«Обещаю, вы полюбите Ривера, даже несмотря на то, что он лжец, отвратительный друг, неопытный водитель и ужасный танцор. Он смешной, и он настоящий».
Эми Лонхарт, автор бестселлера «Виновата ложь»
«Когда начинаешь читать эту книгу, появляется ощущение, что завел нового друга».
Маркус Зусак, автор бестселлера «Книжный вор»
«Ох, как мне нравятся истории, где герой сам себе усложняет жизнь и пытается выбраться из неприятностей. Дана Реинхардт написала очаровательную, трогательную, уморительную книгу о том, как большая ложь может раскрыть правду о себе самом».
Лаура Макнил, автор книги «Темные воды»
«Остроумный, уморительный, притягательный роман о том, как найти себя. Рекомендую!»
Адам Сильвера, автор бестселлеров New York Times
***
Посвящается Даниелю.
Удача, судьба – какая бы сила ни свела нас вместе, я благодарна за каждый день, проведенный с тобой
Глава первая
До того дня, когда Пенни Броквэй бросила меня прямо посреди озера в Эхо-Парке, я не верил в судьбу.
Прежде чем вы начнете представлять, как я в черном похоронном мешке опускаюсь на дно грязного водоема, уточню: девчонка бросила меня в том смысле, что порвала со мной, взяла мое сердце и растоптала тяжелыми ботинками, которые так ей нравились, а потом села за руль своего внедорожника, переехала его, собрала ошметки и выкинула в помойку.
Мы взяли водный велосипед.
Педали крутил я.
О водных велосипедах мы узнали от ее лучшей подруги Ванессы, рассказавшей Пенни, что на них можно заехать на середину озера в Эхо-Парке, а ведь это так романтично – сидеть в центре озера вместе с любимым человеком.
Сам я так не думал, но Пенни этого хотелось, а с Пенни было здорово делать все что угодно. Смотреть, как она расчесывает волосы. Завязывает ботинки. Выдувает пузырь жевательной резинки без сахара. Мне не надо было сидеть в лодке посреди какого-то искусственного пруда, чтобы чувствовать себя тепло и уютно рядом с Пенни. Я был не менее счастлив, когда сидел на заднем крыльце ее огромного дома и наблюдал за тем, как ее трехногий пес играет с мячом, или присматривал вместе с Пенни за ее толстым младшим братом Беном.
Но Пенни захотелось покататься на одной из этих проклятых лодок. Я должен был отказаться, но не сделал этого. Потребовалось четыре месяца, чтобы выбрать подходящую субботу для поездки в Эхо-Парк; приехав туда, мы сорок пять минут прождали лодку, наконец нам дали красный водный велосипед, мы забрались в него, я начал крутить педали, выехал на середину озера, и там-то она и сказала: «Рив…» После чего глубоко вздохнула и тоскливо посмотрела на пристань, где я заплатил двадцать долларов подростку в дурацком жилете за честь взять напрокат лодку, в которой моя подруга собиралась меня бросить. «Я так больше не могу».
Самое забавное, что я тогда подумал: «Но ведь педали-то кручу я».
Дальнейшее было как в тумане. Некоторые люди утверждают, что в трагические моменты пережили внетелесный опыт, разглядывая сверху миниатюрную копию самих себя. Другие чувствовали, будто находятся под водой, где все двигалось как в замедленной съемке. А я? Мое тело превратилось в кусок льда, голову охватило пламя. Я был словно отвергнутый всеми супергерой, обладавший бесполезной саморазрушительной силой.
Конечно, Пенни сказала что-то еще. Наверняка. Но сколько бы ни прошло минут или, быть может, часов, поскольку солнце переместилось: изменился свет на воде, – в общем, сколько бы ни прошло времени между тем, как она сказала «Я так больше не могу» и «Просто ты не тот человек, которого я заслуживаю», в этот промежуток я не слышал ничего. И вряд ли слова Пенни живут где-то внутри меня, как в «черном ящике» самолета, записывающем всю важную информацию, поскольку искал я тщательно. Я практически медитировал на это, но слышал только тишину.
– И какого же человека ты заслуживаешь, Пен? – должен был спросить я низким голосом с аргентинским акцентом, этак по-мужски, но вместо этого проквакал фразу, будто лягушка. В тот момент со мной что-то произошло, и мне было сложно говорить.
– Кого-то… не знаю. – Пенни снова посмотрела на пристань. Может, того парня в жилете? Может, она думала, что заслуживает его? Продавца билетов на «романтические» водные велосипеды, где умирает любовь? – Кого-то… у кого больше интересов.
– Больше интересов?
– Больше… не знаю… просто больше…
Обычно Пенни была сообразительной, находчивой и остроумной. Я видел, что сейчас ей трудно, и это было хорошо: значит, она не репетировала свои слова, и я мог надеяться, что Пенни говорит в порыве эмоций.
– Больше?
– Рив, перестань на меня давить.
Лучше бы мы взяли обычную гребную лодку. Я бы выкинул весла. Тогда мы могли бы вечно сидеть посреди озера в Эхо-Парке или, по крайней мере, до тех пор, пока Пенни не осознает, что совершила ужасную ошибку.
А потом она начала крутить педали. Медленно. Словно надеясь, что я не замечу, хотя, когда она крутила свои, мои тоже двигались, поскольку соединялись друг с другом. Симпатия. Как когда-то у нас.
Пристань и идиот в жилете приближались. Я заплатил за полный час. Катались мы всего пятнадцать минут.
– Слушай, – сказала Пенни, крутя педали все быстрее. Она закусила верхнюю губу – жест, который всегда казался мне очень привлекательным. Пенни никогда не накладывала на губы блеск, как остальные девушки. Зачем улучшать совершенство? – Ты никогда не размышляешь. Ты ни о чем не думаешь. Просто плывешь по течению и делаешь то, что, по-твоему, необходимо. Ты даже не пытаешься понять себя и свои проблемы, а у тебя, Ривер, есть проблемы…
– Я люблю тебя, Пенни.
– Я знаю, что любишь. Я это понимаю.
– В смысле, я тебя очень, очень люблю.
– Это мило, но…
– Мило?
– Давай просто…
– Это из-за Ванессы? Наверное, когда она предлагала тебе отправиться на озеро с тем, кого ты любишь, то имела в виду тебя и себя.
– Ты с ума сошел?
– Да. По тебе.
Лучше бы я этого не говорил. Это звучало так пошло. Прямо как в тех глупых романтических комедиях, которые Пенни заставляла меня смотреть.
Пенни закатила глаза. Я не смотрел на нее, просто не мог, но знал, как она реагирует.
Мы приблизились к пристани, и парень в жилете крикнул:
– Бросай веревку!
Я стиснул ее в кулаках.
– Брось ему веревку, Ривер.
– Нет.
– Ему надо нас притянуть.
– Нет.
– Как хочешь, – усмехнулась Пенни и шагнула из лодки.
На пристань ей пришлось прыгать. Она ухватилась за руку парня в жилете, а я остался, сжимая веревку.
– Ривер, идем.
– Нет.
Я не знал, что делаю и зачем, но в общем-то уже принял решение. Я не собирался покидать велосипед.
– Я хочу уйти.
– Так иди.
– Мы в Эхо-Парке. Как ты доберешься до дома?
– Поеду на автобусе.
– Очень смешно.
– Поеду.
– Ты в жизни не ездил на автобусе.
– И что?
Пенни вздохнула и посмотрела на продавца билетов с выражением, в котором читалось: «Ну что мне делать с этим парнем?»
– Ладно, – сказала она, копаясь в своей сумочке в поисках ключей, а потом поболтала ими перед собой. – Я уезжаю. Последний раз предлагаю довезти тебя до дома.
– Езжай.
– Пока, Ривер. Удачи… – она показала на озеро, – со всем этим.
Глава вторая
До сих пор я не утруждал себя получением водительских прав, что определенно не повод для гордости.
Большинство детей, живущих в Лос-Анджелесе, начинают мечтать о правах с малолетства. Но в свои шестнадцать я не пошел в Департамент регистрации транспортных средств, как все остальные, а когда мне стукнуло семнадцать, это стало чем-то вроде фишки: я был парнем без водительских прав. Почему? Потому что мне они были не нужны. Я влюбился в Пенни Броквэй, когда нам было по пятнадцать лет; за месяц до моего дня рождения ей исполнилось шестнадцать, и она вместе со всеми получила права, так что зачем мне было учиться водить, у меня была Пенни, вплоть до того самого дня, как я застрял посреди озера в Эхо-Парке в тринадцати милях по скоростному шоссе от дома. По улицам это оказалось всего десять миль, точнее, десять и две десятые мили, я знаю об этом точно, поскольку прошел их все.
У меня был телефон. Были люди, которым я мог позвонить. Мама. Леонард, хотя я знал, что он на работе. Я мог позвонить Уиллу, Люку или Мэгги, они бы с удовольствием подбросили меня домой после разрыва с Пенни. Я мог просто вызвать такси! Но мне не хотелось никого видеть, даже водителя, которого я никогда потом больше не встречу…
Я бросил парню веревку, выбрался из лодки и услышал, что должен еще двадцать долларов, поскольку, пока я сидел и думал, пошел второй час; я вытащил кошелек и заплатил, потому что не мог позволить себе не оправдать чьих-то ожиданий.
Я пошел пешком. Врать не буду – я не знал, куда идти. Я никогда не был в Эхо-Парке. И редко заходил восточнее Фейрфакса.
Я не был бойскаутом, но все же знал, что запад в той стороне, где сейчас медленно заходило солнце. День клонился к концу.
Я прошел через филиппинский квартал, тайский квартал, корейский квартал. Мимо магазинов, торговавших яркими пластиковыми ведрами и цветастыми зонтами, шелковыми пижамами, специями, рыбой, радиоприемниками и футонами. Я не остановился, чтобы поесть лапши, пельменей или строганого льда. Я не помнил, что и когда ел в последний раз. Обычно у меня чудовищный аппетит, и тот факт, что я не купил даже чая с шариками[1], говорил о многом.
Наконец на тоскливом длиннющем бульваре Пико в Мид-Сити я начал терять самообладание, вспомнив о своей прическе. На прошлой неделе мы ходили в парикмахерскую «Руди» в Венис, где Пенни объясняла Джасперу, парикмахеру, что надо делать: «Пусть будет немного взъерошенным. Сзади чуть снимите, а то такое впечатление, что у него маллет»[2]. Когда Пенни это говорила, ее рука лежала на моей шее, пальцы перебирали волосы, немного натягивая их, чтобы проиллюстрировать сказанное.
Как можно гладить волосы человека, а через неделю бросить его посреди озера в Эхо-Парке?
Случившееся прошлось по мне со всей мощью землетрясения, и отнюдь не тех незначительных толчков, какие иногда бывают в Лос-Анджелесе, когда приходится притворяться, будто ты их почувствовал.
Именно в тот момент, когда я был готов развалиться на части посреди пустого тротуара, никогда, быть может, не видевшего пешехода, когда солнце зашло и больше ничего не указывало мне путь, я увидел его.
Знак!
Черную выцветшую надпись на потрепанном белом тенте:
ВТОРОЙ ШАНС
Подобно Вегасу или Таймс-сквер, я увидел его как большую, яркую, вспыхивающую неоновую вывеску – знак, манящий меня: «Эй, ты! Ривер Энтони Дин! Семнадцатилетнее ничтожество без прав и девушки! Иди сюда! Сюда!»
Теперь я понял, почему держался за ту веревку, почему не шагнул с лодки, почему не поехал домой с Пенни и почему не остановился, чтобы съесть лапши, пельменей или строганого льда. Мне надо было прийти сюда в этот самый момент и увидеть «ВТОРОЙ ШАНС», сияющий, словно маяк, во тьме, опутавшей меня.
Эта вывеска была здесь для меня.
Я стоял под навесом и смотрел на грязные стеклянные двери, к которым крепился лист бумаги с надписью:
ЭТО: твое место.
ЗДЕСЬ: начнутся изменения.
СЕГОДНЯ: время пришло.
ВХОДИ.
Через пустой вестибюль я прошел к другим дверям и распахнул их, ощущая стремление к чему-то очень важному. К тому, что было способно изменить направление этого дня, ставшего для меня катастрофой.
Я оказался в большой комнате без окон; посредине был выстроен круг из металлических складных стульев, на которых сидели с десяток человек. Их головы одновременно повернулись в мою сторону.
– Добро пожаловать, – улыбнулся человек в белой рубашке без воротника, какую носят поэты или пираты. – Садись.
Я сел.
– Представься.
– Я Ривер.
– Здравствуй, Ривер, – сказал человек. – Расскажи, почему ты здесь.
– Э… – Я сглотнул. Мне не хотелось возвращения той лягушки. – Кажется… у меня есть проблемы. Например, я не слишком задумываюсь о разных вещах… И в моей жизни все наперекосяк… – Я замолчал. Снова сглотнул. Во рту пересохло. Почему я не купил чай с шариками? – А потом я увидел вывеску. Там, на здании… И мне… просто нужен второй шанс…
Все образовавшие круг присутствующие, большинство из которых были примерно моего возраста, за исключением Поэта-Пирата, сделали странный жест: их руки двигались вперед-назад в моем направлении, мизинцем ко мне, большим пальцем – к себе.
– Это означает, что мы чувствуем связь, – объяснил Поэт-Пират. – Мы связываем твои слова с чем-то истинным внутри нас самих. – Он улыбнулся и ненадолго задержал на мне взгляд, из-за чего я почувствовал себя не в своей тарелке, а потом повернулся к парню, сидевшему рядом с ним. Парень был большой, бритая голова, рубашка в клетку, толстая шея – в общем, один из тех, кто сначала украдет ваши деньги на обед, а потом угонит вашу машину. – Продолжай, Мейсон. Ты рассказывал, что произошло на этой неделе.
– Да… короче, после школы я пошел в «Старбакс». Все пошли, ну и я тоже, но я решил, что есть ничего не буду. Все покупали карамельный флан фраппучино. Он здорово выглядит, но в нем триллион калорий. И тут я вижу, что есть еще легкий карамельный флан, где всего сто сорок калорий и ноль жиров, и вот его я купил. На вкус он был точно как сто сорок калорий и ноль жиров. Я прикончил его за полминуты и собрался заказать настоящий, потому что распробовал; и вот этот парень говорит: «Что будете заказывать?» Я уже раскрыл рот, чтобы ответить: «Карамельный флан фраппучино, придурок», но вместо этого говорю: «Стакан воды, пожалуйста». Я, конечно, думал сходить в туалет блевануть, но… не пошел. Теперь я вызываю рвоту только раз в неделю. Не идеально, но я этим горжусь.
– Молодец, – улыбнулся Поэт-Пират. – Я тоже тобой горжусь.
Поэт-Пират был худощавым – он практически утопал в своей рубашке без воротника, – с длинными каштановыми волосами, которые Пенни попросила бы подрезать сзади, с жидкой бородкой, которую то ли отращивал, то ли нет, и красноватыми щеками. Говорил он, немного шепелявя.
Как этот парень или эта группа могли помочь мне заполучить второй шанс с Пенни, я не знал, но раз я здесь оказался и вошел в круг, нельзя было просто встать и уйти.
Один за другим, двигаясь против часовой стрелки, ребята коротко рассказывали о своих проблемах. Кто-то говорил про алкоголь, кто-то про наркотики. Одна девушка воровала в магазинах, у какого-то мальчишки имелась зависимость от видеоигр. Слушая этих ребят, я почти забыл о своем разбитом сердце.
Почти.
Когда очередь дошла до парня, сидевшего рядом со мной, он долго смотрел на свои кроссовки. На нем были потрясающие Nike Dunk High SB, фиолетовые с вишнево-красным. Никогда не видел такого сочетания цветов. Судя по всему, ограниченная партия.
Парень долго молчал. Дважды пощелкал суставами пальцев и нервно постучал по ноге. Никто его не торопил. Казалось, время здесь не имело значения. Тишина меня нервировала, но я не мог ее заполнить. Наконец парень издал низкий, долгий стон:
– О-о-о! – И затем: – Молли.
Поэт-Пират кивнул.
– Молли, – повторил парень, зажмурив глаза, чтобы сдержать слезы. – Я. Скучаю. По Молли. Я. Скучаю. По Молли. Очень. Очень сильно.
Что ж, я не был одинок. Я не ошибся местом. Моя печаль, моя история имели значение. И это, оказывается, важно для всех. Я не единственный здесь, чье сердце было растоптано.
Красивая девушка с длинными темными волосами, светло-коричневой кожей, с розовой помадой и золотыми сережками-кольцами – та, что воровала в магазинах, – встала, подошла к парню в потрясающих кроссовках и предложила ему салфетку. Он отогнал ее. Он ухватился за мысль, будто ему нет нужды плакать из-за Молли, так же как я держался за веревку в лодке на озере.
Мне хотелось сказать: «Понимаю, каково тебе, брат», но говорить я ничего не стал. Вместо этого я сжал кулак.
Парень посмотрел на меня:
– Ты тоже?
Я кивнул.
– Молли?
Я усмехнулся:
– Ну, не Молли.
У парня было еще то чувство юмора.
– А что тогда?
Я подумал, с чего бы начать. С того дня, когда я впервые увидел Пенни в школьном дворе во время знакомства младших классов? Или с нашего первого поцелуя на вечеринке у Джонаса? Или с того момента, когда Пенни разрешила мне…
– Кокс? Окси?
Вот черт! Молли – наркотик. Не девушка.
– Адерал?
Я покачал головой.
– Тогда что? – Парень посмотрел на меня с подозрением. – О, нет… герыч?
Я отрицательно покачал головой. Более решительно.
Теперь парень рассмеялся:
– Я так вообще-то и не думал. Так что же? Случайно, не травка?
Я кивнул, потому что согласиться с этим было куда проще, чем признаться, что я здесь из-за проблем, о которых упомянула моя девушка, но которые я не осознавал.
В конце концов, я ведь действительно курил травку.
Дважды.
– Трава? – Парень снова засмеялся. – Трава, – повторил он, не веря своим ушам.
– Кристофер, – сказал Поэт-Пират. – Мы не можем сравнивать собственные трудности с проблемами своих товарищей, поэтому не должны этого делать. Ты же знаешь.
– Трава, – хмыкнул парень еще раз.
Все смотрели на меня в ожидании. Настала моя очередь рассказывать свою историю.
Вот так весной последнего года в школе, в то время, которое должно было стать лучшим в моей жизни, я начал ходить по субботам во «Второй шанс» на унылом бульваре Пико в Мид-Сити, чтобы побороть несуществующую зависимость от марихуаны.
Глава третья
В понедельник Пенни не пришла в школу.
Разумное объяснение ее отсутствия было только одно: она осталась в постели, потому что переживала.
Я и сам с трудом заставил себя пойти на занятия. Я почти не спал, воображая все варианты того, как утром подойду к Пенни, и сомневаясь, надо ли вообще к ней подходить. Хочу ли я, чтобы она видела, что со мной сотворила? Как уничтожила меня? Или лучше сделать вид, что со мной все в порядке? Что этот понедельник я могу встретить так же, как все остальные понедельники, и даже с легким намеком на самодовольство, свойственное парням, считающим, что мир и девушки, которые его населяют, давно у них в кармане?
В субботу я вернулся домой поздно. Встреча во «Втором шансе» закончилась в половине девятого, а потом все немного постояли перед входом, кто-то курил, и не успел я опомниться, как согласился принести на следующей неделе что-нибудь перекусить.
Поэт-Пират, которого звали Эверетт, попросил меня отойти в сторону поговорить и спросил, послал ли меня кто-то в группу или я пришел добровольно.
– Добровольно, – ответил я.
– Отлично. Очень хорошо, – довольно заявил Эверетт. – Ты понимаешь, что тебе нужна помощь, и делаешь первые шаги… Молодец! Мы рады, что ты к нам присоединился. – Широкая улыбка. Еще один долгий взгляд. – Ривер, насколько серьезна твоя проблема?
– Серьезна?
– Да. Если ты в плохой форме, если у тебя тяжелая зависимость, занятий здесь недостаточно. Ребята, которые сюда приходят, получают медицинскую помощь в других местах или уже прошли курс лечения. А это место для того, чтобы общаться с людьми, находящимися в похожей ситуации. Чтобы делиться своими историями. Мы живем в огромном городе, Ривер. Мы очень разные, и иногда бывает сложно найти себе подобных.
Пенни сказала, что у меня проблемы, что я ни о чем не думаю. Может, ее бы обрадовало, что прямо с водного велосипеда я отправился в группу поддержки для подростков с проблемами? Я начал действовать. Я что-то делал.
Я посмотрел Эверетту в глаза:
– Похоже, это именно то, что нужно.
– Отлично. – Эверетт протянул мне желтую листовку. – У нас есть правила, Ривер, и тебе придется им следовать, если ты хочешь приходить на встречи. Прочти это до следующей недели, хорошо?
Я свернул листовку вчетверо и сунул в карман:
– Хорошо.
Чтобы добраться до дома, мне понадобилось еще два часа; возможно, я дошел бы и за полтора, но я не торопился. Я собирался все исправить. Исправить себя. И нас.
Стоя на красный свет на переходах, я читал листовку Эверетта. В ней приводились правила, которые следовало выполнять. Уважать частную жизнь и личные границы участников группы. Не поддерживать близких отношений. Все, что происходит в группе, не выносить за ее пределы, если только это не связано с ситуацией, когда участник может навредить себе или другим. Помогать и поддерживать других членов группы. Критика должна быть конструктивной. Говорить только правду.
Мама и Леонард сидели у камина: мама читала, Леонард просматривал какие-то чертежи. Зажечь настоящий огонь мы не могли, поскольку трубы у камина не было, и мама уставила наш фальшивый камин свечами. У нее был дар превращать самое обычное в нечто особенное.
– Как озеро? – спросил Леонард.
Наверняка мама с Леонардом решили, что мы с Пенни отправились поужинать, сходили в кино или вернулись к ней домой, поскольку именно там я проводил все свое время. Ее дом был в четыре раза больше нашего и давал возможность уединиться. Они и представить не могли, что Пенни меня бросила и я шел пешком от самого Эхо-Парка, по пути заглянув в группу «Второй шанс», чтобы получить поддержку в борьбе с марихуаной.
– Потрясающе, – сказал я.
– Очень хорошо. – Мама оторвала глаза от книги и посмотрела на меня, но, полагаю, я выглядел как обычно, и она вернулась к чтению.
– Может, нам всем как-нибудь туда сходить? – спросил Леонард. – Думаешь, Натали бы там понравилось?
Большую часть воскресенья я провел у себя в комнате. Я не хотел, чтобы мама, Леонард или Ната ли задавали вопросы о Пенни, потому что до тех пор, пока мне не надо было на них отвечать, для семьи она продолжала оставаться моей подругой.
И вот настал понедельник.
По утрам меня обычно забирала Пенни, но так происходило не каждый день – школа стояла недалеко, и иногда хотелось прогуляться, – поэтому никто ничего не заподозрил, когда я ушел из дома один.
Я так и не решил, что сделаю, увидев Пенни. Мои чувства находились в боевой готовности, периферийное зрение работало на всю катушку. Я не хотел выглядеть так, будто ищу Пенни, однако должен был быть в курсе ее передвижений, чтобы держать руку на пульсе.
К обеду стало ясно, что в школу Пенни не придет. Уилл, ходивший с ней на английскую литературу, поинтересовался, все ли с ней в порядке.
– Конечно, – ответил я. – Все нормально.
Других вопросов Уилл не задавал, поскольку Пенни сидела у него в печенках. Как и у Люка с Мэгги. Дело было не в том, что ребята мне завидовали, но за пределами наших взаимоотношений существовал целый мир, и приятели давали понять, что всегда рады видеть меня в этом мире, когда бы я того ни захотел.
– Отлично. – И Уилл вернулся к бутерброду.
Мы с Уиллом познакомились на второй неделе учебы в девятом классе, когда его голос еще не ломался, а я носил дурацкие кеды Converse. Он вырос вместе с парнем по имени Люк, как я вырос с Мэгги, и мы подружились, став четверкой. Так было до тех пор, пока не появилась Пенни.
На протяжении всего дня я убеждал себя, что Пенни сожалеет о вчерашнем и поэтому осталась дома. Я решил зайти к ней после школы и принести суп из ее любимого магазина или, быть может, букет цветов, хотя последнее казалось менее подходящим и больше походило на совет из учебника. К черту, принесу и то и другое.
Я попросил Мэгги подбросить меня до магазина.
Конечно, я мог дойти до дома Пенни пешком, но с меня хватило субботы.
– Разве ты не обедал? – спросила Мэгги.
– Обедал, – ответил я, – просто хочу купить для Пенни суп.
– Ну конечно. Мне следовало догадаться.
– Она заболела. Я подумал, что суп ей не помешает.
Мэгги отвела взгляд от дороги и посмотрела на меня:
– У вас все в порядке?
Я указал на лобовое стекло: Мэгги была не лучшим водителем, и ей не следовало отвлекаться, а кроме того, я не хотел, чтобы она на меня смотрела.
– Да, в порядке, – хмыкнул я. – А что?
– Ну… я сегодня слышала, что дела у вас неважные, – пробормотала Мэгги.
– Кто сказал?
– Кендалл с компанией.
Словно решая задачу по геометрии, я представил линии и стрелки, связывающие Кендалл с Ванессой, а ее – с Пенни.
– Кендалл – дура.
– Конечно. В любом случае, я знала, что это неправда. Только не вы с Пенни. Никогда.
Мэгги была права. Только не мы с Пенни.
– А кроме того, если бы у вас возникли сложности, ты бы мне об этом рассказал. Хоть я иногда достаю тебя на ее счет, я твой старый друг и хочу, чтобы ты был счастлив.
– Знаю. Спасибо, Мэг.
Девушка высадила меня у магазина и предложила дождаться, чтобы отвезти к дому Пенни, но я отказался.
– Передай, чтобы она скорее поправлялась, – крикнула Мэгги, не оборачиваясь, и вырулила обратно на дорогу.
Я решил купить не одну, а две коробки куриного супа. В этом случае у Пенни будет что взять с собой завтра на обед, и она сможет сказать друзьям: «Это принес мне Ривер. Разве он не лучше всех?»
Я сделал небольшой крюк, чтобы купить цветы. Оранжевые, ее любимый цвет. Они были самые обыкновенные, но смотрелись неплохо. Когда я добрался до дома Пенни и позвонил в дверь, мои подмышки были насквозь мокрыми.
Вышла Хуана. Ее лицо было непроницаемым.
– Здравствуй, Ривер.
– Привет, Хуана.
– Пенелопы нет дома.
– Нет?
– Нет. Она сегодня у врача. По поводу очков.
У Пенни было ужасное зрение. Она носила очки с раннего детства и перешла на контактные линзы, как только научилась самостоятельно вставлять и вынимать их. Временами, когда мы сидели у нее дома и ей было лень возиться с линзами, она надевала очки в толстой черной оправе. Я бы не возражал, если бы она постоянно носила эти очки, но Пенни всегда хотела сделать операцию по коррекции зрения.
– У нее сегодня операция? – Внезапно суп и оранжевые цветы из супермаркета показались мне чудовищно неуместными.
– Нет, врач хочет еще раз осмотреть ее перед операцией.
– А…
Я не мог не заметить, что Хуана увидела темные пятна у меня под мышками.
– Хочешь подождать Пенелопу?
– А когда она вернется?
– Миссис Броквэй говорила, что перед ужином. Но потом сказала мне, что хочет сегодня поужинать раньше. Так что, думаю, они скоро будут.
– Хорошо.
Хуана убрала суп в холодильник, а цветы поставила в вазу на кухонном столе.
– Нет, Хуана, спасибо, – улыбнулся я. – Все нормально, правда.
Хуана пристально взглянула на меня. Наверняка она видела, что нормального во мне мало и меня беспокоят не только неприглядные пятна под мышками. Хуана относилась ко мне очень хорошо. Она начала работать у Броквэев примерно в то же время, когда в жизни Пенни появился я, и иногда мне представлялось, будто я ее любимый член семьи, хотя был посторонним человеком, проводившим в этом доме большую часть своего времени. Мы были привязаны друг к другу.
Я вошел в гостиную и увидел Бена, как обычно игравшего в видеоигры. Бен только этим и занимался – возможно, поэтому он был такой полный. Я решил, что сидеть с ним не так неловко, как болтаться возле Хуаны, когда она готовит ужин.
– Пенни нет, – сказал Бен.
– Знаю, – засмеялся я. – Я подожду, когда она вернется.
– У тебя пятна под мышками.
– Это я тоже знаю. Спасибо.
– Хочешь поиграть в FIFA 14?
– Как сказать. Если ты готов, чтобы тебе надрали задницу…
Мы немного поиграли, Бен разбил меня наголову, а потом я так разволновался, что уже не мог сидеть спокойно и вышел на задний двор поиграть в мяч с Ньюсенс. Этот пес всегда был настроен на общение и без промедления приносил мячик; отсутствие ноги ему не мешало. И вдруг в самый разгар игры он замер. Наклонил голову. Еще немного. А потом развернулся и помчался в дом. Мне стало ясно, что он услышал машину, подъезжавшую к гаражу.
Пенни вернулась!
Какое-то внутреннее чувство подсказало мне остаться и ждать снаружи, поэтому я сел на крыльцо. Сделал несколько медленных вдохов и выдохов.
Пенни вышла и села рядом со мной:
– Ривер?
Ей даже не надо было добавлять «Что ты тут делаешь?»: этот вопрос звучал в самой интонации, с которой девушка произнесла мое имя.
– Как твои глаза?
– Спасибо, нормально.
– Хорошо. Значит, будешь делать операцию? Наверное, я тебе не говорил, но ты мне очень нравишься в очках.
– Ты говорил, что я тебе нравлюсь в очках. Сотни раз.
– Правда? Хорошо.
– Думаю, тебе пора идти.
– Я принес тебе суп. И цветы.
– Ривер, пожалуйста. В доме мама. И Бен. Это неудобно.
– Я собираюсь все исправить, Пенни. Я стану лучше.
Девушка поднялась и вернулась в кухню. Я последовал за ней.
– Ривер, ты останешься на ужин? – спросила Хуана. – Я приготовила еще одну курицу. И картофель, как тебе нравится. Хрустящий.
– Нет, Хуана, – сказала Пенни. – Ривер не останется на ужин.
– Ладно. – Хуана повернулась к плите.
Я любил картофель Хуаны. Мне нравилось все, что она готовила.
Я указал на вазу на столе:
– Это цветы, о которых я говорил.
– Я вижу. Спасибо. Очень мило с твоей стороны, – сухо проговорила Пенни.
– Мы стояли и смотрели друг на друга. Слышно было только потрескивание картофеля, который жарился на плите.
– Ладно, тогда я пойду.
– Да, тебе пора.
– Пока, Хуана, – сказал я.
– Пока, Ривер. Ты скоро вернешься. – Хуана похлопала меня по плечу.
– Не беспокойся. Вернусь.
Глава четвертая
К концу недели об этом знала вся школа.
Пенни и Ривер расстались.
Большинство считали, что это я ее бросил, но те, кто действительно меня знал, понимали, что такого никогда бы не случилось.
У нас с Пенни был только один общий урок – испанский, что было muy, muy[3] неловко. Во вторник я пришел первым и поставил новый стул на противоположном конце класса. Я видел Пенни только на этом уроке, пятьдесят минут, с 12:55 до 13:45 ежедневно.
В пятницу я начал ощущать всю тяжесть грядущих выходных без Пенни.
– Надо было купить тебе билет на Тиг Нотаро, – сказала Мэгги.
Мы сидели в кафе и ели одну порцию жареной картошки на двоих. Мэгги пришлось сражаться за свою долю, но она умела настоять на своем.
– Что за Тиг Нотаро? – удивился я.
Мэгги посмотрела на меня:
– Ривер! Я смотрела все ее выступления в «Ларго». Ты это знаешь.
– Правда?
– Да, потому что я тебе о них рассказывала.
– А… правильно. И на чем она играет?
– Она комик. Она играет на своем остроумии и необузданном юморе, как на чертовой скрипке. И еще у нее рак. Представь, она узнала об этом сразу после смерти своей матери, и как раз в это время ее бросила подружка.
– Она прямо крутая!
– Это точно. – Мэгги ухватила последнюю дольку. – Она потрясная. Я бы предложила тебе пойти, если бы знала, что к моменту ее выступления ты будешь один.
Я постарался не обращать внимания на ее подколки.
– Все равно у меня планы на субботу.
– У тебя? Правда? – Мэгги не скрывала своего удивления.
– Да, правда. – Я не мог сказать, что обязался принести закуски для группы поддержки, где пытаюсь справиться с ложной зависимостью от марихуаны, а потому ответил: – Иду на ужин с Леонардом. Мужское общение и все такое. Он меня просто вынудил.
– Славно. – Мэгги сделала вид, что надулась.
Леонард нравился всем, но Мэгги любила его особенно, потому что знала меня в промежутке между уходом моего отца и встречей моей мамы с Леонардом. Надо сказать, что эти годы для нашей семьи были далеко не лучшими. Мама пыталась совместить работу в некоммерческой организации, где занималась проблемами глобального доступа к воде, с воспитанием сына, которого нередко с любовью называла «сущее наказание». Пока я рос, большая часть моих дней проходила в доме Мэгги, где я пек печенье, пил чай и позволял Мэгги преображать меня, как ей вздумается, до возвращения моей мамы с работы. Часто мы ели ужины из микроволновки – у нас не было Хуаны.
– Может, увидимся после, – сказал я.
– Может быть, – улыбнулась Мэгги.
Все знают, что в Лос-Анджелесе не ходят пешком – об этом даже есть песня, – так что я, наверное, был похож на бродягу, когда ранним субботним вечером шел по бульвару Пико, согнувшись под весом сумок. Я набрал кексов брауни, овощных чипсов и попкорна, а когда подходил к кассе, вспомнил о Мейсоне и побежал за коробкой обезжиренных безе.
Я так и не сказал дома о разрыве с Пенни; больше всего я боялся поделиться этим с Натали. Она любила Пенни, потому что Пенни носила платья и красила ресницы, завязывала волосы в пучок и носила в сумочке роликовый дезодорант, который давала попробовать Натали. Моя мама была типичным взрослым сорванцом с короткой стрижкой и носила только джинсы Levi’s и свитера, кроме тех случаев, когда встречалась за обедом с богачами, чтобы попросить денег, – тогда она наряжалась в черный брючный костюм.
Маме и Леонарду Пенни нравилась, но я беспокоился не о том, что они будут по ней скучать, а о том, что они начнут обращать излишнее внимание на меня. Сейчас я приходил и уходил, когда вздумается, не докладывая о своих передвижениях. Отчасти они доверяли мне потому, что у меня была такая надежная девушка. Ха!
Кристофер, с привычкой к Молли и в завидных кроссовках, стоял перед входом вместе с магазинщицей и брутальным Мейсоном.
– А вот и доставка! – воскликнул Кристофер, увидев меня. – Что ты нам принес, закусочник?
Я протянул ему сумки для проверки.
– Знаешь, почему тебе поручили принести закусон? – спросил Мейсон.
– Нет.
– Потому что ты сечешь в хавчике.
– У тебя есть опыт, – добавила девушка; ее звали Дафна. – Знание проблемы изнутри.
– И как у меня получилось?
Дафна снова заглянула в сумки:
– На тройку с плюсом.
– Тройку с плюсом? Всего-то?
– Ты принес сладкое и острое. Принес мягкое и шуршащее. Бонусные очки за обезжиренное. Но нет ничего хрустящего. Ничего свежего. Я уже не говорю о том, что ты не принес ничего попить. После всей этой соли… – Девушка погрозила мне пальцем с длинным ногтем, покрытым розовым лаком.
– Я новенький. Не дави на меня.
Дафна смерила меня взглядом:
– Ну ладно. Четверка с минусом.
– Обесценивание баллов. – Кристофер выдул последнюю струйку дыма и загасил сигарету носком своей шикарной кроссовки.
– Не злись, Кристофер, – засмеялась девушка. – Ты действующий чемпион по закускам. Но только потому, что чертовски богат. – Она посмотрела на меня. – Клубный мальчик. Клубные наркотики. Понимаешь? Он приносит ореховые батончики в индивидуальной упаковке по два бакса за штуку. Просто чума.
Эверетт открыл дверь в комнату для встреч. На нем была зеленая футболка со слоном.
– Привет, Мейсон, Кристофер, Дафна. – Он кивнул мне: – Ривер, рад, что ты пришел.
– Мне все равно надо было принести закуски…
– Чтобы прийти сюда, нужна смелость.
– Или решение суда, – пробормотала Дафна.
– Да, – согласился Эверетт. – Иногда по решению суда обвиняемый должен пройти программу консультирования, но наша цель – приходить сюда потому, что мы этого хотим, а не потому, что должны.
– Эверетт, я тебя просто подкалываю. – Дафна шутливо толкнула его. – Ты же знаешь, я живу ради этого.
Эверетт впустил нас, мы разложили стулья и расставили их по кругу. В комнате сама собой воцарилась тишина, и тогда Эверетт начал свою речевку:
– Это…
– Наше место, – хором продолжила группа.
– Здесь…
– Начнутся изменения.
– Сегодня…
– Время пришло.
Я встал в круге так, чтобы рассказывать о себе в последнюю очередь, но Эверетт перехитрил меня, начав двигаться по часовой стрелке.
Я сказал, что у меня была сложная неделя, и все со мной согласились. Я сказал, что боролся за то, что хотел (Пенни, но они интерпретировали это как мое воздержание), и потерпел крах (с Пенни, но они решили, что я все же сорвался). Я сказал, что хочу почувствовать себя лучше, быть лучше. Сказал, что хочу больше размышлять о важных вещах.
– Не надо быть к себе таким строгим, – сказал Эверетт.
– Ага, – добавила Дафна. – Если хочешь себя ругать, ругай за то, что принес посредственную еду.
После меня какой-то парень рассказал, как украл у своей мачехи шесть бутылок пива и свалил это на сестру.
– Ей только четырнадцать, и она не пьет, – говорил он. – Но мачеха ненавидит ее и всегда ищет повод наказать, поэтому я знал, что она мне поверит… или притворится, что поверила. Правда, из-за этого я чувствовал себя не так чтобы очень хорошо. Сестра проплакала несколько часов, потому что ее не пустили на вечеринку к подруге.
Невозможно было представить, чтобы я мог довести Натали до слез, целенаправленно причинить ей боль. Если бы мне захотелось свалить на кого-то вину, она была бы последним человеком в мире, которого бы я так подставил. Но я знал, что моя ситуация совершенно иная, чем у большинства людей в этой комнате. Мои проблемы, какими бы они ни были, бледнели по сравнению с их.
Девушка по имени Бри три дня подряд ела только листовые овощи. Дафна рассказала, что сунула в карман тушь для ресниц, но перед уходом из магазина вернула ее на полку. А Кристофер мечтал испытать свою обычную эйфорию, но без наркотиков.
Несмотря на все разговоры – невероятное количество разговоров, – эта встреча меня успокоила. За пределами этой комнаты все в моей жизни напоминало о Пенни, и я не мог сделать вдох, чтобы не подумать о ней. Но хотя на «Второй шанс» я наткнулся из-за нее, сейчас она казалась очень далекой. В комнате я думал о других людях, не о Пенни; я даже мог попробовать двигаться дальше без нее.
Это мое место. Здесь начинаются изменения.
Встреча закончилась раньше, чем я ожидал. Был субботний вечер, восемь часов, Мэгги слушала сейчас комедиантку с раком, а где двое других моих друзей, я не знал, потому что стал паршивым другом. Мне было некуда идти и нечего делать.
На улице Эверетт спросил:
– Мы увидим тебя на следующей неделе? Ведь закуски тебе уже не надо приносить.
Я кивнул. Мне хотелось прийти снова. Пенни была права, сказав, что я ни о чем не задумываюсь. Теперь я над этим работал.
Я смотрел, как большая часть ребят расходится к своим автомобилям или к автомобилям тех, кто их ждал. Кристофер закурил, Дафна осталась, как и я, и до меня вдруг дошло, что между ними, возможно, что-то есть, а я здесь третий лишний.
Девушка потянула за одну из своих больших круглых сережек и прищурилась, глядя на меня:
– Почему ты здесь на самом деле, Ривер? Что у тебя за история?
Я почувствовал, что краснею. Это было проклятием моей наполовину скандинавской наследственности. Один из многих неприятных даров, оставленных мне родителем вместе с безотцовщиной. И дурацкое первое имя.
– А-а… – сказала Дафна. – Ты покраснел.
– Нет. – Кристофер глубоко затянулся. – Он просто знает, что зависеть от травки – стыдоба.
– Обычно никто не хочет проводить здесь субботний вечер, – засмеялась Дафна. – Так что у тебя произошло? Родители нашли твою заначку? Тебя поймали за торговлей в школе? Или ты встретил девушку, которой больше нравишься, когда ты не под кайфом?
– Я здесь… потому что хочу быть здесь, – ответил я.
– Ну да, конечно, – усмехнулась Дафна.
– Что?
– Все это чушь собачья. – Дафна пристально смотрела на меня. Кристофер усмехнулся. – Но выглядишь ты так, будто тебя действительно задело. Я это вижу по твоим глазам.
Я поднял руку и потер лоб, закрывая лицо.
– Ривер, проблема не в том, что тебе нужна травка, – сказала девушка. – Проблема в том, почему она тебе нужна. Так почему? Почему тебе нужна травка?
Жаль, что я не курил, как Кристофер, тогда можно было бы задумчиво и глубоко затянуться. Но вместо этого я просто смотрел на тротуар и думал о Пенни.
– Наверное, потому, что с ней моя жизнь была полной. А без нее…
– Ты пуст.
– Ну, спасибо за вечер воспоминаний, – усмехнулся Кристофер. – Я отчаливаю.
– Да, я тоже.
Повернувшись, я двинулся в западном направлении. «Ларго» был не так уж далеко отсюда – может, я подожду конца шоу Тиг Нотаро и доеду до дома вместе с Мэгги. Или мне повезет и там остались билеты. Здоровый смех мне сейчас не помешает.
Меня окликнула Дафна:
– Эй, Ривер! Ты… идешь пешком?
– Да.
– Никто в Лос-Анджелесе не ходит пешком!
– Кроме меня.
Билетов на шоу не осталось, охранника никак не тронул факт, что в зале сидит моя лучшая подруга, а мне очень нужно сейчас посмеяться, и окончания шоу я дожидался на автобусной остановке напротив. Пенни была права. За все семнадцать лет жизни в Лос-Анджелесе я ни разу не ездил на автобусе. И пока я ждал Мэгги, мне стало ясно почему: за сорок пять минут, проведенных мной на остановке, автобус так и не пришел.
Когда на улицу начала вываливаться толпа, я принялся искать Мэгги. Людей было много, я встал на лавку, чтобы лучше видеть, и в конце концов заметил их, плечом к плечу, все еще улыбавшихся после какой-то шутки: Мэгги, Уилла и Люка.
Я не стал их звать. Не знаю, почему меня так задело, что Мэгги промолчала о том, что на шоу они собираются все вместе. Обычно они все делали вместе, пока я проводил время с Пенни. Но Пенни я потерял, и теперь до меня начинало доходить, что дружбу я тоже теряю. Я испортил все.
Я смотрел, как ребята садятся в машину Уилла – он бы легко сошел за рок-звезду, потому что удача всегда была на его стороне, – и уезжают.
Я сел на лавку. Я не знал, довезет ли меня автобус, который так и не приехал, до района, где я жил, но я дал ему еще пятнадцать минут и, когда он не появился, достал телефон и позвонил маме.
Не буду врать – я думал позвонить Пенни. После всего, через что мы прошли, разве могла она бросить меня на автобусной остановке на углу Ла Сьенега и Оквуд в десять вечера? Но я не стал ей звонить, потому что хотел, чтобы она думала, будто я где-то развлекаюсь, забыв о ней, и, может, даже с другой девушкой.
– Привет, милый!
– Привет, мам!
– Ты в порядке?
– Ты не могла бы меня забрать?
– А где Пенни?
– Долгая история. Ты можешь приехать?
– Конечно.
Глава пятая
После моего рассказа во время поездки мама испекла на завтрак блины. Блины, для которых она сама разделяла яйца и взбивала белки, а не пользовалась готовой смесью.
– О-о, домашние блины, – сказал Леонард. – По какому случаю?
– Все нормально, Леонард, – усмехнулся я. – Не делай вид, что не знаешь. Мама наверняка рассказа ла тебе, и я не против. Со мной все в порядке.
– Мама рассказала папе что? – спросила Натали.
Я посмотрел на нее. От Леонарда она унаследовала темные волосы и самые большие карие глаза, какие я только видел. Никаких скандинавских проклятий. На ней все еще была полосатая пижама с закрытыми ступнями. Я завидовал ее пижаме. Насколько же проще быть восьмилеткой.
– Дело в том, Нат, – сказал я и накрыл ее руку своей, – что мы с Пенни расстались.
Девчушка прикрыла рот ладошкой:
– Нет! – Ее глаза наполнились слезами. – Нет! Нет, нет, нет!
– Ничего, малышка. Правда. Я в порядке. Видишь? – Я взял руку сестренки и положил себе на лоб. – Температуры нет. – Потом постучал ее пальцами по своей груди. – Ничего не болит. – Я улыбнулся, надеясь, что это выглядит искренне. – Все хорошо.
– Но… Пенни была такой милой. Такой красивой.
– Да, Пенни была такой. И все еще есть.
– Нет, она не милая, раз тебя бросила.
– Почему ты думаешь, что это не я ее бросил? Натали посмотрела на меня так, словно я был полным идиотом:
– Ты бы никогда этого не сделал.
– Верно, – со вздохом согласился я.
Мы доели блинчики, я начал мыть посуду, а Натали ушла в свою комнату. У меня скопилось множество домашних дел: всю последнюю неделю я их откладывал, обращаясь с собой как с инвалидом. Теперь гора дел казалась неодолимой. Я хотел лишь одного – вернуться обратно в постель, что в конечном итоге и сделал. И проспал еще два часа.
Проснувшись, я заставил себя сесть за стол и открыть учебник по математике, но числа и знаки роились перед глазами, нечитаемые, как иероглифы. Все мои заявки в колледжи были отосланы, оценки давали возможность не напрягаться, но я не мог просто взять и не выполнить домашнюю работу.
Раздался легкий стук, который мог исходить только от маленькой ручки Натали.
– Входи.
Сестренка сунула под дверь сложенный лист красного картона. Я развернул открытку. Натали использовала блестки, которые покрыли мне руки и просыпались на пол.
«Дорогой Ривер Дин.
Не хотел бы ты сегодня пойти со мной в кафе-мороженое?
Поставь галочку рядом с „да“. Или галочку рядом с „нет“».
Твоя сестра, Натали Маркс».
То, что у нас были разные фамилии и разные отцы, стало для Натали навязчивой идеей. Неважно, насколько часто я говорил, как сильно ее люблю. И как я счастлив, что ее отец – Леонард, а не мой папаша, самовлюбленный козел. Конечно, я не говорил «самовлюбленный козел», а выражался немного иначе – «придурок». Однако девчушке было сложно принять нашу семейную ситуацию, и она умоляла меня изменить фамилию.
– Разве тебе не нравится, как звучит Ривер Энтони Маркс? – спрашивала она.
– Нравится, – соглашался я. – Но я привык к своей фамилии.
– Почему? – Это был ее любимый вопрос.
– Потому что это я и есть, – отвечал я.
– Думаю, ты больше Ривер Маркс, чем Ривер Дин, – продолжала спорить со мною сестренка.
Теперь мы шли к новому кафе-мороженому, которое открылось в нескольких кварталах от нашего дома. Мороженое после блинчиков – это, конечно, чересчур, но как я мог отказать Натали после такого блестящего приглашения, особенно если это давало хороший повод закрыть учебник?
Центром притяжения в кафе была старомодная стойка; мы расположились за ней на двух табуретах, а парень в галстуке-бабочке и бумажном колпаке принял наш заказ.
Натали покопалась в сумочке.
– Собираешься сегодня платить?
– Ни за что. Я хочу достать блокнот.
– Зачем?
– Вот глупый! Потому что сейчас мы будем записывать.
– Что записывать?
– Как тебе вернуть Пенни.
Ну как эту малышку можно было не любить? Никто – ни один человек в моей жизни – даже не надеялся, что у нас с Пенни все еще может сложиться.
Я немного подумал.
– Я принес ей суп, – сказал я Натали. – Любимый суп из ее любимого магазина. Даже не знаю, ела она его или нет.
– Девочкам не нравятся супы. Они любят красивые вещи.
– Я купил ей цветы.
Натали вытащила карандаш, написала в блокноте «цветы», изобразила рядом квадратик и поставила в нем галочку.
– Цветы. Это уже лучше. – Она постучала карандашом по подбородку. – Как насчет стихов?
– А что стихи? – не понял я.
– Пенни любит стихи?
Любит ли Пенни стихи? Поэзию на уроках углубленного изучения английской литературы мы проходили в прошлом году. Большая часть того, что мы читали, оказалась полной ерундой. Честно говоря, я мало что запомнил, кроме стихотворения про парня, который ехал ночью по дороге и нашел на обочине мертвого оленя. Пенни расстроилась, что в конце парень столкнул оленя с края утеса. Она очень любила животных, особенно больных и брошенных, поэтому завела трехногую собаку. Так или иначе, я был уверен, что вернуть Пенни с помощью мертвого оленя невозможно.
– Может, ты сам напишешь ей стихотворение? – предложила сестренка.
– Хм… Это вряд ли, Нат, – улыбнулся я.
В квадрате рядом со словом «поэзия» Натали поставила крестик.
– Девочки любят украшения.
– Это я знаю. Я смотрел те же фильмы, что и ты, и даже больше. К тому же за последние два года я подарил Пенни уйму украшений.
– А ты дарил ей что-нибудь с бриллиантами?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я не миллиардер.
– У меня есть кое-какие сбережения.
– Слушай, Нат. – Я взял ложку и попытался зачерпнуть ее мороженое, но она, как опытный фехтовальщик, преградила мне путь своей. – Пенни не надо ничего покупать. Дело совсем в другом. И когда ты вырастешь и влюбишься, это не должно быть связано с вещами.
– Я уже выросла!
– Хорошо, тогда не выбирай себе приятеля, основываясь на том, что он тебе покупает.
Сестренка немного подумала.
– Ладно.
– Пенни бросила меня потому… потому… – У меня все еще не было подходящего объяснения. – Она сказала, что у меня проблемы и что я мало размышляю.
– Это странно.
– Конечно же странно. Но я над этим работаю.
Мы молча доели мороженое. Натали облизала ложку и внутренние стенки стаканчика, куда смогла дотянуться.
– Мне нравилась Пенни, – сказала она.
– Мне тоже, – вздохнула я.
– Так нечестно, я даже не смогла с ней попрощаться. – Натали склонила голову набок.
И тогда мне в голову пришла мысль. Ребенок хотел попрощаться с Пенни. Каким бы я был братом, если б не помог малышке получить желаемое? Мы съездим к Пенни домой.
Мы отправились туда в среду после школы. Я сказал маме, что сам заберу Натали с занятий по гимнастике.
– Серьезно?
– Да.
– Но как?
– Попрошу Мэгги меня подвезти.
Мама пристально посмотрела на меня. Мэгги ей нравилась, но ее вождение мы оценивали одинаково.
– Ладно, попрошу Уилла или Люка.
– Хорошо. Ты уверен?
– Да, мам. Уверен.
– Учти, Натали восемь лет. Если ты о ней забудешь, эти раны долго не заживут.
– Мам, я не собираюсь забывать о Натали. Если тут и есть человек, кто понимает в ранах, так это, вероятно, я.
– Милый, я просто хотела сказать, что иногда ты бываешь рассеянным.
Именно поэтому я не хотел говорить о том, что мы с Пенни расстались. Мама считала, что одному мне нельзя доверять.
Я попросил Уилла подвезти меня после обеда.
– Значит, ты пытаешься использовать свою чудесную сестричку, чтобы добраться до Пенни?
– Нет. Натали просто хочет с ней попрощаться.
– Ты бессовестный.
Я бы никогда не использовал Натали, но Пенни о ней заботилась. В присутствии Натали она бы не посмела вести себя грубо и холодно. Она всегда восхищалась тем, какой я хороший старший брат, и я подумал: может, если она увидит меня с сестрой, то вспомнит, что во мне было достойно любви? Однако признаться в этом Уиллу я не мог.
– Ты собираешься спрашивать Пенни, можно ли к ней зайти?
– Нет.
– Но разве ты не увидишь ее на испанском?
– Уилл, ты меня подбросишь или нет?
– Не знаю.
– Чего ты не знаешь?
– Хочу ли я помочь тебе выставлять себя ослом.
В конце концов Уилл согласился, и мы приехали за Натали вовремя. На ней было розовое бархатное трико, волосы заплетены в косички. Словно она нарядилась для главной роли в блокбастере «Верни любовь Пенни».
Натали забралась Уиллу на спину, и он понес ее к машине, подпрыгивая на ходу и выделывая зигзаги, а девчушка смеялась, вцепившись ему в шею.
– Как вы вернетесь домой? – спросил Уилл, когда мы остановились перед домом Пенни.
– Дойдем пешком, – ответил я.
– Нет. Я пешком не пойду, – захныкала Натали. – Ни за что!
– Мы что-нибудь придумаем.
– Я могу вас подождать, – предложил Уилл. – Все равно вы быстро вернетесь.
Мы вышли из машины, и я наклонился к окну:
– Ничего не надо, Уилл. Сим освобождаю тебя от обязанностей водителя. Езжай.
Он неодобрительно посмотрел на меня:
– Как хочешь.
На этот раз дверь снова открыла Хуана, но теперь выражение ее лица было совсем другим. Она знала, что мы с Пенни расстались, и то, что я стою сейчас на пороге со своей младшей сестрой, казалось ей не лучшей идеей.
– Здравствуй, Ривер. – Она чуть наклонилась и улыбнулась Натали: – Здравствуй, принцесса. Ты, наверно, Натали?
– Да.
Хуана протянула руку, и Натали ее пожала.
– Я много о тебе слышала, – рассмеялась женщина. – Хорошо, когда можно связать такое милое личико с именем.
Натали посмотрела на меня, не зная, что теперь надо сказать или сделать. Хуана не приглашала нас войти.
– А… – нерешительно начала Натали, – мы пришли к Пенни.
– Она вас ждет?
– Нет, – сказала Натали. – Это сюрприз.
Хуана немного подумала, но какой у нее был выбор? Она не могла нас прогнать. Конечно, Натали была милой, а кроме того, для Броквэев мы с Хуаной были почти семьей. Мы были с ней как кузены.
– Пенелопа! – крикнула она. – К тебе гости!
Она провела нас на кухню, поставила тарелку с печеньем и налила два стакана молока. Она знала мои вкусы, но я отказался. Мне не хотелось, чтобы Пенни видела меня с молочными усами.
Пенни сразу подошла к Натали, обняла ее и покачала туда-сюда, поцеловала в макушку:
– Привет, Натти! – Потом поставила ее на пол. – Только посмотрите. Ты, наверное, уже к Олимпиаде готова!
– Мне не хочется, чтобы ты расставалась с Ривером.
Пенни бросила на меня быстрый взгляд. Я пожал плечами: «Клянусь, это не моя идея».
– Слушай, Нат, – сказала Пенни. – Хочешь на минутку подняться ко мне в комнату? У меня новые духи, они тебе понравятся.
Натали положила печенье и взяла Пенни за руку. Я не мог понять, что должен чувствовать: предательство или потрясение. Я не представлял, что у сестренки на уме.
Я проглотил два печенья и осушил стакан молока, отказавшись от добавки.
Хуана вымыла мою тарелку и стакан.
– У тебя милая сестра.
– Да. Она хорошая.
Я видел, что Хуана хочет сказать что-то еще. Возможно, отругать меня, чтобы я ушел, сохранив достоинство.
– Ей повезло, что у нее такой брат. Никто не поймет тебя так, как вы друг друга.
Что-то в этом роде я уже слышал. Такое любят говорить взрослые, добавляя, что я не виноват в уходе своего отца.
– Мы с братом росли вместе и вместе работали в ресторане моей бабушки. Даже сейчас мы можем приготовить полный обед, не говоря друг другу ни слова.
– Ты должна открыть свой ресторан, Хуана. Ты потрясающий повар.
Она вытерла передо мной стол, хотя я старался его не испачкать.
– Было бы замечательно.
– А твоим фирменным блюдом стала бы картошка.
– Я могу гораздо больше, Ривер. – Хуана наклонилась ко мне и понизила голос: – Но Броквэи любят простые блюда. Ничего интересного. Никакой изюминки.
В кухню ворвалась Натали с маленькой круглой коробочкой в руке:
– Смотри, Ривер! У Пенни были лишние серебряные тени для глаз, и она подарила их мне!
– Это только для парадных выходов. Чтобы дома так не ходить, хорошо? – Пенни посмотрела на Натали.
Натали кивнула:
– Хорошо.
Пенни снова обняла ее:
– Спасибо, что приехала. Это было для меня важно.
– Спасибо за тени. И за духи. – Натали прислонилась ко мне и протянула руку: – Понюхай меня, Ривер.
Она пахла как Пенни.
Я обнял Натали за плечи, и мы встали, глядя на Пенни у кухонного стола. Хуана тем временем мыла в раковине посуду.
– Ну… пока. – Пенни распустила волосы и вновь начала их заплетать. У нее была привычка: переделывать идеальную прическу.
– Нас надо подвезти до дома, – сказала На тали.
Я сжал ее плечо:
– Нет, нет. Все в порядке, мы дойдем пешком.
Натали сделала шаг в сторону и сложила руки на груди:
– Я сказала, что не пойду, – значит, не пойду. Я не собираюсь идти домой пешком.
Пенни смотрела на нас.
Я достал из кармана телефон:
– Я могу позвонить Мэгги или кому-нибудь из ребят. У Люка практика, а Уилл нас сюда привез, так что не стоит вызывать его обратно, особенно в такое время, но если Мэгги сможет…
– Хуана, – сказала Пенни, пристально глядя на меня. – Ты не могла бы отвезти Ривера и Натали домой?
Хуана закрыла кран и вытерла руки полотенцем:
– Мне надо приготовить ужин, а твоя мать сказала…
– Просто отвези их, Хуана, – попросила Пенни. И добавила: – Пожалуйста.
– Хорошо, если тебе действительно так надо… – вздохнула Хуана.
– Спасибо.
Пенни развернулась и вышла из комнаты.
Мы последовали за Хуаной мимо гаража, мимо внедорожника Пенни и перешли на другую сторону улицы к старой темно-зеленой «тойота-камри», у которой был разбит левый передний бампер, а на заднем крыле виднелась наклейка радиостанции, которую я никогда не слушал.
Хуана жила у Броквэев всю неделю, кроме выходных. Я не знал, что у нее есть автомобиль и куда она уезжает на выходные, но, разумеется, машина у нее была, поскольку это Лос-Анджелес.
– Спасибо, что помогаешь, – сказал я, когда Натали прыгнула на заднее сиденье. – Правда, большое спасибо.
– Все нормально, – улыбнулась Хуана. – Ты хороший парень, Ривер.
Я сказал, где живу и по каким улицам не стоит ехать в час пик.
Потом повернулся к Натали:
– Как все прошло наверху?
– Хорошо. Пенни сказала, что ей очень жаль, что она будет скучать по мне, но мы можем оставаться друзьями.
– Очень мило с ее стороны.
– А я сказала, что она ошибается на твой счет.
– Что ты имеешь в виду?
– Я сказала, что она ошибается, когда говорит, что ты ни о чем не думаешь, потому что ты думаешь. На самом деле думаешь. Я знаю.
Мы ехали в молчании; тихо играло радио. Какая-то испаноязычная радиостанция. Наверное, та, чью наклейку я заметил на крыле. Когда мы останавливались на светофоре или трогались с места на вечерних запруженных улицах, я смотрел, как на зеркале заднего вида качается взад-вперед пластиковая фигурка.
Машина остановились перед нашим домом, и я вновь поблагодарил Хуану.
– Ты не обязана это делать, это не твоя работа, – пробормотал я. – Мне жаль, что Пенни тебя заставила.
Хуана дотронулась ладонью до моей щеки:
– Как я уже сказала, ты хороший мальчик, Ривер. У тебя доброе сердце. Я знаю, так оно и есть.
Когда Натали вылезла из машины, то заметила висевшую на зеркале небольшую пластиковую фигурку. Она протянула руку и дотронулась до нее:
– Кто это?
– Святой Иуда.
– Кто такой святой Иуда?
– Покровитель безнадежных дел.
Глава шестая
На третьей неделе визитов во «Второй шанс» я больше не мог уклоняться от разговоров о своих проблемах с травкой.
Настало время заняться этим всерьез.
Когда подошла очередь Бри, она закрыла лицо руками и начала плакать, слегка вздрагивая. Никто ничего не сказал; мы просто сидели, давая ей возможность прочувствовать свою печаль. Дафна гладила ее по спине. Обычно, когда люди передо мной плакали, мне было крайне некомфортно или, как говорила Натали, «некофорно»: я испытывал неловкость за человека, который плачет, и хотел что-то сделать, чтобы он перестал, избавив нас обоих от переживаний. Сперва я и здесь чувствовал себя довольно «некофорно», но постепенно смог Бри просто посочувствовать.
Следующей была Дафна.
– Обычно я покупаю все, что мне нужно, в «Ральфс» или «Вальярта», а если меня кто-нибудь подвозит или я могу взять машину, мы едем в «Костко». Но тут у нас кончились пакеты с застежкой, а мне каждый день надо делать по четыре обеда, не считая собственного, и я пошла в маленькую бакалею по соседству. В этом магазине обычно нет ничего нужного, парень, который там сидит, грубиян, и я не хожу к нему из принципа, но был вечер, время готовить обеды к завтрашнему дню, поэтому пришлось идти туда, а у него оказался только один дурацкий бренд, где в коробке восемнадцать пакетов, которых едва хватит на день. И коробка стоит четыре девяносто девять. То есть каждый пакет — двадцать восемь центов. У меня были деньги, чтобы купить весь его запас дрянных пакетов. Но я подумала: проще положить коробку в сумку и уйти. Это казалось правильным. Не говорить с этим козлом, владельцем магазина. Ничего у него не покупать. Но… я этого не сделала. Купила две коробки. Их хватило на три дня.
