Жереми Фель

Волки у дверей

Моему деду – Пьеру Периссе

Лоретта

Первые сумеречные тени уже накрывали пшеничные поля, которые стелились вокруг нее, колыхаясь и звеня тысячами колокольчиков.

Колосья хлестали ее по бедрам: Лоретта продиралась все дальше и дальше, а потом нагнулась и одним махом сорвала колосок, взметнув облачко тончайшей золотистой пыли, тотчас растворившейся в воздухе мириадами блесток. Вдалеке маячил ее дом – он громоздился глыбой посреди этого волнующегося океана. Она понимала – скоро надо будет собраться с духом и возвратиться туда, и все из-за призраков, блуждавших ночами по равнинам, – мрачных существ, возникавших ниоткуда и с давних пор нагонявших страх на обитателей ее родного Канзаса. Да она и сама совсем недавно видела, как одна такая тварь шла на нее, когда она стояла у крыльца, охваченная почти пьянящим чувством, что та уже почуяла запах ее крови.

Впрочем, ей ничего не угрожало, покуда солнце не закатится за горизонт, к тому же она очень любила особую атмосферу, венчающую мгновения, когда день переходил в ночь, предоставляя страху царить на земле. В эти самые мгновения умиротворенного созерцания, навеваемого очарованием первых сумерек, она старалась совсем не думать о трупах, которые порой находили поутру на обочинах дорог в таком состоянии, что даже близкие родственники не могли их опознать.

Лоретта больше не слушала предостережения. Она день за днем старалась испытать свою волю к свободе, чтобы ощутить каждой клеточкой тела легкую дрожь от грядущей опасности.

Над головой у нее, звонко шурша крыльями, пролетели козодои – штук десять. Она провожала их взглядом, пока они не спикировали за крытое гумно, пламеневшее в меркнущем свете дня. Хлестая по воздуху пшеничным колоском, она шла и шла, чувствуя иногда, как мошкара липнет к ее икрам, и повернув голову в сторону зернохранилища, – его темные очертания уже проглядывали в нескольких километрах дальше.

Скоро и они исчезнут, как этот мир, вновь брошенный на алтарь жестокости.

Солнце на западе почти целиком завалилось за отцовские поля. Она повернула назад и уверенным шагом вышла на дорогу к дому, ступая босыми ногами по теплой, белой, как песок, земле и глядя на клубы дыма, поднимавшиеся из трубы и доносившие до нее приятный запах сгорающего дерева.

Вдалеке послышался глухой, назойливый сигнал тревоги, обращенный к запоздалым беспечным путникам. Лоретта пошла быстрее; по небу метались птицы, летучие мыши подстерегали…

Когда Лоретта подошла ближе, в окне зашевелились шторки, – она улыбнулась, догадавшись, что это отец поджидает ее с обозленным сердцем, готовясь в очередной раз отчитать ее за то, что шлялась допоздна бог знает где, наплевав на опасность.

И лишь приблизившись к ступенькам крыльца, она вдруг с изумлением поняла: там, за оконным стеклом ее комнаты, был кто-то другой – чужак, весь перепачканный черноземом и глядевший на нее глазищами, которые полыхали, как кузнечные горны.

Лоретта Грир проснулась внезапно – и подскочила так резко, что едва не скатилась со своего края кровати. Разум ее был затуманен – она села и взяла себя в руки, хотя в ушах все еще отдавался шум колышущегося пшеничного поля.

Сон. Всего лишь сон.

Только-только настала полночь. Джордж все так и спал, растянувшись на животе. Лоретта поднесла руку ко лбу и снова легла, стараясь успокоиться, но во тьме под веками по-прежнему мелькали четкие картинки из сна. В молодости она любила зарисовывать в кожаную тетрадку воспоминания из своих снов, но сейчас ей хотелось поскорее забыть видение, как и все прочие кошмары, которые одолевали ее последнее время, мешая заснуть. Чтобы как-то отвлечься, она стала перебирать в памяти все, что ей предстоит сделать после того, как Джордж отправится на работу: первым делом – разобраться с ежемесячными счетами, потом – съездить в город за покупками, а еще повидаться с Джуди в маленькой кофейне, недавно открывшейся рядом с муниципалитетом, и, наконец, по возвращении домой – запечь баранью ножку, купленную в начале недели в «Уол-марте»[1]. Лоретта надеялась, впрочем, не очень веря самой себе, что Дэрил в конце концов вернется и они смогут поесть втроем в тиши.

И где он сейчас? Она не видела его со вчерашнего вечера, когда он не на шутку повздорил с отцом, отказавшись подсобить ему на ферме под предлогом того, что у него есть дела поважнее, чем «копаться в грязной земле». Джордж, уже изрядно подвыпивший, взбеленился – набросился на него с ремнем, собираясь отстегать пряжкой. А она, Лоретта, стояла рядом, остолбенев от страха, который он в таком состоянии внушал ей, жалкому ничтожеству, избегавшему рукоприкладства.

Дэрил заперся у себя в комнате. А Джордж плюхнулся за стол и стал ждать, когда она даст ему поесть. Обгладывая свиные ребра, он пригрозил, что поднимет Дэрила чуть свет и силой выгонит в поле, чтобы подсобил ему по работе, и пусть этот сопляк зарубит себе на носу – бить баклуши до конца летних каникул ему будет несподручно. Лоретта не смела проронить ни слова, к тому же у нее так защемило под ложечкой, что она была не в силах проглотить ни кусочка. Потом, пока Джордж сидел перед телевизором, она собралась мыть посуду, ожидая, когда он начнет клевать носом, чтобы украдкой отнести Дэрилу тарелку с едой, которую пришлось оставить у его двери, потому как он не пожелал ей открыть. А утром она заметила, что тарелка так и осталась нетронутой и ее уже облепили мухи. Она выбросила содержимое тарелки в мусорное ведро на кухне и вышла в сад – передохнуть.

В итоге Джордж так и не выполнил свои угрозы, но Лоретта понимала: это лишь вопрос времени и отношения между отцом и сыном совсем испортятся, если они и дальше будут упираться. Все утро она ждала, что Дэрил смирится и выйдет из своей комнаты. После полудня, когда Лоретта была на кухне и звонила Джуди, ей послышалось, что хлопнула входная дверь, и, кинувшись в гостиную – к окну, она увидела, как сын, с брезентовым рюкзаком за спиной, быстро шел по дорожке к своему приятелю Сэми – тот стоял за оградой, опершись на сверкавшую новизной «Импалу»[2]. Она окликнула его несколько раз, но Дэрил даже не повернулся и, сев в машину спереди, так и не взглянул на нее.

Джордж, когда вернулся после работы, даже не полюбопытствовал, где их сын, – умяв половину жареного цыпленка, он бухнулся перед телевизором. А она, сидя за столом на кухне и слушая радио, весь вечер думала, чем он занимается, уходя из дома, и все время вспоминала, как Дэрил смотрел на нее вчера, когда отец охаживал его ремнем, – как он, распростершись на полу и едва сдерживая ярость, мерил ее горящим взглядом, исполненным отчаяния и злобы.

Лоретта давно знала, что Дэрил люто ненавидел отца и в конце концов почти свыкся со своей ненавистью. Но мысль, что он так же возненавидел и ее, была для нее просто невыносимой: из-за своей неодолимой трусости она старалась избегать малейших ссор и потому была не в силах его защитить. Она уже потеряла дочь, а лишиться еще и сына – ни за что на свете.

Она легла спать. На глаза у нее тут же навернулись слезы. Она роняла их на подушку, даже не пытаясь утереть глаза. В такую-то жарищу они сами быстро высохнут.

За последнее время Дэрил здорово изменился – она уже с трудом узнавала своего мальчика, которого вырастила, в этом неразговорчивом, мрачном пареньке, иной раз проявлявшем к людям обезоруживающую жестокость. С самого начала лета он все дни напролет болтался бог весть где, а вернувшись домой, запирался у себя в комнате, включал проигрыватель и слушал рок-музыку или же часами разряжался, дубася кулаками подвесную грушу, которую купил на деньги, подаренные ему на день рождения.

Неделю назад, прогуливаясь по центру Эмпории[3], она случайно встретила Лорен, его последнюю подружку, очаровательную девочку, которой всегда восхищалась, когда та захаживала к ним в гости. Она помахала ей рукой, но та шла своей дорогой, делая вид, что ее не заметила. А Дэрил никогда не признавался, отчего они так резко расстались. Для очистки совести Лоретта перебежала через улицу, чтобы поговорить с ней, но дорогу ей преградил отец девочки, механик из автоцентра Лумиса, – он предупредил, чтобы они больше никогда не приближались к его дочери, ни она, ни ее чокнутый щенок.

Ее чокнутый щенок.

Лоретта так и стояла, остолбенев, посреди тротуара, и только дождавшись, когда дочь с отцом свернули за угол, она смогла вернуться к своей машине. А когда рассказала об этом Джуди, та посоветовала отвести Дэрила к психологу, доказывая, что и ей самой пойдет на пользу, если она выговорится.

Но что она понимала в конечном-то счете, эта старая дева, у которой никогда не было своих детей?

Вдруг на чердаке послышались глухие шлепки и легкое шуршание крыльев, вырвавшие ее из раздумий. Верно, летучие мыши. Эти мерзкие твари, гнездившиеся там большую часть года, долго пугали Дэрила – по крайней мере, до тех пор, пока однажды, когда ему было лет тринадцать, он не подстрелил одну из отцовского ружья. С того времени Дэрил держал ее в банке с формалином, на полке, как своего рода трофей, однако ж эта жуткая штуковина неизменно вызывала у Лоретты отвращение, когда она, бывало, заглядывала в его комнату.

Следующим утром, если он так и не вернется, она поговорит с ним, позвонив Сэми, и предложит съездить в город. Вдвоем. Они могли бы позавтракать в итальянском ресторанчике, недавно открывшемся на Торговой улице. Дэрил обожал пиццу – может, это наконец отобьет у него охоту до всякого искусственного дерьма, которым он объедался каждый день на полдник.

И уж на сей-то раз ей хватит смелости поговорить с ним по душам. Да и другого выбора у нее не было. Надо бы только малость сгладить острые углы между ним и отцом. К тому же ей уж очень хотелось знать, что творится у него в голове, – хотелось подобрать ласковые слова, жесты и постараться унять эту злобу, которая иной раз так и перла из него…

Лоретта со вздохом повернулась на другой бок. И вот, когда ее снова начал одолевать сон, она вдруг вспомнила, что забыла позвонить сестре, хотя обычно делала это каждое воскресенье вечером. Эдна вот уже восемь лет жила в Сент-Луисе, и они не виделись несколько месяцев, а последний раз, когда разговаривали по телефону, она опять зазывала ее к себе в гости – на пару деньков. Лоретта по привычке отклонила предложение, хотя про себя решила так: в конце концов, прошвырнуться к сестренке не самая плохая мысль. А раз так, почему бы это не сделать на следующих выходных? Ничего такого на это время она не планировала – и если у Эдны будет куча свободного времени, к ней можно отправиться даже на машине: ведь до Сент-Луиса от силы пять часов езды.

Тогда в путь-дорогу – с распущенными волосами, под музыку из радиоприемника!..

А можно воспользоваться случаем и предложить Дэрилу поехать вместе, – она разрешила бы ему поводить машину, если у него будет охота. Эдна сказала, что ее сын Маршалл пробудет у нее до середины июля. Он был постарше Дэрила и учился в Брауне[4]. И Дэрилу дружить с ним было бы куда полезнее, чем якшаться с этим Сэми, которого однажды задержали за хранение марихуаны. Вот бы Маршалл повлиял на него, хоть немного, чтобы и он тоже решил поступать в университет!.. Джордж, когда она изредка заговаривала об этом, отказывался наотрез от этой идеи под предлогом того, что у них мало средств и место Дэрила, как бы то ни было, на ферме. Лоретта же, втайне от мужа, каждый месяц откладывала небольшую сумму на отдельный счет, чтобы помочь сыну, будь у него желание учиться дальше. Дэрил, понятно, ничего не знал, и она могла бы ему все рассказать при ближайшем же их разговоре. И тогда бы он, безусловно, понял, как она печется о его будущем. Когда она как-то спросила, что он собирается делать после школы, Дэрил сухо ответил, что понятия не имеет, хотя твердо решил уехать из дома и больше никогда не возвращаться. В каком-то смысле Лоретта хорошо его понимала: ей скоро сорок четыре, а она всю жизнь прожила в этой забытой богом канзасской глуши, при том что в юности частенько мечтала перебраться на западное побережье, снять там двухкомнатную квартирку на пару с подружкой Диендрой, выучиться на медсестру, путешествовать…

Но жизнь распорядилась иначе в тот самый день, когда она повстречала Джорджа Грира, отчаянного молодца под метр девяносто, в мгновение ока запудрившего ей мозги и окрылившего душу.

Как же давно она не выбиралась за пределы штата? Лоретта мысленно вернулась на пару лет назад и вспомнила день, когда поехала проведать мать в Талсе незадолго до того, как та умерла от сердечного приступа в возрасте всего-то шестидесяти двух лет. Джордж отказался тогда ехать с ней, сославшись на то, что работы выше крыши. Что ни говори, Джордж терпеть не мог ее мать – «старую ведьму», как он стал называть ее после того, как однажды во время обеда она призналась, будто у нее есть дар ясновидения. Лоретта припомнила тот вечер у них дома, когда мать отвела их обоих в кухню и сказала, что по здешней земле уже не одну сотню лет бродит зло и что мужчин оно лишает рассудка, а на их жен наводит порчу. Откровения матери тогда скорее позабавили Лоретту, чем напугали, тем не менее она не стала рассказывать ей, что Джордж купил все это хозяйство задешево по той простой и вполне объяснимой причине, что бывший его владелец застрелился из охотничьего ружья у себя в зернохранилище.

Снаружи послышался треск, как будто хлопнула автомобильная дверца. Лоретта подошла к окну в надежде, что сынок, несмотря ни на что, все же решил вернуться. Но никакой машины перед домом она не разглядела, не считая своей и тачки Джорджа, стоявших у крыльца. Может, просто хлопнула на ветру плохо закрытая дверь зернохранилища. Лоретту охватило разочарование. Хотя за последнее время она успела привыкнуть к этому, у нее, однако же, на душе всегда кошки скребли, если Дэрила где-то носило среди ночи.

Она прислонилась рукой к стеклу и обвела взглядом поля, озаренные сиянием полной луны, отчего создавалось впечатление, будто над ними клубится туман, покрывая землю, один лишь вид которой был до того невыносим, что вызывал у нее удушье. В этом злосчастном месте все-все казалось таким далеким. Ближайшее жилье, дом Симмонсов, находилось в десятке километров отсюда. Элен Симмонс страдала болезнью Альцгеймера, и когда она, Лоретта, навещала ее последний раз, та ее даже не признала.

С пачкой «Лаки Страйк» в руке Лоретта бесшумно вышла из спальни. Но спускаться в гостиную не стала – направилась в кабинет Джорджа, располагавшийся чуть дальше, через две двери, и, погрузившись в глубокое кожаное кресло, закурила сигарету. Она знала наперед – снова заснуть ей вряд ли удастся. А немного отдохнуть не помешает. По крайней мере, здесь не слышно, как храпит Джордж.

Не сводя глаз с вьющихся струек дыма, тут же растворявшихся во мраке, она подумала, что с ее стороны было смело попросить сестру пригласить вместе с нею и Мэдди. Она знала – они обе сохранили добрые отношения, хотя Эдна всегда старалась избегать эту неприятную тему, боясь задеть ее за живое. Мэдди ушла из дома семь лет назад, не объяснив свой поступок ни на словах, ни в письме. Лоретта тогда узнала от матери ее дружка, что они вдвоем поселились на квартире где-то в центре Мемфиса. С той поры Лоретта даже не пыталась связаться с ней – предпочитала, чтобы Мэдди первая сделала шаг ей навстречу, когда поймет, что к этому готова. Но Мэдди все не давала о себе знать, и Лоретте пришлось смириться: она понимала, что сама виновата в том, что за эти годы между ними разверзлась пропасть, ведь это она мешала дочери определиться в жизни. Но она забеременела в таком юном возрасте… В день родов, насмерть перепуганная и уставшая до чертиков, она заставила себя взять ее на руки и улыбаться своим родителям, несмотря на отвращение, которое к ней питала. Спустя несколько дней, вернувшись домой, Лоретта понадеялась – вот малютка подрастет, и тогда все образуется, но привязаться к дочери у нее не получилось. Как будто чаша разбилась – когда-то давно, а склеить ее со временем оказалось невозможно. Мэдди росла под ее крышей, но за все эти годы им так и не удалось по-настоящему наладить отношения, какие обычно складываются между матерью и дочерью… так что, когда Мэдди ушла из дома – в начале лета 1972-го, Лоретта вздохнула с облегчением, словно у нее с плеч свалился тяжкий груз.

Семь лет назад…

Оглядываясь в прошлое, Лоретта часто думала: что же такого нужно сделать, чтобы их отношения наладились, – хотя при всем том она прекрасно понимала, что никогда не сможет полюбить дочь по-настоящему, не сумеет дать ей ту любовь, какой она с самого начала и самым же естественным образом окружала Дэрила.

В конце концов, иные вещи от тебя не зависят.

Мэдди работала на второстепенном местном телеканале, вышла замуж и родила дочурку Джози, которой уже исполнилось три годика. Мэдди, верно, уже стала женщиной, совсем не похожей на серенькую ершистую мышку, какой ее воспитали. По крайней мере, Лоретте хотелось бы так думать, особенно после того, что она узнала о ней от своей сестры.

Может, стоит забыть про гордость и предложить ей встретиться в Сент-Луисе, на нейтральной почве, – воспользоваться, так сказать, удобным случаем и наконец-то познакомиться со своей внучкой: ведь пока что она видела ее только на редких фотографиях…

Лоретта открыла окно, чтобы выветрился табачный запах. Но едва успела глянуть на луну, как уловила краем глаза резкое движение – и вздрогнула, словно кто-то снаружи вдруг метнулся к дальнему концу дома.

Перегнувшись через подоконник, она пригляделась к углу стены, чувствуя, как у нее колотится сердце – часто-часто. Но тьма стояла кромешная – не видно было ни зги. Она отступила на середину комнаты и подумала о соседях: с начала весны многих из них ограбили. Подручные шерифа так никого и не нашли, а Джордж однажды заявил, что это, как пить дать, дело рук шайки цыган, обретавшихся на берегах Ист-Лейк. С той поры как они обосновались в тех краях, число краж и прочей уголовщины возросло настолько, что он вместе с другими местными надавил на власти, чтобы те как можно скорее спровадили их прочь, – но тщетно.

Может, пойти и позвать мужа – пусть обойдет окрестности? Но если она обозналась, ей это с рук не сойдет, как обычно: Джордж, с его-то крутым нравом, никому не давал спуску, ежели кто будил его среди ночи, да еще в будни, когда он каждое утро вставал в шесть часов.

И все же надо бы разузнать, что там к чему, иначе она ночью больше не сомкнет глаз. Ружье Джорджа было внизу, как и телефон. Лоретта дошла до лестницы и прислушалась – но ничего не расслышала, кроме тиканья часов в столовой.

Спустившись на первый этаж, она проверила входную дверь – закрыта, потом прошла в другой конец дома и с легкой дрожью обнаружила, что дверь в кухню открыта. Она включила наружный свет, отважилась выглянуть во двор – но ничего такого не заметила, за исключением стареньких качелей и кромки пшеничного поля чуть поодаль, метрах в двадцати.

Соседские дома ограбили, когда хозяева были в отлучке. Так с какой стати кому-то придет в голову соваться в дом, где хозяева на месте, – дело-то рисковое?

Ерунда.

И все же она точно знала – ей ничего не померещилось.

А может, злоумышленник и не думал ничего красть – может, его привело сюда что-то еще?

Неужели это тот самый парень, с которым она столкнулась пару дней назад в Эмпории? Ей тогда показалось, что он точно был из тех самых цыган, о которых рассказывал Джордж. На вид лет двадцать, загорелый, чернявый такой, – он смерил ее грубым взглядом в тот самый миг, когда она проходила мимо него по Торговой улице с покупками в обеих руках. Она прибавила шагу, направившись прямиком к машине, а он шел за нею с бутылкой пива в руке и все посвистывал, а после прислонился к витрине прачечной и, пока она загружала сумки в багажник, все пялился на нее, выпятив мускулистую, в татуировках грудь, – все разглядывал ее с ног до головы с ухмылкой на губах. Чувствуя себя не в своей тарелке все больше и больше, Лоретта села за руль, тронулась с места – и возвратилась домой, забыв половину того, что собиралась сделать в городе.

А спустя полчаса, выгружая покупки на крыльцо, она заметила, как у ограды остановился какой-то драндулет. Издалека ей было не разглядеть, кто сидел за рулем развалюхи, но она тотчас подумала о том парне: уж теперь-то он точно знает, где она живет.

В доме она была одна, а значит, никто не выручит ее, вздумай он сделать ей что-нибудь плохое.

Лоретта тогда крепко заперла дверь и просидела в гостиной, пока Джордж не вернулся после работы. Ей не хотелось заводить разговор о происшедшем, и она взялась готовить ужин, как будто ничего не случилось.

Свою ошибку она поняла только сейчас, когда оказалась внизу совсем одна, без всякой защиты.

Неужели это и впрямь тот цыган – решил вернуться, думая, что она живет одна-одинешенька? Но что он задумал? Может, то, что сделали с Анной Уоррен?

При одной лишь мысли об этом у нее к горлу подступила тошнота. Анна Уоррен была красавица блондинка тридцати семи лет и жила одна в доме по ту сторону Эмпории с тех пор, как ее муж погиб в автомобильной аварии на Канзасской платной автостраде[5]. Брат Анны, приехав как-то из Топики проведать сестру, нашел ее мертвой в гостиной: полураздетая, она лежала в луже собственной крови. Ее сперва изнасиловали, а потом полоснули по горлу. И случилось это около месяца назад. Лоретта знала Анну только в лицо: она работала библиотекаршей в школе, где учился Дэрил.

И с тех пор никого, кто мог бы это сделать, так и не нашли.

В панике она заперла дверь на ключ и схватила с кухонного стола здоровенный нож для разделки мяса, готовая всадить его в любого непрошеного гостя, который возник бы перед ней, поскольку каждая тень из тех, что окружали ее, обретала, как ей казалось, форму лица, злобной ухмылки или ручищ, тянущихся к ней, чтобы задушить.

Не слыша собственного дыхания, которое заглушало гудение холодильника, Лоретта простояла так несколько долгих минут, пока не заметила свое отражение в стекле над мойкой, – и эта сцена напомнила ей фильм ужасов[6], вышедший на киноэкраны пару лет назад, где в канун Дня всех святых две молоденькие няньки стали жертвами психопата в белой маске.

Вот только она сама выглядела уж больно смешно. Потому что зашла слишком далеко. Быть может, это всего лишь игра ее воображения, в конце концов. Последнее время нервы у нее стали совсем ни к черту. Потом, этот чертов сон, затаившийся где-то в глубине ее сознания, – он ну совсем не прибавлял уверенности.

Его голое тело было перепачкано черноземом, а огненные глазищи так и пялились на нее.

К тому же это могла быть бродячая псина из тех, что заполонили всю округу после того, как закрыли собачий питомник: должно быть, она метнулась прочь, услыхав, как Лоретта открыла окошко. Тем более что не далее как вчера она сама слышала, как свора собак лаяла где-то вдалеке.

Да. Всего лишь собака.

Ну почему ей всегда чудится всякая мерзость?

Лоретта положила нож рядом со стопкой конвертов – в основном со счетами, – которые еще не успела вскрыть. Ничего, подождут. А пока надо как-то совладать с бурей переполнявших ее чувств.

Утро настанет только через пять часов. Возвращаться в постель у нее не было ни малейшей охоты, да и торчать всю ночь на кухне ей тоже совсем не хотелось. А днем ей понадобятся силы.

Лоретта погасила свет и снова направилась к лестнице, так глубоко погруженная в свои мысли, что даже не заметила, как, идя по коридору, прошла мимо чего-то живого, затаившегося в тени и тихо поджидавшего ее.

Снаружи отчетливо слышался шелест гнувшихся на ветру колосьев – этот особенный шум сызмальства убаюкивал ее по ночам. Иногда Лоретта с обостренным чувством ностальгии вспоминала то время, когда она жила со своими родителями километрах в тридцати к северу, – время, когда земли Канзаса представлялись ей бескрайней чарующей вселенной, которую, как она думала, ни в жизнь не обойти. По крайней мере, до того самого дня, когда она, восьми- или девятилетняя девчушка, спряталась в поле забавы ради – только для того, чтобы выманить из дома отца и чтобы он пошел ее искать. Рискуя извозиться с ног до головы, она проползла вот так, на четвереньках, не один десяток метров, слыша, как он окликает ее из окна кухни, и давясь от смеха, а потом – от испуганного крика, когда руки и ноги ей облепили навозные жуки и кузнечики. В тот раз она заползла так далеко, что когда встала на ноги, то даже не увидела свой дом – только неоглядную шелестящую даль, простиравшуюся до самого горизонта, над которым нависало багровое небо. Лоретта шла и шла, куда глаза глядят, перепугавшись не на шутку и не зная, куда нужно идти: ведь кругом лежало безбрежное желтое море, – и так до тех пор, пока она вдруг не наткнулась на соломенное пугало с осклабившейся мордой и глазищами из осколков тарелки, сверкавшими на солнце, – один из них или сразу оба она видела из окна своей комнаты, и, когда слишком долго смотрела на них, они как бы давали ей недвусмысленно понять, что уже совсем скоро сцапают ее. Лоретта исступленно завизжала, не в силах остановиться, чем напугала отца, – тот примчался к ней с тряпкой в руке и увидел, как она лежит, распростершись, на земле в своем красивеньком розовом платьице, которое теперь было сплошь изгваздано.

Прошли годы, а она даже не знала, что это было – явь или сон.

В конце концов, неважно.

Завтра же утром она позвонит Эдне и сообщит хорошую новость. У нее уже была целая куча планов насчет того, чем они займутся на пару, а еще она дала себе слово съездить на неделе в город – купить кое-какую обновку и заглянуть в парикмахерскую. Изменить прическу сейчас самое подходящее время…

И лишь снова погружаясь в сон, Лоретта вдруг почувствовала страшный запах – густой, терпкий запах гари. Она включила свет и повернулась к Джорджу – тот лежал все так же, на спине, с широко раскрытыми глазами.

– Черт, а это еще что за фокусы? – проговорил он, потягиваясь.

Лоретта ничего не ответила – из-под двери в спальню просочилась струйка дыма. Первым делом она подумала про свечку, которую зажгла и забыла потушить. Но это было невозможно: ни к чему такому там, внизу, она не прикасалась – точно.

Джордж вскочил с постели и кинулся в коридор, впустив в спальню огромные клубы темного дыма. Лоретта, точно громом пораженная, прикрыла нос рукой. По коридору стелилась коричневатая пелена – вскоре она уже колыхалась и вокруг нее, мало-помалу застилая глаза. Лоретта двинулась вдоль стенки, окликая Джорджа, но без толку.

Чем дальше она продиралась, тем нестерпимее становился жар. Кашляя, она спустилась вниз – и с ужасом увидела, как яростные, неумолимые языки пламени, охватившие уже весь первый этаж, мечутся наугад, силясь добраться до какого-то живого существа и поглотить его целиком.

Это не могло произойти наяву. Только не у нее, не в ее собственном доме.

Лоретта спустилась еще на пару ступенек, прикрывая рот верхним краем ночнушки. И только тогда она разглядела Джорджа – он стоял посреди гостиной с огнетушителем в руках, какой-то бесформенный, и пламя лизало его со всех сторон. Лоретта схватилась за перила и выкрикнула его имя, чтобы указать ему, куда бежать. Но было уже поздно, а когда Джордж это понял и, бросив огнетушитель, попятился, растерянный и перепуганный, как мальчонка во власти кошмара, его лицо исказилось в такой гримасе ужаса, которой она еще ни разу не видела у него за все двадцать лет их совместной жизни.

Вот уже занялся огнем ковер у него под ногами, а потом, когда огненное кольцо сжалось, пламя принялось лизать нижние края его фланелевых пижамных штанов. Джордж, истошно крича, отбивался от пламени, в то время как оно поглощало его с ошеломительной быстротой, так что он уже был не в силах с ним бороться.

Лоретта, тоже закричав от страха, кое-как поднялась по ступенькам обратно – у нее все больше кружилась голова от ползущего вверх по лестнице удушливого смрада. Вернувшись в спальню, она захлопнула дверь, смочила полотенца и принялась расстилать их по полу.

Времени у нее было совсем мало: пожар вот-вот перекинется на второй этаж. Лоретта бросилась открывать окно, выглянула во двор – и остолбенела, сперва даже не поверив своим глазам. В душе у нее все оборвалось – не осталось ни решимости, ни надежды, ни желания бороться. Лишившись последних сил, она припала к стене и сползла на пол, а между тем спальня все больше погружалась во тьму: дым проникал внутрь сквозь щели.

Но сейчас она думала не о западне, в которой оказалась, не о муже, который сгорел заживо у нее на глазах, и не о том, что та же участь ждет и ее саму. Из головы у нее все никак не шла картина, которую она увидела из окна спальни и которая в мгновение ока, точно кинжал, поразила ее в самое сердце.

Дэрил, ее кровинка, стоял возле своей машины с канистрой бензина в руке и как зачарованный любовался чудовищным зрелищем, что разворачивалось перед ним, а в стекляшках его очков отсвечивали языки пламени, обращавшие в пепел дом, где он родился.

Дуэйн

Над равнинами нависало небо пыльно-серого цвета. Несмотря на накопившуюся усталость и напряжение, Дуэйн Парсонс, не отрывавший глаз от асфальтированного покрытия 70-й дороги, сам не заметил, как пересек границу между Пенсильванией и Огайо.

Моросил дождь, мало-помалу застилая лобовое стекло. Дуэйн включил дворники и глянул на Джоша – тот спал на заднем сиденье, закутавшись в одеяло и сжимая в руках большущего плюшевого кролика.

Они покинули Нью-Йорк сутки назад. Дуэйн решил одолеть добрую сотню километров, прежде чем подыскать какой-нибудь мотель. Он чувствовал в себе силы ехать и ночью, хотя ему хотелось, чтобы мальчонка спал в настоящей постели.

Дуэйн надавил на газ, напевая себе под нос звучавшую по радио песню Gimme Shelter[7], иногда отвлекаясь на громадные рекламные щиты, благо вдоль обочины их было хоть отбавляй.

Если бы он ехал бойко, они оказались бы в Чикаго завтра к вечеру. Так бы оно и было, если бы он не повел себя настолько опрометчиво и не пустил свою жизнь под откос.

Через сорок километров он остановился на маленькой автозаправке севернее Барнсвилла. Дуэйн прикрыл лицо Джоша верхним краем одеяла, залил бензина на шестьдесят долларов и расплатился наличными в магазинчике тут же, на станции, купил заодно банку кока-колы, две плитки шоколада «Херши».

И без лишних проволочек направился к машине. На полпути он столкнулся с девицей в светло-зеленом платьице и замшевой куртке, бросившей на него короткий, но пристальный взгляд. Почувствовав недоброе, он не сводил с нее глаз, пока открывал дверцу машины. Девица шла своей дорогой, потом замедлила шаг, обернулась и снова посмотрела на него, слегка покусывая нижнюю губу. Дуэйн подождал, пока она не зашла в магазин, и забрался в машину.

Джош уже проснулся – и сидел на заднем сиденье. Дуэйн протянул ему плитку шоколада, отпил колы и тронулся с места, не желая задерживаться: вдруг та девица его признала?

Небо становилось все чернее. По радио передали экстренное сообщение, что большая опасность образования торнадо распространяется на штаты Огайо, Индиана и Кентукки. Дуэйн сосредоточился на дороге, а Джош, с перепачканными шоколадом губами, смотрел и смотрел на мелькавшие за окном ландшафты, все прижимая к груди плюшевую игрушку, которую он, Дуэйн, дал ему, перед тем как они сбегали. Когда-то с ней игрался его младший братишка Деннис. Он случайно откопал ее в одной из коробок на чердаке в доме своей матери в Бруклине, когда как-то раз, пересилив себя, приехал к ней скоротать воскресный вечерок. Дуэйну и думать не хотелось о том, что ей могло прийти в голову. Он позвонил матери сегодня рано утром и предостерег, чтобы она не верила газетным сплетням, а еще заверил, что в свое время все объяснит. Но до каких пор она будет ему доверять?

Позвони он ей прямо сейчас – что она скажет?

Я так и знала – все здорово, и ты, в общем, ничуть не лучше своего папаши: яблоко от яблони недалеко падает.

Под вечер Дуэйн остановился у мотеля в пригороде Колумбуса. Оказавшись в номере, он пошел в душ, а Джош тем временем затеял катать машинку по паласу; потом он включил телевизор и стал переключать каналы, пока не увидел Сибил в новостях: она стояла на лестнице своего дома – черный английский костюм, собранные в идеальный пучок светлые волосы. Глядя в камеру, она заклинала его вернуть ей сына. Дуэйна чуть не вырвало. Времени даром она не теряла – поставила на уши все средства массовой информации, мастерски прикинувшись убитой горем мамашкой.

Потом показали его фотографию двухлетней давности, снятую аккурат после того, как его задержали по обвинению в налете на бакалейную лавку на 52-й улице, и он тут же представил себе всех этих людишек, уткнувшихся в телевизоры – в эту черно-белую карточку и ненавидевших его за то, что он похитил у матери сынишку, которому было три с половиной годика.

Один из следователей заявил, что ребенок, вероятно, жив и выкуп за него пока еще никто не потребовал. Он же предполагал, что похититель, Дуэйн Парсонс, двадцати трех лет, должно быть, скрывается где-то в городе и выжидает удобного случая, чтобы потребовать денег. Никаких иных мотивов, кроме денег, у ничтожного злоумышленника, похитившего сына у состоятельной жительницы Третьей авеню, очевидно, не было. Бруклинская полиция перевернула его квартиру вверх дном, но никаких указаний на то, где он мог бы скрываться, не нашла. Однако, согласно некоторым уточнениям, никаких материалов педофилического характера ни в самой квартире, ни на жестком диске компьютера ее хозяина обнаружено не было.

Дуэйн содрогнулся при мысли о том, что во всем этом усмотрели такой след, и почувствовал, как его мать на миг подумала то же самое, глядя в телевизор.

Следом за всем этим журналистка поведала о его безалаберном детстве, стоившем ему тюремного срока. Он с отвращением включил другой канал и наткнулся на документальный фильм о животных, боровшихся за жизненное пространство в каком-то африканском озере, которое постепенно пересыхало и превращалось в топкое болото.

В конечном счете там не осталось никого, кроме крокодилов.

Он познакомился с Сибил четыре месяца назад. Ей было около сорока, и она работала в адвокатской конторе «Салливан и Кромвель». Как-то вечером, выиграв крупное дело против одной риелторской компании, она наняла его по совету подружки: он уже год предлагал свои услуги состоятельным мужчинам и женщинам. Его хмурый взгляд, красивое мускулистое тело и слава хулигана производили фурор в богатых кварталах Манхэттена.

После двадцатиминутной болтовни за бокалом скотча она затащила его к себе в спальню и сорвала с него одежду, как обертку с подарка.

С тех пор они встречались не раз. Обычно Сибил вызванивала его вечером и платила ему за всю ночь.

Однажды утром, когда Дуэйн варил себе кофе на кухне, он встретился с Джошем – тот стоял в дверях с плюшевой игрушкой в руке. Сперва он удивился, а потом пригласил малыша за стол и приготовил ему горячего шоколада, но тут в кухню вошла Сибил – она сухо велела сынишке возвращаться к себе в комнату, располагавшуюся в другом конце квартиры.

В тот же день, избегая объяснений, она повела Дуэйна по магазинам и накупила ему шмоток с обувью на две с лишним тысячи долларов.

В зале суда Сибил всегда являла собой образец сдержанности, а дома от этого не оставалось и следа.

Через неделю она отшлепала Джоша за то, что он пролил несколько капель апельсинового сока на ее кожаный диван. Когда же он отказывался от еды, или начинал реветь, или не делал того, что было велено, она запирала его на несколько часов в совершенно пустой комнате. По лицу она его никогда не била – только по спине, животу или попке. В ход шли ремень или хлыст.

Первое время Дуэйн не смел вмешиваться: он отлично понимал – случись что против ее воли, она тут же его бросит. Сибил любила его, когда он был нем как рыба, одевался с иголочки и по-всякому ублажал ее как непревзойденный любовник.

Ни в какие учебно-воспитательные учреждения Джоша не водили. Днем им занималась женщина с легким итальянским акцентом, и ей щедро платили за то, чтобы она держала язык за зубами и не распространялась о том, какие приступы жестокости иной раз случались у ее работодательницы. Сибил, похоже, старалась делать все, чтобы Дуэйн и Джош встречались как можно реже, но Дуэйн, улучая редкие мгновения, когда ее не было дома, играл с малышом, чтобы тот стал более общительным.

Но чем больше Дуэйн виделся с ним и чем крепче привязывался к мальчонке, тем сильнее ненавидел его мать.

Как-то вечером, заслышав, что Джош плачет навзрыд, он кинулся к нему в комнату и увидел там Сибил – она стояла, согнувшись над его маленьким распластанным тельцем, с ремнем в руке. Недолго думая он перехватил ее руку и пригрозил заявить в социальные службы. А она только рассмеялась и намекнула, что ей довольно сделать один-единственный звонок – и его сотрут в порошок.

Вслед за тем она указала ему на дверь.

Дуэйн, сознавая свою беспомощность, старался больше не думать о Джоше: он все время стыдился своей трусости и забывал о ней, только когда напивался в стельку.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром, выйдя из студии, принадлежавшей одной богатенькой чете, он случайно не наткнулся на него, вместе с нянькой, на улице в двух-трех кварталах от дома Сибил. Он смутился и отвел глаза в сторону, но Джош мгновенно узнал его и подбежал к нему. Дуэйн присел на корточки и обнял малыша, не обращая внимания на остолбеневшую воспитательницу, а потом оставил его там же, на тротуаре, и пошел своей дорогой, заклиная себя ни за что не останавливаться и не думать о его взгляде, полном надежды, о его синяках, хоть и скрытых под одеждой, но вполне ощутимых и обжигавших его руки даже сквозь ткань.

Но, пройдя десяток-другой метров, он все же обернулся – и разглядел его крохотную светловолосую головку, готовую вот-вот скрыться в толпе. Он вдруг развернулся, уже твердо решив отобрать его у той женщины и забрать подальше отсюда.

Через десять минут воспитательница позвонила Сибил и предупредила, что ее сынишку похитили. А Дуэйн тем временем выскреб всю наличность, какая нашлась у него дома, сел в машину, усадив Джоша на заднее сиденье, и пустился куда глаза глядят, лишь бы поскорее выбраться из этого города, который грозил того и гляди сомкнуться вокруг них, как ловушка.

Только ближе к ночи в гостинице неподалеку от Филадельфии он наконец смекнул, что нужно делать. Порывшись в компьютере – в небольшом интернет-кафе, он, к своему облегчению, нашел, куда податься… но вот прошло несколько часов, и его охватила тревога: все пошло наперекосяк – бежать было некуда.

Дуэйн усадил Джоша перед телевизором, запер номер на ключ и отправился в бакалею на другой стороне дороги – там, стараясь не обращать на себя внимание других посетителей, он купил готового цыпленка, пластиковые столовые приборы, пакет жареного лука и огромный шоколадный торт. По первому впечатлению, распространить описание их примет дальше Нью-Йорка еще не успели, и, тем не менее, терять бдительность не следовало.

Они поели под мультфильмы, которые показывали по кабельному каналу. А в восемь вечера Дуэйн почистил Джошу зубы и уложил его спать.

Устав за этот день, проведенный в дороге, Дуэйн погасил большой свет, разделся и тоже нырнул под одеяло. Пощелкав каналы, он наткнулся на последние сцены из «Печати зла»[8] Орсона Уэллса – этот фильм он смотрел в маленькой киношке в Бруклине вместе с Джиной, тогдашней своей подружкой.

В соседнем номере послышались крики – заскрипели пружины. Дуэйн постучал в стену, но за ней не то что не унялись, а напротив, загудели громче и вдобавок еще и захихикали. На дворе шел дождь. Вдалеке рокотала гроза.

Когда он начал сосредоточиваться на экранном действии, прямо перед их номером остановилась машина, пронизавшая оконное стекло светом своих фар. Послышался мужской голос, потом шум захлопнувшейся дверцы, при том что двигатель продолжал урчать. Дуэйн привстал и заметил, как мимо двери метнулась чья-то тень. У него бешено заколотилось сердце. Наверное, управляющий узнал его и вызвал местную полицию… а бежать уже поздно…

Окружили!

Они, в форме, наверняка затаились снаружи с пушками в руках и вот-вот потребуют, чтобы он сдался, а если откажется, без лишних проволочек вышибут дверь. Ворвутся в номер и уложат его мордой в пол на глазах у перепуганного Джоша, даже не дав времени все ему объяснить, сказать, чтобы он не боялся.

Жестокая вечная невезуха.

Чтобы выяснить, что к чему, Дуэйн глянул в окно, спрятавшись за шторой. Водила, в бежевом плаще, стоял в метре от стены, повернувшись к ней спиной, и говорил по телефону. В машине, на переднем сиденье, сидела размалеванная, как кукла, дамочка – она гляделась в подсвеченное зеркало заднего вида.

Припав к стене, Дуэйн постоял так мгновение-другое – и лег обратно в постель, чувствуя, как у него дрожат ноги, в то время как на экране телевизора полицейский, герой Орсона Уэллса, подыхал в какой-то промзоне на мексиканской границе.

Дуэйн искал его в темной воде и видел только простертую руку, бледную, с растопыренными пальцами, движимую надеждой, что он сумеет за нее схватиться и вытащит его из бездны, в которую тот погружался.

Но нырнуть глубже он не мог, потому что его сковывал страх и в легких почти не осталось воздуха.

Вконец обессилев, он совсем отпустил его и мало-помалу всплыл на поверхность, обливаясь горькими слезами, растворявшимися в хлорированной воде, – поднялся навстречу жизни, которая взывала к нему сверху.

Дуэйн внезапно проснулся. Вдалеке слышался неумолчный гул мчащихся по федеральной автостраде грузовиков. По телевизору передавали репортаж с конкурса «Мини-мисс Арканзас».

Он потянулся за пультом, собираясь выключить телевизор, и только тогда заметил, что Джош выбрался из своей постели и перебрался к нему. Дуэйн обнял его за плечо и закрыл глаза, успокоенный ровным дыханием мальчонки, который, казалось, спал сном без сновидений.

Едва открыв глаза, Дуэйн уткнулся в автодорожную карту, чтобы свериться с маршрутом, который им оставалось проделать. Ехать сперва придется по той же 70-й дороге – до Индианаполиса, потом надо будет свернуть на 65-ю дорогу – до Чикаго. На все про все семь часов, если не тратить времени понапрасну.

Они вышли из номера и отдали ключи управляющему за стойкой; за одним из окон слышались детские крики. Джош с любопытством подошел к этому окну, сжимая в руках плюшевого кролика, и Дуэйн поднял его на руки, чтобы ему было лучше видно. За мотелем располагалась маленькая детская площадка – там резвилась ребятня. Джош глядел на них как зачарованный – создавалось нелепое впечатление, будто своих сверстников он видел первый раз в жизни.

Дуэйн подвел его за руку к площадке и отпустил – мальчуган сперва робко, а потом все смелее включался в игру; в конце концов присоединился к резвящейся ватаге ребятишек.

Прикуривая сигарету, Дуэйн раз-другой оглядел родителей, которые, пользуясь передышкой, перед тем как тронуться дальше в дорогу, не обращали на него никакого внимания, хотя вполне могли бы его узнать, даже несмотря на то что он прикидывался молодым папашей, отпустившим сынишку поиграть с другими малышами.

Между тем Джош взобрался на вершину маленькой зеленой горки и помахал ему. Дуэйн помахал ему в ответ и отошел в сторонку покурить. Тут же находился и бассейн – он, очевидно, давненько не использовался по назначению: вода в нем застоялась и на поверхности плавали листья. Дуэйн схватился руками за ограду и, чувствуя головокружение, мысленно перенесся в сад вокруг их старенького дома в Джерси-Сити – в то безмятежное утро под летним солнцем, разливавшим нежную позолоту по синему небосводу. Ему тогда было одиннадцать, он стоял на коленях, в купальном костюмчике, на самом краю бассейна и, не в силах пошевелиться, глядел на тело своего младшего братишки Денниса, которое плавало в холодной воде, окрасившейся кровью вокруг его головы.

Но ведь он его не видел и ничего не мог поделать.

Мать выбежала из дома в розовом халатике, с ее волос стекал шампунь и пенными хлопьями падал на траву. Дуэйн с замирающим сердцем увидел, как она прыгнула в воду, обдав его холодными брызгами, и перепугался – вдруг она тоже утонет… Но она выбралась из воды, прижимая к себе Денниса, уложила его на потемневшие от сырости плитки и безуспешно принялась оживлять – и ее слезы смешивались с хлорированной водой, стекавшей с его безжизненного тельца.

Смотря на мертвое лицо брата, Дуэйн почувствовал безграничный ужас, будучи не в силах отвести взгляд от его глаз, которые, казалось, были того же цвета, что и вода, отнявшая у него душу.

Сжав руками перила ограды, он совладал с одышкой и, повернувшись, пригляделся, как Джош в очередной раз катится с горки.

Чуть погодя они уехали из мотеля и ближе к вечеру остановились у закусочной в нескольких километрах к северу от Лафейетта, в Индиане. Дуэйн, который вел машину шесть часов без передыху, немного прошелся, чтобы размять ноги, потом нахлобучил Джошу на голову бейсболку, взял его на руки и толкнул дверь закусочной. Народу там пока было немного, в воздухе пахло жареным мясом и фритюрным маслом. Дуэйн усадил Джоша за столик у окна; другие посетители были настолько заняты содержимым своих тарелок, что не проявили к новоприбывшим ни малейшего интереса.

К их столику подошла официантка лет тридцати пяти, с вьющимися русыми волосами, в розовой блузке и белой юбке. Дуэйн заказал чизбургер, жареный картофель и детское меню для Джоша.

Ели они молча, Дуэйн с любопытством поглядывал на женщину средних лет, сидевшую у входа со стаканом в руке и подпевавшую звучавшим по радио «Флитвуд Мэк»[9]. По закрепленному на стене телевизору, работавшему без звука, передавали вечерние новости – и Дуэйн содрогнулся, подумав: что, если покажут его фотографию и все сразу смекнут, кто он такой? Покончив с едой, он подошел к стойке и заказал кофе у официантки, которую, судя по надписи на значке, звали Мэри Бет. Она была довольно красивая: синие глаза с фиолетовым оттенком, правильные черты лица, – несмотря на макияж, который, на его вкус, был излишне ярким. Он с трудом удержался, чтобы не впериться ей в грудь, сдавленную тесноватой блузкой.

Небо затягивалось огромными черными тучами, позолоченными по краям меркнущим солнечным светом. Дуэйн решил остановиться где-нибудь здесь на ночь. Оставалось еще часа два пути, но ему не хотелось добраться до места назначения слишком поздно.

И, таким образом, провести с Джошем последний вечер.

– А он у вас миленький, – заметила официантка. – Сколько ему?

– Через два месяца будет четыре… Я вот думаю остановиться где-нибудь на вечер – уже поздно, а ехать дальше чего-то боязно. Тут есть поблизости мотель?

– Ну, если вы не очень придирчивы, вам надо проехать еще километров пятнадцать до Фаулера – там есть мотель, а нет, тогда придется возвращаться в Лафейетт. Вы с сынишкой путешествуете?

С сынишкой.

– Да, вроде того, – сказал Дуэйн, повернувшись к Джошу, который все так же посиживал на диванчике и болтал ногами.

– Ну, догадаться не трудно, я имею дело только со случайными посетителями. А вы откуда?

– Из Нью-Йорка, – недолго думая ответил он.

– Понятно, и впрямь не ближний свет! У меня есть подруга, она там работает… А вот я нипочем не прижилась бы в таком большом городе – боялась бы там потеряться.

– Потеряться можно где угодно, – заметил Дуэйн, глядя на прикнопленную к стене фотографию Золотых Ворот[10].

В закусочную заглянула супружеская пара с двумя мальчишками лет десяти, изрядно упитанными. Когда все они расселись за столиком, глава семейства, во взмокшей от пота тенниске, подозвал знаком другую официантку, мелкую блондиночку в очках, и она тут же направилась к ним принимать заказ.

Дуэйн, допив кофе, попросил Мэри Бет приглядеть за Джошем, а сам вышел на улицу покурить. Он запахнул куртку и немного прошелся по пустынной дороге, вдыхая прохладу, пахнущую горелым деревом. На другой стороне кукурузного поля проглядывал сгоревший зерносклад – от него остались лишь дымившиеся развалины.

Дуэйн попробовал представить себе, что сейчас чувствует Сибил, если утрата сына могла вызвать у нее хоть какие-то чувства. Скучала ли она хотя бы чуточку? После их отъезда Джош ни разу не спросил, где мама. Как будто она выветрилась из памяти малыша вместе с отравленным воздухом Нью-Йорка, высвободившимся из его легких, и он освободился от нее так же, как организм избавляется от недуга. Она была единственным виновником во всей этой истории. И не заслуживала иметь такого сына, как Джош. Но кто он был такой, чтобы ее судить, тем более после того, как у него на глазах утонул его младший братишка, а он пальцем о палец не ударил, чтобы его спасти? Дуэйн всю жизнь, все время спрашивал себя, что было бы, если бы в тот день умер он, а не Деннис, и как бы сложилась жизнь братика, если бы он его спас, и что он мог бы сделать, если бы тот не расшиб себе лоб, ударившись о бортик бассейна. Добился бы Деннис успеха там, где у него, Дуэйна, все валилось из рук? Или же Деннис угодил бы в те же ловушки, что и он, Дуэйн Парсонс, жалкий неудачник, так и не сдержавший обещания, которое он дал тогда, много лет назад, стоя на крыльце их старенького дома в синеватых отсветах полицейских мигалок.

Из закусочной, шатаясь, вывалился мужчина в ковбойской шляпе и отсалютовал ему. «Ковбой» остановился у обочины и, сунув руки в карманы, ждал, пока рядом не притормозил серенький грузовичок, в который он не преминул забраться, после чего сидевшая за рулем бабенка, не говоря ни слова, дала по газам.

Дуэйн бросил окурок на землю в то самое время, когда в сотне метров от него только что отъехавший грузовичок разминулся с полицейской машиной, приближавшейся с противоположного направления. Заметив ее, Дуэйн вернулся в закусочную, чувствуя, как у него свело живот, и снова нахлобучил на Джоша бейсболку.

Полицейская машина остановилась прямо перед закусочной – Дуэйн ощутил, как у него к горлу подступает не успевший перевариться чизбургер. В машине, спереди, сидели двое полицейских. Тот, что был за рулем, не переставая разговаривать по рации, заглянул через стекло в закусочную. Дуэйну пришлось стиснуть зубы, чтобы не схватить Джоша за руку и не рвануть вместе с ним к запасному выходу.

Полицейский захлопнул дверцу машины. Ему было лет пятьдесят, с брюшком, лицо загорелое. Дуэйн отвернулся к стене и сжал в руке пустой стакан, не слыша ничего, кроме скрипа отворяющейся двери закусочной и шарканья ног полицейского по линолеуму…

– Здравствуй, Мэри! – весело бросил он.

Мэри Бет кивнула в знак приветствия.

– Кофейку, Гарри? – спросила она, ставя чашку на стойку.

– Да уж, не откажусь. А то все в разъездах, вот и на ферму к Эрлу надо еще заглянуть – опять затеялся колотить женушку, старый пьянчужка…

Полицейский, бурча себе под нос, облокотился на стойку, встав напротив Дуэйна, который заставил себя держаться как можно более естественно, хотя при одном лишь взгляде на полицейскую форму у него сосало под ложечкой.

Хотя, по всей видимости, служитель правопорядка явился сюда не за ними.

– Кстати, как там Паула – когда родит? – полюбопытствовала Мэри Бет. – Уже скоро, да?

– Через неделю, ежели ничего такого не случится.

У Дуэйна отлегло от сердца. Поболтав еще немного с официанткой, полицейский залпом выпил кофе и, насвистывая, приветственно подмигнул Дуэйну с Джошем.

– Похоже, вы не очень-то жалуете полицию, – заметила Мэри Бет, забирая у них посуду.

– Да уж, если начистоту, и связано это, скажем так, с не лучшими воспоминаниями.

Отсветы мигалок на фасаде их дома; голос отца, говорившего ему то, чего он не хотел слышать…

– Любишь пироги? – спросила она, наклонившись к Джошу с тарелкой в руке.

Джош согласно закивал.

– А я не знала… Тогда у меня, кажется, кое-что есть, чтобы тебя порадовать!

Удостоверившись, что Дуэйн не против, Мэри Бет принесла с кухни здоровенный шмат яблочного пирога. Джош поблагодарил ее, и она вернулась за стойку.

– Так не могли бы вы дать адрес вашего мотеля? – спросил Дуэйн, подходя к ней, чтобы расплатиться.

– Да, конечно. Так вот, спать вы там будете в удобных постелях, только не думайте, что это «Хилтон».

– Надеюсь, будет не хуже, чем вчера. У меня на спине до сих пор остались следы от матраса…

– Знаете, я живу тут неподалеку, смена скоро заканчивается, и у меня найдется свободная комната, если хотите… Иногда я ее сдаю, если люди внушают мне хоть мало-мальское доверие, к тому же я была бы рада, если бы кто-то составил мне компанию на вечер. Я должна была провести его с подружкой, но она отказалась…

Дуэйн несколько удивился такому предложению и подумал – правильно ли он понял намек, показавшийся ему вполне очевидным. Мэри Бет тут же залилась краской и больше не смела поднять глаза.

Дуэйн усмехнулся, и она тоже рассмеялась. Понимая, что отдых, пусть и короткий, пойдет ему только на пользу, он охотно принял ее предложение, усадил Джоша себе на колени и остался поболтать с нею – так, за разговорами, они и скоротали время, пока наконец не пришла ее сменщица.

Мэри Бет жила в прелестном домике в глубине просеки к северу от Лафейетта. Лучшего места, чтобы пересидеть какое-то время, и не сыщешь, подумал Дуэйн, следуя по вымощенной плиткой дорожке, что вела ко входу.

После короткого осмотра дома они уложили Джоша в комнате для гостей на втором этаже.

Мэри Бет села рядышком с ним с книжкой в руке и стала ему читать на сон грядущий. Джош, пока она читала, не сводил с нее глаз, удивляясь, с чего бы эта тетя проявляет к нему такую заботу. Почувствовав, как у него кольнуло сердце, Дуэйн понял, что, быть может, малышу впервые в жизни читали книжку перед сном. Он решил оставить их вдвоем, вернулся в гостиную, сел за компьютер Мэри Бет и впечатал в «Карты Гугл» их адрес назначения, чтобы свериться с маршрутом, которым им предстояло следовать из Чикаго. Завтра, в это же время, ему придется расстаться с Джошем, и бог его знает, доведется ли им встретиться еще когда-нибудь. Впрочем, это был единственный выход, хотя Дуэйн все никак не мог избавиться от мысли, что он обрекает малыша на неясное будущее, в то время как ему удалось с такой легкостью заручиться его доверием.

На камине стояла фотография Мэри Бет, совсем юной и худенькой, – она сидела на лужайке в парке с маленьким мальчишечкой на руках. По ее потухшему взгляду Дуэйн догадался, что она была под действием наркотика: в глазах девушки, несмотря на напускную улыбку, читалось полное безразличие к жизни.

Он налил себе стакан воды на кухне и, пока пил, разглядывал огромный портрет Натали Вуд[11] на стене. Окно над мойкой выходило в сад – там, в глубине, виднелись качели, на которых, похоже, давно никто не качался. Прошмыгнувшая в траве кошка вскарабкалась на дерево и зашуршала листвой аккурат напротив Дуэйна: как видно, она охотилась за птицами.

Когда он вернулся в гостевую комнату, Джош уже спал. Мэри Бет нежно гладила его по щечке, а услышав, как Дуэйн вошел, поднялась, глянув на него покрасневшими, как будто заплаканными глазами.

На дворе уже смеркалось. Было слышно, как где-то вдалеке прошел поезд. Мэри Бет поставила музыку на стареньком, но высокоточном проигрывателе и присела рядом с Дуэйном на гостиный диван. Они говорили о том о сем и потягивали пиво, чувствуя некоторую неловкость оттого, что остались вдвоем, будучи вполне взрослыми. За разговором Дуэйн, поняв, что девушке можно довериться, признался, почему был вынужден похитить Джоша; рассказал, что с ним делала Сибил и как он сам пришел в ужас, когда осознал, что дал маху: ведь малышу могло стать хуже после всего того, что случилось в том числе и по его вине. Мэри Бет слушала внимательно, ни за что не осуждала, и, сам того не ожидая, он почувствовал, как у него отлегло от сердца. А еще он чувствовал, что она его понимает, что не держит его за сумасшедшего и что на его месте она, наверное, повела бы себя точно так же. Неужели, чтобы найти такого чуткого слушателя, надо было проехать не одну сотню километров? Друзья наверняка принялись бы уговаривать его сдаться властям, чтобы не усугублять положение; мать скорее всего стала бы играть на чувствах, отлично зная, на какие тайные пружины его души надо нажимать. Они все говорили бы только о нем, а не о Джоше.

Когда он закончил свой рассказ, Мэри Бет, проникшаяся к нему нескрываемым сочувствием, тронула его за плечо.

– В прошлом году в Лафейетте задержали женщину – та до смерти забила дочурку, – сказала она. – Об этом тогда шумели все газеты. Я знала девочку, правда, только в лицо, они жили тут неподалеку. И никто из ближних не пришел ей на помощь, чего я ну никак не понимаю.

– Джошу тоже никто не мог помочь, кроме меня.

– Вот-вот, кроме тебя, – по крайней мере, у него был хоть какой-то шанс.

Дуэйн допил пиво и поставил бутылку на журнальный столик.

– И что ты думаешь делать? Ведь ты не можешь прятаться вечно, да и Джош еще совсем малютка, он не может скитаться по городам и весям, ему нужна хоть какая-то стабильность, особенно сейчас. К тому же ты должен подумать и о себе.

– За меня не беспокойся – я знаю, что делаю, скоро все образуется… Ну да ладно, теперь твоя очередь рассказать о себе, хотя бы в двух словах. Ты давно здесь живешь?

– Уже шесть лет. Это дом моего двоюродного деда, а я с родителями жила тут еще до того, как мы перебрались в Калифорнию. Он забирал меня к себе, когда я была совсем маленькая, и вот однажды по дороге в Индианаполис мне захотелось проведать его. К сожалению, он тогда сильно хворал – рак поджелудочной железы. И тогда я осталась с ним, а то он так и умер бы в одиночестве. Когда его похоронили, я узнала, что он завещал мне все свое имущество. Детей у него не было, да и семьи тоже, кроме меня. Потом я несколько лет кряду переезжала с места на место, все нигде не могла обосноваться. Сперва я думала пожить здесь какое-то время – передохнуть, уладить дела, заняться скотиной, а кончилось все тем, что я так никуда и не уехала.

– Ты жила в Калифорнии?

– До совершеннолетия – в Сан-Хосе, затем – в Сан-Франциско, но, едва мне исполнилось девятнадцать, уехала и оттуда. Потом моталась туда-сюда, работала где придется.

Дуэйна такое совпадение позабавило. В Сан-Франциско вот уже много лет жил его закадычный дружок Бен – он постоянно звал его к себе, но Дуэйн все никак не решался.

Он дал себе слово ему позвонить, как только все уляжется. Когда они были детьми, Бен жил в паре кварталов от дома Дуэйна и вечером, по средам и субботам, частенько приходил поиграть с ним и его младшим братишкой. Потом, подростками, они ходили в один колледж и стали неразлучными друзьями – и дружили до тех пор, пока его отец, преподаватель экономики, не принял предложение от университета в Беркли и ему, вместе с семьей, не пришлось переехать в другой конец штата. С тех пор они взяли себе в привычку созваниваться по телефону по крайней мере раз в месяц. Бен работал журналистом в «Сан-Франциско кроникл» и навещал его всякий раз, когда приезжал в Нью-Йорк. Он был единственным, с кем Дуэйн согласился повидаться, когда сидел в тюрьме. В отличие от прочих его друзей, которыми он обзавелся потом, Бен занимал особое место – наверное, потому, что он хорошо знал Денниса и помнил Дуэйна таким, каким он был до той трагедии, – совершенно беззаботным.

Дуэйна так и подмывало спросить, что за мальчонка запечатлен вместе с Мэри Бет на фотографии и что с ним сталось, но он сдержался и наклонился к ней, собираясь обнять.

Чуть погодя они поднялись к ней в комнату.

За последнее время он первый раз спал с женщиной не за деньги, а совсем по другой причине.

Дуэйн проснулся поздно утром и повернулся к Мэри Бет – она лежала на животе, и солнечный луч подчеркивал ее наготу; потом он встал, стараясь не разбудить девушку, натянул трусы и вышел из комнаты.

Они завтракали втроем в садике за домом, и Джош сидел на коленях у Мэри Бет. Дуэйн растроганно смотрел на них, пока девушка кормила малыша: заурядная картина, самая что ни на есть обыденная, и с малышом должны были бы обходиться так с самого начала, будь жизнь чуть справедливее.

Перед отъездом он обнял Мэри Бет и поблагодарил за все. Она передала ему клочок бумаги с номером своего телефона, чтобы он как-нибудь дал о себе знать. Он сунул его в свой бумажник, надеясь в глубине души увидеться с нею еще когда-нибудь.

В Чикаго они прибыли в середине дня. Карты города у Дуэйна не было, и, чтобы добраться до района Эвергрин-Парк, у него ушло добрых полчаса. Там, на просторной зеленой лужайке, шумела ярмарка, и Дуэйн решил сводить туда Джоша, чтобы еще хоть какое-то время побыть вместе с ним. Он купил ему клубничное мороженое, усадил себе на плечи и понес к аттракционам. Была суббота, кругом полно народа, в воздухе витали сладкие запахи.

Обойдя все карусели, они присели на скамейку – чуть поодаль от толпы. По дорожке, обрамленной травой, гоняли на велосипедах мальчишки, и Дуэйн, глядя на них, перенесся в далекое прошлое, когда он вместе с Беном и Деннисом так же мчался по улицам их квартала тем летним днем, когда время как будто застыло и все еще казалось таким простым. Он хотел научить Денниса кататься на двухколесном велосипеде и сговорился с Беном ехать быстро-быстро по первой же попавшейся прямой, чтобы младший братишка поднапрягся и смог бы их догнать, сосредоточившись только на этом стремлении и забыв про страх, что может упасть. Точно так же учил его кататься на велосипеде и их отец, когда жил с ними. Он с умилением вспомнил, как Деннису вдруг удалось их обогнать, и он один помчался впереди по плавящейся на солнце асфальтированной дороге, гордый и взрослый.

И вот теперь, спустя много лет, Деннис навсегда остался позади – гонку в одиночестве возглавил Бен, а Дуэйн, падавший не раз и не два, был еще слишком слаб, чтобы подняться в полный рост и угнаться за ним.

Решив, что пора ехать, он взял Джоша на руки и вернулся к машине, спросив дорогу у молодой женщины, прогуливавшейся с детской коляской по тротуару.

Через четверть часа он нашел нужную улицу и остановил машину у дома номер 48. Дом выглядел довольно импозантно: три этажа, стены обшиты белой дранкой – для вящей надежности. Дуэйн оставил Джоша в машине, а сам позвонил в дверь – но на звонок никто не ответил.

Он вернулся в машину и принялся барабанить пальцами по приборной доске, а Джош меж тем внимательно разглядывал все, что происходило на улице.

Оставалось только ждать.

Через полчаса к дому подъехал серый «Кадиллак». Водитель, лет тридцати, был спортивного сложения, темноволос и коротко стрижен. Даже если бы Дуэйн его никогда раньше не видел, он тотчас бы его узнал.

– Самьюэл Уолфрам? – осведомился он, подходя к нему ближе.

– Да. А вы кто?

– Я Дуэйн Парсонс, а Джош в машине – там, сзади… думаю, вы следили за новостями…

Мужчина чуть отпрянул и глянул на старенький «Бьюик» Дуэйна, где, уткнувшись лбом в стекло, сидел Джош.

– Откуда же вы прибыли? Прямиком из Нью-Йорка? Я узнал обо всем только сегодня утром – жена позвонила мне на работу!

– Послушайте, дайте мне всего лишь минуту, я все объясню, и вы сразу поймете, у меня просто не было выхода…

– Не было выхода? И поэтому вы похитили Джоша у матери? Но зачем было тащить его сюда – это же безрассудно! По крайней мере, с ним все хорошо?

– Да, все хорошо, мистер Уолфрам, и я отмахал не одну сотню чертовых километров только потому, что вы единственный, кто может помочь вашему сыну, ведь оставаться с Сибил для него небезопасно…

– Небезопасно? Отчего же оставаться с ней для него небезопасно? И с какой стати я должен вам верить?

Дуэйн, вконец надломленный, кинулся к своей машине и, вернувшись вместе с Джошем, предъявил малыша его родному отцу, потом стянул с него майчонку и при свете дня выставил напоказ сплошные кровоподтеки, четко выделявшиеся на его хрупком тельце. Джош, не понимая, что происходит, выронил плюшевого кролика и расплакался.

Потрясенный до глубины души, Самьюэл опустился перед сынишкой на колени и робко запустил руку ему в волосы.

– Я же не знал… клянусь, я ничего не знал…

Он прижал малыша к себе. Джош не шелохнулся. Дуэйн спросил, узнал ли он родного сына.

– Я ничего не мог поделать, а если бы отвел его в центр детской помощи или в любую больницу, Сибил в тот же день забрала бы его обратно…

Самьюэл встал с колен, держа сынишку на руках.

– Ладно, сейчас мы втроем пройдем в дом и все обсудим, хорошо?

– Хорошо, – ответил Дуэйн и, подобрав плюшевого кролика, пошел следом за ними по дорожке к дому.

Ему хотелось убедиться, что малыш попал в добрые руки.

Они сели в просторной, строго убранной гостиной в бежевых тонах, – две ее стены целиком занимали книги, еще одна, остекленная, выходила в тенистый сад.

– Как вы меня нашли? Сомневаюсь, что мои координаты дала Сибил…

– Ну да, так и есть, раз или два она говорила про вас, я знал – после развода вы переехали в Чикаго, так что оставалось только найти ваш адрес по Интернету.

– Да-да, понятно, – проговорил Самьюэл, поворачиваясь к Джошу, который смирно сидел рядышком. – Если мне не изменяет память, мы с ним не виделись два с лишним года. Сибил уж постаралась, чтобы я не смог взять его к себе на летние каникулы в прошлом году, я не раз пытался узнать, как там Джош, а она все говорила – он, мол, спит или гуляет с нянькой… А потом прошло время, я, так уж вышло, с головой ушел в работу, ну и…

– Я вас ни в чем не виню.

– Понимаю. Вот только я никак не могу взять в толк, когда успел ослепнуть, ведь было же ясно – творится неладное… Как бы там ни было, я завтра же позвоню адвокату, и он скажет, что делать… А еще запишусь на прием к врачу – пусть посмотрит Джоша, да и детскому психологу не мешало бы его показать. Так будет легче с нею судиться. Не может быть и речи, чтобы мой сын вернулся к этой психопатке… И давно она его так колотит – знаете?

– Нет… Узнал только четыре месяца назад…

По глазам Самьюэла Дуэйн понял, что тот хочет его о чем-то спросить, но не решается.

Как он с ней сошелся и что именно их связывало?..

– Во всяком случае, если я могу вам чем-то помочь, скажите прямо. После всего, что вы сделали для моего сынишки, для меня это сущий пустяк. Я постараюсь, чтобы ваша роль во всей этой истории прояснилась раз и навсегда, а когда будет установлено, что к чему, все обвинения Сибил пойдут прахом. Если необходимо, мой адвокат защитит и вас. Отныне скрываться придется ей, уж вы мне поверьте…

Самьюэл протянул ему визитную карточку, и Дуэйн убрал ее в бумажник.

– Если угодно, можете здесь переночевать. Вот-вот вернется моя жена – она с дочкой пошла на ярмарку, – и мы все вместе пообедаем.

– С вашей дочкой? Сколько же ей?

– Полтора годика. Да уж, такое и представить себе трудно, ведь Джош увидится с ней в первый раз.

Со своей сестренкой.

– Благодарю за предложение, но, наверно, откажусь. Теперь дело за вами, не так ли?

Самьюэл согласился, искренне и решительно, – и Дуэйн успокоился.

– Теперь ты останешься со своим папой, ладно? – сказал он, присев на корточки перед малышом. – Здесь будет хорошо, а я скоро приеду тебя проведать, обещаю…

– Ладно, – проговорил Джош, прижимая к себе плюшевого кролика.

– Ты уж… это… приглядывай за кроликом, теперь он твой. Потом, я узнал, что у тебя есть маленькая сестренка, понимаешь? Она вот-вот будет, и ты станешь ей старшим братом!

Тут Джош кинулся в его объятия. Дуэйн, немного смутившись, какое-то время прижимал малыша к себе, силясь совладать с волнением, потом поцеловал его в лобик, поднялся, пожал Самьюэлу руку и направился к двери.

Не смея оглянуться.

И каждый шаг в сторону от дома отдавался в его теле, как удар кинжала.

Дуэйн сел за руль и, лишь когда тронулся, заметил, что Самьюэл стоит на крыльце с Джошем на руках, и они оба машут ему на прощание. Он тоже им помахал – Самьюэл скрылся в доме вместе с сынишкой.

С Джошем, которого он, быть может, больше никогда не увидит. С Джошем, который со временем все забудет… и его забудет.

Но таков уж порядок вещей. Он и не надеялся, что может быть по-другому.

Поначалу Дуэйн ехал, куда глаза глядят, потом выбрался из Чикаго, держа на восток. Но сворачивать на ту же дорогу, по которой он приехал, ему не хотелось, как не хотелось и поворачивать в другую сторону – до поры до времени.

Пока он ехал по 88-й дороге, мало-помалу стемнело. Вокруг повсюду простирались бескрайние равнины Иллинойса. В сумеречном небе тучи собирались в огромные сгустки, похожие на громадные, подернутые сажей клочья хлопка. Дуэйн включил радио и стал слушать новости, следя за уходящей вдаль лентой дороги.

И что теперь? Что делать? Уехав из Нью-Йорка, Дуэйн на самом деле и не думал о будущем – когда в одно прекрасное мгновение он снова останется один-одинешенек. Он успокаивал себя тем, что у него хватит денег, чтобы продержаться какое-то время и подождать, пока вокруг отца Джоша все не уляжется. Но он, как ни крути, все равно не мог вечно колесить по дорогам, хотя самая мысль о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк, вызывала у него тошноту; и не только потому, что его могли обвинить в похищении ребенка и снова отправить в тюрьму, – он надеялся, что все обвинения с него непременно снимут, если отец Джоша сдержит слово, – а потому, что ему претило возвращаться в свою ужасную, беспросветно мрачную жизнь, в квартирку в Куинсе, где он коротал большую часть времени, замкнувшись в четырех стенах и все больше опасаясь высунуть нос наружу; в эту самую жизнь, которая неумолимо шла под откос сквозь кромешную тьму, не считая редких просветов, отчего он приходил в полное отчаяние, подобно тому, как отчаивается пловец, вынырнувший на поверхность после долгого пребывания под водой и вынужденный нырять снова.

Но это была его жизнь – другой у него не было.

Возвращаться к Мэри Бет он не решился. Знал – никакого толку от этого не будет. Тогда он вспомнил про Бена. Единственного человека, которому он действительно хотел излить душу – прямо сейчас.

Найти телефон, позвонить, все ему объяснить и постараться его выслушать.

Дорожный знак указывал, что через двадцать километров будет город Дэвенпорт. Сгорая от нетерпения, Дуэйн прибавил газу.

И в голове у него созревала мысль – безрассудная и вместе с тем вполне очевидная. Вместо того чтобы звонить, он решил податься прямиком на запад – и застать его в Сан-Франциско. В конце концов, что ему теперь мешает? Снова оставшись в одиночестве, свободный, ни с чем и ни с кем не связанный, он мог только одно – гнать вперед, не останавливаясь… К тому же Бен, ясное дело, примет его с распростертыми объятиями, тем более что он уже звал его к себе, когда они последний раз говорили по телефону.

Дуэйн сверился с маршрутом, который предстояло преодолеть до Калифорнии. Около трех тысяч километров, или четыре дня безостановочной езды через пять штатов, – то бишь двойное расстояние в сравнении с тем, которое он уже одолел.

На мгновение он приуныл. Но только на мгновение. Сейчас, когда он уже дал полный вперед, включать заднюю было просто немыслимо. А приехав на место, он сядет на берегу океана и там, греясь на песочке, возможно, решит, что делать со своей скотской жизнью.

Через пару часов Дуэйн остановился в небольшом городке Ньютон, в Айове, и, пройдя через автостоянку, где припарковался, пришел в изумление: оглядывая поблекшие домишки вокруг, он вдруг поймал себя на мысли, что попал в другой мир, распахнувшийся перед ним в сотнях световых лет от того мира, где он прожил всю жизнь, и вместе с тем возникший чуть ближе к тому месту, куда он держал путь.

В поисках гостиницы, где можно переночевать, он двинулся по широкой, обсаженной деревьями улице, и тут увидел: на тротуаре лежит человек, а двое полицейских в форме пытаются его поднять. Дуэйн встретился взглядом с тем, что помоложе, – в его глазах читались недовольство и отвращение. А рядом мигали синеватые проблесковые огни на крыше полицейской машины – они отбрасывали отсветы на фасады стоящих поблизости зданий, в точности как оно было в тот вечер, тринадцать лет назад, когда они с Деннисом вышли на крыльцо их дома, гадая, откуда взялись эти громоподобные голоса… как в тот самый вечер, когда все вдруг резко изменилось.

У верхнего края лестницы переминался с ноги на ногу отец – он не сводил глаз с полицейских, укрывавшихся вдесятером за машинами, которые остановились прямо посреди дороги.

Вооруженные. Готовые открыть огонь.

Сперва Дуэйн не поверил своим глазам. Как в кино про гангстеров.

Услышав, как они подходят сзади, отец резко обернулся – его багровое от гнева лицо вмиг преобразилось. Дуэйн только тогда заметил, что в руках у отца была винтовка, нацеленная на полицейских, – та самая, которая завораживала его всякий раз, когда он заглядывал в оружейный чулан.

И тогда он понял – их жизнь уже никогда не будет прежней.

Отец встал перед ними на колени и стал объяснять, что он сделал что-то плохое, что ему предстоит уехать – очень надолго и что они оба должны слушаться маму: ведь это самое главное. А еще он взял с Дуэйна слово, что тот всегда будет защищать своего братишку, что бы там ни случилось.

Вслед за этим Уильям Парсонс опустил винтовку на дощатое крыльцо и обнял их крепко-крепко. Потом встал с колен и, сложив руки за голову, пошел вниз по лестнице, так и не оглянувшись ни разу на двух своих сыновей.

На него накинулись трое или четверо полицейских – они повалили его на землю и защелкнули на запястьях наручники, а потом запихнули в одну из своих машин. Кто-то из полицейских, как только положение снова стало под контролем, поднялся на крыльцо за винтовкой и велел Дуэйну с Деннисом возвращаться в дом – к матери, которая наблюдала за происходящим из-за шторы в гостиной.

Но они оба даже не шелохнулись – будто не слышали этого властного дядьку в форме, который вызывал у них только ярость… а через несколько минут на улице все стихло, если не считать воя удалявшихся сирен и приглушенного гомона кучки соседей, высыпавших из своих нор поглазеть, чем закончился этот переполох.

Деннис, расплакавшись, все глядел в ту сторону, куда укатили машины, укравшие у них папу.

А Дуэйн, стоя рядом, поднял глаза к небу – словно хотел увидеть свет звезд, которых там не было.

Потом, вспомнив свое обещание, он крепко стиснул ручонку братишки и повел его в дом.

Клер

А вы знаете про буку,

буку, бу-бу-буку?

У него огромные жуткие глазищи,

Пасть, что прорва, и громадные зубищи…

Они зашевелились.

Теперь Клер знала это наверняка и не сводила с них глаз, боясь, что они исчезнут во тьме и она уже не сможет их разглядеть как следует: два тусклых кружка и блестящие коврики в глубине сада – там, где тени были более плотные и как будто стекали с деревьев, точно густая жидкость.

Чувствуя онемение в ноге, она уперлась рукой в стекло и села поудобнее в приставленном к окну маленьком креслице, которое скрипнуло под ней. Часы у нее за спиной пробили одиннадцать вечера. Ей показалось, что кружки пропали, но потом они появились снова, правда, уже не такие четкие – будто смазанные. Конечно, это пустяки, но нервозность притупляла разум и порождала всякие навязчивые мысли. В таком состоянии она могла подолгу простаивать перед краном, чтобы удостовериться, что он закрыт наглухо.

Завтра утром она выйдет в сад и обнаружит, что это была всего лишь пара камешков – кругляшей, посверкивающих ярче других, так же вкрапленных в каменную ограду.

И только-то.

Минуло уже две недели с тех пор, как Клер Милле приехала в Мандерли, внушительных размеров трехэтажный дом, расположенный в двух десятках километров от Аннеси. Ее дед дал ему такое название в честь «Ребекки»[12], Дафны дю Морье. Мандерли и впрямь слыл домом, где, согласно домыслам иных впечатлительных странников, водилось привидение.

Она только-только закончила магистратуру по психологии в Сорбонне[13] и после нескольких лет упорной учебы почувствовала, что ей просто необходимо отдохнуть – провести какое-то время в полном уединении. Никто не знал, куда она отправилась, к тому же она решила как можно реже отвечать на звонки мобильного телефона, припрятанного в чемодане.

Клер провела в Мандерли большую часть своего детства вместе со своей матушкой – Элизабет, пока однажды, накануне ее семилетия, та вдруг не исчезла при так и не выясненных до сих пор обстоятельствах.

Кроме двух-трех стареньких фотографий, с которыми она никогда не расставалась, Клер хранила лишь кое-какие воспоминания о матушке – редкие смутные впечатления, цепкие подробности: запах ее духов, тусклый цвет глаз, песня Джоан Баэз[14], которую она напевала ей на сон грядущий, нежный голос и прикосновение рук к ее лбу…

И неподвластные времени мгновения – неизгладимые минуты, как в тот раз, когда ей было лет пять или шесть и она, сидя на заднем сиденье машины, прижималась головой к животу этой женщины с темными волосами и такими длинными, что их кончики щекотали ей лицо. Клер не помнила ни водителя, ни место, куда они ехали, – только ночную духоту и электрические фонари, освещавшие город, который проплывал у нее над головой, да тени, переплетавшиеся в причудливые пляшущие узоры на внутренней стороне крыши машины. Но особенно запомнился ей голос матушки, когда та разговаривала с водителем: он отдавался в ее животе, к которому она прильнула детским ухом, согретая исходившим от тела матери теплом… – и тогда ей было так сладостно-спокойно, что она, думая только о ней, была готова уснуть, убаюкиваемая чарующими вибрациями сипловатого голоса, проникавшего в самую глубину ее сознания.

Нет, она не могла ее бросить. За объяснениями тетки, быть может, скрывалась история, которую не пристало рассказывать детям, – невыносимо жуткая история, в которую она, тем не менее, была готова поверить: ведь никакая правда, какой бы горькой она ни была, не могла перечеркнуть любовь, которую дарила ей матушка.

Так ничего и не узнав о ее исчезновении, Клер в глубине души надеялась, что, вернувшись через столько лет в Мандерли, она наконец сможет получить хотя бы частичный ответ на мучивший ее вопрос.

Немного пообжившись в Мандерли, она начала мало-помалу вспоминать: большую деревянную лестницу, ведущую на верхние этажи, меблировку в гостиной, красно-белый кафель на полу в кухне; а еще – мятный запах, исходивший от кустистой травы вокруг хозяйственной пристройки и напомнивший ей тягостную духоту летних вечеров… облепивших листья мяты и переливавшихся всеми цветами радуги букашек, на которых она забавы ради брызгала водой, заставляя их покинуть свои насиженные места.

Клер охватило странное ощущение, когда она ступила на ковер в бывшей своей детской, выходившей окнами в залитый солнцем сад, сплошь засаженный роскошными цветниками. Она вспомнила обои с фигурками африканских животных и кукол в громадном красном сундуке. Пятнадцать лет назад, перед отъездом в Париж, ей разрешили взять лишь самую малость своих вещей – и вот теперь все это терпеливо дожидалось ее в застывшей обстановке детской, будто презревшей время.

Клер расположилась в небольшой, скромно обставленной комнате третьего этажа, где пахло вощеным деревом. Это было единственное место в доме, где она чувствовала себя достаточно уютно и могла спать спокойно.

Первые ночи в Мандерли оказались для нее мучительными – отчасти из-за стоявшей вокруг тишины и стойкого впечатления, что в радиусе нескольких километров нет ни одной живой души. В Париже, лежа на диване, Клер привыкла слышать неумолчный шум города за окном. И перед тем, как она отходила ко сну, это всегда вселяло в нее ощущение жизни, не прекращавшейся и ночью; знакомый шум машин, людей, идущих по тротуару, дробный стук дождя по крышам или отдаленный гул надземного метро – этот мир продолжал вращаться все время, пока она спала, и всегда встречал ее, когда она просыпалась.

Не покидая своего наблюдательного поста у окна в кабинете, Клер зажгла лампу под красным абажуром, стоявшую на маленьком столике черешневого дерева. Вот-вот подъедет Люка. Поначалу Клер сидела у окна, высматривая только его. И ожидание раздражало ее. Он позвонил ей полчаса назад – предупредил, что заправится бензином и подъедет.

Полчаса назад. Неужели так давно?

С Люка она встретилась неделю назад – их познакомила Ванесса Лекуантр, пухленькая брюнеточка, с которой она познакомилась, когда каталась на велосипеде по окрестному лесу. В тот день Ванесса была со своим младшим братом Дамьеном, и очень скоро они прониклись взаимной симпатией за мороженым и чашечкой кофе в маленькой здешней кофейне. Клер рассказала, что привело ее в эти места, и Ванесса премного удивилась, потому как прожила здесь всю жизнь и уже не чаяла поскорее перебраться в Париж. Сблизились они быстро, что поразило и вместе с тем обрадовало Клер, поскольку прежде ей никак не удавалось сойтись со сверстницами.

Люка дружил с приятелем Ванессы. Он был на год старше Клер и учился на третьем курсе исторического факультета университета Монпелье. Он приехал на лето к своим родителям, проживавшим в Аннеси, и подрабатывал в небольшом местном театре, который держал его родной дядя.

Вспомнив об этом, она подумала, что, кажется, первый раз в жизни решилась подпустить парня так близко к своему сердцу.

У нее перед глазами промелькнула тень – Клер вздрогнула. За окном стоял Люка. В лунном свете его квадратное лицо проглядывало не полностью – высвечивались только рот и подбородок. Клер смутилась. Еще мгновение назад ей показалось, что она видела кого-то другого, с чертами знакомыми и вместе с тем давно позабытыми…

Она открыла окно, приглашая его войти, ну совсем как девчонка, тайно впускающая возлюбленного в спальню.

Они лежали в гостиной на стареньком матерчатом диване, прижавшись друг к другу. Стараясь успокоиться, Клер закрыла глаза, а Люка целовал ей шею и нежно поглаживал бедра. Не догадываясь о ее тревогах, он стянул с себя тенниску и швырнул ее на пол, потом расстегнул левой рукой джинсы и спустил их до колен. Оставшись только в трусах, он снова лег рядом с нею, и от теплого прикосновения его тела ей показалось, что она чувствует, как у него под кожей пульсирует кровь.

Все будет хорошо. Он ее не оставит, и она пойдет за ним куда угодно.

Она старалась не думать об охватившем его возбуждении, которое чувствовала животом, и о том, с какой ловкостью он расстегивал ее бюстгальтер под чуть слышные причмокивания, с какими он целовал ей грудь. Люка провел ладонями по ее рукам, крепко стиснул запястья и прижал их к дивану, как бы желая ее обездвижить, а потом стал водить языком по ее упругой, подернутой дрожью коже, словно рисуя маленькие круги. Клер открыла глаза и увидела, как он прижался ртом к ее животу, – увидела его белые, будто сверкающие зубы.

Готовые укусить.

Она распрямилась, да так, что едва не хватила его коленом по лицу. Люка от изумления даже не шелохнулся – лежал с несколько ошарашенным видом, как если бы ему отвесили пощечину.

– Прости, Люка, – сказала она, снова застегивая блузку. – Я что-то не в форме, но ты тут ни при чем. Потом, Дамьен спит там, наверху, – я стесняюсь…

– Ты оставила Дамьена на ночь? У себя?

Он поднялся и натянул тенниску.

– Да, он спит в моей бывшей комнате на втором этаже, а перед приездом родителей Ванесса его заберет. Все решилось в последнюю минуту, ей хотелось остаться дома наедине с Рафаэлем, чтобы рядом не было Дамьена. А впрочем, он классный паренек, да и потом, здесь еще хоть кто-то есть. В этом доме слишком давно не было детей…

Клер подошла к Люка, прикоснулась руками к его груди, привстала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Парень, оставаясь невозмутимым, не ответил на ее поцелуй.

– Ладно, поздновато уже – пора отчаливать. А завтра вечерком я тебе позвоню, договорились?

Ошарашенная столь холодным обхождением, какого прежде он никогда ей не выказывал, Клер обвела его взглядом, и только.

Как же ей не хотелось, чтобы он уезжал, тем более вот так…

Прежде чем она успела проронить хоть слово, зазвонил телефон.

Она схватила его, удивляясь, что ей звонят в такой час по домашнему телефону, а не по мобильному. Этого номера ни у кого не было. К тому же она даже не знала, что линия все еще работает.

– Алло?

На другом конце провода слышалось лишь тихое потрескивание.

– Алло? – с легким раздражением переспросила она.

Улучив минуту, Люка подхватил куртку, двинулся к выходу и открыл дверь – между тем на другом конце провода повесили трубку.

Так и не сказав ни слова, он скрылся во тьме, опустившейся на окрестности. А Клер какое-то время стояла недвижно с телефонной трубкой в руке, неотрывно глядя в пустоту, потом положила ее и кинулась за ним вдогонку.

На крыльце не было ни души, равно как в саду и на гравийной дорожке, ведущей к воротам, – Люка словно растворился в густом мраке.

Босая, она шла по каменным плиткам и прислушивалась – но его старенький «Пежо 406» не издавал ни единого звука. Должно быть, он припарковался на обочине дороги, хотя, подумав об этом, она так и не поняла – зачем. Клер ступила в зону, куда уже не доставал свет фонарей, и осмотрелась вокруг, ожидая, что парень сейчас с криком выскочит из темноты, чтобы ее напугать.

Но ничего такого не случилось. Люка и впрямь уехал.

У нее над головой промелькнула черная птичка – она пролетела так низко, что едва не ударилась в окно второго этажа.

Клер вернулась в дом, заперла дверь на ключ и зажгла фонари в саду.

В кухне, выходившей окнами на другую сторону сада, она достала из холодильника остатки цыпленка и рисового салата.

Ее подмывало позвонить ему, извиниться за свое поведение и сказать то, что он хотел услышать, – может, тогда он вернется и снова ее обнимет. Ведь она сама уговорила его по телефону приехать сегодня вечером, хотя прекрасно знала, что завтра утром ему рано вставать: он должен был отвезти мать в Лион. Теперь он точно посчитает ее «динамщицей», жалкой, бестолковой девчонкой, которая сама не знает, чего хочет. Он наверняка забудет ее в объятиях какой-нибудь девицы из тех, что так и вились вокруг него.

Но в таком случае он ничуть не лучше других парней.

Стараясь выбросить из головы все эти мысли, она отщипнула и проглотила несколько кусочков белого мяса цыпленка, даже не подумав разогреть его в микроволновке.

На журнальном столике лежала ее магистерская диссертация. Главной темой была история, которая очень заинтересовала Клер в подростковом возрасте, – она произошла в конце 1970-х годов в Канзасе: речь шла о трагической гибели Джорджа и Лоретты Грир при пожаре в их собственном доме, а устроил пожар Дэрил Грир, их же собственный сын – ему тогда было лет семнадцать, – которого потом подозревали в изнасиловании и убийстве нескольких девушек и который загадочным образом исчез, как в воду канул, несмотря на то что на него организовали преследование сразу в нескольких штатах Среднего Запада.

Чтобы лучше понять его натуру, Клер собрала показания бывших одноклассников и учителей Дэрила Грира, и те почти единодушно отзывались о нем как о юноше замкнутом и малообщительном. Однако, по некоторым свидетельствам, в последние месяцы обучения в школе он вдруг резко изменился и стал проявлять небывалую жестокость в отношении кое-кого из своих однокашников. Клер отыскала пару фотографий Дэрила Грира на специальном сайте, посвященном серийным убийцам: на одной он сидел за садовым столиком со стаканом лимонада в руке, а на другой – стоял лицом к своему дому с пшеничным колоском во рту и в сверкающих на солнце очках.

Поначалу ей хотелось разобраться, что именно могло его толкнуть на подобные злодеяния. По слухам, отец Дэрила, занимавшийся фермерским хозяйством, сызмальства бил сына, – но даже если так, это объясняло далеко не все. Ведь далеко не все дети, которых бьют родители, потом решаются сжечь их живьем.

В статье, опубликованной в одной из местных газет в августе 1979 года, Говард Миллз, психиатр из Денвера, объяснял, что порочные наклонности Грира со временем становились все более неуправляемыми и что он, несомненно, и дальше будет совершать ужасные злодеяния, покуда, в конце концов, его не задержат силы правопорядка.

Но все вышло в точности наоборот. В том-то и заключалась суть проблемы, и на этом Клер, собственно, и строила работу над своей диссертацией. Если психиатр был прав, почему же после нескольких кровавых недель никто больше не слышал о Дэриле? Почему его не обвиняли во многих других преступлениях? Если бы с ним случилось что-то серьезное, если бы он покончил с собой или погиб при несчастном случае, по крайней мере, обнаружили бы его тело… Тогда, быть может, вопреки предсказаниям Говарда Миллза, ему все-таки удалось усмирить свои порочные наклонности? Может, он изменил личность? Может, зажил обычной жизнью и все его забыли? Только возможно ли такое?

Эти вопросы не давали ей покоя ни на минуту, и в глубине души она надеялась найти на них ответы до того, как представит диссертацию к защите.

Быть может, Дэрил Грир по-прежнему живет себе, поживает где-нибудь в Штатах и никто из окружающих даже не подозревает, кто он такой на самом деле и что из жестокого мальчишки он со временем превратился в своего рода легенду, которую передают из уст в уста в некоторых уголках на Среднем Западе и которой иные родители стращают своих чересчур строптивых чад, чтобы призвать их к порядку.

Будь умницей, не то Дэрил Грир заберется ночью к тебе в окошко и утащит тебя с собой.

Помимо основной темы, Клер проявляла интерес и к супругам Грир, поскольку ей хотелось понять, догадывались ли они о том, что творилось в голове их сына; была ли у них возможность уберечь его от падения; и стало ли им известно в то роковое мгновение, кто поджег дом, заперев их там в ловушку, – тот самый дом, развалины которого она видела на фотографиях и который затерялся среди пшеничных полей так же, как Мандерли среди леса.

Прошлым летом, отправившись вместе со своей теткой в Нью-Йорк, она воспользовалась возможностью и встретилась с Маршаллом Роувом, двоюродным братом Дэрила и единственным сыном Эдны Роув, старшей сестры Лоретты. К счастью, Клер удалось разыскать его по Интернету, и она начала переписываться с ним по электронной почте, а потом села в самолет. Маршалл Роув жил в южной части Манхэттена и работал в штаб-квартире Организации Объединенных Наций. Они встретились в баре рядом с Сохо[15], в то время как ее тетушка отправилась на конференцию по проблемам потепления климата. Маршалл, крупный загорелый малый лет пятидесяти, первым делом взял с нее слово, что она не будет упоминать его имя в своем расследовании, после чего, хлебнув пива, он немного расслабился и рассказал ей все, что помнил про Дэрила, – в частности, про последние выходные, которые они провели с ним, когда он, Маршалл, приезжал вместе со своей матерью к Грирам в Эмпозию за восемь месяцев до трагедии. И уже тогда, общаясь с двоюродным братом, он довольно скоро почувствовал себя не в своей тарелке. Что-то в его характере пугало его, но что именно, он не знал, и со временем страхи его только усугублялись. Во всяком случае, Дэрил даже не стремился дружить с кем бы то ни было и всегда держался особняком. Он взрывался по каждому пустяку… держал трупик летучей мыши в формалине у себя на полке. Маршалл поведал ей и том, как однажды, когда они раздевались перед сном, он заметил у него на предплечье огромный синяк, а когда полюбопытствовал, откуда это, Дэрил ответил только, что набил его, когда неловко упал во время бейсбольного матча, и тут же выключил свет. Маршалл понятия не имел, что Джордж бил сына, как уверяли некоторые, Лоретта никогда не делилась своими горестями с сестрой, хотя та неоднократно пыталась ей помочь – вывезти куда-нибудь на отдых, чтобы вырвать из обстановки, которая, по ее словам, отравляла ей жизнь. Эдна Роув так и не смогла проникнуться симпатией к Джорджу, человеку грубому и жестокому, который сделал все возможное, чтобы разлучить сестер. Эдна жила все там же – в пригороде Сент-Луиса, одна в большом доме. По воскресеньям Маршалл звонил ей – справлялся о ее здоровье.

Записывая его рассказ, Клер спросила, может ли он свести ее со старшей сестрой Дэрила – Мэдди, но он сухо ответил, что давно с нею не общается и что, узнав, кто такая Клер, она категорически откажется давать ей какое-либо интервью, тем более что она не виделась с младшим братом с 1972 года – с тех пор, как покинула семейную ферму.

В довершение Клер попыталась узнать, мог ли, по его мнению, Дэрил остаться в живых, на что Маршалл ответил совершенно четко – нет: тем же летом он наверняка наткнулся на кого-то покрепче – и его труп, должно быть, уже давно сгнил на каком-нибудь пустыре, вдали от человеческих глаз.

Так-то оно лучше.

Перед тем как уйти, Маршалл полюбопытствовал, что заставило такую красивую девушку заниматься столь гнусной историей.

Клер не нашлась, что ответить.

Иной раз она и сама спрашивала себя об этом.

Над головой у нее послышался приглушенный шум, оторвавший ее от воспоминаний, – он раздался в комнате, где спал Дамьен.

Когда она вошла, он лежал на кровати, скрючившись. Окно было наполовину открыто, белые шторы шевелились на сквозняке. Клер, босая, подошла к окну и затворила его. На ковре, под окном, лежал расколовшийся пополам цветочный горшок, а вокруг него валялись комочки земли.

Дамьен не сводил с нее глаз. Клер положила руку ему на лоб.

– Что случилось, Дамьен? Это ты открыл окно?

– Нет, не я, – прошептал он.

– Ладно, ложись, уже поздно. Давай-ка спи, не то завтра утром будешь разбитый.

Она снова уложила его и прикрыла ему плечи толстым одеялом, но он засучил ногами и сбросил одеяло. Тогда Клер схватила его за руки.

– Нет, не надо, он снова придет! – с нескрываемым страхом вскричал он.

Какое-то время Клер стояла неподвижно, нависнув над ним, а потом отпустила и присела на край кровати.

– Кто еще? Кто придет?

– Ну ты же знаешь… бука.

Она невольно вздрогнула, но тут же собралась с духом, чтобы скрыть волнение.

– Ты уже взрослый мальчик, тебе скоро двенадцать, в твоем возрасте не пристало верить во всякое такое…

– Нет! Он существует! И как только ты уйдешь, он придет опять!

– Ну хорошо, послушай, я оставлю дверь открытой и включу в коридоре свет, идет? Тебе здесь нечего бояться, уж поверь.

– Ладно, – проговорил Дамьен, снова укладываясь в постель.

Клер укутала его одеялом и поцеловала в щеку.

– И все-таки, может, заглянешь под кровать – проверишь?

– Ладно, как скажешь, – вздохнув, ответила она, – а потом ты прикусишь язычок на всю ночь, понял?

– Да, понял.

Она опустилась на колени, едва сдерживая возглас недоумения. Под кроватью было пусто – только чернильный мрак, казавшийся бесконечным, как будто скрывавший призрачную грань в другое измерение, готовое выйти за свои сумрачные пределы. Охваченная любопытством, Клер прищурилась – но рассмотреть ничего не смогла, хотя почувствовала, как лицо ей обдало холодком. Потом она пригляделась и, к своему облегчению, разглядела в слабых отсветах ночничка здоровенный железный чемодан, две-три книги и хлопья застоявшейся, будто вросшей в ковер пыли.

Она утерла лоб ладонью. Глаза у Дамьена были закрыты – казалось, он уже засыпал.

Ей вдруг захотелось схватить мальчонку и как следует встряхнуть, чтобы у него голова слетела с плеч.

В глубине коридора располагалась дверь в бывшую комнату матери – единственное помещение в доме, навсегда запертое на ключ. Клер все утро пыталась отпереть ее самыми разными способами, потом позвонила месье Дюпре, сторожу имения, – узнать, есть ли у него запасной ключ. Сторож, обретавшийся в другом конце парка, служил ее семье уже больше трех десятков лет, – это он позвонил тетке Клер в тот день, когда исчезла ее мать, и срочно вызвал ее из Парижа, чтобы и она присоединилась к поискам. Но про ключ он ничего не знал. Сказал только, что ключа от той комнаты у него отродясь не было и что, если ему не изменяет память, она всегда была заперта. Таким образом, во всем доме оставалось одно-единственное место, куда ей так и не удалось проникнуть, – и Клер подумывала на следующей неделе вызвать слесаря, чтобы с его помощью наконец открыть тайну той комнаты.

Быть может, она в конце концов обнаружит там вещи, когда-то принадлежавшие матери. С тех пор как Клер обосновалась в Мандерли, она не нашла никаких следов матери – ни одной ее фотографии, ни одной личной вещицы. Она знала, что мать прожила в этом доме довольно долго, что она выросла здесь и здесь же воспитывала дочь. Однако складывалось такое впечатление, что все следы ее пребывания в этих стенах были тщательно стерты, словно после ее физического исчезновения кому-то захотелось уничтожить и связанные с нею воспоминания – все-все.

В ванной, на том же этаже, она открыла кран и плеснула себе на лицо холодной воды, потом посмотрелась в зеркало над раковиной и увидела в неоновом свете круги под глазами у своего отражения. Откровения Дамьена, в спальне, хлестнули ее, точно кнутом. Клер вспомнила свой детский кошмар – как она бежала по коридору, которому, казалось, не будет конца, и за нею гналось громадное чудище, пытавшееся сцапать ее и сожрать.

Даже став постарше, она не ложилась спать, не обложив кровать кучей всяких вещиц, безмолвных разноцветных хранителей, готовых сторожить ее сон и защищать от чудища, затаившегося в тени стенных шкафов или под кроватью. А еще она взяла себе в привычку кутаться в простыни – заворачиваться в своего рода кокон, оставляя открытым только нос, чтобы дышать, и частенько, проснувшись среди ночи, она чувствовала, что во тьме, совсем рядом, кто-то есть, однако она не смела и пальцем пошевелить, не то что потянуться и включить ночник, потому как боялась, что чудище схватит ее за руку.

Вывернет ее, сломает и сожрет.

Когда случалось такое, она засыпала, скованная ужасом, – и резко распахивала глаза только утром, когда ее комната мало-помалу согревалась светом нового дня и ей снова дышалось легко и свободно.

Но теперь она была уже далеко не ребенок. Перед тем как спуститься в гостиную, она вернулась в свою комнату, расположенную на верхнем этаже, достала мобильный телефон и проверила, не оставила ли тетушка, которая уже должна была вернуться из Египта, сообщения и не просила ли перезвонить ей как можно скорее. Месье Дюпре, само собой, предупредил тетушку о ее приезде, и Клер заранее знала, что́ скажут ей по телефону, когда она возьмет трубку. Слово в слово.

Почувствовав легкую головную боль, Клер решила перезвонить ей позже – и сунула мобильник в карман джинсов. Ночь обещала быть долгой. Отправиться спать у нее не было ни малейшего желания – по крайней мере, до тех пор, пока к ней снова не вернется душевный покой. Пройдя в гостиную, Клер направилась к книжным стеллажам, где хранились в основном энциклопедии и труды по истории. И достала книгу в кожаном переплете, показавшуюся ей очень знакомой, в отличие от остальных. То был сборник сказок с обшитой красной тканью обложкой, на которой, посередине, была нарисована деревянная избушка на опушке зимнего леса. Открыв сборник, Клер заметила на форзаце свое имя, выведенное корявыми буквами. Она вспомнила: это была ее собственная книга, и в ней содержались сказки, которые буквально зачаровывали и вместе с тем пугали всех детишек. «Кот в сапогах»[16], «Красная Шапочка»[17], «Гензель и Гретель»[18]…

Клер пролистала несколько страниц, и тут ее внимание привлек рисунок, на котором был изображен кричащий мальчик, свернувшийся калачиком на кровати. А из-под кроватной темноты тянулись крючковатые руки, готовые схватить его за ноги.

Бука.

Дамьен, верно, наткнулся на книгу этим вечером.

Только и всего.

Клер положила книгу на журнальный столик, оглянулась на окно – и вздрогнула: ей показалось, будто снаружи, за стеклом, промелькнуло что-то белое. Не сводя глаз с окна, она сдвинулась к камину и схватила кочергу.

Снаружи не было видно ни души – только освещенный уголок сада. О том, чтобы подойти поближе к окну, не могло быть и речи.

Что, если это Люка? Решил потехи ради ее напугать?

Может, он и разбудил Дамьена, пытаясь влезть в окно… Но в таком случае неужели он решил вскарабкаться по стене на такую высотищу? Неужели смог? Клер было схватилась за телефон, собираясь ему позвонить, но тут же передумала. Если это не он, то будет держать ее за сумасшедшую или посчитает, что с ее стороны это хитрая уловка – отчаянная попытка его вернуть.

Тогда, наверное, кто-то другой – при мысли об этом у нее ком к горлу подступил.

Чужак.

Тут она вспомнила про два кружка, которые заметила, когда ждала Люка в библиотеке, и в ее потрясенном воображении они вдруг превратились в стекляшки очков – очков скрючившегося под деревом человека, чьи стекла поблескивали в отсветах фонарей у входной двери. Человека, затаившегося в ночи и знавшего, что она одна.

Должно быть, он избавился от Люка до того, как тот успел дойти до своей машины. Вот почему она нигде не видела его и не слышала, как он отъехал.

И теперь чужак пытался забраться к ней в дом.

Хотя все двери были заперты, он мог запросто разбить окно. Мог уже проникнуть в дом и поджидать, чтобы наброситься на нее, когда она подойдет поближе.

С другой стороны, в Мандерли мог поселиться какой-нибудь незваный гость, который теперь решил избавиться от настоящей хозяйки дома.

Что, если он-то и обретался в запертой комнате?

Клер почувствовала приступ тошноты. Возникни он перед нею как из-под земли, кочерга не поможет. Скованная страхом, она даже не сможет пошевелить рукой, чтобы защититься.

Впрочем, не следовало поддаваться столь мрачным мыслям – надо было вновь собраться с духом и вспомнить доктора Минар, которая не уставала ей повторять: умейте отличать достоверные факты от мнимых, которые рисует ваше воображение, и не позволяйте фантазиям слишком далеко увлечь вас от действительности. Это Мишель договорилась о встрече с нею после того, как случайно наткнулась на рисунки Клер – те самые, что она прятала под шкафом у себя в комнате: большей частью это были жутковатые картинки, на которых чернявую женщину пожирало громадное чудище. Было трудно себе представить, что подобные картинки мог нарисовать ребенок, тем более маленькая девочка. Доктор Минар как близкая подруга Мишель опекала Клер до тех пор, пока ей не исполнилось двенадцать, но и потом она позванивала ей и справлялась о ее душевном состоянии. Между ними сложились самые добрые отношения – и после каждой консультации у Клер складывалось впечатление, что по крайней мере уж один-то человек точно проявляет к ней неподдельный интерес.

А Мишель, напротив, уделяла ей внимание лишь из чувства долга: она относилась к ней как к младшей сестре и никогда даже не пыталась вести себя по-другому. До того как Клер переехала к ней, она несколько лет жила одна в большой квартире в самом центре VII округа[19]. Клер так и не узнала, были ли у нее с кем-нибудь близкие отношения: ее тетушка, казалось, шарахалась от особей противоположного пола, порой производя впечатление, будто внутри у нее что-то творится и втайне от всех она старается вконец умертвить свою плоть.

Клер не раз пыталась подслушать их разговоры через дверь, будучи уверенной, что они говорят о ней, о ее внезапных переменах настроения, кошмарах и рисунках, до того жутких, что однажды Мишель взяла зажигалку и сожгла их, а пепел выбросила в мусоропровод.

Всего лишь отблеск на стекле, простой оптический эффект, замеченный краем глаза.

Не больше.

Все эти месяцы, проведенные вместе с Дэрилом Гриром, определенно помутили ее разум.

Дамьен мирно спал там, наверху. Люка вернулся к своим родителям и, как обещал, вечером ей позвонит. Потом они, возможно, встретятся. Она пригласит его к себе – и они будут спать вместе.

Да-да, так оно и будет. А все эти ночные страхи останутся всего лишь далекими воспоминаниями.

Клер включила телевизор, думая найти какую-нибудь развлекательную программу – повеселее, и вскоре наткнулась на реалити-шоу, участники которого должны были есть всякие гадости, чтобы заработать сотню-другую евро.

Она поудобнее устроилась на диване и на мгновение закрыла глаза – только на мгновение.

Голая белая нога ребенка, спрыгнувшего с кровати. Под кроватью кромешная тьма. Потом вспышка холодного света; после замедленного взрыва по стенам его комнаты расползалась тень; коридор, ведущий к настежь распахнутой двери, за которой мерцал слабый свет…

Клер проснулась в тот миг, когда что-то ударило в потолок – глухо, но явственнее, чем в первый раз, как будто там, наверху, уронили на пол что-то тяжелое.

И тут вдруг закричал Дамьен. Клер соскочила с дивана и кинулась к лестнице, чуть не поскользнувшись на паркетном полу.

Постель в детской была смята. Огромный комод рухнул на пол и разбился.

А Дамьен исчез. На ковре виднелись огромные следы – они вели к стенному шкафу, расположенному в глубине детской: это был шкаф с белыми деревянными створками, и она боялась его, когда была маленькая, – но там, внутри, чернела пустота, такая же, как под кроватью, куда она заглядывала чуть раньше. Клер окликнула Дамьена и отступила назад, не сводя глаз со шкафа, потом ухватилась за дверную раму и, выбежав в коридор, бросилась к лестнице, чувствуя, как все сильнее кружится голова.

В животе образовался горький ком – он подкатил к горлу, как только она представила себе, что могло случиться с Дамьеном.

Ну почему она ему не поверила? Она не сумела его защитить, а теперь поздно. Но от кого защитить? Клер снова содрогнулась, вспомнив, на что наткнулись ее глаза, – черные следы на полу, следы чудища, вылезшего из-под кровати. Но чудищ не существует, к тому же она не ребенок, да и тетка однажды преподала ей урок, когда она кричала у себя в спальне, отказываясь спать одна.

Но она никогда не кричала среди ночи просто так – а никто из взрослых никак не хотел ее понять.

И вот она обошлась точно так же с Дамьеном.

Клер сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и стараясь не упасть, чтобы не расшибить голову о каменный пол в вестибюле.

Влетев в гостиную, Клер, спотыкаясь, кинулась к дивану, схватила мобильник и стала звонить Люка. Но тут ее резко повело в сторону – чтобы устоять, пришлось опереться рукой о стену.

Люка ответил после третьего гудка, но Клер не успела проронить ни слова: у нее подкосились ноги и она рухнула без чувств на пол.

Голая белая нога ребенка, спрыгнувшего с кровати. Под кроватью кромешная тьма. Потом вспышка холодного света; после замедленного взрыва по стенам его комнаты расползалась тень; коридор, ведущий к настежь распахнутой двери, за которой мерцал слабый свет.

По коридору шла маленькая девочка – она кралась к двери, за которой слышались крики и глухие удары вперемежку со скрежетом. Девочка приоткрыла дверь и с опаской заглянула в комнату. Посреди комнаты стояла кровать под балдахином – на ней, распростершись на матрасе, лежала совершенно нагая женщина с длинными, вьющимися волосами. А над нею навис чудовищный зверь, тоже голый, невероятно мускулистый, похожий на медведя, только без шерсти.

Удерживая несчастную за обе руки, чтобы она не ускользнула, зверь припал пастью к ее животу и, коснувшись кожи, крепко сомкнул челюсти.

Несчастная вскричала, из раны у нее потекла темная вязкая жидкость. Зверь-бука, придавливая ее к кровати, все крепче сжимал ей бедра своими ножищами, и каждый его натиск отдавался по комнате так, что она ходила ходуном.

Замерев на пороге комнаты, девочка вскрикнула. Тут зверь-людоед повернулся к ней и воззрился на нее своими красными глазищами со вращающимися, как волчки, зрачками. Следом он раскрыл пасть, обнажив бессчетные острые зубы; нижняя часть морды у него была в крови несчастной, и несколько капель ее крови с металлическим звуком упало на пол.

Девочка с силой, на какую только была способна, захлопнула дверь и побежала по коридору прочь. А у нее за спиной по стенам заметались тени чудища, бросившегося за нею вдогонку.

Но не успела она добежать до своего убежища, как почувствовала нижней частью спины жар его дыхания.

Клер поднялась и, качаясь из стороны в сторону, какое-то время стояла так в недоумении, пытаясь понять, где находится.

Детский кошмар. И впервые ужасающе четкий. Картина, которую она столько раз воспроизводила в своих рисунках, не была плодом ее воображения.

То было воспоминание.

Затаившись в шкафу – в бывшей ее детской, Дамьен сидел как на иголках. Когда Клер влетела в комнату, он, едва сдерживая смех, решил подождать, когда она подойдет ближе, чтобы наброситься на нее. Во всяком случае, со старшей сестрой такое всегда срабатывало. Подобно большинству впечатлительных и пугливых детей, Дамьен любил пугать людей. Но в этот раз все пошло не так, как он ожидал, – от долгого, неподвижного сидения у него по ногам уже пошли мурашки.

Потеряв терпение и сознавая свою глупость, он решил пойти поискать Клер и извиниться.

Она находилась в гостиной первого этажа и неотрывно глядела на стену перед собой. Не смея ее окликнуть, он сошел вниз по лестнице и осторожно взял ее за руку.

Постояв какое-то время в полном недоумении, Клер наконец поняла, кто рядом с нею, – и опустилась перед мальчуганом на колени, схватив его за обе руки.

– Послушай, Дамьен, – проговорила она тихо-тихо. – Тут совсем небезопасно, в доме что-то есть, и оно хочет нам зла, ты знаешь это не хуже меня, так что оставаться здесь больше нельзя… Я выведу тебя во двор, и ты меня там подождешь, ладно?

Мальчуган ничего не ответил. Он старался как можно реже смотреть на Клер. Лицо у нее было красное-красное, а выражение его пугало. Потом, она сжимала его крепко – очень крепко…

Вдруг он забился в истерике, а потом закричал, поскольку она не хотела его отпускать.

Резким движением Клер отвесила ему оплеуху – и Дамьен упал на каменный пол. Потом поднялся, несколько оглушенный, и бросился к входной двери – с трудом открыл ее и что есть сил побежал по лужайке прочь. Он знал дорогу. К тому же мальчик он большой – не заблудится, не испугается.

Дамьен добежал до первых деревьев в глубине сада, затем пролез через большую дыру в решетчатой ограде. И выбрался на грунтовую дорогу, частично пролегавшую через лес, но, пройдя два десятка метров, остановился, потрясенный открывшейся его взору картиной, которая при дневном свете, однако, не внушала, казалось бы, никаких опасений.

Но ночью – совсем другое дело.

Он продвигался дальше, выставив руки вперед, чтобы ветки не хлестали по лицу.

И тут услышал за спиной хруст, прежде чем его кто-то схватил за руку.

Он обернулся – завопил во все горло.

И, увидев застывшее лицо Клер, испугался так, как не испугался бы даже при виде людоеда, вампира или оборотня.

Клер вернулась в сад и припала спиной к стволу дерева, схватившись рукой за живот. Ее согнуло в три погибели и вытошнило на траву, потом она утерла рот рукой и, когда, подняв голову, двинулась обратно к дому, заметила у подъезда незнакомый силуэт.

В слабом освещении входной двери ей не удалось разглядеть, кто это мог быть. Незнакомец же, заметив ее, широко махнул и кинулся ей навстречу. Когда он попал в свет фонарей, она, к своему облегчению, узнала его. Это был Люка. Вот только вернулся он поздно, слишком поздно.

Подбежав к ней, он прижал ее к груди.

– Ну как ты, Клер? – спросил он, едва переведя дух. – Я примчался сразу, как только смог… Скажи, что случилось?

Вконец обессиленная, она разрыдалась и еще крепче прильнула к нему, вбирая в себя его уверенность, замешанную на запахе пота и аромате туалетной воды «Хьюго Босс». Она так ждала этого мгновения, что ей хотелось, чтобы оно никогда не кончалось.

– Здесь все и произошло, – проговорила она глухим голосом, потому что прижималась ртом к его груди. – И я все видела… Люка, она умерла в этом доме, они все обманывали меня с самого начала…

– Кто умер? Ты о ком?

– Он все еще здесь и теперь ищет меня… Даже хотел сорвать злобу на Дамьене!

– На Дамьене? Но, черт возьми, Клер, я ничегошеньки не понимаю, о чем ты говоришь!

– За него не беспокойся, сейчас ему ничто не угрожает. Я никогда не сделала бы ему ничего плохого, просто ему нужно было бежать из дома…

– Ты что, хочешь сказать – он не дома, а где-то бродит?

Клер упала на колени и обхватила лицо руками. Люка, не зная, что делать, присел рядом.

– Клер, где Дамьен? – прошептал он ей на ухо. – Скажи наконец, прошу тебя.

– Я уже сказала – ему больше нечего бояться, а если кого и нужно оберегать, так это меня!

Клер уткнулась лицом ему в плечо, провела рукой по земле и схватила большой камень с острым концом.

– Может, стоит предупредить Ванессу, как думаешь? Я могу ей позвонить, если хочешь, она сообразит, что делать, раз Дамьен сбежал…

Клер ничего не ответила – только сжала камень, да так крепко, что его острый конец проткнул ей кожу и у нее по запястью потекла кровь. Она прижала окровавленную ладонь к губам Люка – он непроизвольно оттолкнул Клер, ударив ее в плечо, и она откинулась назад.

Он вскочил на ноги и стал утирать губы рукой, испуганно глядя на окровавленные кончики своих пальцев. Клер тоже встала, зачарованно глядя на лицо Люка в лунном свете и отчетливо различая контуры губ и часть подбородка, испачканного ее кровью. Однако его взгляд никак не вязался со всем остальным: она не видела в нем холодной решимости хищного зверя из своих кошмаров.

– А теперь уходи, – проговорила Клер, отпрянув на несколько шагов.

Не дав ему времени ответить, она молча пошла прочь – и по мере того как отходила все дальше, ее силуэт становился все темнее, пока совсем не растворился во мраке, окутавшем Мандерли.

Дамьен сидел под деревом метрах в двух от тропинки, сжавшись в комок и упираясь головой в колени. По его хрупкому тельцу пробегала дрожь, лицо уже припухало от кровоподтеков, а икры саднило от многочисленных царапин. Когда перед ним внезапно вырос Люка, мальчуган чуть отпрянул, заметив запекшуюся кровь у него на подбородке и щеках.

– Ничего страшного, не бойся, я просто упал и малость поранился, – сказал Люка, утираясь рукавом куртки. – Ну и рожи у нас с тобой, а?

Дамьен расплакался и бросился ему на грудь.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – прошептал он. – Хотел только немного поиграться, понимаешь?..

– Понимаю, Дамьен, ты тут ни при чем. Но все уже позади, я отвезу тебя домой.

Люка встал, держа мальчика на руках. А когда вернулся на дорогу, ему показалось, что где-то рядом шевельнулись ветви деревьев.

Клер уткнулась лицом ей в живот и наблюдала, как она разговаривает с водителем, улыбается и смеется, и этот голос ласкал ей слух. Когда она спросила, куда они едут, мать, гладя ее по головке, ответила, что они едут далеко, очень далеко – туда, где их никто не найдет, что теперь они будут вместе, всегда… И Клер успокоилась, пригревшись на солнышке, которое, пробиваясь сквозь стекло, грело ей щеки и веки.

Пока их не накрыла огромная тень.

Пока лицо матери не исчезло совсем, превратившись в черную пустоту, силившуюся проникнуть к ней в душу.

У нее разболелась голова; вокруг беспрестанно метались тени; пол под тяжестью шагов, казалось, продавливался. Даже стены стали другими: они как будто расцветились яркими красками – отчего создавалось впечатление, что потолок приподнялся, – и как будто раздвинулись.

Незнакомая девочка стояла в коридоре. Клер хотела позвать ее, но она побежала к комнате матери – дверь туда теперь была распахнута настежь.

Комната утопала в ярком сиянии, но этот свет ни от чего не отражался. На постели, посреди комнаты, лежала Элизабет. Одна ее рука, белая-белая, неподвижно свисала с кровати, живот походил на впадину, заполненную чем-то вязким.

Клер различала мельчайшие черточки ее лица, бесцветные неподвижные глаза, приоткрытый рот, длинные-предлинные волосы, подобные чернильным волнам, захлестнувшим матрас; это лицо она узнала только по старым фотографиям, а теперь оно казалось застывшим и пугало. И все же она ее нашла. И могла к ней прикоснуться, обнять ее, вдохнуть в нее жизнь, чтобы она снова могла дышать.

Тишину нарушил глухой рык – он казался всеохватывающим и заполнял все вокруг: комнату, дом, близлежащие окрестности – и даже докатывался до неба, которое проглядывало в окне и казалось пунцовым.

Девочка повернулась к ней лицом – по ее щекам текли слезы, оставляя на них блестящие дорожки.

– Он вот-вот вернется, – прошептала она. – Не хочу, чтобы он нас сцапал!

Клер обвела взглядом комнату и остановила его на черном провале под кроватью. Он выбирался оттуда, только оттуда, всегда. Девочка потерла глаза рукой и бросилась в коридор. Клер поглядела ей вслед, даже не пытаясь угнаться за нею. Да и ни к чему: ведь она знала, что произойдет дальше. Ей нужно оставаться там и ждать его. Чтобы покончить с этим раз и навсегда…

Она взяла мать за руку и задержала взгляд на ране у нее на животе – в том самом месте, где алчные зубы вспороли ей плоть. Рука у нее была еще теплая. Впрочем, недолго. И снова она опоздала. В своих детских снах она всегда опаздывала.

Из-под кровати послышалось сиплое дыхание – дыхание голодного зверя. Клер отпрянула, вскричав в тот самый миг, когда из тьмы возникли две громадные лапищи – они схватили Элизабет за ноги и с силой сбросили на пол – головой вперед, с жутким треском ломающихся костей.

Она и глазом не успела моргнуть, как труп исчез во тьме. Клер припала к стене и осторожно двинулась вдоль нее, нащупывая дверь. Но грязная стена казалась бесконечной…

И тут перед нею возникла огромная фигура буки, заслонив все перед глазами. Клер безропотно поняла, что от этого кошмара она нипочем не очнется, – и провалилась в бездну красных глазищ со вращающимися, как волчки, зрачками, позволив его горячему телу поглотить ее бедра, живот, грудь, шею, нижнюю часть лица, глаза, воспоминания, надежды, душу – все целиком…

Мандерли пятнадцатью годами раньше

Накануне своего седьмого дня рождения она удобно пристроилась в постели с толстой книжкой сказок в руках, когда к ней вошла, что-то напевая, Элизабет, ее мать, – и с оглядкой, чтобы не помять платье, присела рядышком. Она надушилась любимыми духами, и Клер, закрыв глаза, упивалась их ароматом.

И думала о розах… розах, а еще о том, как она пойдет в сад, нарвет этих самых роз и вплетет их в свои волосы.

Клер полистала книгу – и тут наткнулась на рисунок, на котором были изображены маленький мальчик и бука. Мать, заметив это, чуть скривила губы.

– Будешь зачитываться подобного рода книжками, тебе и дальше будут сниться кошмары… потом, сама знаешь, я от этого не в восторге…

Мать поцеловала ее в щечку и отложила книжку на ночной столик. Она была такая красивая сегодня вечером. Чуть-чуть подведенные глаза, а сережки так и сверкают при большом свете.

– Ладно, уже пора спать, дорогая, тем более что завтра, если помнишь, нас ждет много дел.

Под дверью спальни, на полу, мелькнула тень – и тут же скрылась.

– Ты же знаешь, он существует, – прошептала Клер. – Бука… И это никакие не сказки.

Элизабет сделала вид, будто ничего не расслышала, и укрыла ей плечи одеялом.

– Может, посидишь со мной еще немного?

– Нет, уже поздно, Клер, и тебе давно пора спать.

Девочка заплакала. У нее это выходило легко. Причем по любому поводу. Мать, выказывая полное равнодушие к слезам дочери, закрыла окно в комнату, остававшееся на ночь приоткрытым. И Клер поняла – в этот раз ее не удержать даже слезами.

– Я оставлю включенным ночник, хорошо? – сказала мать, стоя перед нею.

Потом улыбнулась напоследок и выключила большой свет.

– Ты проснешься, дорогая, уже взрослой девочкой. Семь лет – возраст вполне сознательный…

Элизабет направилась к двери, и Клер провожала ее взглядом до тех пор, пока та за нею не захлопнулась.

Оставшись одна в полутьме спальни, Клер напрягла слух, силясь услышать малейший шум за дверью, потом нащупала под подушкой большой нож, который прятала там, чтобы отбиваться от чудищ, таившихся в темноте. Тех из них, что отважатся подойти к ней слишком близко, она искромсает в клочья, как бумагу, а после выбросит в камин.

Пусть себе горят.

Услышав смех, она выбралась из-под одеяла и приоткрыла дверь. В дальнем конце коридора, у своей комнаты стояла мать. А над нею нависал здоровый дядька в коричневой куртке – и покусывал ей шею.

Клер спряталась в тени, чтобы ее не заметили.

Дядька – она видела его только со спины – запустил свою ручищу матери под платье. Элизабет что-то шепнула ему на ухо, и он втолкнул ее в комнату, захлопнув за собой дверь.

Мгновение-другое девочка стояла не шелохнувшись. Она помышляла лишь о том, чтобы поскорее нырнуть обратно в постель и больше оттуда не высовываться. А завтра все будет хорошо, все забудется – они с мамой спустятся в сад и съедят по огромному куску именинного торта, сидя вдвоем на красивой подстилке – прямо на траве.

Вдруг послышались глухие удары и скрежет. Клер шла на цыпочках. Разум уговаривал ее вернуться, но ей хотелось узнать, почему мать ее обманула – почему впустила в дом чужака.

Она тихонько приоткрыла дверь, придержав ее рукой. И тут у нее вырвался безмолвный крик: она увидела нагое тело, жавшееся к обнаженному телу матери, раскинувшемуся посреди постели, – мужчина держал ее за шею, а она стонала.

Клер в ужасе бросилась обратно к себе, спряталась под одеялом и крепко-крепко зажмурилась, чтобы не думать о том, что только что видела. Она надеялась, что эта картина исчезнет так же, как следы дождя, стекающего струями по оконному стеклу.

Завтра все пройдет. Завтра утром придет мама и разбудит ее, как обычно, и позовет завтракать вместе с нею.

И все будет как прежде.

Она плакала долго-долго, пока не выплакала все слезы. А потом, едва заснув, встретилась с чудовищем во сне – за поворотом коридора: оно выскочило из тени, пытаясь схватить ее за ноги, чтобы сделать что-то плохое. Она что было сил рванула сквозь узкое пространство, казавшееся почему-то нескончаемо длинным, и добежала до двери в свою комнату в то мгновение, когда ее лодыжки обдало чьим-то горячим дыханием…

Она проснулась в ужасе, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. На первом этаже хлопнула дверь. Снаружи, на гравийной дорожке, послышались шаги, а потом – шум отъезжающей машины.

Уткнувшись все еще заспанными глазами в стену, она снова услыхала шаги, но в этот раз они приближались к ее комнате, – кто-то шел крадучись, стараясь, чтобы его не было слышно. Сердце едва не выскочило из груди, когда со скрипом открылась дверь. Но в этот раз у нее было с чем постоять за себя. Она сунула руку под подушку, схватила нож за рукоятку и подтянула его к груди.

Тебе нечего бояться.

Ты же теперь взрослая.

Клер все крепче сжимала нож и, слыша, как он в темноте подходит все ближе, думала только об одном – как бы ударить чудище по-настоящему, изо всех сил, чтобы на сей раз поразить его в самое сердце.

Сова, пролетавшая десятью метрами выше, вдруг застыла, точно пораженная молнией, рухнула вниз и ударилась о кровлю Мандерли.

Разбившись вдребезги, она скатилась в кусты мяты, и те поглотили ее, точно прорва.

Луиза

Свет в номере 11 только-только погас.

Луиза Дусе, сидевшая за рулем машины, прекрасно знала, что означает столь резко наступивший мрак. Патрику, ее мужу, вот уже на протяжении пятнадцати лет нравилось предаваться любви в темноте.

По лобовому стеклу забарабанил мелкий дождь, и Луиза включила дворники, не представляя, как долго еще придется ждать. Ей нестерпимо хотелось в туалет, но, с другой стороны, она не могла рисковать, иначе пропустила бы, когда он выйдет из номера со своей бабенкой, и не увидела бы выражение его лица, когда он наткнется на припаркованную на стоянке машину, в которой будет сидеть она.

Вообразив себе такую сцену, она даже испугалась. Ведь в глубине души она не представляла, как он себя поведет. Она боялась увидеть кого-то совсем чужого – человека, которого на самом деле никогда не знала.

Что же еще он от нее скрывал?

Довольно ничтожного пустяка – и мир обрушится в тартарары.

Луиза работала в небольшом магазине тканей, в центре Нанта. После полудня у нее начались невыносимые приступы головокружения, и во второй половине дня начальник отпустил ее домой отдохнуть. Едва придя к себе, она прилегла на диван и забылась сном и проспала так, пока Патрик не разбудил ее, когда открывал входную дверь, – на дворе уже был вечер. Думая, что он один в доме, Патрик, даже не потрудившись включить свет, позвонил по мобильному телефону той бабенке и сказал, что будет ждать ее в условленном месте, как обычно, и у них будет целых два часа свободного времени до того, как вернется жена. Отключив телефон, он прошел мимо дивана, не обратив на Луизу никакого внимания, как будто она сделалась невидимой. Он был настолько уверен, что она вернется домой только после восьми, как обычно, что даже не заметил ее, хотя она находилась в каких-нибудь трех метрах от него.

Не говоря ни слова, Луиза дождалась, когда он выйдет из дома, спешно оделась и отправилась следом за ним в гостиницу в промышленной зоне, где припарковалась в дальнем конце стоянки, чтобы проследить, как он беспечно зайдет в номер; она сгорала от стыда. И от унижения.

Из окна своей конторки за нею наблюдал портье. Луиза дала понять, что кого-то ждет, и он, усевшись обратно на стул, уткнулся в газету.

Да, она ждала, потому что только это ей и оставалось: храбростью она не отличалась – и не могла ворваться в гостиницу, разнести дверь к ним в номер и поднять яростный крик при виде их обнаженных тел в постели. Ей претила сама мысль об этом.

Из номера на первом этаже вышли два паренька. На вид им было лет шестнадцать-семнадцать; они оба направились к мотороллерам, припаркованным на тротуаре, потом поцеловались в губы и разъехались в разные стороны. Луизе эта сцена показалась трогательной, и, подумав о своем сыне, Антуане, который был с ними примерно одного возраста, она решила, что, если вдруг он влюбится в другого мальчишку, ему не придется встречаться с ним в гостиницах.

Она знала – ее считали старомодной, все потому, что ей не удавалось подобрать правильные слова или жесты, чтобы доказать обратное. И это никто даже не пытался понять.

Но, как бы то ни было, Антуан любил девчонок, и никаких проблем в этом смысле у него не возникало.

Луиза включила радиоприемник и наткнулась на фрагмент джазовой композиции – похоже, в исполнении Колтрейна[20]. Она пристально посмотрела в зеркало: лицо бледноватое, в разводах от отсветов неоновых огней гостиницы… под припухшими от слез глазами круги… волосы пепельного цвета забраны в привычный простенький хвост.

Ее бывшей соседке, Патрисии Комб, муж не один месяц изменял с девицей, которой было от силы двадцать два года. Луиза вспомнила, что было, когда об этом узнали в районе, – как соседи без устали шептались, беззастенчиво пялясь на нее, когда она шла по улице или куда-то заходила.

Не приведи господи, чтобы и с нею случилось такое.

Пока она сидела вот так, погруженная в свои мысли, открылась дверь гостиничного номера, и Патрик, с курткой в руке, неспешно направился к машине. Луиза не сводила с него глаз. И снова, уже второй раз за этот день, он прошел мимо, так и не заметив ее.

Ей вдруг захотелось расплакаться, догнать его и поколотить, орудуя кулаками без устали до тех пор, пока у него не посинеет кожа. Но она так и не сдвинулась с места, потому что знала – Патрик не обращал на нее никакого внимания, если только она, по привычке, не путалась у него под ногами. Он вычеркнул ее из их до боли предсказуемой жизни – в его глазах она просто не существовала. Когда же это началось? И почему она раньше ничего не замечала, при том что он всегда был смыслом ее существования?

Она дала ему время вырулить на скоростную автостраду. Скоро он спокойно приедет домой, привычно войдет в их пустое жилище, усядется на диван, включит телевизор. И будет ждать, когда она вернется с работы, поцелует его без лишних вопросов – как прошел день? – а потом направится в кухню готовить ужин.

Луиза решила подождать еще немного. Ей хотелось застукать ее, посмотреть, что она собой представляет. Странно, что она не вышла вместе с Патриком… Что она делает одна в номере? Часто ли они встречались в этой убогой гостинице? И давно ли?

Может, он водил шашни и с другими женщинами?

Здесь?

У них?

Луиза сидела как на иголках – ей хотелось посигналить, чтобы она поскорее вышла.

Любовнице Патрика было лет сорок, немного худощавая, одета в коричневый жакет и джинсы. Поначалу, увидев ее, Луиза удивилась. Не такая уж молоденькая, как ей думалось, и выглядит простовато – на такую на улице даже не взглянешь.

В каком-то смысле Луизе хотелось, чтобы она была хотя бы чуточку посмазливее. Патрик не стал бы путаться с подобной серой мышкой, если бы не питал к ней хоть маломальского чувства; серая мышь могла бы запросто сесть к нему в машину, ни перед кем не смущаясь.

Луизе стало противно от собственных мыслей. Между тем незнакомка поравнялась с ее машиной – и тут их глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась, и в ее улыбке, явно напускной, Луиза увидела боль – страдание женщины, которая, выйдя из номера убогой гостиницы, снова стала одинокой, потому что ее в очередной раз оставил любимый мужчина.

Снедаемая любопытством, Луиза решила проследить за незнакомкой до самого ее дома – маленького домика в Сент-Люс-Сюр-Луар в восточном пригороде Нанта. Луиза остановилась чуть дальше по улице и подождала, когда женщина зайдет к себе, после чего она вышла из машины, прошла через сад и, встав у окна гостиной, увидела, как та сняла с себя обувь и упала в кресло, обшитое коричневой тканью.

Ни мужа, ни детей.

Чувствуя неловкость за свое любопытство, Луиза прочла имя незнакомки на почтовом ящике. Ее звали Изабелла Пальфре. Вроде как живет одна, подумала Луиза, тогда почему встречается с Патриком в гостинице, а не у себя?

Наверняка так хотел Патрик. Чисто по-женски Луиза почувствовала, что эта женщина отдала бы все на свете, чтобы провести с ним хотя бы мгновение у себя дома. И упрекать ее за это Луиза, в конце концов, была не вправе. Эта Изабелла не вызывала у нее ни малейшей ревности. Патрик, ясное дело, ни за что не бросил бы ее ради такой, как она. Только ей, Луизе, суждено спать рядом с ним каждую ночь. И спустя пятнадцать лет брака только это имело значение, по крайней мере в ее глазах.

В глазах остальных это вряд ли что изменит. При условии, если она забудет все, что видела. А это не так уж трудно. Ведь Луиза Дусе сызмальства привыкла забывать все плохое.

Припарковавшись у своего дома, Луиза еще долго оставалась в машине и смотрела на освещенные окна первого этажа, прежде чем наконец решилась встретиться с мужем лицом к лицу.

Патрик сидел на диване и, потягивая пиво, смотрел по телевизору местные новости. Луиза сняла пальто, подошла к нему и поцеловала.

Воротничок его сорочки все еще пах туалетной водой, которую она ему подарила на день рождения.

– Как ты себя чувствуешь, золотко? Ты что-то бледненькая сегодня, – сказал он, погладив ее по щеке.

– Да все нормально, просто устала немного, – ответила она, стараясь как можно реже смотреть ему в глаза.

По телевизору диктор вещал об исчезновении местного подростка Оливье Гранже, которому едва исполнилось пятнадцать лет. Спешно отправленный на место происшествия корреспондент сообщил, что следователи уже связывают это дело с другими необъяснимыми случаями исчезновений – в частности, четырех мальчиков и двух девочек примерно того же возраста, чьи портреты появились на экране в сопровождении кадров поисковой операции, пока, впрочем, не давшей сколь-нибудь ощутимых результатов. Луиза содрогнулась, вспомнив об Антуане, который остался ночевать у своего приятеля, жившего где-то в центре Нанта. Сперва она все никак не решалась ему позвонить – чтобы удостовериться, что с ним все в порядке, но потом, в конце концов, передумала и вышла в кухню.

Ей не хотелось, чтобы Патрик заподозрил неладное, так что у нее был только один выход – держать себя в руках и не подавать вида, что бы там ни случилось. Она достала из холодильника остатки жаркого, приготовила на гарнир фасоль, и они вдвоем поужинали перед телевизором, где показывали фильм. Патрик по привычке жадно проглотил мясо, не отрываясь от экрана и совершенно не смущаясь того, что сидит рядом с нею после всего, что содеял час назад. Наверное, он уже привык, подумала Луиза, чувствуя, как у нее скрутило живот… наверное, это стало для него самым обычным делом, и угрызения совести его давно не гложат…

И хуже ничего не придумаешь: все было как обычно – семейный вечер, такой же, как тысячи других, только теперь она ненавидела его за то, что он разом разрушил обыденность, к которой она давно привыкла.

Чего же ему еще надо? Неужели он любит эту Изабеллу? Неужели хочет перебраться к ней? Может, как раз сейчас он сидит и думает, как сообщить эту новость.

При мысли об этом Луиза подавилась – и глотнула воды.

Она представила, как эта бедняжка обедает в одиночестве в своем неказистом доме, и ей стало лучше. По крайней мере, можно спокойно доесть ужин.

Луиза закончила мыть посуду, и, сославшись на мигрень, отправилась спать пораньше. Лежа в одиночестве в их темной спальне, она наконец разрыдалась, потому что ждала возможности снять напряжение с той самой минуты, как вернулась домой, – ждала как избавления.

Щеки ей ласкал задувавший в окно свежий ветерок, насыщенный запахом влажной травы. Ей хотелось дышать и дышать, чтобы вобрать в себя весь воздух с улиц, отобрав его у других обитателей города. Заставив их тихо задыхаться.

Лужайку перед домом освещали фонарики из кованого железа по обе стороны подъездной дорожки. В особняке напротив – через улицу, Марион Леруа стояла у себя на кухне со стаканом в руке.

Луиза и Марион были добрыми подругами. Бенжамин, старший ее сын, был ровесником Антуана, а Зое, младшая дочь, и впрямь походила на маленького ангелочка, такого очаровательного, что Луиза даже сожалела, что у нее нет столь очаровательной дочурки. Луизе вдруг захотелось побежать к ней и все рассказать, чтобы снять с души груз. Но она знала – ей не хватит сил. Да и потом, не могло быть и речи, чтобы об этом узнали другие.

Снова почувствовав тревогу, она прижала руку к груди и прислушалась к своему дыханию. Оставаться в этом доме больше нет сил – надо бежать. Сумочка лежала на стуле в глубине комнаты, она взяла ее, а походя захватила из шкафа туфли с черной жакеткой. Чтобы ненароком не попасться на глаза Патрику, она решила вылезти в окно, при этом ее разбирал смех: уж слишком нелепо все это выглядело… В гостиной у Леруа находился какой-то мужчина – Луиза его не знала. Марион сидела за обеденным столом и что-то говорила ему с нескрываемым раздражением, широко размахивая руками. Луиза постеснялась справиться, все ли у них в порядке, вместо этого она прокралась к своей машине – и рванула с места, молясь, чтобы Патрик случайно не оказался у окна, поскольку она знала, что долго не устоит – и поддастся на его уговоры.

На улицах по всему кварталу было тихо – прохожие попадались ей по дороге лишь изредка. Куда ехать в столь поздний час, она понятия не имела, но ей было без разницы. Главное – ехать, не останавливаясь, чтобы убраться подальше.

Главное – не повернуть обратно.

Патрик вот-вот зайдет в спальню и увидит: кровать пуста, а окно распахнуто. Сперва он, конечно, подумает, что ее похитили, тем более после всех этих детективных сериалов по кабельному телевидению. А то, что она могла уехать куда-то без предупреждения, он не мог представить себе ни на секунду.

В конце концов, он сам напросился. Так что пусть страдает.

Так Луиза добралась до Ла-Рошели, где прожила первые двадцать лет своей жизни, пока однажды не повстречалась с Патриком на вечеринке у общих друзей; этот город она любила всем сердцем, не то что какой-то там Нант.

Она остановилась в маленькой гостинице на берегу моря. Номер был чистенький, хоть и несколько старомодный. Она прилегла на постель, хотя знала, что ночью не сомкнет глаз, потом со щемящим сердцем подошла к окну, сознавая, что находится всего лишь в паре кварталов от дома, где когда-то жила со своей матерью и сестрой Беатрис.

Беатрис… Как же давно она не видела ее – только слышала голос, и то изредка!

Насколько ей было известно, Беатрис жила все там же – в Нормандии и мало-помалу приходила в себя после трагической истории, внезапно случившейся в ее жизни в конце ноября, – когда не стало Сержа, с которым она встречалась несколько лет: его нашли на улице с простреленной головой. С тех пор за это преступление так никого и не задержали – как говорится, концы в воду.

Когда Луиза узнала о случившемся от матери по телефону, она даже не удивилась, хотя ей казалось, что такого не может быть. Она видела Сержа всего лишь два-три раза, но и этого хватило с лихвой, чтобы понять – он снова взялся за грязные делишки, за которые уже раз отсидел тюремный срок. Во время одного из их последних разговоров Беатрис сказала, что знает, кто убийца, вот только у нее нет никаких доказательств, и что она будет искать их до тех пор, пока не выведет злодея на чистую воду. Луиза, беспокоясь за сестру, не раз приглашала ее к себе в Нант хотя бы на несколько дней, чтобы малость развеяться, но Беатрис всегда отказывалась. Казалось, в ней проснулась такая неукротимая злость, что она постепенно изменила ее личность до неузнаваемости, и спорить с ней было совершенно бесполезно. Потеряв всякую надежду, Луиза больше не настаивала. Они всегда были разными. Беатрис была себе на уме и к тому же старалась избегать любой ответственности. Даже той, какую было никак не избежать. Не будь они сестрами, им вряд ли когда выпал бы случай встретиться и оценить друг друга по достоинству. Шестнадцать лет назад Беатрис уехала из Ла-Рошели и даже не скрывала от Луизы то, что думала о жизни, которую сама себе выбрала; о приспособленчестве, в котором находила для себя удовольствие; о Патрике, которого ненавидела всей душой, хотя даже не пыталась познакомиться с ним ближе…

Примечания