он по-прежнему не слышал Мэдлин. Что бы они с ним ни сделали, он это заслужил, он нарушал правила и попался. Но Мэдлин не угрожала обществу, а, скорее, была его рабом. Она готова была сделать все, что скажут, убила в себе все человеческое, что мешало приспособиться, и уж точно не заслуживала наказания.

Пусть они не были по-настоящему близки и не любили друг друга, но Мэдлин была для него самым близким человеком и они обычно хорошо ладили, когда проводили время вместе. Ей льстило быть женой известного телеведущего, а Руперта устраивало, что она не надоедала ему. Ему не хотелось думать, что с ней сотворят люди из Департамента террора и к каким методам допроса они могут прибегнуть.

Руперта вытащили на лужайку, он попытался пойти сам, но едва мог волочить босые ноги по прохладной траве. Он шел слишком медленно и спотыкался.

Ему обмотали руки резиновым шнуром и подняли на ноги. Теперь Руперт смог идти, раскачиваясь, как маятник. Потом он оказался в движущемся автомобиле. В голову пришли бригады освобождения и их черные фургоны.

После Руперта стали бить. На него сыпались удары: по почкам, по ребрам, в живот. Невидимые палачи пинали его по полу. Руперта каждый раз отбрасывало под ноги новому мучителю, и он не знал, куда придется следующий удар. Все тело саднило, и он чувствовал, как весь превращается в большой кровоподтек. Он мог бы отбиваться и даже попасть в кого-нибудь, но понимал, что это не имело смысла.

Его избивали двадцать или тридцать минут, а потом кто-то схватил его за ступню. В ногу вонзилась игла шприца, и он потерял сознание.

Руперт проснулся на жестком бетонном полу, он дрожал, и все его тело болело. В камере было очень холодно. Он раскрыл один глаз, второй заплыл и не открывался. Его руки по-прежнему были склеены.

По размеру камера напоминала гроб чуть шире обычного, а потолок был не больше пяти футов высотой. Свет давала маленькая панель на потолке, защищенная стальной решеткой.

Руперт сел. Из камеры можно было выйти только через гладкую металлическую дверь высотой около трех футов. Внутри не было ручки. Он толкнул холодную дверь, но она, естественно, оказалась заперта снаружи.

«Эй! – позвал Руперт. – Меня кто-нибудь слышит?»

Никто не ответил. Он сразу подумал о Мэдлин. Ее тоже били? Она тоже проснулась в ледяной крошечной камере где-нибудь поблизости? Может быть, она далеко отсюда. Для мужчин и женщин везде существовали отдельные места. Вряд ли тюрьмы были исключением.

Руперту казалось, что он глубоко под землей, но это нельзя было проверить. Возможно, его держали на двадцатом этаже стеклянного небоскреба.

Он прислонился к стене и прижал колени к груди, стараясь сжаться, чтобы сберечь хоть немного тепла. Холод стал невыносимым, но в камеру продолжал поступать ледяной воздух. Руперт пытался представить, каково это замерзнуть насмерть. Он уже не чувствовал пальцев на руках и ногах.