Джон Фланаган

Посвящается Леонии, которая никогда ни в чем не сомневается

Глава 1

Именно этот продолжительный, периодически повторяющийся стук и пробудил Уилла от его глубокого, ничем не нарушавшегося сна.

У него не было ясного представления о том, в какой именно момент он впервые услышал тот звук. Уиллу казалось, что звук этот беспрепятственно проникал в его спящий мозг, усиливался и растекался в подсознании до тех пор, пока не перешел из него в мир осознанных ощущений, и вот тогда он понял, что наконец-то проснулся, и задумался над тем, чем мог быть этот звук.

Тап-тап-тап-тап …

Уилл все еще слышал этот звук, хотя теперь он стал слабее, чем тогда, когда разбудил его: в маленькой каморке, где находился Уилл, легко было различить и другие звуки.

Из угла, из-за короткого куска мешковины, служившего занавеской и обеспечивающего хоть какое-то уединение, он мог слышать ровное дыхание Ивэнлин. Похоже, что это постукивание ее не разбудило. Теперь, когда Уилл почти окончательно проснулся, его слух уловил приглушенное потрескивание угля в очаге, располагавшемся у дальней стены комнаты; оно сливалось с тем же слабым шуршащим звуком.

Тап-тап-тап …

Казалось, что источник звука был где-то близко. Сидя на неровной шершавой скамье, которую сам смастерил из дерева и парусины, Уилл потянулся и зевнул. Затем торопливо потряс головой, словно отгоняя посторонние мысли, и прислушался: звук стал менее отчетливым. Скоро он послышался по-прежнему отчетливо, и тут до Уилла дошло, что его источник находится снаружи, за окном. Промасленная ткань оконных занавесок пропускала свет, однако через нее пробивались серые предрассветные лучи, и, вглядываясь в них, Уилл не мог увидеть ничего, кроме неясных очертаний. Встав на лавке на колени, он дернул вверх шпингалет рамы, толчком раскрыл ее, высунулся в окно наружу и стал внимательно рассматривать небольшой порожек хижины.

Порыв холодного ветра ворвался в комнату, и Уилл услышал, как Ивэнлин зашевелилась, переворачиваясь на другой бок. При этом короткая занавеска вспучилась от ветра, а тлеющие угли в очаге стали светиться ярче, и вскоре над ними возник небольшой язык желтого пламени.

Где-то в чаще деревьев какая-то птица приветствовала первый свет нового дня, и прежний постукивающий звук послышался снова.

И тут до Уилла дошло. Это была вода, капающая с конца длинной сосульки, свешивающейся с козырька над крыльцом, на дно оставленного кем-то на краю крыльца перевернутого ведра.

Тап-тап-тап… тап-тап-тап.

Уилл молча нахмурился, понимая, что за всем этим, несомненно, что-то таилось, но его сознание, все еще одурманенное сном, не могло сразу уловить смысл происходящего. Он продолжал стоять, потягиваясь и слегка подрагивая всем телом, расстававшимся с последним теплом, оставленным под одеялом, а затем направился к двери.

Для того чтобы не разбудить Ивэнлин, Уилл опустил шпингалет оконной рамы и медленно открыл дверь, придерживая ее так, чтобы провисшие куски кожи, служившие петлями, удерживали рассохшуюся дверцу, не давая ее нижнему краю скрести по полу хижины.

Осторожно закрыв за собой дверь, Уилл ступил на грубые доски настила крыльца, чувствуя, каким холодом они обожгли его босые ступни. Он пошел туда, где бесконечная капель стучала по дну перевернутого ведра, отметив, что и с других сосулек, свешивающихся с крыши, тоже капает вода. Такого Уилл прежде никогда не видал. Он был уверен, что с сосульками ничего подобного происходить не может.

Уилл посмотрел на деревья, через ветви и стволы которых начали пробиваться первые солнечные лучи.

Из леса доносились тяжелые удары – это снеговые шапки начали спадать с сосновых ветвей, которые держали их на себе в течение многих месяцев, и теперь образовывали кучи снега на земле вокруг стволов деревьев.

И только теперь Уилл понял значение этого бесконечного тап-тап-тап, которое разбудило его.

Он услышал, как позади него дверь заскребла по полу, обернулся и увидел Ивэнлин, волосы ее были взъерошенными, спасаясь от холода, девушка завернулась в одеяло.

– В чем дело? – спросила она. – Что-то не так?

Уилл поколебался секунду, глядя на растекавшуюся вокруг лужу воды.

– Это оттепель, – помолчав, ответил он.

* * *

После скудного завтрака Уилл и Ивэнлин сидели под лучами раннего утреннего солнца, заливавшими крыльцо. Им не хотелось обсуждать значение открытия, сделанного Уиллом, хотя еще раньше они наблюдали многочисленные признаки оттепели.

На земле вокруг хижины они замечали небольшие проталины, покрытые коричневой травой, да и звук, с каким влажный снег соскальзывал с деревьев и шлепался на землю, быстро становился привычным.

Разумеется, на земле снег был еще глубоким, да и на ветках деревьев его было навалено немало. Однако стоило признать, что оттепель уже началась, она необратима и будет набирать силу – скоро весна.

– По-моему, нам следует подумать о том, чтобы двинуться дальше, – сказал наконец Уилл, выразив словами то, что было на уме у обоих.

– Ты еще недостаточно силен, – возразила ему Ивэнлин.

Прошло всего лишь три недели с того дня, как Уилл справился с неприятными последствиями воздействия той горячительной сорной травы, которой его кормили как дворового раба в резиденции Рагнака. Уилл ослабел от плохой пищи и непосильной работы, которую его заставляли исполнять в виде наказаний. Так продолжалось до того момента, пока им не удалось совершить побег. Теперь они скрывались в хижине, и их скудное питание было достаточным для выживания, но не для того, чтобы восстановить прежние силы или выносливость Уилла. Они жили на молотой кукурузе и муке, оставленных кем-то в хижине, использовали в пищу скудные запасы овощей и жилистое волокнистое мясо дичи, попавшейся в капканы, которые они повсюду расставляли.

Эта зима выдалась скудной, и та дичь, которую им удавалось поймать, страдала от бескормицы и не слишком-то улучшила их пищевой рацион.

Уилл пожал плечами:

– Я справлюсь. Я должен справиться.

В этом конечно же и заключалась проблема. Уилл и Ивэнлин знали, что, раз снег на тропах растаял, охотники снова начнут посещать высокогорье, где они нашли убежище. Тем более одного такого Ивэнлин уже видела – таинственный всадник неожиданно появился в лесу, и как раз в тот самый день, когда Уилл пришел в сознание. К счастью, с того дня больше ничего не свидетельствовало о его близком присутствии. Однако для молодых людей это было предупреждением. Обязательно нагрянут и другие охотники, но до того, как это произойдет, Уилл и Ивэнлин должны быть уже далеко от этого места, спустившись по переходу, проложенному по дальнему склону горы и пересекающему границу Теутландта.

Ивэнлин в сомнении качала головой. Какое-то время она молчала, а затем поняла, что Уилл был прав. Раз оттепель уже началась и шла полным ходом, они должны уйти отсюда, и как можно быстрее, несмотря на то что Уилл еще не совсем оправился от болезни.

– Тем не менее, – сказала девушка после размышлений, – у нас есть еще несколько недель в запасе. Ведь оттепель еще только началась, а кто об этом знает? Она же может смениться внезапным резким похолоданием.

Такое было возможно, подумала она. Не наверняка, конечно, но возможность этого, по крайней мере, существовала.

Уилл согласно кивнул:

– Такое бывает часто.

Они снова погрузились в молчание, которое походило на большое одеяло, накрывшее их. Внезапно Ивэнлин встала, провела ладонями по бриджам.

– Пойду проверю капканы, – объявила девушка, и, когда Уилл начал подниматься, собираясь пойти с ней, она жестом остановила его. – Останься здесь, – ласково сказала она. – С этой минуты ты должен начать копить силы, чтобы накопить их столько, сколько возможно.

Уилл поколебался, но затем согласно кивнул. Он понимал, что Ивэнлин права.

Взяв джутовый мешок, служивший им для переноски пойманной дичи, девушка перекинула его через плечо, а затем, глядя на Уилла с едва заметной улыбкой, направилась в гущу деревьев.

Чувствуя, собственную бесполезность, наводящую тоску, Уилл медленно начал собирать деревянные тарелки, служившие им посудой. Все, на что я годен, горестно подумал он, это мытье посуды.

За последние недели мелкие животные – кролики, белки, а иногда и случайно забредший снежный заяц – частенько попадали в расставленные Уиллом капканы и силки, что, в свою очередь, сделало обитателей леса более осторожными. Поэтому Уилл был вынужден через каждые несколько дней переносить силки и капканы на новые места – каждый раз немного дальше от хижины и от прежнего места их установки.

По прикидке Ивэнлин, ей потребуется не меньше сорока минут хода по узкому, поднимающемуся в гору проходу, прежде чем она доберется до первого капкана. Конечно, будь у нее возможность идти к цели по прямой, путь был бы значительно короче. Но проход, по которому девушка шла, плутал и извивался среди деревьев, что более чем вдвое удлиняло расстояние, которое ей следовало пройти.

Повсюду вокруг нее были заметны признаки наступившей оттепели, так что сомневаться в принятом решении не приходилось. При ходьбе снег уже больше не скрипел под подошвами. Он стал тяжелее, напитался водой, и ноги девушки погружались глубоко в него. От контакта с талым снегом кожа ее ботинок уже намокла. Ивэнлин вспомнила, что, когда в последний раз шла по этому переходу, снег был похож на мелкую сухую пыль.

Вдобавок ко всему девушка обратила внимание на явное оживление среди обитателей леса. Крупные стаи птиц, каких раньше ей не доводилось видеть, кружили среди деревьев; она спугнула кролика, сидевшего на дороге, и он стремглав бросился обратно под защиту густых, покрытых снегом зарослей ежевики.

Как бы то ни было, подумала Ивэнлин, какая-нибудь неосторожная зверушка, обрадовавшаяся наступающей весне, возможно, попала в капкан.

Заметив на коре сосны неброский знак, который Уилл вырезал раньше, девушка сошла с дороги, высматривая место, где они с Уиллом устанавливали первые капканы. Она вспомнила, как обрадовалась выздоровлению Уилла. Ее собственная способность к выживанию была очень слабой, а Уилл проявил мастерство в устройстве и установке капканов и силков, что разнообразило их скудный рацион. Как он объяснил ей, это было частью его обучения под руководством Холта.

Сейчас девушка припомнила, что стоило Уиллу упомянуть имя старшего рейнджера, как глаза его затуманились на несколько мгновений и он даже слегка задрожал: молодой человек тяжело переживал разлуку. Ивэнлин пробиралась сквозь покрытые снегом кусты, воздух становился все более и более влажным, что доставляло ей несказанное удовольствие. В первом из силков, стоящих в ряд, было зажато тело маленькой птички-землеройки. Прежде им случалось ловить таких птичек, и девушка знала, что их мясо – отличная еда. Будучи размером с маленького цыпленка, птичка необдуманно просунула свою шейку в проволочную петлю силка, а потом и вовсе запуталась в нем. Ивэнлин грустно улыбнулась, подумав, что раньше бы не допустила такой жестокой расправы над бедной птичкой. Но теперь единственным, что она почувствовала, было удовлетворение, ведь сегодня им предстоит сытный ужин.

Удивляясь, как пустой желудок может изменить отношение к вещам, Ивэнлин освободила тельце птички от пронзивших ее проволок и затолкнула его в самодельный мешок для переноски дичи. Она перенастроила силок, рассыпав на земле позади него несколько зерен кукурузы, затем поднялась на ноги. Лицо девушки стало хмурым от досады, поскольку она поняла, что, пока стояла на коленях, тающий снег оставил два мокрых пятна на ее бриджах. Ивэнлин скорее почувствовала, чем услышала, какое-то движение среди деревьев за спиной и попыталась обернуться.

Однако, прежде чем девушка смогла сдвинуться с места, она почувствовала железную хватку вокруг шеи Ее нос и рот накрыла рука в меховой рукавице, мерзко пахнущей дымом, по том, еще какой-то дрянью и заглушавшей ее крики о помощи.

Глава 2

Два всадника выехали из-за деревьев на открытую поляну.

Здесь, у подножия гор Теутландта, приближающаяся весна была более заметна, чем на высокогорье, лежавшем перед ними. Травы, растущие на поляне, уже выглядели зелеными, и лишь кое-где виднелись покрытые снегом участки – в местах, которые большую часть дня пребывают в тени.

Случайный наблюдатель, возможно, озадачился бы, заметив лошадей, следующих за двумя всадниками. Он, возможно, ошибочно принял людей, находящихся в отдалении, за торговцев, рассчитывающих использовать преимущество того, что они первыми прошли по горным переходам в Скандию, и таким образом извлечь выгоду из высоких цен, которые можно запросить за первые продаваемые в сезоне товары.

Но при ближайшем рассмотрении эти мужчины оказались совсем не торговцами. Они были вооруженными воинами.

Один из двух всадников, низкорослый бородатый мужчина, одетый в странный пятнистый серо-зеленый плащ, который, казалось, колыхался в такт его движениям, был вооружен большим луком, свешивавшимся у него с плеч; колчан со стрелами был прикреплен к луке седла.

Его спутник, молодой человек, более высокорослый, был одет в простой коричневый плащ, но вешние ранние солнечные лучи отражались на звеньях кольчуги, прикрывавшей его шею и руки, а также на ножнах длинной шпаги, вылезавшей из-под полы его плаща. Дополнял картину круглый, прикрывающий спину щит, украшенный не совсем тщательно выполненным рисунком дубового листа.

Их лошади были непохожими одна на другую, как и сами всадники. Молодой мужчина сидел верхом на гнедой лошади, длинноногой с мощным крупом и плечами; такими обычно изображают боевых коней. Вторая боевая лошадь, вороного окраса, трусила следом за ним на веревочном поводе. Лошадь его спутника была значительно меньше, этакий лохматый брюхато-грудастый экземпляр, более смахивающий на пони. Но она была крепкой, да и выглядела выносливой и стойкой. Вторая его лошадь, похожая на первую, трусила позади, неся на спине небольшой груз вещей, необходимых для путешествия. На этой лошади не было уздечки. Она послушно следовала за своим хозяином.

Хорас вытянул шею, глядя на самую высокую гору, возвышавшуюся над ними. Его глаза слегка сощурились из-за сияющей белизны снега, все еще густо покрывавшего почти до половины верхнюю часть горы и теперь сверкавшего в солнечном свете.

– Ты хочешь сказать мне, что мы собираемся добраться до самого верха? – спросил он.

Холт, скосив глаза, посмотрел на него; на его лице появилось некое подобие улыбки. Хорас, однако, поглощенный изучением массивных горных образований и сосредоточивший на этом все внимание, не заметил этого взгляда.

– Не до самого верху, – ответил рейнджер. – Двинемся через горы.

Услышав это, Хорас нахмурился, и лицо его стало задумчивым.

– Может здесь есть какой-либо тоннель?

– Переход, – улыбнулся ему Холт. – Узкий проход, который извивается и плутает по нижней части нагорья и выведет нас непосредственно в Скандию.

В течение одной минуты, а может быть, и двух Хорас переваривал эту информацию. Затем Холт увидел, как его плечи поднялись – так бывало, когда он набирал в легкие воздух, – и понял, что в следующий момент последует еще один вопрос. Он закрыл глаза, вспоминая прошлую жизнь – тогда он был один и жизнь не была нескончаемой цепью вопросов.

Затем Холт признался себе в том, что как это ни странно, но нынешний порядок вещей ему нравится больше. Однако, ожидая этого вопроса, рейнджер, должно быть, случайно издал какой-то звук, поскольку заметил, как Хорас крепко и решительно сжал губы. Похоже, молодой человек почувствовал реакцию своего спутника и решил, что не будет беспокоить Холта следующим вопросом. По крайней мере, пока.

Это повергло Холта в недоумение. Внезапно он ощутил ноющее чувство незавершенности того, что произошло нынешним утром. Он пытался не замечать этого чувства, но выкинуть его из головы было невозможно. И на этот раз Хорас, казалось, подчинил его своей почти непреодолимой потребности задавать вопросы, пришедшие в его голову. Холт выждал минуту, а может быть, и две, но вокруг них не было слышно никаких звуков, кроме позвякивания уздечек и скрипа кожи на их седлах. В конце концов бывший рейнджер оказался не в силах дальше выносить сложившееся положение.

– Что?

Его вопрос, казалось, прозвучал как выстрел, на это он не рассчитывал. Удивившись, гнедая лошадь Хораса отпрянула в испуге и переступила ногами, сделав несколько шагов в сторону.

Хорас огорченно посмотрел на своего учителя, успокаивая при этом лошадь.

– Что? – спросил он Холта, на что его спутник ответил неодобрительным жестом.

– Именно это я и хочу знать, – произнес он раздраженно. – Что?

Хорас изучал учителя взглядом. Этот взгляд практически не отличался от взглядов, которыми вы рассматриваете кого-то, кто, как вам кажется, лишился рассудка. Он почти никак не успокаивал злость, быстро нарастающую в Холте.

– Что? – спросил Хорас, но теперь его голос звучал явно озадаченно.

– Да прекрати же наконец передразнивать меня! – раздраженно выкрикнул Холт. – Прекрати повторять то, что я сказал! Я спросил тебя «что?», поэтому не задавай мне того же вопроса «что?», ты понял?

Секунду или две Хорас обдумывал этот вопрос, а затем в обычной для него взвешенной манере ответил:

– Нет.

Холт глубоко вдохнул, его брови приняли отчетливую форму буквы V, и глаза гневно засверкали. Но прежде чем он смог заговорить, Хорас жестом остановил его.

– Что означает это «что?», о чем ты хочешь знать? – спросил Хорас, размышляя над тем, как сформулировать свой вопрос в наиболее ясной форме, после чего добавил: – Или, если перефразировать свой вопрос, то я хочу услышать, почему ты спрашиваешь меня «что?».

Прилагая громадные усилия к тому, чтобы не выказать своего раздражения, Холт очень четко и сдержанно произнес:

– Ты ведь собирался задать мне вопрос.

Хорас нахмурился:

– Я собирался?

Холт утвердительно кивнул:

– Да, ты собирался. Я даже видел, как ты, собираясь открыть рот, сделал глубокий вдох.

– Понятно, – протянул Хорас. – И что это был за вопрос?

Секунду или две Холт оставался безмолвным. После этого он открыл рот, снова закрыл его и наконец обрел силы для разговора.

– Это как раз то, о чем я спрашивал тебя, – ответил он. – Когда я сказал «что?», я спрашивал тебя о том, что ты намеревался спросить у меня.

– Да я вовсе и не собирался задать тебе вопрос «что?», – улыбнулся Хорас.

Холт не сводил с молодого человека подозрительного взгляда. Ему пришло в голову, что Хорас замышляет что-то против него и тайно насмехается над ним. А раз так, то Холт мог бы сказать этому мальчишке, что такое поведение не послужит его продвижению по карьерной лестнице. Рейнджеры были не из тех, кто добродушно воспринимал насмешки над собой. Внимательно изучив открытое, лицо Хораса, Холт решил, что его подозрения необоснованны.

– Предположим, если я снова употреблю это слово, ты намерен задать мне тот же вопрос? – спросил он.

Хорас снова глубоко вдохнул и, недолго поколебавшись, ответил:

– А ты знаешь, я и позабыл, о чем мы говорили.

– Не беда, – пробормотал Холт и легким толчком пустил Абеларда в галоп, намереваясь оказаться впереди своего спутника.

Рейнджер продолжал злобно бормотать что-то себе под нос, но Хорас сумел уловить несколько фраз, в том числе «пустоголовые новички, которые через мгновение забывают то, о чем только что говорили». Из услышанного он понял, что Холт был вовсе не в восторге от путаного разговора, только что произошедшего между ними. Лицо молодого человека снова стало хмурым – он пытался мысленно вернуться к началу разговора, к тому моменту, когда собирался задать этот злополучный вопрос. Он чувствовал, что ему требуется помощь Холта, чтобы вспомнить, как все было, а Холт всегда вздыхал и закатывал глаза, стоило Хорасу спросить его о чем-либо.

Иногда, подумал Хорас, этот рейнджер становится несносным. И, как это часто бывало, момент, когда он оставил попытки во всех подробностях припомнить мысль, породившую злополучный вопрос, она внезапно снова возникла у него в голове.

На этот раз до того, как он мог снова забыть или отвлечься чем-то от нее, Хорас, не задумываясь, обратился к Холту:

– И много здесь проходов?

Рейнджер повернулся в седле и посмотрел назад, на своего спутника:

– Что?

Хорас, действуя на этот раз более разумно, предпочел игнорировать тот факт, что они снова приближались в разговоре к опасному рубежу. Он лишь жестом указал на горы и хмурым взглядом посмотрел поверх их вершин:

– Проходы через горы. Много ли проходов, ведущих через горы в Скандию?

Холт тут же пришпорил Абеларда, а когда его конь оказался рядом с конем Хораса, перевел его на шаг.

– Три или четыре, – ответил он.

– И что, скандианцы не охраняют их? – спросил Хорас. Ему казалось, что если следовать логике, то они должны их охранять.

– Разумеется, они их охраняют, – усмехнулся Холт. – Эти горы образуют как бы основную линию обороны.

– Ну и как, по-твоему, мы пройдем через них? – рискнул спросить молодой человек.

Рейнджер заколебался. Это был как раз тот самый вопрос, засевший в его голове с того момента, когда они выехали из Шато Монсобр. Будь он один, он без всяких проблем проскочил бы невидимым через кордоны. Имея такого спутника, как Хорас, восседающего на крупном боевом коне, он не сумеет это сделать так легко. Правда, у опытного рейнджера уже появилось несколько мыслей на этот счет, но он еще не решил, какая из них предпочтительнее.

– Я что-нибудь придумаю, – после недолгого раздумья ответил Холт, и Хорас благоразумно кивнул, удовлетворившись тем, что Холт и впрямь размышляет над тем, что им делать. В мире, каким представлял его себе Хорас, это означало, что старый рейнджер делает все возможное; при этом самое лучшее, что может делать начинающий рейнджер, это не мешать своему учителю биться над разрешением проблемы, а сам он тем временем будет задавать трепку каждому встречному, заслуживающему это. Хорас откинулся в седле, довольный своей ролью в жизни.

Вдобавок ко всему Холт чувствовал нарастающее в нем волнение. Он понимал, какой незаданный вопрос возник в голове Хораса.

Однако сомнение не отпускало опытного рейнджера. По всей вероятности, тот вопрос все-таки был иным. Холт не мог смириться с тем, что не знает сути этого вопроса.

– Так именно это ты собирался спросить, так? – посмотрел на своего спутника Холт.

Хорас, обернувшись, посмотрел на учителя удивленным взглядом.

– Ч…? – начал он, а затем заменил то, что намеревался сказать, на более приемлемую фразу: – Понимаешь, я приношу тебе свои извинения.

Холт недоверчиво повел плечами:

– Тот вопрос… насчет проходов… Так это тот самый вопрос, который ты собирался задать прежде?

Он произнес это тоном человека, которому известен ответ, но он хочет услышать подтверждение.

– Я так полагаю, – смущенно ответил Хорас. – Теперь я уже в этом не уверен… – запинаясь, закончил он.

И в это время, когда Холт объезжал его, чтобы оказаться впереди, Хорас, без сомнения, услышал несколько слов, которые не следовало повторять.

Глава 3

Эрак Старфолловер, капитан волчатника[1] и один из старших армейских ярлов[2] скандианов, шествовал в Большой зал, проходя по коридору с низким потолком и стенами, обшитыми деревянными панелями. По мере его приближения к Большому залу выражение его лица становилось все более неодобрительным. Приближалась весенняя навигация, и работы у него становилось все больше и больше. Его корабль нуждался в восстановлении и переоснащении. И на все это море предоставляло всего несколько спокойных дней.

А вот теперь эти вызовы к Рагнаку сулили крушение его ранее намеченных планов. Ситуацию усугубляло еще и то, что эти вызовы доходили до него через посыльного Борса, хилфманна[3] обер-ярла. Если в деле оказывался замешанным Борса, это обычно означало, что у Рагнака были какие-то незначительные дела, за исполнением которых должен был следить Эрак. А может быть, дела эти были и не столь незначительными, криво поморщившись, подумал капитан волчатника.

Когда он пришел, завтрак уже давно закончился, поэтому всего несколько слуг чистили и приводили в порядок зал. В дальнем конце, по одну сторону от высокого, грубо сделанного из сосны высокого стула Рагнака – массивного соснового стула, служившего троном для правителя Скандии, – сидели Рагнак и Борса, их головы склонились над кипой пергаментных свитков. Эрак знал, что это за свитки. Это были налоговые декларации от различных городов и графств со всей Скандии. Рагнак был одержим желанием копаться в этих документах. Что касается Борса, в его жизни эти документы доминировали над всем прочим. Он дышал, спал и предавался мечтам с этими налоговыми декларациями, и горе любому местному эрлу, который посмеет попытаться обсчитать Рагнака или попросит об уменьшении налога, это никогда не пройдет мимо Борса.

Эрак мысленно сложил два и два, после чего спокойно вздохнул. Наиболее вероятным предположением того, что сулят ему эти два вызова и куча налоговых деклараций на столе, было то, что ему поручат очередное задание, связанное со сбором налогов.

Операции подобного рода не были желанным делом для Эрака. Он был капитаном рейдера[4] и морским волком, пиратом и воином. А раз так, его симпатии были больше на стороне тех, кто уклоняется от уплаты налогов, чем на стороне обер-ярла и его хапуги хилфманна. К несчастью, в тех предшествующих случаях, когда Эрака посылали собирать недостачу или неуплаченные налоги, он действовал чрезвычайно успешно. И теперь, если возникало даже самое слабое сомнение, касающееся размера долга города или графства, Борса автоматически выбирал Эрака для решения возникшей проблемы.

Усугубляло сложившееся положение еще и отношение Эрака к порученной работе – оно лишь способствовало росту его авторитета в глазах Борса и Рагнака. Испытывая скуку, а также смущение и даже унижение от того, что ему поручают подобные дела, Эрак старался доказать, что тратит на исполнение подобных заданий настолько мало времени, насколько это возможно. Запутанные аргументы и пересчеты выплат, назначенных после всех одобренных и согласованных налоговых скидок, были не для него. Эрак предпочитал более простой и убедительный способ – поимка разыскиваемого человека, приставление боевого топора ему под подбородок и угроза изувечить его, если все до единого налоги не будут немедленно заплачены.

Репутация Эрака, как воина, была хорошо известна во всей Скандии. Несмотря на испытываемую досаду, ему никогда не приходилось осуществлять свою угрозу. Эти непокорные неплательщики, которых он постоянно посещал, раскошеливались должным образом, а часто без споров и колебаний платили и еще небольшие суммы, которые никогда не указывались в документах.

Двое мужчин, сидевших за столом, следили, как Эрак, пробираясь между скамейками, приближается к дальнему концу комнаты. Большой зал использовался для разных целей. Здесь Рогнак и его ближайшие сподвижники принимали пищу. Здесь устраивались банкеты и официальные собрания в даты, отмеченные небрежно в скандианском общественном календаре. А маленькая открытая пристройка, где Рогнак и Борса постоянно корпели над налоговыми декларациями, служила еще и конторой Рагнака. Здесь никогда не бывало тихо, поскольку любой член советов по внешним или внутренним делам мог войти в зал в любое время дня. Да Рагнак и не был человеком, нуждающимся в уединении. Он правил в открытую и делал все свои политические заявления во всеуслышание.

– А, Эрак, ты уже здесь, – сказал Борса, а Эрак подумал, причем уже не в первый раз, что у хилфманна есть привычка громогласно объявлять о событиях, известных всем.

– Ну и кто же на этот раз? – спросил Эрак безучастным тоном.

Он понимал, что бесполезно просить о том, чтобы его отстранили от задания, а поэтому следует продолжать заниматься подобными делами. Эраку в этот раз повезло: это оказался один из маленьких городков, расположенных на побережье, и там, по крайней мере, у него может появиться шанс потренировать команду и одновременно с этим привести в порядок волчатник.

– Осткраг, – сказал ему обер-ярл, и надежды Эрака сделать хоть что-нибудь полезное для себя во время этой операции сразу же померкли.

Осткраг находился в восточной части побережья. Это было небольшое поселение, расположенное на дальнем склоне горной гряды, образующей труднопроходимый хребет Скандии, и достичь его можно было, пройдя по самому нагорью либо через один из полудюжины извилистых проходов, значительно удлиняющих путь. В лучшем случае это сулило тяжелое, изнурительное путешествие на пони в оба конца – такой способ передвижения вызывал у Эрака отвращение. Когда он подумал о горной гряде, возвышающейся над Холлашолмом, в его голове промелькнуло воспоминание о двух аралуинских рабах, которым он помог бежать несколько месяцев назад. Он мог только предположить, что произошло с ними; повезло ли им добраться до маленькой охотничьей хижины в горах? как они пережили зимние месяцы? Внезапно до него дошло, что Борса и Рагнак оба ожидают его реакции.

– Осткраг? – повторил Эрак.

Рагнак нетерпеливо кивнул.

– Они просрочили плату за квартал. Я хочу, чтобы ты пошел туда и задал им хорошую трепку, – сказал обер-ярл.

От Эрака не скрылось, что Рагнак совершенно не способен утаить алчный блеск в глазах, когда говорит о налогах и выплатах. У Эрака непроизвольно вырвался гневный вздох.

– Их просрочка не может быть больше недели, ну, может, на несколько дней больше, – сказал он, стараясь выиграть некоторое время на раздумье, но Рагнак был не из тех, кто способен хоть на секунду в чем-то усомниться.

– Десять дней! – злобно выпалил он. – И это не в первый раз! Я ведь уже предупреждал, правда, Борса? – Он повернулся к хилфманну, который согласно кивнул.

– Ярлом в Осткраге служит Сиен Хаммерхенд, – добавил Борса таким тоном, будто это объясняло ситуацию. Эрак смотрел на него невидящим взглядом. – Ему больше подходит имя Стен Липкая[5] рука, – добавил он с сарказмом в голосе. – Налоговые выплаты и раньше прилипали к его рукам, и даже когда они платятся полностью, то и в этих случаях он всегда заставляет нас долго ждать. Пришло время преподать ему хороший урок.

Эрак иронически улыбнулся, глядя на низкорослого, с редкими усами, хилфманна. Борса мог бы считаться особо опасной личностью, подумал он, в том случае, если исполнение угрозы было бы поручено кому-то другому.

– Так вы считаете, что наступило время, когда я должен преподать им урок? – усмехнулся Эрак, но Борса не заметил сарказма, прозвучавшего в его голосе.

– Именно так! – ответил он с удовлетворением.

Рагнак, однако, был более проницательным.

– Эрак, ведь, в конце концов, это мои деньги, – сказал он, и на этот раз в его голосе послышалось нескрываемое раздражение.

Эрак спокойно встретил его пристальный взгляд. Впервые до него дошло, что Рагнак постарел. Когда-то огненно-рыжие волосы поредели и поблекли. Для Эрака это было подлинным сюрпризом. Он определенно не замечал, что и сам стареет, а ведь его и Рагнака разделяло не так уж много лет. Сейчас он мог заметить и другие изменения, произошедшие с обер-ярлом, которые подтверждали отмеченный им факт. В волосах проблескивала седина, щеки казались более тяжелыми, талия была скрыта под слоем жира. Интересно, подумал он, со мной тоже происходят подобные перемены? Однако сразу отбросил прочь эту мысль. Он пока не заметил на своем лице никаких резких изменений, хотя внимательно рассматривал его каждое утро в полированное металлическое зеркало. Он решил, что это должно быть следствием тяжелых нагрузок, связанных с исполнением обязанностей обер-ярла.

– Была суровая зима, – задумчиво заметил Эрак. – Возможно, переходы все еще остаются непролазными. Кругом еще масса снега – снегопады только недавно закончились.

Он подошел к крупномасштабной карте Скандии, висевшей на стене позади стола Рагнака. Найдя на ней Осткраг, он одним пальцем прочертил на ней путь до ближайшего перехода.

– Змеиный проход, – сказал он, обращаясь, похоже, к самому себе. – Вполне возможно, что недавно выпавший снег и внезапная оттепель привели там к обвалам и оползням.

Эрак снова повернулся к Рагнаку и Борсе, показывая им это место на карте.

– Может быть, курьеры просто не могут пробиться через переход, – предположил он.

Рагнак покачал головой, и Эрак вновь уловил его раздражение и непонятное беспокойство, которые, казалось, овладевали Рагнаком всегда, когда его воля была не исполнена, а его решение вызывало вопросы.

– Это Стен, и я это знаю, – упрямо заявил Рагнак. – Будь на его месте кто-либо другой, я, возможно, согласился бы с тобой, Эрак. – Эрак кивнул, будучи уверенным на сто процентов, что эти слова были лживыми. Рагнак редко соглашался с кем-либо, если при этом от него требовалось поменять собственную позицию. – Отправляйся туда и получи с него деньги. Если он будет спорить, арестуй его и доставь сюда. А вообще-то арестуй его, даже если он и не будет спорить. Возьми с собой двадцать человек. Я хочу, чтобы Стен увидел реальную демонстрацию силы. Мне осточертело, что эти мелкие ярлы принимают меня за дурака.

Эрак посмотрел на Рагнака с некоторым удивлением. Арест ярла в его собственных владениях, в особенности за такое мелкое нарушение, как задержка уплаты налогов, это не лезло ни в какие ворота. Среди скандианцев уклонение от уплаты налогов считалось чуть ли не обязанностью. Это было одним из видов спорта. Если вас ловили на этом, вы платили то, что были должны, и этим все заканчивалось. Эрак не мог припомнить кого-либо, подвергнутого такому постыдному наказанию, как арест, по подобной статье обвинения. Скандианцы были свободными по духу, независимыми людьми и гордились этим. И приверженцы ярлов хранили лояльность своим непосредственным руководителям, что считалось более важным, чем их преданность Центральной палате, которой правил Рагнак.

– Это не слишком умный шаг, – произнес Эрак спокойно, и Рагнак пристально посмотрел на него поверх груды счетов, лежащих на столе перед ним.

– Это мне решать, что является умным, – возмущенно прохрипел он, алый от гнева. – Обер-ярлом являюсь я, а не ты. Он вор и уклоняется от уплаты, значит, он должен понести наказание, чтобы другим неповадно было!

Эти слова прозвучали оскорбительно. Эрак был одним из старших эрлов, и по давно установленному правилу он обладал правом вслух выражать свое мнение, даже в том случае, если оно вступало в противоречие с мнением его руководителя. Он сжал губы, сдерживая злобную реплику, которая готова была сорваться у него с языка. Дальше провоцировать Рагнака не было смысла, раз он был в таком настроении.

– Рагнак, я знаю, что ты обер-ярл, – спокойно произнес Эрак, – но Стен является ярлом и обладает соответствующими правами. У него может быть абсолютно уважительная причина для задержки выплаты. Арест его в таких обстоятельствах будет выглядеть совершенно ненужной провокацией.

– А я говорю тебе, что у него не будет того, что ты называешь «уважительной причиной», черт возьми! – Глаза Рагнака сузились, а лицо запылало от гнева.

– Рагнак… – начал Эрак, в последний раз пытаясь урезонить собеседника.

Но в этот момент их перебили, и не кто иной, как Борса.

– Ярл Эрак, вы получили инструкции! Теперь действуйте согласно полученному приказу! – заорал он.

Эрак, повернувшись, злобно посмотрел на него:

– Приказам обер-ярла следую я, хилфманн. Но не вы.

Борса осознал свою ошибку. Он подался назад на шаг или на два, убедившись в том, что величественная груда документов на столе находится между ним и Эраком, и отвел глаза от этого человека, после чего воцарилось неловкое молчание. В конце концов Рагнак, казалось, осознал, что возникла необходимость отступить – хотя бы совсем на немного.

– Послушай, Эрак, – произнес он раздраженным тоном, – просто пойди и получи эти налоги от Стена. А если он нарочно станет удерживать у себя какую-то часть денег, тащи его сюда для суда. Договорились?

– А если у него будет уважительная причина? – настаивал на своем Эрак.

Обер-ярл махнул рукой, уступая в затянувшемся споре.

– Если у него будет уважительная причина, то не трогай его. Такой вариант тебя устраивает?

Эрак с готовностью кивнул:

– Такие условия я принимаю.

Рагнак, который никогда не знал, когда следует прекратить спор, ответил тоном, полным откровенного сарказма:

– О, стало быть, дело решено? Ну что ж, это похвально, ярл Эрак. Ну теперь-то ты отправишься в путь, пока настоящее лето еще не наступило?

Эрак сухо кивнул и повернулся к выходу. У него появилась лазейка, которую он искал. Насколько он знал, Рагнак страдал от нестерпимой боли в ягодицах более, чем от наличия или отсутствия уважительной причины вовремя не платить налоги. К тому же сам он, возможно, сумеет по-другому сформулировать мысли, когда вернется назад, не арестовывая Стена.

Глава 4

Неожиданный толчок разбудил Уилла. Сидя на крайней ступеньке крыльца, под солнцем, он понял, что, должно быть, он неожиданно для себя начал клевать носом. С чувством сожаления он подумал о том, как много времени он проводил во сне в эти дни. Ивэнлин говорила, что именно этого и следовало ожидать, поскольку так к нему возвращались силы. В этом он был с ней согласен.

Кроме того, надо было принять во внимание и тот факт, что домашних дел в хижине, где они проводили время после побега из скандианской крепости, практически не было. Уилл смел крошки со стола и вымыл тарелки, на которых они завтракали, затем убрал постели и расставил по местам убогую мебель в хижине. На все это потребовалось около получаса, поэтому он принялся чистить пони, стоявшего в пристройке за хижиной, и чистил его до тех пор, пока бока лошади не заблестели. Пони с легким удивлением оглядел его, затем себя. В прошлом он и не предполагал, что кто-нибудь когда-нибудь уделит столько времени заботам о его внешнем виде.

После этого Уилл бесцельно бродил вокруг хижины, собирал мелкий мусор, проверял проталины, на которых сырая коричневая трава начинала пробиваться сквозь снежное покрывало. Он лениво обдумывал, не сделать ли еще силков, но в конце концов отбросил эту идею. У них уже больше силков, чем требуется. Чувствуя скуку и собственную бесполезность, Уилл, присев на крыльцо, стал дожидаться возвращения Ивэнлин. В какой-то момент он, согретый теплыми лучами солнца, должно быть, заклевал носом.

Наконец до Уилла дошло, что это солнечное тепло уже давно не согревает его тело. Солнце уже начало скрываться, и теперь сосны отбрасывали свои длинные тени, накрывая ими хижину. Должно быть, время уже перевалило за полдень, предположил он.

Тревожная складка прорезала его лоб. Ивэнлин ушла проверить силки и капканы еще задолго до полудня. Даже с учетом того факта, что они переносили линию установки силков все дальше и дальше от своей хижины, у нее было достаточно времени на то, чтобы дойти до нее, проверить добычу и к этому времени уже вернуться домой. Должно быть, девушка ушла в лес по крайней мере часа три назад, а возможно, и больше.

Если, конечно, она уже не вернулась и, увидев его спящим, решила не будить его. Уилл уже встал на ноги – его еще не обретшие гибкость суставы протестовали против этого – и пошел внутрь хижины. Ничто не указывало на то, что Ивэнлин уже вернулась. Сумки для дичи и ее толстого шерстяного плаща не было на обычных местах. Тревожная морщина на лбу Уилла стала еще глубже, и он начал ходить по полянке вокруг хижины, размышляя о том, что делать. Жаль, что он точно не знает, сколько времени прошло с момента ее ухода; Уилл мысленно бранил себя за то, что заснул. У него заныло под ложечкой, он чувствовал смутное беспокойство, гадая, что могло случиться с девушкой. Он рассматривал все возможные варианты.

Она могла сбиться с пути и блуждать среди часто растущих, покрытых снегом сосен, пытаясь найти обратную дорогу к хижине. Такое возможно, но маловероятно. Он еще раньше отметил тропы, ведущие к линии расстановки их силков скрытыми знаками, и Ивэнлин знала, где она может их отыскать.

Возможно, девушка поранилась. Она могла упасть или вывихнуть лодыжку. Ведь местами тропки были крутыми и труднопроходимыми, и такое было вполне возможно. Возможно, она и сейчас лежит, раненная, в глубоком снегу и не может двигаться, а время уже приближается к ночи.

Третья возможность, предположил Уилл, заключалась в том, что девушка встретила кого-то. И этот кто-то, кого она встретила в горах, похоже, был настроен к ней враждебно. Если так, то она снова оказалась в руках скандианцев. Его пульс бешено забился, как только он стал обдумывать это предположение. Уилл знал, что они не проявляют даже малейшего сочувствия к бежавшим рабам. И хотя Эрак, возможно, и помог им прежде, он вряд ли поможет им снова, даже если ему представится для этого удобный случай.

Обдумывая все эти варианты, Уилл машинально бродил вокруг хижины, собирая свои вещи и готовясь отправиться на поиски Ивэнлин. Он наполнил один из бурдюков из ведра, в котором каждый день приносил из ручья воду, и затолкал в заплечный мешок несколько кусков холодного мяса. Затем зашнуровал свои уличные башмаки на толстой подошве, быстро обмотал ремнями ноги почти до колена и снял с крючка за дверью овчинную телогрейку.

В целом, предполагал Уилл, вторая возможность была наиболее реальной. Очевидно, Ивэнлин поранилась где-то и теперь не в силах идти. Шансы на то, что она могла быть снова схвачена скандианцами, были все-таки весьма нереальными, предполагал Уилл. Было еще рано для того, чтобы люди начали бродить по горам. Единственное, для чего они могли отправиться в горы, – это охота на дичь. К тому же очень редко местные решались на такие рискованные дела, как продираться через огромные сугробы снега, которые блокировали дороги к значительной части горного массива. Нет, если рассуждать здраво, то наиболее вероятно, что Ивэнлин вне опасности, но неспособна к движению.

А это означало, что следует надеть уздечку и седло на пони и вести его в поводу до тех пор, пока он не найдет девушку, потом она сможет ехать верхом до их хижины. Уилл не сомневался – он найдет ее обязательно. Он уже считался квалифицированным охотником-следопытом, хотя и не дотягивал до уровня Холта или Гилана, однако отыскать девушку на этой, покрытой снегом территории будет для него сравнительно несложным делом.

И все-таки… Уилл не был расположен брать с собой пони. Маленькая лошадка будет производить ненужный шум, и Уилл решил, что этого следует избегать. Маловероятным было и то, что Ивэнлин натолкнулась на каких-нибудь незнакомцев, однако это предположение нельзя было сбрасывать со счетов.

Возможно, лучше всего было вести поиски так, чтобы не привлекать к себе внимания, хотя бы до тех пор, пока Уилл не выяснит истинного положения дел. Приняв это решение, он снял с кроватей одеяла, свернул их в скатку, которую повесил себе на плечо. Вдруг возникнет необходимость провести ночь под открытым небом, так что надо подготовиться и к этому. Уилл взял кремень и стальную полоску, которые лежали на своем обычном месте возле очага, и сунул их в один из карманов.

Наконец Уилл был готов отправиться в путь. Стоя в дверях, он обвел последним взглядом хижину, решая при этом, что еще может ему понадобиться. Небольшой охотничий лук и колчан со стрелами были прислонены к дверному косяку. Импульсивно, без раздумий Уилл взял их, повесил колчан за спину рядом со скаткой одеял. Затем еще одна мысль пришла ему в голову – он снова пересек хижину, подошел к очагу и выбрал из пепла полуобгоревший кругляк.

На наружной поверхности двери он написал корявыми буквами: «Ищу тебя. Жди здесь».

Ведь если разобраться, вполне возможно, что Ивэнлин вернется после того, как он уйдет, а он хотел быть уверенным в том, что девушка не совершит ошибку, пытаясь найти его в то время, как он будет разыскивать ее. Если Ивэнлин все-таки вернется в хижину, ее следы, в конечном счете, выведут его обратно сюда.

Уиллу потребовалось несколько секунд, чтобы натянуть тетиву лука. Голос Холта эхом прозвучал в его ушах: «Лук без тетивы – это просто лишний груз, который надо таскать на себе. Лук с натянутой тетивой – это уже оружие». Он презрительно посмотрел на лук. «Тоже мне оружие!» – подумал он. Но кроме лука и маленького ножа, висевшего на поясном ремне, у Уилла ничего не было. Подойдя к краю поляны, он нашел ясно различимую на снегу цепочку следов Ивэнлин. Они выглядели слегка размытыми после утреннего весеннего солнца, но, несмотря на это, были хорошо различимыми. Стараясь сохранять твердую походку, Уилл углубился в лес.

* * *

Он без затруднений шел по следам девушки, так как они, извиваясь, вели на верхние плоские отроги горы. Вскоре, однако, его походка перестала быть твердой и уверенной, и он пошел, сопровождая каждый шаг тяжелым вдохом. Уилл ясно отдавал себе отчет в том, что он еще очень слаб. А ведь было время, когда он мог часами идти размашистым скорым шагом. Теперь по прошествии примерно двадцати минут он шел, тяжело дыша, хлюпая носом и задыхаясь. Он покачал головой, чувствуя отвращение к себе, но продолжал идти по следам.

Разумеется, ходьба по следу облегчалась благодаря тому факту, что Уиллу не нужно было постоянно думать о направлении маршрута, которого придерживалась Ивэнлин. За несколько дней до ее исчезновения он помогал ей переместить силки. В тот день, вспоминал он, они шли более медленно, часто делали привалы, поэтому путешествие не утомило его. Ивэнлин очень неохотно позволила ему идти на такое большое расстояние, но отступила перед неизбежным. Она по-настоящему и не знала, как правильно устанавливать силки на мелкую дичь. Это была одна из зон ответственности Уилла. Ему было известно, как искать приметы, указывающие, по каким тропам перемещаются кролики и птицы и где они с наибольшей вероятностью сунут свои ничего не подозревающие головы в петлю силка.

Сегодняшним утром Ивэнлин потребовалось примерно сорок минут на то, чтобы добраться до места, где были установлены силки и капканы. Уилл преодолел это расстояние за час с четвертью, делая более частые остановки, чтобы восстановить дыхание, не считаясь при этом со временем. Как эти остановки были ненавистны Уиллу, ведь он понимал, что тратит на них светлое дневное время. Но альтернативы этому не было. Не было смысла в том, чтобы заставлять себя идти до полного изнеможения. Он должен поддерживать себя в таком состоянии, чтобы, когда найдет Ивэнлин, оказать любую помощь. Солнце перевалило за гребень горы, когда Уилл добрался до отмеченного особым знаком дерева, означающего начальную точку линии установки силков. Он дотронулся одной рукой до разреза на коре, затем, отвернув голову от тропки, проложенной между соснами, краем глаза заметил что-то. Что-то, отчего его сердце замерло и перестало биться.

Там, на снегу, ясно виднелись четкие следы лошадиных копыт, и они пересекали тропинку, с которой сошла Ивэнлин. Кто-то следовал за ней.

Забыв о слабости, Уилл побежал, согнувшись вполовину и припадая к земле, – побежал через густые заросли сосны к тому месту, где был установлен первый силок. Снег здесь был затоптан и примят. Он опустился на колени, пытаясь прочитать историю, написанную на этом месте.

Первый силок был пустым. Уилл мог рассмотреть, где Ивэнлин подсыпала новую приманку, примятый снег вокруг силка и несколько разбросанных вокруг зерен. Так, значит, когда девушка пришла сюда, в силке уже была добыча.

Затем, переведя взгляд на более отдаленные места, Уилл увидел группу других следов, ведущих к тому месту, где девушка опустилась на колени, торжествуя, по всей вероятности, от того, что они не остаются без добычи. Как Уилл заметил, отпечатки лошадиных копыт говорили о том, что лошадь остановили примерно в двадцати метрах от нее. По всей вероятности, животное, как большинство рейдерских лошадей, было обучено ходить бесшумно. Размышляя над этим, Уилл почувствовал, как в его сознании нарастает тревожное предчувствие. Его беспокоила мысль о возможной встрече с врагом, обученным таким приемам, но теперь он понял, что все случилось именно так. Следы борьбы между Ивэнлин и тем, кто на нее напал, со всей полнотой воспринимались его тренированным глазом. Уилл почти видел этого человека – он был уверен в том, что нападавшим был именно мужчина, – бесшумным шагом подошедшего к девушке сзади, схватившего ее и потащившего за собой, а она, погруженная в глубокий снег, отбивалась от него как могла.

Затоптанный снег свидетельствовал о том, что Ивэнлин отбивалась ногами. Затем вдруг сопротивление ее прекратилось, и две неглубокие борозды, проложенные в снегу, повели туда, где стояла в ожидании лошадь. Следы, оставленным ее каблуками и ее обмякшим в беспамятстве телом, говорили о том, что ее оттащили в сторону.

В беспамятстве? Или мертвую, подумал Уилл. При этой мысли он почувствовал, будто холодная рука сдавила его сердце. Решительно тряхнув головой, Уилл отогнал эту мысль прочь.

– Нет смысла тащить Ивэнлин отсюда, если незнакомец убил ее, – сказал себе Уилл.

И он почти поверил своему предположению. Однако знакомое гнетущее чувство неуверенности грызло его изнутри, пока он шел по лошадиным следам назад к основной тропе, а затем в противоположном направлении, по следам, ведущим назад к хижине.

Уилл был рад тому, что додумался взять с собой одеяла. Ночь обещает быть холодной, подумал он. Радовало Уилла и то, что он догадался взять с собой лук, хотя он ловил себя на мысли, что сейчас ему больше пригодился бы мощный изогнутый лук, которого он лишился на мосту в Селтике. Это оружие намного превосходило легкий скандианский охотничий лук. К тому же Уилл чувствовал тревожную уверенность в том, что оружие понадобится ему, и причем очень скоро.

Глава 5

Мир перевернулся с ног на голову и к тому же постоянно подпрыгивал.

Постепенно, по мере того как глаза Ивэнлин обрели возможность фокусировки, она поняла, что висит вниз головой, а ее лицо расположено всего в нескольких сантиметрах от крупа лошади. Это неестественное положение вызывало стук крови в висках, болезненно отзывающийся в голове, стук, который усиливался твердым, размашистым шагом, привычным для лошади. Девушка заметила, что конь был каштанового цвета, а его шерсть была длинной, косматой и явно нуждалась в чистке. Малая часть лошадиного крупа, которую она могла видеть, была покрыта потом и засохшей грязью.

При каждом шаге, который делала лошадь, что-то твердое врезалось в живот девушки. Она пыталась изогнуться, чтобы ослабить давление, но ее усилия были вознаграждены резким ударом по затылку. Ивэнлин поняла этот намек и прекратила шевелиться.

Повернув голову так, чтобы можно было смотреть назад, девушка увидела перед собой человека, захватившего ее; на нем были длинный, похожий на юбку меховой плащ и высокие мягкие сапоги. Под глазами Ивэнлин быстро проплывал назад истоптанный лошадиными копытами снег. Она поняла, что ее тело, не чувствительное сейчас ни к чему, было небрежно переброшено через спину лошади перед лукой седла. Именно такое положение и причиняло ей тупую боль.

Сейчас Ивэнлин вспомнила: легкий шум позади нее, который она скорее почувствовала, чем услышала, и какое-то непонятное движение, когда она начала оборачиваться. Рука, отвратительно пахнущая по том, дымом и мехом, зажала ей рот, не давая закричать. Впрочем, на расстоянии, на которое мог бы разнестись ее крик, никого и не было, горестно подумала девушка.

Борьба была недолгой. Нападавший толкнул Ивэнлин назад, так что она потеряла равновесие. Она боролась, пытаясь высвободиться, лягалась и кусалась. Но толстая рукавица на руке мужчины сделала ее попытки кусаться напрасными, а ее удары ногами были практически бесполезными, поскольку он тащил ее назад. И вдруг девушку пронзила внезапная сильная боль, возникшая позади ее левого уха, а затем наступила темнота.

Вспоминая об этом ударе, Ивэнлин понимала, что часть головы за ее левым ухом была еще одним источником болезненной пульсации, еще одним источ ником боли. Волнение и тревога оттого, что ее, беспомощную, волокут назад, еще больше ухудшали ее самочувствие. Но неспособность увидеть хоть что-то, посмотреть на этого мужчину, пленившего ее, была для девушки хуже всего. Пребывая в полусогнутом положении, с лицом, обращенным вниз, она не могла запомнить местность, по которой они двигались. Так что, если ей и повезет сбежать из этого плена, то в памяти у нее не будет ни одной вехи, которая поможет ей выбрать правильное направление.

Стараясь действовать незаметно, Ивэнлин попыталась повернуть голову в другую сторону, чтобы посмотреть на рейдера, едущего позади нее. Но он, похоже, почувствовал эти движения. Они были едва заметными, поскольку девушка старалась двигаться скрытно, но, несмотря на это, Ивэнлин почувствовала еще один удар в затылок. «Только этого мне и не хватало», – горестно подумала девушка.

Понимая, что бессмысленно нарушать приказы захвативших ее мужчин, Ивэнлин затихла, пытаясь ослабить свои мышцы и тем самым сделать поездку на спине лошади как можно более удобной. Это была явно неудачная попытка. Но, по крайней мере, когда голова Ивэнлин свесилась вниз, ее издающая хруст шея и плечи почувствовали некоторое облегчение.

Земля проплывала под ней. Снег, отбрасываемый передними копытами лошади, обнажал лежащую под ним влажную коричневую траву. Они направлялись к подножию горы, поняла девушка, поскольку всадник натянул уздечку лошади, вынужденной идти по кручам с большей осторожностью, чем по нормальной дороге, предназначенной для прогулок. Ивэнлин почувствовала, что всадник отклонился назад от нее, а она, соскользнув вперед, увидела его ноги, вынутые из стремян и вытянутые вперед, а сам он в это время отклонился назад, компенсируя нагрузку на лошадь и помогая ей сохранять равновесие.

Сразу перед ними – из своего положения она видела это отчетливо – лежала поляна, покрытая снегом, который днем растаял, а сейчас снова замерз. Снежная поверхность была скользкой от покрывавшего ее льда, и лошадиные копыта ступили на нее раньше, чем Ивэнлин успела криком предупредить об опасности. Ноги лошадей стали разъезжаться, и животные заскользили вниз, не в силах остановить опасное скольжение. Она услышала испуганное бормотание всадника; он еще больше отклонился назад, натягивая изо всех сил уздечку, стараясь этим успокоить запаниковавшего коня. Они скользили, цеплялись, манипулируя лошадиной сбруей. Затем они оказались по ту сторону ледяной поляны, и рейдер, ругая лошадь, снова направил ее обратно, стараясь удержать ее в устойчивом положении.

Ивэнлин отметила в памяти этот момент. Если подобное произойдет еще раз, это, возможно, даст ей шанс сбежать.

В конце концов, она не была привязана к лошади, напомнила себе она. Она просто свешивалась по обе стороны с лошадиной спины, словно узел старого тряпья. Если лошадь упадет, она сможет отскочить и скрыться, прежде чем рейдер снова встанет на ноги. Такая мысль засела у Ивэнлин в голове.

Можно считать, что в одном ей повезло: лошадь так и не упала. Она не могла видеть ни лука, висевшего у рейдера за спиной, ни колчана, полного стрел, пристроенного у него на правом боку. Перед ними было еще несколько крутых участков, к тому же лошади два раза едва не свалились на скользких местах; их ноги сомкнуты впереди, а задние подковы скребут по скользкой наледи, стараясь достигнуть твердой породы в нескольких метрах ниже по склону. Но ни в одной из этих ситуаций рейдер так и не утратил контроля, и лошадь делала все, что было в ее силах, а не только тихо ржала, пребывая в состоянии тревоги.

Наконец они достигли места назначения. Лошадь, поскользнувшись, остановилась и Ивэнлин почувствовала руку на воротнике, приподнявшую ее и сбросившую с лошадиной спины. Девушка распласталась на мокром снегу, покрывавшем землю. Она чувствовала себя униженной и только через несколько секунд нашла в себе силы осмотреться вокруг.

Они находились на поляне, на которой был разбит небольшой лагерь. Теперь Ивэнлин могла рассмотреть захватившего ее мужчину – он соскочил с седла. Это был низкорослый коренастый человек, одетый в меха. Долгополый, широкий, наподобие юбки, меховой плащ прикрывал большую часть его тела. На голову была надета странная, конической формы меховая шапка. Из-под полы плаща выглядывали бесформенные брюки, сшитые из тонкого войлока и заправленные в мягкие высокие сапоги, доходящие почти до колен.

Сейчас незнакомец походил к девушке, слегка покачиваясь – такая походка свойственна людям, большую часть времени проводящим в седле. У него были заостренные черты лица, миндалевидные глаза, которые, казалось, все замечали, поскольку в течение многих лет следили за тем, что происходит вдали, да еще под сильным ветром и при слепящем свете, отраженном от твердой земли. Его кожа от почти постоянного пребывании на солнце была темной, почти каштанового цвета; на лице четко выделялись высокие скулы.

Нос мужчины был коротким и широким, а губы – тонкими. С первого взгляда его лицо показалось Ивэнлин жестоким, но затем она изменила свое мнение. Лицо незнакомца было попросту грустным и заветренным. В его глазах не было ни сострадания, ни жалости, ни даже интереса к ней. Рейдер наклонился и, схватив ее за ворот, заставил встать на ноги.

– Вставай, – приказал он.

Его голос был громким, с гортанным акцентом, но девушка по этому произнесенному им единственному слову узнала скандийский язык. Он в своей основе походил на аралуинский язык, к тому же Ивэнлин много месяцев прожила среди скандианцев. Она не сопротивлялась, когда незнакомец ставил ее на ноги. Они были почти одного роста, отметила Ивэнлин с чувством легкого удивления. Но несмотря на невысокий рост мужчины, силы в его руке было предостаточно.

А сейчас Ивэнлин заметила лук и стрелы и инстинктивно обрадовалась, что ей не представился шанс попытаться сбежать. У нее не было ни малейших сомнений в том, что этот человек, заставляющий ее идти вперед, еще и отличный стрелок. В нем было что-то такое, что не оставляло сомнений в его способностях справляться с любыми делами. Он казался девушке слишком уверенным в себе, способным управлять чем угодно. Длинная изогнутая сабля в медных ножнах, свешивавшаяся с его левого бока, свидетельствовала о том, что он воин.

Пристальное разглядывание этого мужчины было прервано хором голосов, донесшихся из лагеря. Теперь, когда у Ивэнлин появилось время на то, чтобы оглядеться, она увидела еще пятерых воинов, одетых и вооруженных так же, как стоящий перед ней мужчина. Их кони, низкорослые, покрытые мохнатой шерстью, были привязаны веревкой к дереву; по краю поляны стояли три небольшие палатки, сделанные из материала, показавшегося девушке войлоком. Огонь потрескивал в центре круга, расположенного в центре поляны и сделанного из нескольких небольших камней, и другие мужчины сидели вокруг огня. Они, удивившись, поднялись на ноги, когда Ивэнлин толкнули к их кружку.

Один из них выступил вперед и немного в сторону от остальных. Это его положение в сочетании с командным тоном в голосе наводило на мысль о том, что он является старшим этой небольшой группы. Он торопливо заговорил с мужчиной, пленившим Ивэнлин. Она не понимала слов, но тон беседы не оставлял сомнений в ее содержании. Старший группы был разозлен.

Девушка украдкой посмотрела на других мужчин, они сгрудились вокруг костра, и их первоначальный интерес к пленнице пропал. Они с интересом наблюдали за спором, но никак не проявляли своих чувств. Один из них отошел от костра, чтобы принести несколько зеленых веточек со свежим, нанизанным на них мясом, и поместил их над огнем костра. Жир и сок потекли с мяса и зашипели на углях, посылая в воздух облака ароматного дыма. Желудок Ивэнлин издал негромкое урчание. После скудного завтрака, который они разделили с Уиллом, она ничего не ела. По положению солнца на небе девушка поняла, что день уже клонится к закату. По ее подсчетам, дорога сюда заняла у них по крайней мере три часа.

Спор наконец завершился – и в пользу рейдера, который пленил Ивэнлин. Старший группы сердито махнул в воздухе руками и, повернувшись, пошел назад к своему месту возле костра, где уселся на землю, скрестив ноги. Он посмотрел на девушку, потом небрежно махнул рукой своему недавнему оппоненту. Ивэнлин почувствовала легкую волну облегчения, омраченную сомнениями в том, что будет с ней дальше. Казалось, что старший группы не видит смысла содержать ее как пленную. Незнакомец же, который пленил Ивэнлин, должно быть, хотел удержать ее, рассчитывая использовать для какой-то особой цели. Но для какой?

Это и был тот вопрос, который поднимал в сознании девушки волны страха.

Но скорого ответа на этот вопрос не было. Рейдер взял из седельной сумки длинную сыромятную веревку и быстро завязал две петли вокруг шеи Ивэнлин. Затем подтащил ее к огромной сосне, росшей на краю поляны, и привязал к ней веревку. У девушки оставалось пространство для движения, но далеко отойти от сосны она не могла. Мужчина схватил руки девушки, заломил их ей за спину и скрестил запястья, положив одно на другое. Чувствуя, что происходит, Ивэнлин стала инстинктивно сопротивляться. Результатом этого был еще один сильный удар по затылку. После этого девушка уже не сопротивлялась, когда незнакомец, действуя грубо, связал руки у нее за спиной коротким куском сыромятной веревки. Она, извиваясь, буркнула что-то протестующее, поскольку узлы были завязаны слишком туго. Это была ошибка. Еще один удар по затылку внушил Ивэнлин, что самое лучшее – это молчать.

Девушка стояла в полной растерянности, руки связаны, сама она привязана за шею к дереву. Она сочла за лучшее сесть. Но рейдер ударом ноги заставил ее распластаться на снегу. Это вызвало два негромких смешка у мужчин, сидевших вокруг костра.

Несколько следующих часов Ивэнлин сидела в неловкой позе, ее руки постепенно онемели. Шестеро мужчин, казалось, совсем перестали обращать на нее внимание. Они ели и пили, залпом заглатывая то, что наливали из кожаных бутылей и что было, по всей вероятности, крепким алкогольным напитком. Чем больше они пили, тем более возбужденными становились. Ивэнлин, однако, заметила, что, несмотря на то что все казались пьяными, мужчины ни на секунду не ослабили бдительность. Один из них постоянно находился в карауле, стоя поодаль от яркого огня костра и постоянно передвигаясь, он наблюдал, не приближается ли кто к лагерю. Девушка заметила, что вахтенного сменяли через регулярные промежутки времени, причем сменяли без всяких споров.

Когда ночь полностью вошла в свои права, мужчины полезли в свои маленькие палатки с куполообразными крышами. В высоту они были примерно до пояса обитателям, которые вползали в них через маленькие проходы. Но, завистливо подумала девушка, им будет намного теплее, чем будет ей.

Костер погас, и один из мужчин – не тот, который пленил ее, – подошел к Ивэнлин и набросил на нее тяжелое одеяло. Оно было грубым и пропитанным запахом лошадей, но девушка была благодарна, ведь теперь ей будет тепло. Прижавшись к сосне, Ивэнлин натянула на себя одеяло, закутав им плечи, и приготовилась к предстоящей тяжелой ночи.

Глава 6

Отклонившись назад, Холт с удовлетворенным вздохом посмотрел на дело рук своих:

– Вот в чем и будет весь фокус.

Хорас с сомнением посмотрел на него, его взгляд перескакивал с довольного лица Холта на официальный документ, которому он только что придал законченный вид с помощью предмета, полученного в кузнице.

– А чья это печать поставлена внизу? – спросил он наконец, так как в правом нижнем углу пергаментного свитка было нанесено изображение разъяренного быка.

Холт осторожно коснулся воска, проверяя, застыл ли он окончательно.

– Как бы тебе сказать… я полагаю, что если это чья-то печать, то это значит, что она моя, – усмехнулся он. – Но я надеюсь, что наши скандианские друзья подумают, что она принадлежит королю Хенри Галликансому.

– Это значит, что его королевская печать выглядит так, как эта? – спросил Хорас, и Холт более критичным взглядом осмотрел символ, отпечатавшийся на воске.

– Да почти так же, – ответил он. – Я думаю, что на настоящей печати тело не такое тучное, но кузнец, у которого я ее купил, имел весьма туманное представление о подобных работах.

– Но… – начал было Хорас печальным голосом, но сразу замолчал.

Холт, посмотрев на него, в недоумении поднял одну бровь.

– Но? – повторил он, произнося это слово вопросительным тоном.

Хорас молча покачал головой. Он знал, что Холт, вероятнее всего, будет смеяться над его возражениями, когда услышит их.

– Да так, ничего, – сказал молодой человек после паузы, а затем, понимая, что бывший рейнджер все еще ждет, о чем он заговорит, переменил тему разговора: – Я думал, ты сказал, что в Галлике не существует правящего совета.

Холт отрицательно покачал головой.

– Не существует действенного правящего совета, – усмехнулся он. – Король Хенри получил титул короля галликанов по наследству, но реальной властью он не обладает. Он создал совет в южной части страны и позволил местным военачальникам делать все что заблагорассудится.

– Да, я это заметил, – многозначительно произнес Хорас, думая о столкновении с военачальником Депарнье, ставшем причиной задержки их поездки.

– Выходит, что старый король Хенри что-то вроде бумажного тигра, – продолжал Холт. – Но он, как известно, время от времени направляет своих посланников в другие страны. Учти это.

Он жестом указал на пергаментный свиток, которым осторожно махал, чтобы чернила высохли, а восковая печать затвердела. Вид этой печати зародил дурные предчувствия в душе Хораса.

– Это не кажется правильным! – выпалил он, прежде чем смог остановить себя.

Холт с терпеливой улыбкой смотрел на своего ученика, осторожно дуя на те места пергаментного свитка, на которых чернила еще не высохли.

– Насколько я понимаю, все делается правильно, – мягко возразил он. – И я сомневаюсь в том, что обычный пограничный страж в Скандии увидит в документе отличия, особенно если ты наденешь тот прекрасный костюм из галликанской брони, который ты взял у Депарнье.

Но Хорас упрямо затряс головой. Теперь, когда его озабоченность явно была на виду, он намеревался настойчиво доказывать свою правоту.

– Это не то, что я имел в виду, – сказал он и добавил: – И ты отлично знаешь это.

На тревожную реплику молодого человека Холт ответил мягкой улыбкой.

– Иногда твоя приверженность нравственности поражает меня, – доброжелательным тоном заметил он. – Да пойми ты, что нам надо пройти через пограничную стражу, если мы хотим получить хотя бы один шанс найти Уилла и эту девчонку.

– Ивэнлин, – автоматически уточнил Хорас, однако Холт, казалось, не услышал этого уточнения.

– Да кем бы она ни была! – Молодой человек знал, что старый рейнджер имеет склонность называть принцессу Кассандру, дочь короля Аралуина, тем именем, которое она выдумала, когда Уилл и Хорас впервые встретились с ней. – Ты же понимаешь это, разве не так? – заключил он.

– Да, конечно же понимаю. – Хорас глубоко вздохнул. – Только это кажется таким… бесчестным, как на это ни смотри.

Брови Холта взметнулись вверх.

– Бесчестным?

Хорас продолжил, но как-то неуверенно:

– Понимаешь, меня всегда учили, что печати и гербы людей – это такие вещи… не знаю, как сказать… ну, в общем… неприкосновенные. Я имею в виду … – Он жестом указал на изображение быка, отпечатавшееся на красном воске. – Ведь это же королевская печать.

Холт задумчиво сжал губы.

– Не такой уж он и король, – усмехнулся он.

– Да дело не в этом, – горячо возразил Хорас. – Дело в принципе, ты это понимаешь? Это выглядит как… – Он сделал паузу, пытаясь подобрать соответствующее сравнение, и наконец закончил: – Это похоже на подделку почтовой корреспонденции или манипуляцию с письмами.

В Аралуине почта была службой, подчиненной непосредственно королю, и там действовали крайне тяжелые наказания для тех, кто пытался препятствовать ее работе. Но это никогда не останавливало Холта, если у него возникала необходимость предпринять какие-то действия в этой области. Он решил, что сейчас лучше не говорить об этом Хорасу. По всей вероятности, моральный кодекс, который изучали в боевой школе замка Редмонт, был несравненно более строгим, чем правила поведения, принятые в корпусе рейнджеров. Конечно, те, кому поручалась защита королевской почты, были доверенными лицами короля, и предполагалось, что они должны преданно стоять на защите интересов государства.

– Так как ты предлагаешь справиться с этой проблемой? – наконец после долгой паузы спросил Холт. – Как, по-твоему, мы должны пройти через границу?

Хорас пожал плечами. Он предпочитал простые решения.

– Мы может силой проложить себе дорогу, – предложил он.

Холт в раздумье поднял глаза к небесам.

– Итак, с твоей точки зрения, аморально обманом обеспечить проход с помощью официального документа … – начал он, но Хорас поправил его:

– Фальшивого документа. С поддельной печатью внизу свитка.

Против этого довода у Холта возражений не было.

– Хорошо, фальшивого документа, если тебе так хочется. Это предосудительно. Но, по-твоему, мы поступили бы безупречно, пройдя через пограничный пост, заколов или застрелив каждого встречного? Такими ты видишь наши действия?

Теперь, когда Холт сказал об этом вслух, Хорас был вынужден признать некую несообразность своих мыслей.

– Я ведь не сказал, что мы должны убивать каждого встречного, – возразил он. – Мы же можем просто обеспечить себе проход, только и всего. Так будет более честно, и не только при переходе границы, а кроме того, я думаю, что именно так и должны поступать рыцари.

– Рыцари, возможно, да, но рейнджеры – нет, – пробурчал Холт, одновременно шумно выдохнув, поэтому Хорас не мог расслышать слов учителя.

Холт напомнил себе, что Хорас еще очень молод и идеалистичен. Ведь рыцари жили в соответствии со строгим кодексом чести, и этим факторам придавалось особое значение в процессе подготовки молодых рыцарей. Только позднее, в процессе жизни, они учились примирять свои идеалы с целесообразностью.

– Послушай, – произнес Холт примирительным тоном. – Обдумай это, исходя из следующего: если мы просто прорвемся через пост и двинемся в сторону Холлашолма, пограничная стража пошлет следом за нами сообщение. Элемент неожиданности будет утерян напрочь, а мы заработаем себе огромные неприятности. Если мы решим пробиваться через пограничный блокпост с боем, единственно возможный для нас вариант заключается в том, что мы не оставим в живых никого, кто бы мог послать сообщение о прорыве через пограничный пост нам вдогонку. Это тебе понятно?

Хорас кивнул; лицо его сделалось мрачным. В том, что сказал Холт, он увидел логику, а рейнджер продолжал в том же убедительном тоне:

– Если мы будем действовать по-моему, никто не пострадает. Ты представляешься эмиссаром Галликанского двора с депешей от короля Хенри. На тебе надеты черные доспехи Депарнье – они наверняка в галликанском стиле, – вид у тебя гордый и неприступный, переговоры ты поручаешь вести мне, своему слуге. По мнению стражников, именно так и должен вести себя галликанский аристократ с большим самомнением. В этом случае у них не будет никаких причин сообщать Рагнаку о том, что два чужестранца пересекли границу – в конце концов, мы можем как-нибудь зайти к нему, чтобы повидаться.

– И что будет написано в депеше, которую я должен буду иметь при себе? – спросил Хорас.

Холт не мог подавить улыбку:

– Прости, но это не подлежит разглашению. Ты же не хочешь, чтобы я разглашал секреты почтовой службы, верно?

Хорас посмотрел на учителя взглядом мученика, и Холт уступил:

– Ну ладно. Это простое деловое предложение, поверь. Король Хенри ведет переговоры о том, чтобы нанять у скандианцев три волчатника, только и всего.

Лицо Хораса стало удивленным.

– А это не покажется несколько необычным? – спросил он, и Холт отрицательно потряс головой:

– Ничуть. Скандианцы по природе наемники. Они постоянно состоянт на службе то на одной стороне, то на другой. Мы просто притворяемся, что Хенри хочет получить эти несколько кораблей с экипажами еще до заключения контракта для того, чтобы снарядить экспедицию против арриди.

– Арриди? – спросил Хорас, на его нахмуренном лице появилось сомнение, а Холт снова затряс головой в притворном отчаянии:

– Понимаешь, может оказаться более полезным, если Родней уделит меньше времени обучению таких, как ты, этике, а больше – изучению географии. Арриди – это жители пустыни, обитающие на юге. – Сделав паузу, Холт увидел, что его слова не произвели никакого впечатления на молодого человека. Хорас продолжал смотреть на него, при этом лицо его не выражало ничего. – По другую сторону Константного моря, – добавил Холт, после чего на лице Хораса появилось выражение понимания.

– Против них! – И молодой человек пренебрежительно махнул рукой.

– Да, против них, – согласился Холт. – Но я не жду, что ты будешь думать о них слишком много. Их всего-то миллион.

– Но они же никогда не причиняли нам беспокойства, верно? – примирительным тоном заметил Хорас.

Холт в ответ коротко усмехнулся:

– Пока нет. Молись, чтобы они не решились на другое.

Хорас чувствовал, что Холт вот-вот начнет читать ему лекцию о международной стратегии и дипломатии.

Подобные лекции после нескольких первых минут обычно вызывали у Хораса головокружение, когда он пытался уяснить, кто с кем был в союзе, кто замышлял что-нибудь недоброе против соседей и что они рассчитывали поиметь в результате этого. Он предпочитал лекции типа тех, что читал сэр Родней: правильно, неправильно, черное, белое, шашки наголо, рубить и отражать удары. Хорас подумал, что наиболее целесообразно остановить разглагольствования Холта. А лучшим способом добиться этого, как он знал по прошлому опыту, было соглашаться со старым рейнджером.

– А знаешь, я считаю, что ты прав относительно этой фальшивой депеши, – улыбнулся молодой человек. – Ведь если разобраться, то мы подделали только галликанскую печать, согласен? Это же вовсе не то, что подделать документ за подписью короля Дункана. Даже ты не зашел бы так далеко, разве не так?

– Ну конечно же нет, – спокойно ответил Холт.

Он принялся складывать свои инструменты, необходимые для подделки документов. Он был доволен результатом своих трудов, а также тем, что ему не пришлось доставать свой набор поддельных печатей и Хорас не увидит почти неотличимую от оригинала копию печати короля Дункана.

– Теперь могу ли я предположить, что ты облачишься в свой элегантный костюм и мы милейшим образом побеседуем с скандианскими пограничными стражниками?

Хорас с негодованием фыркнул и отвернулся. Но тут еще одна мысль пришла в голову Холта – он уже давно раздумывал об этом.

– Хорас… – начал он, и Хорас снова повернулся к учителю.

Голос старого рейнджера стал серьезным, и молодой человек почувствовал, что учитель собирается сказать что-то важное.

– Да, Холт?

– Когда мы найдем Уилла, не рассказывай ему о… неприязненных отношениях, возникших между мною и королем, ладно?

Несколько месяцев назад, не получив разрешения покинуть Аралуин в поисках Уилла, Холт разработал отчаянный план. Он публично оскорбил короля и в результате этого был изгнан из страны на один год. Эта уловка явилась причиной душевных страданий, не отпускавших Холта в течение всех прошедших месяцев. Как лицо, изгнанное из страны, он автоматически был исключен и из рейнджерского корпуса. Потеря серебряных дубовых листьев, возможно, являлась для самого Холта самым тяжелым наказанием из всех возможных, несмотря на то что он пошел на это по своей воле и ради исчезнувшего рейнджера-стажера.

– Как скажешь, Холт, – согласился с просьбой учителя Хорас.

Но на этот раз Холт, казалось, решил, что дальнейшее объяснение необходимо.

– Это просто потому, что для меня предпочтительнее найти подходящую возможность поговорить с Уиллом. Ну так, договорись? – спросил Холт.

Хорас пожал плечами.

– Как скажешь, – повторил он. – А теперь пойдем и поговорим с этими скандианами.

* * *

Но этому разговору не суждено было состояться. Два рейнджера, ведя в поводу малочисленную цепочку своих лошадей, двигались через проход, зигзагообразно извивающийся между высокими горами; наконец перед ними возник пограничный блокпост. Холт ожидал, что в какой-то момент его окликнут из-за невысокого деревянного частокола, с вышки, поскольку пограничные стражники должны были потребовать, чтобы путники слезли с лошадей и приблизились к ним пешим ходом – это соответствовало принятому здесь порядку. Однако, подъехав ближе, рейнджеры не заметили никаких признаков жизни на этом небольшом укрепленном аванпосту.

– Ворота раскрыты, – как бы про себя произнес Холт, когда они еще больше приблизились и смогли рассмотреть блокпост более детально.

– Сколько человек обычно размещается на таком объекте, как этот? – спросил Хорас.

Старый рейнджер пожал плечами:

– Полдюжины. Ну может, дюжина.

– Что-то никого из них не видно. – Хорас продолжал внимательно рассматривать блокпост.

– Я тоже обратил на это внимание, – согласился Холт, а затем добавил: – А что это?

Какой-то предмет малопонятной формы возник перед путниками из тени в проеме открытых ворот. Подчиняясь одному и тому же инстинкту, рейнджеры оба перевели своих лошадей в легкий галоп и быстро преодолели дистанцию до пограничного поста. Холт уже понял, что это за бесформенный предмет, лежавший в створе ворот.

Это был мертвый скандианец, валявшийся в луже крови, сочившейся из его тела на снег.

Внутри было еще десять стражников, и все они были убиты одним и тем же способом: на их телах виднелись многочисленные раны. Оба путешественника осторожно спешились и двинулись от одного убитого к другому, рассматривая представшую перед их глазами ужасающую картину.

– Кто мог сотворить такое? – произнес Хорас хриплым от ужаса голосом. – Ведь стражникам нанесли многочисленные ножевые раны.

– Нет, умерли они не от этих ран, – возразил Холт. – От выстрелов. Это раны от стрел. Убийцы вытащили свои стрелы из тел. Из всех, кроме этого. – И старый рейнджер поднял половину переломленной посредине стрелы, которая, оставаясь невидимой, лежала под одним из тел. Скандианец, вероятно, переломил ее, пытаясь вытащить из раны. Конец стрелы глубоко засел в бедре убитого.

Холт рассматривал форму перьевого стабилизатора стрелы и знаки, говорящие о ее принадлежности, на другом ее конце. Люди, рожденные под знаком Стрельца, обычно метили подобным образом свои стрелы.

– Ты можешь определить, кто это сделал? – негромко спросил Хорас, и Холт посмотрел на ученика, стараясь встретиться с ним взглядом.

В глазах, которые смотрели на Хораса, была заметна глубокая озабоченность. Сам по себе этот факт более, чем окружающие их жертвы кровавой бойни, возбудил в сознании молодого человека сильнейшую тревогу. Он знал, что необходимо нечто из рук вон выходящее, чтобы вызвать беспокойство Холта.

– Думаю, что да, – ответил рейнджер. – И мне это не нравится. Похоже, темуджаи снова в деле.

Глава 7

Следы вели на восток. По крайней мере, таким было основное направление, которое Уилл определил. Поскольку неизвестный всадник направился вниз, к подножию горы, его свежие следы извивались и переплетались со старыми в силу необходимости, ведь он следовал по узким, кружным тропам, проложенным среди густо растущих сосен. Но во всех случаях, когда всадник оказывался перед развилкой, он выбирал ту тропинку, которая в конечном счете снова вела его в восточном направлении.

Уставший еще до истечения первого часа поисков, Уилл упорно продолжал идти по следу, то и дело спотыкаясь на снегу и падая, вытягиваясь во весь рост, чтобы немного полежать и постонать от отчаяния.

Как легко, думал он, было бы просто остаться здесь. Предоставить боли в его еще не окрепших мышцах медленно ослабнуть, предоставить пульсации, колотящей в висках, затихнуть, да и просто… отдохнуть. Но всякий раз, когда подобное искушение овладевало Уиллом, он думал об Ивэнлин – о том, как она тащила его в горах; как помогла ему бежать из загона, где дворовые рабы дожидались своей неминуемой смерти; как заботилась и ухаживала за ним, исцеляя от сильнейшей тяги к наркотическому пойлу. И, думая о девушке и о том, что она сделала для него, Уилл, непонятно почему, всякий раз обнаруживал крошечный запас сил. Цель того, что он сейчас делал, становилась яснее. И Уилл усилием воли снова поднимал себя на ноги и, шатаясь, продолжал идти вперед по следу, проложенному в снегу.

Он еле-еле переставлял одну ногу за другой, его опущенные вниз глаза не отрывались от следа. Кроме него, он ничего не видел, ничего, кроме него, не замечал. Только отпечатки копыт на снегу.

Солнце опустилось за гору, внезапно похолодало, мороз пробрался к телу Уилла сквозь одежду, влажную от пота, вызванного его нечеловеческими усилиями, и проник в него, казалось, до самых костей. Неотчетливая мысль возникла у него в голове: как здорово, что он догадался взять с собой одеяла. Когда Уилл окончательно расположится на ночлег, промокшая одежда, возможно, превратится в смертельный капкан. Если бы не теплые одеяла, в которые он, как в кокон, завернется, в своей промокшей одежде он точно замерз бы до смерти.

Тени стали более глубокими, и Уилл понял, что ночь вот-вот наступит. И все-таки он продолжал идти вперед столько, сколько мог различать на тропе оставленные следы. Он был слишком изнурен, чтобы замечать приметы, которые могли бы ему помочь в поисках Ивэнлин. Ему хватало того, что он ясно различал следы, которые вели его все дальше и дальше.

И это было все, на что Уилл был способен.

Уже давно стемнело, и Уилл начал терять из виду отпечатки следов. Но он продолжал упорно двигаться дальше, благо что на пути ему не попалось ни одной развилки, где он должен был определить направление. Когда Уилл дошел до места, где ему предстояло сделать выбор, то он сказал себе, что здесь надо остановиться и сделать ночной привал. Он завернется в теплые одеяла. Возможно, он осмелится даже на то, чтобы рискнуть и развести небольшой, хорошо замаскированный костерок, на котором сможет просушить одежду. Костер согреет его. И придаст ощущение уюта. И даст свет.

И дым.

Дым? Дым горящей сосны – наводящий глубокое уныние запах жизни в Скандии, благовонный аромат горящей смолы, сочащейся из дерева и потрескивающей в пламени. Уилл остановился, он уже еле держался на ногах. Он думал о костре и внезапно ощутил запах дыма. Его уставший ум пытался увязать эти два факта, затем Уилл понял, что это просто совпадение. Он мог ощущать запах дыма потому, что где-то совсем близко горел костер.

Уилл пытался размышлять. Костер означает лагерь. А это почти наверняка значит, что он настиг Ивэнлин и того, кто похитил ее и насильно увез с собой. Они остановились на ночь где-то поблизости. Теперь единственное, что он должен сделать, – это найти их и…

– И что? – спросил он себя голосом, слабым от усталости.

Уилл сделал долгий глоток из бурдюка с водой, который свешивался с поясного ремня. Он потряс головой, стараясь вернуть себе способность думать. В течение многих часов все его существо было сосредоточено на одном – схватиться с невидимым всадником. Теперь он почти достиг цели, но отчетливо понимал, что у него нет плана дальнейших действий. Одно было ясно – грубой силой спасти Ивэнлин он не может. Качаясь от усталости и будучи почти в беспамятстве, Уилл едва ли обладал силами на то, чтобы одолеть воробья.

– Что бы сделал Холт? – спросил он себя.

Это стало мантрой[6] в течение последних месяцев, когда он чувствовал себя неуверенно и не знал, что делать. Уилл попытался представить своего старого наставника, насмешливо глядящего на него, рядом с собой. Холт предлагал ему самому решить возникшую проблему. Обдумать ее во всех деталях, а затем переходить к действиям. Голос старого рейнджера, казалось, снова зазвучал в ушах Уилла.

– Сначала смотри, – любил повторять Холт. – Затем действуй.

Уилл, соглашаясь, кивнул.

– Сперва смотри, – хрипло сказал он самому себе. – Потом отдохни. Затем действуй.

Уилл позволил себе отдохнуть несколько минут, сев на корточки и прислонившись к грубому стволу сосны, затем встал и выпрямился, мышцы повело от боли. Он пошел дальше по следам, двигаясь сейчас с особой осторожностью. Запах дыма стал сильнее. Теперь он смешивался с чем-то еще, и Уилл узнал запах поджариваемого мяса. Продвигаясь очень тихо, он уже через несколько минут смог различить впереди оранжевое свечение. Свет костра, отраженный белизной снега, освещал все вокруг, вспыхивая и разгораясь сильнее. Поняв, что до костра еще не так близко, Уилл продолжил идти вдоль тропы. Решив, что он находится примерно в пятидесяти метрах от источника света, Уилл бесшумно переместился в гущу деревьев, прокладывая путь в глубоком снегу, который доходил ему до колен, а местами и выше.

Деревья начали редеть, открывая небольшую поляну и лагерь, расположившийся вокруг костра. Уилл лег на живот и осторожно продвинулся вперед, оставаясь невидимым в густой тени под соснами. С этого места он мог видеть куполообразные палатки – все три, – установленные полукругом вокруг костра. Никакого движения Уилл не заметил. Запах жареного мяса еще витал в морозном чистом воздухе, хотя, как он понял, ужин давно уже был съеден. Уилл начал пробираться к краю поляны, но какое-то движение за палатками остановило его. Он застыл в неподвижной позе, когда понял, что какой-то человек вышел вперед и остановился на границе освещенной зоны, создаваемой светом костра. Крепкий, в одежде из меха; его лицо было скрыто тенью, отбрасываемой меховой шляпой, надетой на голову. Но этот человек был вооружен. Уилл смог разглядеть изогнутую саблю, висевшую на поясном ремне, и средних размеров копье, которое незнакомец сжимал в правой руке, задний конец копья воткнулся в снег.

Осматривая поляну, Уилл обнаружил еще одну важную деталь – лошади. Шесть лошадей, привязанных с одной стороны большой сосны. Он понял, что в лагере находятся шестеро мужчин. Он нахмурился, размышляя над тем, каким образом он сможет вызволить отсюда Ивэнлин, но внезапно подумал о том, что пока даже не видел девушку. Уилл водил глазами по лагерю, предполагая, что она, возможно, находится в одной из палаток.

Вдруг Уилл увидел девушку. Сжавшуюся в комок под деревом, с одеялом, окутавшим плечи. Вглядываясь более внимательно, он рассмотрел веревки, которыми Ивэнлин была привязана к дереву. Глаза у Уилла болели, и он потер их ладонью, затем двумя пальцами защемил переносицу, однако лучше видеть не стал. Он был очень утомлен.

Уилл начал отползать назад, в лес, высматривая место, где бы он смог укрыться и отдохнуть. Как он понял, этим вечером похитители не собирались никуда, а ему необходимо отдохнуть и восстановить силы. Он был настолько уставшим, что даже не был в состоянии начать составлять план действий.

Уилл собирался обтыскать место, где он сможет укрыться, достаточно удаленное от лагеря, но не настолько, чтобы не иметь возможности слышать то, что будет происходить тем утром. Он с сожалением признал, что его прежним планам в отношении костра не суждено сбыться. Однако у него были одеяла, а это было кое-что.

Уилл нашел углубление под раскидистыми ветками массивной сосны и заполз в него. Он надеялся на то, что всадники не будут патрулировать на конях вокруг лагеря и не обнаружат его следов. Молодой человек развязал скатку с одеялами и, крепко обернув их вокруг своего тела, прислонился к стволу массивного дерева.

Уилл никогда и не предполагал, что может заснуть, не успев по-настоящему закрыть глаза. Однако сейчас с ним произошло нечто подобное.

* * *

Ивэнлин еще прошлым вечером заметила разногласия, существовавшие между двумя всадниками. А ут ром они переросли в скандал.

Девушка не могла знать причины этого, однако она была. Малочисленная разведывательная группа, в которой она оказалась, была одной из многих разведгрупп, перешедших через границу и проникших в Сканию. За несколько недель, предшествующих ее пленению, Ивэнлин собственными глазами видела одного из бойцов разведгруппы, проникшей через границу ранее. Она встретила его недалеко от хижины, в которой они с Уиллом коротали зиму.

Мужчина, пленивший ее, Ч'рен, был членом одной из высокопоставленных темуджайских семей. У темуджаев существовал обычай отправлять своих юных высокородных отпрысков на годичную воинскую службу в качестве простого солдата, прежде чем их переведут в офицерский класс. Ат'лан, командир этой разведывательной группы, был солдатом-контрактником, дослужившим за долгие годы до чина сержанта. Но, будучи простолюдином, он понимал, что этот чин является для него пожизненным. Это порождало в нем желчность и злобу на то, что заносчивый, своевольный Ч'рен вскоре превзойдет его в чине. Ч'рена, в свою очередь, раздражало то, что он получает приказы от человека, который, по его мнению, был по социальному положению намного ниже его. Накануне, чтобы досадить сержанту, Ч'рен по собственному желанию уехал в горы.

Он и Ивэнлин пленил по собственной прихоти, совершенно не думая о реальных последствиях своего шага. Было бы лучше, если бы он, не показываясь девушке на глаза, позволил ей идти по своим делам. Эта разведгруппа получила строгий приказ оставаться незамеченной, к тому же приказа брать пленных они не получали, а поэтому не имели никаких возможностей для их содержания или охраны.

Простейшее решение, которое принял Ат'лан, состояло в том, что девушка должна быть убита. Ведь все то время, когда она оставалась в живых, существовал шанс ее побега и распространения слухов о месте их пребывания. Если такое случится, понимал Ат'лан, то он заплатит за это своей жизнью. К девушке он не испытывал никаких симпатий. Но и ненависти к ней у него не было. Его чувства к Ивэнлин были абсолютно нейтральны. Она не была государственным служащим и поэтому считалась просто человеческим существом. И вот теперь Ат'лан приказал Ч'рену убить ее. Ч'рен отказался, но не из-за расположения к Ивэнлин, а просто для того, чтобы вывести из себя сержанта.

Ивэнлин с тревогой следила за руганью мужчин. Еще накануне вечером, видя, как они показывают в ее сторону пальцами, Ивэнлин поняла, что именно она была предметом их спора. Спор их становился все более жарким, а положение девушки – все более опасным. В конце концов более старший по возрасту спорщик замахнулся и ударил более молодого по лицу. Пораженный этим, молодой человек отступил на несколько шагов. Затем он повернулся и побежал к Ивэнлин, доставая при этом из ножен кривую саблю.

Девушка переводила взгляд с сабли, зажатой в руке, на лицо этого человека, выражение которого не оставляло никаких сомнений в его намерениях. На нем не было написано ни злобы, ни гнева, ни ненависти. Это был просто твердый, пристальный взгляд человека, который без малейшего колебания намерен ее прикончить.

Ивэнлин раскрыла рот, чтобы закричать. Но от ужаса звук словно примерз к ее горлу, и девушка, с открытым ртом, припав к земле, видела, как смерть приближается к ней. Странно, подумала она, что они притащили ее сюда, оставили возле своего лагеря на всю ночь, а теперь решили убить.

Такой способ умирать казался ей совершенно бессмысленным.

Глава 8

Холт в задумчивости осматривался вокруг, изучая запутанные следы на мягком снегу. Он хмурил брови в попытках разобраться в том, что здесь произошло. Хорас, сгоравший от любопытства, ждал.

Наконец Холт выпрямился над тем местом, где только что, стоя на коленях, изучал необычную форму куска грунта, вывороченного из земли.

– Их было по крайней мере тридцать, – пробормотал он. – Возможно, и больше.

– Холт? – осторожно спросил Хорас.

Он не знал, известны ли еще какие-либо подробности того, о чем Холт собирался рассказать, но ждать дольше он не мог. Старый рейнджер отдалялся от невысокого частокола, идя по следам, ведущим в горы за проходом.

– Небольшая группа – возможно, пять или шесть всадников – пошла дальше в Скандию. Остальные пошли обратно тем же путем, каким пришли сюда.

Концом своего большого лука Холт начертил направление предполагаемого пути, разговаривая больше с собой, нежели с Хорасом, и заверяя себя в том, что знаки, оставленные на земле, многое сообщили ему.

– Да кто они, Холт? – нетерпеливо спросил Хорас, надеясь пробиться через завесу таинственности, окутавшей старого рейнджера.

Холт сделал еще несколько шагов в направлении, по которому ушла более малочисленная группа.

– Темуджаи, – коротко бросил он через плечо.

Хорас в озлоблении завертел головой:

– Ты это уже сказал. Но кто они такие, эти темуджаи?

Холт остановился, повернулся и пристально посмотрел на Хораса. В какой-то момент Хорас был уверен в том, что сейчас он услышит очередной комментарий по поводу из рук вон плохого качества его образования. Но вдруг лицо старого рейнджера сделалось задумчивым, и он ответил более мягким, чем обычно, тоном:

– Да, как я полагаю, нет причин, по которым ты должен был когда-либо слышать о них, согласен?

Хорас, не желая прерывать учителя, только покачал головой.

– Они рейдеры из восточных степей, – продолжал старый рейнджер, а Хорас нахмурился, ничего не понимая.

– Степей? – переспросил он, и Холт разрешил улыбке промелькнуть на лице.

– Не таких степей, по которым ты ходишь или ездишь туда-сюда, – сказал он. – Их степи – это равнины и пастбища на востоке. Никто точно не знает, откуда появились темуджаи. Когда-то они представляли собой просто неорганизованное сборище мелких племен – до тех пор, пока Тем'гал собрал их в единую стаю и стал первым Ша'шаном.

– Ша'шаном? – нерешительно перебил Холта Хорас, совершенно не понимая, что может означать только что произнесенное слово.

Холт кивнул и продолжал свои объяснения:

– Вожак каждой стаи назывался шаном. Когда Тем'гал сделался самым главным, он придумал титул ша'шан, то есть шан шанов, иначе говоря, вожак вожаков.

Хорас медленно кивнул.

– Ну а кем он был, этот Тем'гал? – спросил он и торопливо добавил: – Я имею в виду, откуда он выскочил?

Холт пожал плечами:

– Никому достоверно это не известно. Как рассказывает легенда, он был простым мальчишкой-пастушонком. Но каким-то образом стал главой одного племени, затем объединил его с другим племенем, создав как бы новое племя, затем снова объединил это новое племя с другим племенем и так далее. В результате он превратил темуджаев в народ воинов – похоже, что он создал самую лучшую во всем мире легкую кавалерию. Темуджаи бесстрашны, отлично организованы и совершенно безжалостны, когда дело доходит до сражения. Насколько я знаю, они никогда и никем не были побеждены.

– Ну а что они делают здесь? – спросил Хорас.

Холт печально посмотрел на него и закусил нижнюю губу, обдумывая возможный ответ.

– Вот это вопрос, согласен? Похоже, нам следует последовать за этой малой группой и посмотреть – может быть, мы сможем что-либо выяснить? По крайней мере, далеко ли они прошли по направлению, совпадающему с нашим.

И, надев свой лук на левое плечо, Холт пошел туда, где терпеливо стоял, ожидая его, Абелард; поводья свободно волочились за ним по земле. Хорас, поспешив за ним, вскочил на своего черного боевого коня, на котором он приехал сюда с намерением произвести впечатление на пограничную стражу. Неожиданно пышный наряд, надетый с целью сыграть роль галликанского курьера, показался не совсем соответствующим обстановке. Пришпорив своего вороного, Хорас поспешил за Холтом.

Две другие лошади следовали за ними – боевой конь на ведущем поводу[7] и Таг, спокойно трусивший следом без всякого понукания.

* * *

Холт, сидя в седле, перегнулся вниз и внимательно оглядел снег.

– Посмотри-ка, а он вернулся, – сказал он, показывая на следы, отпечатавшиеся на снегу.

Хорас, подтолкнув лошадь ближе, стал внимательно смотреть на землю под собой. Для него там не было ничего достойного внимания, кроме путаницы следов, оставленных лошадиными копытами, которые быстро теряли форму на мягком, влажном снегу.

– Так что это? – наконец спросил он.

Холт, не поднимая головы и не отрывая взгляда от следов, ответил:

– Тот одинокий всадник, отъехавший в сторону самостоятельно, без команды, вернулся назад.

Холт и Хорас отъехали недалеко от того места, где следы разделились: один всадник, покинув группу, направился в глубь Скандии, в то время как основная часть группы повернула к северу, сохраняя прежнее расстояние до границы; теперь, вероятно, этот одинокий всадник вновь присоединился к группе.

– Ну, так это облегчает дело. Теперь мы можем не волноваться из-за того, что он может оказаться позади нас в то время, когда мы едем по следу основной группы, – сказал Холт.

Он пустил Абеларда вперед, затем остановил и стал напряженно обдумывать что-то, отчего его глаза сделались узкими, как щелки.

– Это странно, – сказал наконец Холт и, соскользнув вниз с седла, опустился на снег на колени.

Он внимательно изучал землю, затем посмотрел назад в направлении того места, где одинокий всадник присоединился к группе. Странно хрюкнув, он выпрямился, стряхивая влажный снег с колен.

– Так в чем дело? – спросил Хорас.

Лицо Холта искривилось в гримасе. Он не был уверен в том, что правильно понял увиденное, это его и беспокоило. Он не любил неясных ситуаций, подобных этой.

– Этот одинокий всадник не присоединялся к группе здесь. Основные силы проехали здесь по крайней мере на один день раньше, чем он вышел здесь на их следы, – наконец ответил Холт.

Хорас пожал плечами. Видимо, для такого вывода была не противоречащая логике причина, подумал он.

– Так, значит, он ехал за ними для встречи? – предположил он, и Холт согласно кивнул:

– Более чем похоже. Они, очевидно, являются разведывательной группой, а он, возможно, отправился в разведку по собственной инициативе. Но вопрос вот в чем: кто ехал за ним, когда он вернулся обратно?

У Хораса брови взметнулись вверх от удивления.

– Кто-то ехал за ним? – спросил он.

Холт ответил на этот вопрос глубоким вздохом, говорящим о его разочаровании.

– Не могу быть в этом уверенным, – кратко ответил старый рейнджер. – Но все выглядит именно так. Снег быстро тает, да и следы не совсем четкие. Конские следы разобрать довольно легко, но этот новый игрок идет пешком… Если он действительно существует, – неуверенно добавил он.

– Так… – начал Хорас. – Что нам-то делать?

Холт принял решение.

– Будем следовать за ними, – сказал он, снова садясь в седло. – Я не буду спать спокойно, пока не выясню, что здесь происходит. Не люблю головоломки.

Головоломка стала еще более непонятной через час, когда Таг, спокойно идущий за двумя всадниками, вдруг остановился, закинул назад голову и громко заржал. Это было настолько неожиданно, что и Холт, и Хорас повернулись на седлах и с удивлением посмотрели на низкорослого коня. Таг снова заржал; он ржал долго, и в его тоне слышались нотки беспокойства. Хорас почувствовал жалость к своему боевому коню, судорожно дергавшемуся на поводковой веревке и продолжавшему тревожно ржать. Молодой человек был готов счесть такое поведение ответом на действия вороного коня, на котором он ехал; Абелард же при этом, естественно, оставался спокойным.

Разозленный Холт рукой подал принятый в среде рейнджеров сигнал хранить молчание, и ржание Тага мгновенно прекратилось. Остальные лошади постепенно тоже успокоились.

Однако Таг продолжал стоять на тропинке как вкопанный; расставив передние ноги, подняв голову и раздувая ноздри, он судорожно вдыхал окружающий холодный воздух. Все его тело дрожало. Казалось, что конь вот-вот снова издаст страдальческий крик, и только привычка к дисциплине и великолепная тренировка всех рейнджерских лошадей удерживали Тага от этого.

– Какого дьявола… – начал Холт, но затем, спешившись, он спокойно подошел к страдающему коню и ласково потрепал Тага по шее. – Ну успокойся, мальчик, – пробормотал он. – Все в порядке. Что с тобой произошло?

Его спокойный голос и ласковая рука, казалось, успокоили верного коня. Опустив голову, он потерся лбом о грудь Холта. Рейнджер ласково потрепал Тага за уши, разговаривая с ним тихим, проникновенным голосом:

– Послушай… Если бы ты только умел говорить, а? Ты ведь что-то знаешь? Ты что-то чувствуешь, ведь это правда?

Хорас с любопытством смотрел на то, как Таг постепенно перестал дрожать. Но он заметил и то, что уши этого маленького коня были все еще прижаты – верное свидетельство того, что животное встревожено. Таг, возможно, уже успокоился, но легче ему не стало, понял стажер.

– Я никогда раньше не видел, чтобы рейджерская лошадь так себя вела, – сказал он спокойно.

Однако в глазах Холта была тревога.

– Да и я тоже не видел, – вздохнул он. – Вот как раз это меня и тревожит.

Хорас внимательно осмотрел Тага.

– Он, кажется, уже немного успокоился, – предположил он.

Холт положил ладонь на лошадиный круп:

– Он все еще напряжен, как тетива лука, но я думаю, нам надо двигаться дальше. До темноты осталось около часа, и мне хочется увидеть, где наши друзья сделают ночной привал.

И, в последний раз ласково похлопав Тага по шее, Холт пошел к Абеларду, сел в седло и снова двинулся вперед по следу.

Глава 9

В глубине своего убежища под сосной, согревшись под двумя достаточно теплыми одеялами, Уилл провел тревожную ночь, то впадая на короткие периоды в дремотное состояние, то пробуждаясь от холода и череды тревожных мыслей.

Главное, что тревожило Уилла, было испытываемое им чувство своей собственной неполноценности. Одержимый желанием спасти Ивэнлин от ее похитителей, он не мог придумать абсолютно никакого варианта, чтобы выполнить поставленную задачу. Похитителей было шестеро, они были хорошо вооружены и выглядели умелыми воинами. Уилл же был юношей, все оружие которого состояло из маленького охотничьего лука и короткого кинжала. Стрелы в его колчане годились только для мелкой дичи – их острые концы были сделаны путем затвердевания на костре с последующей их заточкой. Они не шли ни в какое сравнение с заточенными под бритву стрелами с широкими головками, которые он носил в своем колчане, будучи стажером-рейнджером. «Любой рейнджер носит на поясе жизни двух дюжин людей», – гласила старая аралуинская поговорка. Это означало легендарную точность стрельбы рейнджеров из лука и то, что полная загрузка обычного рейнджерского колчана составляет двадцать четыре стрелы.

Во время долгих бессонных периодов Уилл снова и снова терзал свой мозг и с горечью думал о том, что он, как считалось, имеет репутацию мыслителя и организатора. Он чувствовал, что с каждой минутой теряет Ивэнлин из-за своей неспособности придумать хоть что-то. А также теряет и всех остальных. Находясь в полудреме, Уилл видел перед собой бородатое лицо Холта, смеющегося над ним и настоятельно требующего прийти к нему с готовым планом. Затем улыбка сошла с лица старого рейнджера, и оно сначала стало злым, а потом разочарованным. Уилл думал о Хорасе, бывшем своем спутнике в путешествии по Селике к Моргаратову мосту. Этот плотно сбитый, крепкий молодой человек всегда с готовностью соглашался с тем, что Уилл думает за них обоих. Уилл с жалостью к самому себе глубоко вздохнул, осознав, в какой тупик завело его это доверие. Хотя, возможно, сказалось действие наркотического снадобья, разрушавшего мозг любого, кто на него подсел, и делавшего его неспособным к оригинальному мышлению.

Уилл то и дело в течение этой злополучной ночи задавал самому себе вопрос: «Что сделал бы Холт?» Но этот метод, такой продуктивный в прошлом и дающий ответ на любой вопрос, сейчас не срабатывал. В своем подсознании Уилл не слышал ответного голоса, несущего ему совет и наставление.

Правда, однако, заключалась в том, что при сложившихся обстоятельствах не существовало никаких действий, которые мог бы предпринять Уилл. Практически безоружный против большого числа врагов, абсолютно измученный, в незнакомой местности, все, что Уилл мог сделать, это продолжать наблюдение за лагерем и надеяться на какой-нибудь случай, который поможет ему увести Ивэнлин от похитителей.

Наконец после множества неудавшихся попыток отдохнуть Уилл вылез из-под сосны и собрал свои жалкие пожитки. По расположению звезд на небе он понял, что остается чуть больше часа до появления первых рассветных лучей солнца, пробивающихся сквозь ветви на вершинах деревьев.

– Есть, по крайней мере, один прием, о котором я вспомнил, – печально произнес Уилл, четко выговаривая слова, так как произносил их ночью, размышляя вслух.

Слегка поколебавшись, он решил следовать принятому решению и пошел сквозь чащу деревьев к поляне, на которой был разбит лагерь. Всегда есть шанс, что что-нибудь может измениться. Например, вахтенный может заснуть или пойти в лес выяснить, что за подозрительный шум там раздался, и тем самым оставить свободным путь к спасению Ивэнлин.

Это не было обязательным, всего лишь возможным. И если такой удобный случай представится, то можно не сомневаться, что Уилл наверняка им воспользуется.

Уилл двигался, насколько мог, бесшумно, накинув одно одеяло на плечи наподобие плаща.

Ему потребовалось десять минут на то, чтобы отыскать дорогу к маленькому лагерю. Когда он подошел ближе, его надежды обратились в прах. Вахтенный все еще патрулировал. Уилл, наблюдая за ним, понял, что вахтенный сменился, и теперь на посту стоял бодрый, хорошо выспавшийся и отдохнувший человек. Он ходил по периметру лагеря, осуществляя регулярный дозор, а метрах в двадцати от него за деревом прятался измученный голодный мальчишка. Никаких признаков расслабленности или невнимательности у вахтенного Уилл уловить не смог. Он продолжал выполнять свои обязанности, непрерывно вглядываясь в окружающий лес и замечая любое необычное движение.

Уилл завистливым взглядом смотрел на загнутый лук, переброшенный через правое плечо, – вахтенный был готов к стрельбе. Это в точности походило на то, чему учил его Холт. Уилл смутно помнил, что Холт тогда сказал что-то о том, что искусство делать такие луки они переняли у воинов из восточных степей. Сейчас Уилл задумался над тем, не являются ли мужчины, находящиеся в этом лагере, теми самыми воинами.

Лук вахтенного был настоящим оружием, подумал Уилл, не то что эта фактически детская игрушка, которую он носит с собой. Будь у него в руках такой лук и несколько стрел, оперенные концы которых высовывались из колчана, висевшего у вахтенного за спиной, он, возможно, и мог бы совершить что-то. Какое-то время Уилл обдумывал мысль о том, чтобы одолеть вахтенного и забрать его лук, но был в конце концов вынужден отказаться от этой идеи.

Уилл не мог подобраться к этому человеку, оставаясь для него невидимым. Да даже если бы ему удалось это сделать, он был бы не в силах одолеть вооруженного воина. Использовать имевшийся у него маленький кинжал против сабли вахтенного было равносильно самоубийству. Разумеется, у Уилла оставался шанс метнуть в него нож, но это плохо сбалансированное оружие практически не годилось для метания, так как его рукоятка не обладала необходимой массой, а значит, нож не мог войти в мишень.

Съежившись на снегу, Уилл сидел под деревом, наблюдая и ожидая удобного случая, который так и не наступил. На другой стороне лагеря виднелась съежившаяся фигурка Ивэнлин. Вокруг дерева, к которому она была привязана, была чистая от снега земля. У Уилла не было никакой возможности приблизиться к девушке, оставаясь незаметным для вахтенного. Ситуация казалась безнадежной.

Уилл, должно быть, вздремнул, расслабленный холодом и прошедшей беспокойной, бессонной ночью, потому что был внезапно разбужен громкими голосами.

Это произошло сразу после восхода, когда ранние косые солнечные лучи пробирались в промежутки между деревьями, накрывая площадку длинными тенями. Двое из группы воинов стояли недалеко от остальных и спорили. Уилл не слышал слов, но предмет их спора был ему ясен, поскольку один из спорщиков постоянно указывал жестами в сторону Ивэнлин, все еще привязанной к дереву и кутавшейся в одеяло. Теперь она окончательно проснулась и тоже наблюдала за спорщиками.

По мере продолжения спора мужчины становились все злее, а их голоса громче. Наконец старший по чину воин, казалось, перешел черту дозволенного. Он ударил своего противника, чем буквально ошеломил его, кивнул головой, как будто выразил этим свое удовлетворение, затем повернулся в сторону Ивэнлин, и его рука опустилась на эфес сабли.

Уилл на мгновение застыл. Действия этого воина, когда он вытащил из ножен саблю и приблизился к девушке, выглядели настолько несерьезными, что казалось невозможным поверить в то, что он намерен хоть как-то навредить ей. Чувствовалась какая-то грубая бессердечность во всем, что он делал, но при этом казалось неправдоподобным ожидать от него каких-то враждебных намерений в отношении девушки. Однако Уилл испытывал нарастающее чувство ужаса. Воин занес саблю над головой девушки. Рот Ивэнлин раскрылся, но ни единого звука из него не вырвалось.

Когда воин взялся за саблю, руки Уилла, действуя как будто по собственной воле, потянулись и вытащили стрелу. Воин занес саблю над головой Ивэнлин, и девушка согнулась на снегу, подняв одну руку в бесполезной попытке удержать этот убийственный удар. Уилл вышел из-под дерева и поднял лук, со всей силой натянув тетиву; его мозг в это время торопливо оценивал ситуацию.

Его стрела не могла убить. Она практически не отличалась от заостренной палочки для проделывания в почве дырочек, в которые бросают семена, даже при том, что заостренный конец был закален в огне. Если бы Уилл целился в тело воина, толстая меховая куртка, которая была на нем, остановила бы стрелу, прежде чем она добралась бы до кожи. У этого человека было только одно уязвимое место, оно-то неожиданно предоставило стреле Уилла шанс остановить смертоносный удар. Запястье воина обнажилось, когда его рука взметнулась вверх. Уилл подметил это в то время, которое потребовалось ему на то, чтобы уложить тупой конец стрелы на тетиву так, чтобы он касался его щеки. Он медленно перевел лук в положение, в котором его целью стало запястье этого воина. Уилл машинально выровнял дыхание, а потом спустил тетиву.

Легкая стрела полетела в цель, быстро описав дугу над разделяющим их пространством, и вонзила свой острый конец в обнаженное запястье воина.

Уилл услышал сдавленный крик, и его руки, начавшие действовать в четко отработанной последовательности, вынули из колчана другую стрелу и послали ее вслед за первой. Сабля выпала из руки воина, бесшумно потонув в глубоком снегу и заставив Ивэнлин отпрянуть назад, поскольку заточенное под бритву лезвие едва не задело ее руку. Вторая стрела, влетев в толстый мех рукава куртки, повисла, не причинив никакого вреда, а раненый сжимал свое правое запястье, и кровь стекала вниз между пальцами, зажимавшими рану.

Потрясенный, захваченный врасплох, мужчина инстинктивно обернулся в направлении, откуда была выпущена стрела, и, заметив движение, поскольку Уилл выстрелил во второй раз, увидел невысокого юношу на противоположной стороне поляны. Издав злобный рык, воин отпустил раненое запястье и своей здоровой левой рукой схватил длинный кинжал, висевший у него на поясе. На какой-то момент Ивэнлин была забыта, и воин указал на Уилла своим людям, криком приказывая им следовать за собой, а затем и сам бросился в сторону напавшего на него человека. Третья стрела Уилла заставила раненого воина снизить скорость, поскольку пролетела, едва не угодив ему в лицо, тем самым заставив его резко отскочить в сторону. Но затем воин опять помчался к Уиллу, а за ним бежали еще двое из его отряда. В это время Уилл увидел, как еще один мужчина приближается к Ивэнлин. Сердце у Уилла екнуло – он понял, что проиграл. Понимая всю безнадежность своих действий, Уилл послал свое короткое копье в сторону этого человека, осознавая всю тщетность своих усилий. Снова повернувшись к подбегавшему воину, Уилл бросил бесполезный лук и потянулся за ножом, висевшем на поясе.

Но тут он услышал звук, донесшийся до него словно из прошлого, – зловещий звук, оставшийся в памяти после долгих часов, проведенных в лесу, окружавшем замок Редмонт.

Негромкое, но мощное гудение донеслось откуда-то позади Уилла, затем послышалось рассекающее воздух тяжелое шипение летящего поражающего снаряда, пущенного за его спиной на невероятной скорости и необычайно сильной рукой. Наконец, Уилл услышал громкое «чмоканье», когда стрела поразила цель.

Стрела, стержень которой был черным, а оперенье серым, оказалась в груди приближающегося воина. Он упал на спину в снег. Следующее гудение-шипение-чмоканье – и второй воин тоже оказался на земле. Третий повернулся и побежал к лошадям, стоявшим на привязи на другой стороне лагеря. Топот копыт в ритме галопа известил Уилла о том, что оставшимся двум мужчинам удалось скрыться, поскольку они не пожелали испытывать на себе необычайную сноровку нападавшего.

Мысли Уилла были в смятении, он догадывался, что произошло, хотя и не представлял себе, как такое могло случиться. Уилл повернулся и увидел примерно в тридцати метрах за собой едва различимую фигуру в сером плаще. Огромного размера лук был еще в боевом положении, очередная стрела – наготове.

– Холт? – закричал Уилл, и голос у него сорвался.

Он пустился бегом к своему учителю, но вскоре опомнился. Ивэнлин ведь все еще была в опасности. Обернувшись, Уилл услышал скрип стали по стали и увидел, что девушка изловчилась подтянуть к себе упавшую саблю и держит на расстоянии первого атакующего.

Но это могло дать Ивэнлин лишь короткую отсрочку, поскольку ее руки все еще оставались связанными, да и сама она была крепко привязана к дереву. Уилл в отчаянном порыве бросился к девушке, отчаянно умоляя Холта стрелять, затем до него дошло, что из-за деревьев рейнджеру не видно всей картины происходящего. Затем какой-то другой человек бросился к непокорной девушке и нападавшему на нее мужчине. Высокий, хорошо сложенный человек, выглядевший на редкость знакомым, одетый в кольчугу и белый плащ со странной эмблемой, напоминавшей изящно выписанный дубовый лист.

Его длинная прямая шпага перехватила изогнутую саблю, и она упала на землю. После этого человек встал между Ивэнлин и нападавшим мужчиной, пытавшимся убить ее, и серией быстрых и точных ударов оттеснил нападавшего от девушки. Он явно был более умелым в искусстве владения холодным оружием, и его противник отступил, его выпады и удары становились все более беспорядочными, поскольку он понял, что проиграл. В какой-то момент он сделал неловкий выпад своей саблей, который был легко отражен, да так, что беднягу по инерции вынесло вперед, он потерял равновесие и упал. Хорас – а это был именно он – уже готов был нанести решающий удар.

– Не убивай его! – закричал Холт.

Хорас изогнул свое запястье так, что шпага плашмя опустилась на голову мужчины. Он закатил глаза и рухнул на землю, потеряв сознание.

Все завершилось успешно.

– Нам нужен пленник, – спокойно объяснил старый рейнджер.

После этих слов Холта чуть не сшибла с ног девушка, налетевшая на него как ураган; подбежал и Уилл, рыдая и обнимая своего учителя, наставника и друга. Холт нежно похлопал его по плечу и с удивлением обнаружил на своей щеке одну-единственную катящуюся по ней слезу.

Хорас провел острым лезвием своей шпаги по веревкам, которыми были связаны руки Ивэнлин, и с осторожностью помог ей встать на ноги.

– Ты в порядке? – с тревогой в голосе спросил он, затем, довольный, что с девушкой все нормально, не мог удержаться от широкой улыбки, расплывшейся по его лицу.

– О, Хорас, благодарю Бога за то, что ты здесь! – рыдая, произнесла Ивэнлин; она обняла молодого человека за шею и спрятала лицо у него на груди.

Хорас на мгновение смутился. Он тоже обнял девушку, поняв при этом, что все еще держит свою шпагу в руке; молодой человек заколебался, не зная, как выйти из неловкого положения. Затем, приняв решение, он воткнул шпагу острым концом в землю и обнял Ивэнлин, вдыхая аромат ее волос и кожи.

Улыбка Хораса стала еще шире. Он решил, что в положении героя есть определенные преимущества.

Глава 10

– Ты действительно думаешь, что Хорас – это своего рода герой в Галлике? – со скептицизмом в голосе спросил Уилл, все еще не будучи уверенным в том, что Холт и Хорас не разыграли какую-то шутку.

Однако старый рейнджер решительно покачал головой:

– Обычный человек, достойный уважения. Ивэнлин повернулась к Уиллу и, наклонившись вперед, легко коснулась его руки.

– Не могу этому поверить, – улыбнулась она. – Ты видел, какую терпимость Хорас проявил к этому темуджайскому солдату, который пытался меня убить?

Ее глаза излучали необычную теплоту, и Уилл, заметив это, почувствовал внезапный укол ревности, но отбросил прочь эту недостойную мысль.

Холт с большой неохотой оставался так близко к поляне, на которой был разбит лагерь темуджаев. Ничего не было известно о том, насколько далеко могут находиться их главные силы, к тому же нельзя было исключать возможность того, что двое сбежавших воинов могут привести остальных к этому месту.

Было решено идти назад, к пограничному переходу, где рейнджеры натолкнулись на первые свидетельства нападения темуджаев, по тропе, по которой пришли на помощь Холт и Хорас. Ближе к середине дня путники обнаружили площадку на вершине горы, с которой открывался хороший вид на окружающую местность; к тому же на площадке имелось углубление в форме блюдца, позволявшее наблюдателям оставаться незамеченными, и Холт решил остановиться лагерем здесь на то время, пока он будет обдумывать их дальнейший маршрут.

Путники соорудили небольшой очаг, скрытый среди зарослей молодых сосен, и приготовили еду.

Ивэнлин и Уилл не могли оторваться от аппетитного блюда, приготовленного старым рейнджером, и некоторое время вокруг очага царило молчание, так как все были заняты едой.

Потом давние друзья начали обсуждать случаи, которые происходили после последнего столкновения с вагралской армией в долинах Утал. У Уилла буквально отвалилась челюсть от изумления, когда Холт рассказал, как Хорас победил в поединке наводящего ужас лорда Моргарата.

Хорас с некоторым смущением посмотрел на Холта, который, понимая состояние молодого человека, описывал поединок в беззаботно-веселом тоне, шутливо намекая на то, что молодой человек неловко споткнулся и упал, оказавшись под копытами боевого коня Моргарата; это была случайность, а вовсе не заранее обдуманный ход, предпринятый с целью сбросить с седла своего противника. Хорас сообщил, что его последняя уловка – двойная ножевая защита, которой его обучил Гилан, а также вспомнил о том, что он и Уилл провели многие часы, практикуясь в выполнении этого приема во время их поездки через Селтику. Таким образом, он давал понять, что Уилл тоже внес свой вклад в их победу. Уилл отклонился назад и удобно устроился, облокотившись о бревно. Он подумал, насколько сильно Хорас изменился. Хорас, бывший его заклятым врагом, когда они оба готовились стать охранниками замка, впоследствии сделался его лучшим другом.

Вдруг Уилл почувствовал, как голова Тага трется о его плечо. Быстро обернувшись, он протянул одну руку, чтобы потрепать Тага за уши – эту ласку низкорослый конек предпочитал все остальным. Таг негромко захрапел от удовольствия и ткнулся мордой в ладонь своего хозяина. После того как они вновь оказались вместе, конь не соглашался отходить больше чем на метр от того места, где находился Уилл.

Холт смотрел поверх лагерного костра на друзей и про себя улыбался. Сейчас он ощущал невиданный прилив облегчения, потому что наконец-то нашел обоих своих учеников. Он освободился от груза самобичевания, который причинял ему страдания в течение многих месяцев, с того момента, когда он увидел отплывающий от Аралуинского побережья волчатник, на борту которого находился Уилл. Холт чувствовал, что с этим юношей он потерпел неудачу, что каким-то образом предал его. И вот теперь этот юноша снова вернулся под его покровительство, и от этого старого рейнджера переполняло чувство радости.

Надо сказать, что события последнего дня поселили в его душе беспокойство, но сейчас это чувство может подождать – сейчас он радуется воссоединению со своими учениками.

– Ты сможешь убедить своего коня остаться с другими лошадьми хотя бы на минуту? – насмешливо спросил Холт. – Иначе Таг поверит, будто он один из нас.

– Он доводил Холта до бешенства, когда мы впервые натолкнулись на твои следы, – вставил Хорас, радуясь тому, что разговор перешел от обсуждения его дел на другие темы. – Таг, должно быть, учуял твой запах и понял, что мы идем следом за тобой, хотя этого не понял даже Холт.

При этих словах брови Холта удивленно поползли вверх.

– Этого не понял Холт? – повторил он. – А я-то предполагал, что это ты не понял.

Хорас пожал плечами:

– Я же простой воин. Я не обязан быть мыслителем. Оставляю это вам, опытные рейнджеры.

– Должен признаться, что для меня это было загадкой, – признался Холт. – Я никогда не видел, чтобы рейнджерский конь так себя вел. Даже когда я велел Тагу замолчать и успокоиться, то могу сказать с уверенностью, что у него что-то было на уме. Когда ты впервые вышел из-за деревьев, чтобы стрелять, я думал, что конь бросится к тебе.

Уилл продолжать почесывать лохматую голову, приникшую к нему. Он широко улыбался, глядя на всех, кто был в лагере. Сейчас, когда здесь был Холт и его окружали ближайшие друзья, он снова чувствовал себя в безопасности – такого чувства он не испытывал больше года. Уилл с улыбкой смотрел на старого рейнджера, чувствуя облегчение от того, что Холт был доволен его действиями. Ивэнлин описала их плавание по белому от штормов морю и ту цепь событий, благодаря которым они прибыли в Холлашолм.

Хорас смотрел на Уилла с нескрываемым восхищением, когда девушка рассказывала, как Уилл усмирил капитана волчатника Слагора в продуваемой, задымленной каюте на пустынном острове, где они укрылись от самых больших неприятностей, грозивших им на взбунтовавшемся море. Холт бросал на своего ученика доброжелательные взгляды, а один раз кивнул ему. Это единственное движение учителя значило для Уилла больше, чем куча похвал от кого-то другого, в особенности после того, что он совершил на Холлашолме. Уилл очень боялся, что Холт осудит его пристрастие к проклятому зелью, но когда Ивэнлин заговорила о своем близком к отчаянию состоянии, когда она нашла Уилла в сарае, где содержались дворовые рабы, ничего не понимающего, не способного думать, старый рейнджер снова спокойно кивнул головой и пробормотал еле слышно проклятие людям, воздействующим таким средством на других. Глаза старого рейнджера встретились с встревоженным взглядом Уилла, сидевшего напротив, и молодой человек увидел в них глубокую печаль.

– Как мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое, – мягко произнес Холт, и Уилл понял, что все будет хорошо.

В конце концов они наговорились досыта. Оставались некоторые детали, которые можно было обсуждать во всех подробностях в последующие недели, а также вопросы, о которых они попросту забыли. Но в основном они узнали друг о другу все.

Существовал, однако, один неприметный момент в истории Холта, который был никому не известен. Ни Уилл, ни Ивэнлин не знали о его изгнании из рейнджерского корпуса. Как он сказал Хорасу перед тем, как они пересекли границу, существовало в его жизни нечто такое, что он пока не хотел обсуждать.

Вечерело, и Холт отправился к пленнику, связанному по рукам и ногам. Он ослабил веревки на несколько минут на руках, затем снова завязал на них крепкие узлы, после чего ослабил веревки, стягивающие ноги. В знак признательности за это временное облегчение темуджайский воин коротко хмыкнул. Холт уже несколько раз во второй половине дня проделывал эти манипуляции с веревками, убеждаясь, что пленник не потерял способность двигаться из-за ограниченного притока крови к его рукам и ногам.

Это также давало ему возможность убедиться в том, что узлы на руках и ногах темуджая были крепкими и он не мог ни ослабить их, ни свободно двигать конечностями. Наперед зная, что его вопрос останется без ответа, Холт все-таки спросил у мужчины его имя и звание. Хотя Холт достаточно бегло говорил на темуджайском языке, проведя несколько лет среди Народа – так они называли себя, – он не видел причины поразить пленного этим фактом. Поэтому Холт пользовался языком торговцев, общим для всех людей этого полушария, состоящим из смеси галлицийских, теутонских и темуджайских слов, – на простом пиджин-языке[8], в котором не было таких понятий, как грамматика или синтаксис.

Как Холт и ожидал, Тем'удж просто проигнорировал его попытку. Холт пожал плечами и пошел прочь в глубоком раздумье. Хорас, сидя перед очагом, тщательно чистил и смазывал свою шпагу. Ивэнлин находилась в положении наблюдателя, стоя на выступе скалы на вершине горы. Она не сводила глаз со склона, простиравшегося под ними. Ее должны сменить через полчаса, без всякой причины подумал Холт. Расхаживая взад и вперед и раздумывая над проблемой, засевшей в его голове, он вдруг почувствовал кого-то позади себя. Он огляделся вокруг и улыбнулся, увидев Уилла, завернувшегося в серый с пестрыми пятнами рейнджерский плащ, который Холт привез с собой; у него также были сделанный им лук и заточенный на камне нож. Двойные ножны ножа являлись предметом рейнджерского снаряжения, и Холт, исключенный из корпуса, не мог найти такие ножны для юноши. Пока Уилл не знал об этом факте.

– В чем проблема, Холт? – спросил он.

Холт остановился, подошел к нему почти вплотную; его брови изогнулись, придав лицу выражение, известное Уиллу.

– Проблема? – повторил он.

Уилл улыбнулся учителю, не собираясь отказываться от беседы и отойти в сторону. За последний год он сильно вырос, подумал Холт, вспомнив, как однажды подобный ответ сконфузил Уилла.

– Когда ты ходишь взад-вперед, как тигр в клетке, это обычно означает, что в своих мыслях ты пытаешься разрешить какую-то проблему, – усмехнулся Уилл, а Холт в задумчивости кусал губы.

– Я думаю, тебе довелось повидать множество тигров за свою жизнь? – спросил он. – В клетках и на воле.

Улыбка на лице Уилла стала еще шире.

– И когда ты пытаешься отвлечь меня и не отвечать прямо на мой вопрос, я знаю, что ты размышляешь о какой-то проблеме, – сказал он.

Наконец Холт уступил. Он и не подозревал, что его привычки могут так легко быть истолкованы. Он взял на заметку, что необходимо внести изменения в свое поведение, а затем усомнился, не слишком ли он стар, чтобы заниматься подобными делами.

– Что ж, ты прав, – улыбнулся старый рейнджер. – Должен признаться тебе, что одна мысль крепко засела в моей голове. Ничего важного, так что пусть это тебя не тревожит.

– Но все-таки что это за мысль? – не отставал от учителя Уилл, но Холт вместо ответа лишь склонил голову в сторону.

Сноски