книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Ник Дженс

Волк по имени Ромео. Как дикий зверь покорил сердца целого города

Памяти Грэга Брауна посвящается

1950–2013

Другу всех живых существ

Ибо нельзя подходить к животным с человеческой меркой. Их мир старше нашего и совершеннее, и сами они – существа более завершенные и безупречные, чем мы с вами. Они сохранили многие из чувств, которые человек растерял, и живут, прислушиваясь к голосам, которые недоступны нашему слуху. Животные – не меньшие братья наши и не бедные родственники: они – иные народы, вместе с нами угодившие в сеть жизни, в сеть времени, такие же, как и мы, пленники земного великолепия и земных страданий.

Генри Бестон «Дом на краю», 1928 г.

Территория Ромео



1. Биг-Рок

2. Остров Крачек

3. Парковка на маршруте подъема на Западный ледник

4. Стрельбище

5. «Хижина конькобежца»

6. Дорога к «хижине конькобежца»

7. Дом Ника и Шерри

8. Палаточный лагерь «Менденхолл»

9. Озеро Менденхолл

10. Ледник Менденхолл

11. В сторону реки Херберт и бухты Амальга

12. Устье реки Менденхолл

13. Национальный заповедник «Менденхолл»

14. Аэропорт Джуно

15. В сторону центра Джуно

16. Гора Макгиннис

17. Гора Буллард

18. Гора Сандер

19. Монтана-Крик

20. Дорога к Монтана-Крик

21. Ледниковая трасса/ Иган-драйв

Пролог



«Ты уверен, что это правильно?» – выдохнула моя жена Шерри. Она обернулась, бросив взгляд на уютный свет, льющийся из окон нашего дома на берегу озера, а потом пристально вгляделась в черного волка, стоявшего далеко впереди на льду в сгущающихся сумерках. В этот раз мы решили взять с собой только одну из трех наших собак – песочную лабрадоршу Дакоту. Она отличалась идеальным нравом и всегда слушалась нас, оказавшись на природе среди диких животных, будь то медведи или дикобразы.

Несмотря на нервную дрожь, охватившую Шерри, от радости она готова была выпрыгнуть из собственной кожи. После долгих лет бесплодных попыток это наконец-то свершилось: вот он, ее первый волк. «Прекрасно, – подумал я, – и намного проще, чем могло бы быть». Но по мере того как мы продвигались дальше на ледник, ситуация стала меняться. Волк, вместо того чтобы наблюдать за нами от границы леса, как это бывало не раз, рысью припустил в нашу сторону, двигаясь под углом, а затем понесся прыжками, взметая лапами снег и открыв пасть. Я притянул к себе Шерри и ухватил Дакоту за ошейник. Зрение мое обострилось, я ощутил прилив адреналина.

Прежде мне не раз доводилось встречаться с волками, иногда лоб в лоб. И я всегда старался не поддаваться панике. Но любой, кто утверждает, что способен сохранять хладнокровие при виде несущегося прямо на тебя волка, когда ты безоружен и некуда бежать, а рядом любимый человек, которого нужно защищать, – он либо безмозглый идиот, либо лжец.

Всего несколько ударов сердца – и вот уже волк сократил расстояние между нами до тридцати – сорока метров. Он встал, напрягшись всем телом, хвост поднят, немигающий взгляд направлен на нас – поза доминирования, и это совсем не вселяло оптимизма.

Протяжно заскулив, Дакота резко рванулась вперед, заставив меня отпустить два пальца, которыми я зацепился за ее ошейник, и понеслась прямо на волка. И как бы отчаянно Шерри ни звала ее, эту собаку ничто не могло остановить.

Лабрадорша затормозила, скользя по льду, на расстоянии от своего визави всего в несколько собственных корпусов и застыла в полной боевой готовности, вытянув хвост, и мы заметили, раскрыв рты, как волк принял соответствующую позу. Увидев их обоих так близко друг от друга, я вдруг впервые осознал, каким крупным на самом деле был хищник. Дакота, приземистый классический лабрадор, весила не больше двадцати восьми килограммов. Черный волк возвышался над ней, будучи крупнее ее более чем в два раза. Одна лишь его голова с шеей были размером с ее туловище. «Килограммов шестьдесят, – прикинул я, – а то и больше».

Волк сделал несколько осторожных шагов к Дакоте, она тоже. Если собака и слышала наши окрики, то не подавала виду. Она была полностью поглощена происходящим, хоть и вела себя предельно тихо, что совсем не свойственно жизнерадостным лабрадорам. Ее словно загипнотизировали. Они с волком внимательно изучали друг друга, как будто каждый узнавал в другом знакомые черты и пытался что-то припомнить. Это был один из тех моментов, когда время словно остановилось. Я поднял фотоаппарат и сделал единственный снимок.

И после этого, как по щелчку пальцами, мир снова пришел в движение. Поза волка изменилась. Уши встали торчком и заострились, он сделал прыжок вперед, присел, вытянув передние лапы, затем отклонился назад и поднял лапу. Дакота боком придвинулась ближе и стала кружить вокруг него, ее хвост по-прежнему был напряжен. Взгляды обоих были прикованы друг к другу. В тот момент, когда их носы сблизились до расстояния полуметра, я снова нажал на затвор. И опять этот звук словно разрушил магию. Дакота, наконец, услышала голос Шерри и понеслась обратно к нам, забыв, по крайней мере, на время о зове природы.

Несколько долгих минут мы стояли рядом с поскуливающей Дакотой, пристально глядя на темного симпатичного незнакомца, который тоже смотрел в нашу сторону и выл, нарушая тишину своим плачем на высоких тонах.

Потрясенные, мы с Шерри тихо обсуждали увиденное, пытаясь понять, что это было и что бы это значило. Однако уже темнело – время возвращаться домой. Волк стоял, наблюдая, как мы уходим, его хвост повис, затем он задрал морду к небу и протяжно завыл, словно сокрушаясь. Наконец он рысью направился на запад и скрылся в лесу.

Мы шли домой в сгущающихся зимних сумерках, первые звезды уже мерцали на вечернем небосклоне. Позади нас со стороны ледника эхом отзывался приглушенный зов волка.

* * *

С той первой встречи декабрьским вечером 2003 года дикий черный волк стал частью нашей жизни – не просто мимолетным видением в сумерках, а существом, которое нам и другим людям предстояло узнать в ближайшие несколько лет, как и ему нас. Мы были соседями, это бесспорно, но и – пусть кто-то усмехнется – друзьями тоже. Это история, в которой переплелись свет и тьма, надежда и печаль, страх и любовь и, возможно, немного волшебства. Это повествование о нашем времени в таком изменчивом, сжимающемся мире, это то, что я должен рассказать – прежде всего самому себе. По ночам воспоминания заполняют все мое существо и просятся наружу, заставляя проснуться. Поведав эту историю, я не стремлюсь ни избавиться от нее, ни даже просто понять, а хочу лишь максимально точно изложить все факты, свои размышления и вопросы, оставшиеся без ответа. И тогда, спустя годы, я хотя бы буду знать, что сделал больше, чем мечтал, рассказав, что когда-то жил такой волк по имени Ромео. Вот его история.

Глава 1

Волк!

Декабрь 2003



В тот декабрьский день я, как обычно, катался на лыжах на озере Менденхолл, прямо за домом. Впереди маячила голубая толща ледника Менденхолл, обрамленная неровной линией заснеженных горных вершин – Макгиннис, Белый Бродяга, Башни Менденхолл, Буллард и Сандер, сверкающих в голубом зимнем свете. Компанию мне составлял единственный пеший турист, находившийся почти в миле от меня. Сконцентрировавшись на своей физической форме, я чуть было не проглядел цепочку следов, пересекавших мою лыжню. Даже при беглом взгляде в них было что-то, что заставило меня вернуться, чтобы еще раз посмотреть на эти следы.

Этого просто не могло быть!

Но это было!

Отпечатки размером с мою ладонь – более крупные и ромбовидные, чем у собаки, и следы от передней и задней лап – почти одинакового размера – были передо мной в виде того плавного рисунка, который я наблюдал много раз за те два десятка лет, что прожил в арктической пустыне, в тысяче миль к северу. Я аккуратно смел снег с одного из следов. Его края уже успели затвердеть, но внутри он был еще мягким – прошло всего два часа, не больше.

Волк! Прямо здесь, на окраине города Джуно, столицы штата!

Разумеется, это Аляска. Но даже на этой Великой Земле, одной из последних цитаделей на планете, canis lupus, волк обыкновенный, встречается не так уж часто. Согласно расчетам, проведенным непосредственно в штате, общая численность волков равняется приблизительно от семи до двенадцати тысяч особей, что составляет менее 0,02 волка на одну квадратную милю из более чем полумиллиона квадратных миль территории Аляски. Большинство жителей штата, включая тех, кто живет в самых отдаленных деревнях, могут за всю жизнь не увидеть ни одного волка и даже не услышать эха его завывания. Здесь, в Джуно, третьем по величине городе Аляски, с населением свыше тридцати тысяч человек, охотники и биологи рассказывали о стае волков, бежавшей вдоль горных хребтов от Бернерс-Бей на юг, через ледник Менденхолл к долине реки Таку, через это громадное пространство, включающее густой дождевой лес, зубчатые горы, снежные равнины и ледники, испещренные расщелинами.

Со второго этажа нашего только что построенного дома, который стоял на границе цивилизации и дикой природы, мы с моей женой Шерри время от времени слышали едва различимые завывания и считали, что нам крупно повезло. Свежий волчий след, оставленный на озере – самом популярном зимнем месте отдыха всего города, был большим событием.

В течение нескольких минут я внимательно изучал следы, которые петляли почти от начала маршрута по Западному леднику в сторону лабиринта из тропинок и лыжных трасс, бобровых запруд и кустарниковых зарослей, известных как Дредж-Лейкс. Животное, помимо того, что обладало огромными по волчьим меркам лапами, явно подволакивало левую заднюю лапу, оставлявшую заметную борозду на снегу. По пути домой я старался смотреть во все глаза, борясь с сомнениями, что эти следы лишь обман зрения. Однако они по-прежнему были там. Я проследил цепочку следов до линии леса и обнаружил рядом с ними более старые отпечатки, ведущие к круглым лощинам, где животное устраивалось на ночлег. Волк бродил там, по крайней мере, со времени последнего снегопада, прошедшего несколькими днями ранее.

Вернувшись домой, я сразу же выпалил новости Шерри. И хоть та кивала в ответ, я понимал, что она не до конца мне верит. Возможно, это бродячая собака? Или койот, которого мы видели на озере? Пятнадцать лет назад она переехала из Флориды на Аляску и проехала тысячи миль по невообразимым просторам штата в надежде выследить волка, но не обнаружила даже клочка шерсти. И вот теперь у нас под боком были свежие следы, буквально в полумиле от нашего дома и в двадцати минутах езды от дома губернатора штата. Сказать по правде, я и сам себе не верил, даже когда вернулся, чтобы посмотреть на следы еще раз.

* * *

Два дня спустя я наслаждался горячей ванной в дальней комнате, окутанный облаком пара – нужно было восстановить болевшее плечо, как вдруг заметил в окне темный силуэт, перемещающийся по льду далеко впереди. Даже на расстоянии эта характерная прямая спина и плавная рысь практически «кричали»: волк! Я выпрыгнул из ванны, наскоро вытерся и нацепил на себя лыжную экипировку. Десять минут спустя три наши собаки уже бежали рысью за мной по пятам, а я двигался, отталкиваясь двумя палками, по западному берегу озера. Я знал, что собаки – наши постоянные спутники, наша собственная стая – будут держаться рядом, и взял поводки для самых молодых просто на всякий случай. Я не надеялся на что-то большее, чем просто увидеть волка, как далекий мираж, и то, если повезет.

Прямо за утесом, который местные называют Биг-Рок – гранитный валун высотой пять метров, покрытый льдом и выступающий из мелководья устья залива вдоль западного берега, – я встретил двух болтавших без умолку женщин, гулявших со своими собаками. Как они сказали, их только что на протяжении четверти мили преследовал огромный черный волк. Он внимательно и сосредоточенно следил за ними, подойдя на пугающе близкое расстояние, как они показали – метров десять, а когда они начали махать руками и кричать, волк, наконец, ушел. «Куда?» – спросил я. Они показали на север, в сторону озера, и поспешили вернуться к парковке, их собаки проследовали за ними по пятам. Я поехал дальше и вдруг, за деревьями, на расстоянии в три четверти мили от озера, я различил похожее по описаниям животное. Зверь стоял, обернувшись и глядя назад.

Волк! Дикий восторг наполнил мою грудь, такой же сильный, как в тот раз, когда я встретил своего первого волка более двадцати лет назад.

Два моих лабрадора и блу хилер четко понимали, что это не бездомная хаски. Даже у обычно спокойного Гаса, черного лабрадора, работавшего прежде собакой-поводырем, которого мы недавно взяли из приюта, шерсть встала дыбом, и он грозно зарычал. Дакота, наша великолепная, почти белая красавица лабрадор, жалобно заскулила. Чейз, годовалая блу хилер – порода собак, которая была выведена для охраны стада от подобных животных, – подняла тревогу, громко и отчаянно залаяв, и волк припустил в заросли кустарника.

Несмотря на то что шансы мои таяли на глазах, я помчался обратно домой, взял фотокамеру со штативом и всем необходимым оборудованием и закрыл внутри убитых горем собак, прильнувших носами к стеклу. Я поспешил назад, к устью залива, где исчез волк. Он стоял там же – темный силуэт, застывший на фоне заснеженного берега. Вероятно, он видел, как я иду, но вместо того чтобы умчаться прочь, как я ожидал, он замедлил шаг, порыскал вокруг и свернулся калачиком возле зарослей ольхи. Все это, начиная с моего «наблюдательного пункта» из горячей ванной, когда я заметил волка, и включая последующую цепь событий, казалось несколько сюрреалистичным.

Выйдя на открытое пространство, я подумал, что вряд ли смогу поймать животное в объектив, и пошел пешком, ступая в глубокий, по колено, снег. Я протаптывал путь, изо всех сил подавляя желание взглянуть на волка. Как однажды поведал мне эколог доктор Том Смит, если незнакомое животное, не отрывая взгляда, приближается к другому, оно таким образом передает три возможных послания: я хочу прогнать тебя, я хочу съесть тебя, я хочу подружиться с тобой – все это осторожное прощупывание почвы. Я понимал, что огромный, пристально следящий глаз фотокамеры и сам фотограф, прильнувший к объективу и излучающий подавляемое волнение, лишь усугубят ощущение угрозы у животного.

Я с трудом пробирался по заснеженному полю, опустив голову, часто останавливаясь и сидя по несколько минут каждый раз, когда он смотрел в мою сторону. Когда до волка оставалась пара сотен метров, он зевнул, потянулся, отошел на несколько шагов и опять улегся. Конечно, даже самые осторожные и дисциплинированные фотографы дикой природы иногда делают исключение из правил в тех случаях, когда возникает редчайшая возможность снять животное вблизи. К тому же волка ничто не беспокоило, и он не собирался предпринимать никаких активных действий. Но я все же поборол искушение продвинуться дальше, нарушив его личное пространство.

Мы еще целый час продолжали наши неспешные короткие перемещения, при этом большую часть времени я сидел, отведя взгляд в сторону, иногда вставал, повернувшись к нему спиной, и увеличивал дистанцию между нами. В итоге я оказался в восьмидесяти метрах от него, частично из-за того, что волк по крайней мере дважды шел наискосок в мою сторону. Расположившись на новом месте, я отдышался и сделал серию снимков в голубом угасающем свете: волк задумчиво глядит с другого берега озера, а затем поднимает морду и воет на фоне засыпанных снегом деревьев. Потом он скрылся в гуще канадских елей, а я повернул в сторону дома, бредя в сумерках и ощущая себя звездой журнала «National Geographic».

Придя домой, я обнаружил вернувшуюся с работы Шерри. Когда я ей все рассказал, она, конечно же, обезумела от радости. «Ты хочешь сказатьТы действительно…» Естественно, она захотела отправиться туда, причем немедленно. «На дворе уже кромешная тьма, – напомнил я. – Черный волк, черная ночь и жуткая стужа». В итоге мы договорились отложить все до завтрашнего вечера, как только она вернется домой.

Мы стояли во дворе, пытаясь услышать завывания, но не слышали ничего. Возможно, он уже ушел в лес, исчез до поры до времени.

На следующий день, как только рассвело, я уже стоял у озера, уверенный в том, что на этот раз шанс повстречать его невелик. Но – будь я проклят! – волк снова появился в том же самом месте, как по команде: на фоне деревьев, у залива, за утесом Биг-Рок, рядом с тропой по Западному леднику. Правда, в этот раз он вел себя как настоящий волк. Он уже не выказывал прежнего желания и готовности к сближению. Я устроился поудобнее и принялся изучать его в бинокль. Этот парень (теперь уже подтвердилось, что это самец, так как он поднял лапу, чтобы пометить покрытый снегом пень) был необычным волком. Из примерно сотни с трудом обнаруженных мной в Арктике особей он явно выделялся: идеальные пропорции тела – от большой головы до бочкообразной груди. О точных размерах животного судить было сложно, так как сравнивать было не с кем, но он был явно огромных размеров. Судя по его шикарной черной блестящей шерсти, он выглядел ухоженным, словно только что завоевал звание «лучший в породе» на выставке в Вестминстере. Во всяком случае, я еще не встречал более совершенного представителя данного вида.

Если вы знаете, кого ищете, то никогда не спутаете волка с собакой. И главное здесь не размер или вес животного. Волки сложены иначе – лапы длиннее, спины прямее, шеи толще, хвосты щетинистые и более густая многослойная шерсть. Еще у них характерные плавные, экономные движения и следы. Однако истинное различие между волками и собаками заключено в глазах. Собака способна проявлять интеллект и заинтересованность во взаимодействии, но если она попадает под немигающий взгляд волка, ее словно парализует под лучом лазера.

Этот цепкий пугающий взгляд пронизывает тебя насквозь и, кажется, подавляет саму твою сущность.

В глубоких янтарных глазах этого черного волка была именно такая сила, но что-то еще исходило от него, чего я никогда не замечал в поведении ни одного другого дикого волка: спокойное приятие моего присутствия. Большинство волков, которых я встречал – даже тех, кто приближался ко мне из любопытства, – осторожно зондировали почву, готовые при малейшем подозрительном движении или странном запахе скрыться за горизонтом. На самом деле почти все встреченные мной дикие волки бежали при первом же намеке на присутствие человека, порой пробегая милю и больше, уходя на невероятные расстояния, лишь бы остаться незамеченными. С другой стороны, некоторые волки – как прирученные, живущие на охраняемых территориях, так и дикие – могут просто игнорировать ненавязчивых людей и спокойно заниматься своими делами, как если бы те были невидимыми. Лишь в редких случаях волк – обычно молодой или ни разу прежде не встречавший людей – может попытаться познакомиться с человеком, проявляя откровенное любопытство.

Выслеживая волков вместе с охотниками-инупиаками в западной части горного хребта Брукс-Рейндж и наблюдая за ними в качестве фотографа, писателя и натуралиста, я лично был свидетелем всех поведенческих моделей этих животных. Но этот волк чем-то отличался от своих собратьев. Он лежал там и наблюдал за происходящим без особого возбуждения, но и не равнодушно, как будто изучая меня почти так же, как я его, и пытаясь предугадать, что я сделаю дальше. Но независимо от того, что думал обо мне волк, мне следовало в первую очередь озаботиться тем, что предпринять самому.

Бесспорно было одно: Шерри необходимо было увидеть этого волка, и мне это нужно было не меньше, чем ей самой, ведь я обещал ей предоставить возможность понаблюдать за волком еще на нашем первом свидании. И хотя мы несколько раз подходили к нему достаточно близко, мне так и не удалось представить его ей в полной красе. Невозможно запланировать встречу с волками. Это еще труднее, чем заставить себя влюбиться. К тому времени, когда она вернулась с работы, сумерки уже начали сгущаться, темная линия облаков закрыла горизонт. Мне не пришлось поторапливать ее, так как она быстро надела утепленные штаны, парку и ботинки. Мы взяли с собой только Дакоту – блу хилер Чейз была слишком непредсказуемой по отношению к любой незнакомой собаке, когда та подходила к ней слишком близко, а смирный Гас был идеальной нянькой – и направились прямо к озеру.

Двадцать минут спустя, всего в паре сотен метров от задней двери нашего дома мы встретили черного волка, возникшего в зимних сумерках – встреча, положившая начало этой истории. Даже годы спустя, закрыв глаза, я снова ощущаю, как меня мгновенно затягивает тот водоворот событий, словно вихрь, взметнувший снег, когда ты понимаешь, что назад пути нет.

* * *

Буквально за неделю нарушился весь наш привычный уклад жизни. Шерри уходила на работу, кусая локти. В течение дня она то и дело звонила мне, справляясь о любых новостях и встречах, а вечером спешила домой, чтобы выйти на озеро за несколько минут до наступления темноты. Я откладывал домашние дела и писательскую работу, в раковине накапливалась посуда, у нас закончились яйца. Я не мог терять ни минуты времени. Судя по следам, которые я видел на снегу, черный волк уже слонялся поблизости, и дольше, чем можно было ожидать.

Мы, конечно же, были так чертовски возбуждены, что нам не терпелось рассказать об этом всем нашим друзьям, ввести их в курс дела: «Давайте, присоединяйтесь, посмотрим на волка!» Мы знали, что люди будут заинтригованы, даже если увидят застарелые следы, не говоря уже о том, кто их оставил.

Но мы решили, что чем меньше будет тех, кто знает об этом, тем лучше. Одно неправильно переданное слово – и все могло превратиться в балаган и в конце концов плохо кончиться. Мы приберегли эти новости для нашей соседки и близкой подруги Аниты (она ежедневно прогуливалась у озера с двумя своими собаками и должна была быть в курсе) и моего старого приятеля Джоэля Беннетта, признанного режиссера фильмов о дикой природе, которому несколько лет назад я помогал направлять канадских оленей и волков в долине Кобук. Оба поклялись хранить молчание. Каждому из них предстояло впервые встретиться с волком вместе с нами, а впоследствии они не раз делали это сами и с другими людьми.

В те первые утренние вылазки я, конечно, закрывал собак дома в задней комнате. Не важно, насколько собаки преданы вам и обучены, ежу понятно, что фотография дикой природы и собаки просто несовместимы. Я хотел полностью сконцентрироваться на процессе, а даже самая хорошо контролируемая собака – это еще один движущийся объект, который может затруднить попадание в ареал животного и помешает ему приблизиться к вам.

Дикие животные способны, образно говоря, считать, и не любят, когда их превосходят численно.

К тому же большинство животных воспринимает семейство псовых исключительно как хищников. На самом деле собаки – и это научно доказано – являются участниками, как говорят биологи, агонистических (связанных с агрессией) контактов между людьми и рядом других видов, включая медведей-гризли, лосей и волков. Но если отбросить все эти рассуждения, то следует признать, что мне всегда больше везло в одиночку, и я получал наиболее яркие впечатления, когда был один, без компаньонов.

Накануне установился холодный воздушный фронт. Да к тому же приближалось зимнее солнцестояние, когда солнце зависало над горами всего на несколько часов, а утренние температуры держались ниже нуля. Это, конечно, несравнимо с климатом в долине Кобук, расположенной дальше на север, где я жил прежде, но все равно было холодно. Страдали и обе мои камеры, и мои отмороженные пальцы, но я окопался и приготовился сделать все как можно лучше. После всех этих лет, проведенных в Арктике, после всех упорных трудов, когда я мерз и лишался оборудования, у меня было всего три фотографии волков, которые не стыдно было показать. Остальные результаты нескольких десятков удачных случаев, представившихся мне, собранные буквально по крупицам, демонстрировали стремительно удаляющиеся мохнатые зады, которые к тому же нужно было рассматривать на слайдах под лупой.

Даже если у тебя большой объектив и первоклассное оборудование, ты должен находиться не далее, чем в паре десятков метров от любого животного, чтобы получился приличный портрет, а, как известно, дикие волки – сложные объекты для съемки. Большинство моих встреч с волками были так кратки, что их время можно было измерить по количеству сердцебиений – все равно что ловить дым, струящийся по ветру. Это был ни с чем не сравнимый опыт.

Черный волк завоевал мою бесконечную благодарность уже за то, что не исчезал, как Гудини, каждый раз, когда видел меня. Однако он, похоже подчиняясь какому-то невероятному инстинкту, пропадал в тот момент, когда свет начинал меркнуть, и всегда держался на расстоянии предельной досягаемости фотокамеры. Мне приходилось балансировать между желанием получить идеальный снимок и стремлением не вытеснить волка из кадра. Я прищурился, прильнув к своей «базуке» «Никон-600 мм» с ручной фокусировкой, установил увеличение на 1,4, стараясь, чтобы видоискатель не запотел, а штатив не зашатался.

С трудом мне удалось-таки сделать несколько снимков с далекого расстояния при мучительно медленной скорости затвора, добавив очередных кадров, на которых был запечатлен темный, явно нечеткий силуэт на фоне бело-голубого пейзажа. И хотя мои первые фотографические опыты с этим животным были по большей части провалом с точки зрения профессионалов, я радовался самой возможности видеть волка, любого волка, но больше всего, конечно, этого волка – видеть, как он двигается, куда ходит и что делает.

В один из тех первых дней, едва рассвело, я уже сидел, притаившись, на берегу озера, наблюдая издалека и надеясь, что волк решит направиться в мою сторону, как он делал прежде. Вдруг неожиданно тот мотнул головой, уставившись на озеро и навострив уши. К нему приближался лыжник – женщина с хаски, бегущей рысцой у ее ног. Волк прыжками помчался в их сторону. Я наблюдал за ним, затаив дыхание.

Несколькими днями ранее в газете «Джуно Эмпайер» на первой полосе была опубликована статья. В ней рассказывалось о том, что волки съели собак, напав на них в окрестностях города Кетчикан, расположенного в паре сотен миль к югу. Несмотря на довольно дружелюбную на первый взгляд встречу волка с Дакотой, я не был уверен, что такое не может повториться. Волки есть волки, и я не имел иллюзий относительно того, какими способами они борются за выживание. Может быть, поэтому он и был здесь: учуял вкус аппетитных лап откормленных спаниелей.

Волк приблизился, и собака тут же пошла в атаку, чтобы встретиться с ним лоб в лоб. Так они и стояли: нос к носу, хвосты вытянуты, спины прямые.

И хотя лайка была крепко сбитой, разница в их размерах поражала. Волк мог легко схватить своего тридцатикилограммового родственника зубами поперек тела и, потряхивая им, как сарделькой, умчаться в лес со своей добычей. Оба животных были напряжены.

А потом началось это. Волк присел, оттолкнулся задними лапами и прыгнул вверх, взлетев в небеса со всей невесомой грацией балетного танцора, завис в воздухе, исполнил полпируэта и вновь приземлился на землю. Неуклюже и неуверенно, в сравнении с волком, собака тоже включилась в эту игру. Я наблюдал, открыв рот, за тем, как они трогали друг друга лапами и покусывали, играясь, как годовалые щенки. Все это сопровождалось какими-то невообразимыми прыжками и вращениями волка, отрицающими все законы тяготения. Его артистические движения выходили за рамки простой игры. Это напоминало некое представление. Или танец. Женщина стояла, опершись на лыжные палки, и завороженно, но спокойно наблюдала за происходящим, совершенно забыв как о собственной безопасности, так и о безопасности своей собаки.

Друзья рассказывали, что в Арктике одинокие неагрессивные волки шли по пятам за санями с запряженными в них ездовыми собаками или крутились вокруг их стоянок от нескольких минут до нескольких дней. Особенно часто это случалось в начале весеннего гона, когда молодые подросшие волки обычно покидают родные стаи, чтобы создать свои собственные. Эти бродяги, естественно, ищут себе подобных, но, на крайний случай, сгодятся и собаки, особенно для молодых одиноких волков. У дома моего друга Сета Кантнера, жившего на берегу реки Кобук, несколько раз появлялась черная волчица, которая явно пыталась подружиться с его большим полудиким ездовым псом Ворфом. Но тот не горел ответным желанием: каждый раз, когда та приходила, он собирал все свои кости в кучу, ложился на них и рычал.

Предки местных коренных жителей-инупиаков, среди которых я жил, порой поощряли периодические межвидовые скрещивания у своих ездовых собак. Вероятно также, это было неизбежно: волк легко пробирался в группу связанных собак и находил там готового к спариванию партнера. Волчьи признаки заметны у лаек из деревень Кобук и Ноатак, а особенно у немногих сохранившихся крупных рабочих животных – собак вроде Ворфа.

На самом деле даже окрас этого волка свидетельствовал о смешении генов диких и домашних псовых. Новейшее исследование в области генетических маркеров, проведенное международной командой биологов в 2007 году, которое финансировал Национальный научный фонд США, выявило, что черный окрас волков (часто встречающийся в Северной Америке и крайне редко в Европе и Азии) является результатом давних скрещиваний с домашними собаками[1]. Начало этому процессу было положено еще во времена ранних североамериканских индейцев, или коренных американцев, несколько тысяч лет назад, когда к человеческим жилищам подходили не только волки, но и одичавшие собаки – что-то в духе Джека Лондона. Гибридизация волка с собакой происходит и по сей день как при участии человека, так и естественным путем. Таким образом, этот черный волк был живым воплощением давнего непрекращающегося генетического взаимодействия видов.

Все правильно и логично. Спаривание между жизнеспособными особями, выслеживание партнера, обнюхивание и знакомство – почему бы и нет? Но игра? Эти «танцы с собаками» немного напоминали мне диснеевский сюжет. Спустя какое-то время собака вдруг резко потеряла интерес к процессу и стала бродить, нюхая все вокруг. Словно они говорили на разных языках и она устала искать фразы в словаре. Наконец, собака побежала к своей хозяйке, а волк пошел в другую сторону. Я же двинулся на лыжах дальше. Женщина отнеслась ко всему произошедшему как к рядовому случаю. «О, – заверила она меня, – мы периодически встречаем этого волка то здесь, то там, и он первым предложил поиграть». Я поинтересовался, был ли это первый волк, которого она встретила. «О, да, и он явно «древняя душа».

Какая, к черту, «древняя душа»? Такого просто не бывает – ни на Аляске, ни где бы то ни было! Я с таким же успехом мог бы сказать, что видел говорящую брюкву. Но не было смысла пытаться объяснить ей уникальность полученного ею опыта. Ее философия сводилась к следующему: что было, то было, не стоит задумываться над этим, иначе упустишь момент, размышляя над всеми этими «как» да «почему». Мой старый эскимосский приятель – охотник Клэренс Вуд однажды быстро излечил меня от привычки бесконечно анализировать, просто косо взглянув на меня и проворчав: «Ты слишком много думаешь о всяком дерьме».

Но меня гораздо меньше интересовало объяснение происходящего, изложенное этой женщиной, чем сам волк, который к тому времени уже исчез в зарослях ивняка на берегу озера, в полумиле от нас. Он улегся у самой кромки льда: голова поднята, передние лапы вытянуты – спокойная открытая поза. Женщина со своей собакой двинулась к озеру, а я пошел в том направлении, где был волк, прошел часть дистанции в сотню метров, установил штатив и фотокамеру и снова приступил к съемкам. Конечно же, я понимал, что пытаться получить приличный снимок развалившегося волка на таком расстоянии и при таком сумрачном освещении было так же бессмысленно, как пытаться искать иголку в стоге сена. Но даже самый малый шанс сфотографировать свободно разгуливающего волка выпадает настолько редко, что я за двадцать минут отщелкал три катушки профессиональной пленки (с цифрой я еще не до конца освоился). Всем этим снимкам суждено было отправиться в мусорную корзину, но я упорно продолжал множить их. Я знал, что большинство профессионалов поступило бы так же.

* * *

Я ехал домой, погруженный в свои мысли. Мне только что удалось пролить первый проблеск света на эту тайну. Возможно, собаки были главной приманкой для нашего парня, а не вся эта интермедия. Из-за стужи и пока еще сравнительно свежего льда на озере там было не так много лыжников и собак. К тому же я старался приходить пораньше и уходить попозже, намеренно избегая столпотворения. Наверняка волк контактировал с другими собаками и, возможно, в той же манере, что и с Дакотой, и с хаски женщины-«эзотерика».

С другой стороны, он не подбегал ко всем подряд. Я уже видел немало собак и людей, пересекавших озеро, но волк при этом не появлялся или же наблюдал за ними с расстояния, причем большую часть времени его не было видно. Но, опять же, я мог перепутать его с собакой (которой он и был, по сути). Однако по какой-то причине несколько дней назад волк подошел к тем двум женщинам с собаками, на следующий день – к нам с Шерри и Дакотой, а к женщине с лайкой – вообще неоднократно. Если судить по языку тела, то все это напоминало исключительно общение, без намека на какую бы то ни было агрессию. Его решение о том, подходить или нет и насколько близко, зависело, вероятно, от узнавания волком каких-то знакомых черт и обстоятельств – физических сигналов, настроения и нюансов, понятных только ему. В любом случае волки – мастера расшифровывать намерения противника. Эта мысль напомнила мне еще кое о чем: на будущее мне следовало замедлить темп, сдать назад и ослабить хватку, не торопя события, – по крайней мере, так я думал.

Спустя несколько дней волк все еще был там, и мы с Шерри все острее понимали, что он может испариться в любую секунду. Приближались рождественские праздники, и мы заранее забронировали на неделю места в отеле на мексиканском пляже. Отменить поездку было идеей Шерри. «Нет смысла, – сказала она мне, – ехать куда-то, когда у нас прямо под боком происходят такие события». Надо было знать эту женщину, с детства привыкшую к калифорнийскому теплу и испытывающую стойкую неприязнь к морозу и темноте дождевых лесов, чтобы понять, от чего она отказывается. Я уже успел откопать снаряжение для подводного погружения и свои летние шлепанцы. И все же для нас обоих это было легкое решение. Пуэрто-Вальярта может подождать до следующего года, а волк – нет.

Мы рассуждали уже как заядлые любители дикой природы: «Нам бы увидеть его хотя бы еще несколько раз – и тогда не жалко будет отказаться от отдыха».

В те дни у нас была одна-единственная излюбленная тема для разговоров: волк. Что сейчас с ним происходит? Откуда он пришел и почему здесь остался? В том, что по окрестностям бродил одинокий волк, не было ничего необычного. На самом деле больше половины моих встреч с волками за все эти годы случались с одинокими животными, им же принадлежали тысячи следов, на которые я натыкался. Хотя, возможно, одинокими они были лишь на короткий период. По своей природе волки – социальные животные, привязанные к сплоченной семейной группе, с которой они охотятся, общаются, сообща растят молодняк и защищают свою территорию. Несмотря на эту сплоченность, отдельные особи или пары периодически отбиваются, чтобы охотиться в одиночку или временно охранять семейную территорию – от нескольких часов до нескольких дней. Этот волк мог легко забрести сюда, спустившись с гор, когда гулял в одиночку, и через какое-то время вернуться в стаю.

Он также мог быть одним из тех молодых одиноких бродяг, находящихся в поиске партнера и территории с целью создания своей собственной стаи. Этот волк был явно подростком, судя по его поведению и фигуре – немного нескладный и чуть бестолковый, с идеальными, нестертыми зубами. Скорее всего, он родился не прошлой весной (тогда бы он не ходил сам по себе и вряд ли был бы таким крупным в шесть-семь месяцев). Ему должно было быть не меньше полутора лет, во всяком случае, не меньше года и не больше двух лет – верная характеристика одинокого волка, покинувшего дом, почти так же, как это делают наши собственные дети-подростки.

Надо сказать, что стаю покидают не только молодые волки, но и взрослые особи по причинам, о которых мы можем только догадываться. Некоторые откалываются по собственной воле, преодолевая огромные расстояния из чистой прихоти. Специальные электронные ошейники, которые ученые Аляски надевали на животных, показали, что одинокие волки-бродяги (в основном это были молодые самцы) обычно преодолевали расстояния от трех до четырех сотен миль. Биолог-исследователь из Департамента рыболовства и охоты Аляски Джим Дау считает: «Полученные данные свидетельствуют о высокой вероятности того, что некоторые из волков-бродяг могут преодолевать по пятьсот и более миль». В качестве недавнего примера возьмем волка OR-7, чьи одиночные путешествия длиной в несколько десятков тысяч миль по Западному Орегону и Северной Калифорнии, записанные с помощью GPS, стали новостью национального масштаба и снискали ему славу и собственных поклонников[2].

Волк с ледника явно прошел намного меньшую дистанцию. С другой стороны, его вряд ли можно было отнести к подвиду александровский волк[3] – сравнительно миниатюрному подвиду canis lupus, обитающему на юго-востоке Аляски, а также на побережье и островах Британской Колумбии. Их вес, как правило, не превышает сорока килограммов. Этот волк раза в два крупнее – признак, говорящий о другом возможном месте его происхождения – срединных материковых областях Аляски или Канады, где встречаются самые крупные в мире волки. Их гены, вероятно, формировались в процессе охоты на лосей по глубокому снегу. Он также вполне мог пройти тысячу миль на юг, сменив место жительства, как и я, когда покинул свою старую пристань в верховьях реки Кобук. А может быть, он просто пробежал двадцать пять миль через Береговые хребты и ледяное поле Джуно с канадской стороны.

Что касается его окраса, то волки варьируются от черных до почти снежно-белых. Причем самый распространенный цвет (как подразумевает название вида) – определенный оттенок серого, с обильным вкраплением коричневого, рыжего, черного и белого оттенков, подмешанных в их густую многослойную шерсть. До пятидесяти процентов александровских волков имеют окрас темной фазы, переходящей в черный, как уголь, оттенок (опять же проявление того древнего собачье-волчьего гена-маркера, выделившегося, вероятно, в процессе естественного отбора в условиях тенистого дождевого леса). Так что окрас этого волка, возможно, указывал на местное происхождение, в то время как его размер говорил о том, что он родом из других мест.

Но если отбросить данные умозаключения, существует еще одна теория, объясняющая присутствие волка. В марте 2003 года еще один черный волк – беременная самка – была насмерть сбита такси, когда пересекала подъездную дорогу по леднику, менее чем в двух милях от нашего дома. Эта волчица, находившаяся теперь в витрине Визит-центра ледника Менденхолл, застывшая в окоченевшей, совсем не волчьей позе, со стеклянным взглядом, была, возможно, и даже вероятнее всего, его родственницей. Черный волк, которого мы видели, мог запросто остаться здесь, чтобы найти свою мать, сестру или партнера.

Но откуда бы он ни был родом, этот зверь предпочел ненадежное пристанище на окраине одного из аляскинских городов. За его спиной были горы и ледниковые поля, протянувшиеся через береговые хребты дальше, в глубь материковой Канады; север и юг на аляскинской стороне границы; труднодоступный, почти вертикальный прибрежный дождевой лес. Он мог выбрать любое направление и все же остался здесь, прильнув к стеклу, как ребенок, разглядывающий мир через окно, со всеми его странными видами, звуками и запахами: машинами и самолетами, коробками, полными людей, яркими огнями, шумной суматохой и нескончаемым лабиринтом асфальтовых дорог, залитых водой с прибрежной полосы. Он мог пойти практически куда угодно и никогда не встретить нас, если бы захотел.

Интересно устроен человек. Одно дело, когда у вас под боком бродят черные медведи, разоряя птичьи гнезда и разбрасывая отходы из незащищенных мусорных баков, подобно енотам. В Джуно, даже в центре города, черные медведи – настолько распространенное явление, что большинство местных жителей, конечно, всегда наготове, но едва ли они устраивают переполох, обнаружив косолапого на заднем крыльце. И чаще всего тянутся не к ружью, а к фотоаппарату. Редко кому приходит в голову звонить копам или в Департамент рыболовства и охоты. За всю историю существования Джуно я не нашел ни одного свидетельства о том, что кого-то поранил, а тем более покалечил черный медведь.

Бурые медведи – прибрежная разновидность гризли – намного более опасны, особенно если застать их врасплох, оказавшись совсем близко. Предыдущий хозяин Гаса, Ли Хагмайер, в конце 1950-х годов, будучи еще подростком, потерял зрение в результате нападения на него бурого медведя, случившегося всего в четырех милях от нашего дома. Однако местные снисходительно относятся к появлению мишек на границе с городом, когда их количество невелико. Две предыдущие осени медведица с медвежонком бродили в районе Дредж-Лейкс, не создав никаких проблем, за исключением попыток выпрашивать еду. При этом десятки людей с собаками ходили мимо этого места в течение дня, и никто не кричал и не объявлял о том, что люди вынуждены убить угрожавшего им медведя.

Но само слово «волк» автоматически запускает волну неосознанного, первобытного страха.

Этот всепроникающий ужас, похоже, внедрен в наше коллективное подсознательное еще с каких-то смутных незапамятных времен: они съедят нас. И не важно, что эта фобия построена больше на эмоциях, чем на фактах, и подогревают ее те, кто либо мало наблюдал за волками, либо вообще не имел такого опыта. Возможно, они видели волков лишь через прицел ружья или на конце цепи для капкана.

Однако, несмотря на наш собственный опыт общения с волками, следует признать: есть в них что-то такое, что запускает древний механизм коллективного психоза. Подобный рефлекс не мог взяться ниоткуда. Возможно, тысячелетие назад или даже раньше ситуация была другая. К этому страху добавлялась угроза экономического характера – тревога за тех существ, которых люди по праву считали своими: скот, домашние питомцы и животные, на которых мы охотимся, в том числе и из спортивного интереса.

Волки, эти безупречные хищники, символ первозданной, бескомпромиссной, дикой природы, и то, что мы называем цивилизацией, похоже, существуют в условиях взаимоисключающих обстоятельств. В нашем фольклоре и сказках множество добрых и любимых мишек – от Вини-Пуха до Йоги, однако среди волков таких персонажей не сыщешь. «Красная Шапочка», «Три поросенка» и другие подобные сказки, которые известны во всем мире – от Монтаны до Украины, изображают волков как злобных сущностей, подстерегающих вас, как в ночном кошмаре. Масла в огонь также подливали сомнительные байки о нападавших на людей стаях волков, преследовавших путешественников, хватавших детей, и все такое прочее. Это привело к тому, что ко времени появления в Америке первых колонистов волки на большей части территории Европы оказались на грани уничтожения. Дикая природа была темным, зловещим и пугающим местом, царством сатаны, а волки – его приспешниками. Неудивительно, что, осваивая и заселяя новый континент, наши предки принесли сюда все традиции Старого Света.

Когда Льюис и Кларк пересекали материк в начале девятнадцатого века, они обнаружили немыслимое множество копытных животных и волков, живших бок о бок с коренными охотниками-собирателями, которые скорее благоговели перед волками, чем проклинали их. Льюис и Кларк сами описывали неагрессивных волков, которых они встречали на Великих западных равнинах, и явно не видели в них угрозы человеческому существованию. Несмотря на толпы неискушенных первопроходцев, которые вскоре потекли в сторону Запада (наверняка стрелявших наугад в каждого встреченного ими волка), сообщений о нападавших или угрожавших людям волках было подозрительно мало, и это учитывая, что в тот период люди вели себя более чем бесцеремонно. Однако поскольку численность диких животных сокращалась – из-за охоты человека и потери естественной среды обитания, – некоторые из оставшихся волков стали питаться появившимся у людей домашним скотом.

Фермеры и скотоводы инициировали программу по уничтожению волков, при безоговорочной поддержке со стороны местных властей и федерального правительства, считавших это благим и необходимым делом. Но, видимо, убийства волков всеми возможными эффективными средствами, включая ружья, стальные капканы и разбросанную повсеместно отравленную приманку, было недостаточно, и животных часто подвергали изощренным истязаниям, напоминавшим худшие эпизоды в истории человеческого геноцида. Волков сжигали заживо, волокли по земле, привязывая к лошадям, кормили рыбой, внутрь которой запихивали рыболовные крючки, отпускали на волю с перевязанными проволокой пастями и половыми органами.

Свидетельства столь безрассудной и всевозрастающей ненависти, запустившей этот антиволчий погром, можно найти в отчете 1814 года, написанном при участии известного американского натуралиста-орнитолога Джона Джеймса Одюбона. Путешествуя по стране, он встретил фермера, который поймал трех волков при помощи вырытой им ямы-ловушки после того, как было совершено нападение на его домашний скот. Одюбон видел, как фермер спрыгнул в яму, вооруженный лишь ножом, перерезал сухожилия на лапах волков (которые, к большому изумлению натуралиста, съежились от страха и не сопротивлялись), обвязал их всех вместе веревкой и спустил своих собак, позволив им растерзать беспомощных животных и спокойно наблюдая за происходящим.

Отсутствие агрессии у пойманных в ловушку или раненых волков едва ли вызвало бы удивление у меня или любого, кто наблюдал за ними в подобных обстоятельствах. Гораздо более показательно отсутствие какого-либо возмущения садистскими действиями фермера по отношению к тем трем волкам со стороны Одюбона – молчаливое согласие человека, сыскавшего впоследствии мировую известность в качестве защитника природы. Вот яркий образец менталитета того времени. Как сказал специалист по истории общества Джон Т. Коулман: «Одюбон и фермер разделяли единое твердое мнение, что волки не только заслуживали смерти, но и должны были быть наказаны за то, что живут»[4].

Истребление продолжалось. Последние выжившие на Западе «уклонисты» были уже хитры и изворотливы. Это были пользовавшиеся дурной славой волки «вне закона», с колоритными кличками и легендарными способностями уходить от преследователей. За их головы объявлялись внушительные суммы. Тем не менее и они в итоге были отловлены и уничтожены по одному. К началу 1940-х годов бойня была завершена. Несколько небольших островков, где сохранилась популяция волков, включая участки Северной Миннесоты, Висконсина и Мичигана, служили слабым напоминанием об их прежнем широком ареале, охватывавшем практически всю Северную Америку.

В 1970–1990-е годы вновь возникший интерес к сохранению исчезающей дикой природы и наша неизменная увлеченность волками привели к успешной реинтродукции волков в сократившиеся зоны их прежнего ареала, в частности в Йеллоустонский национальный парк[5]. Впрочем, как это ни горько, не обошлось без жарких споров, ничуть не утихающих до сей поры. Более того, похоже, что к началу этого века наблюдается тенденция к усилению дискуссии в отношении волков, так как их численность и ареал увеличиваются. Неистовая волна негатива исходит со стороны современных скотоводов, живущих в западных областях, и крупных агрохолдингов, она поддерживается любителями спортивной охоты, которые вопят о том, что если волков не контролировать, они истребят все на своем пути (включая себя). Вот только непонятно, почему этот страшный конец – уничтоженная волками земля – не наступил уже много тысяч лет назад.

Существует ровно ноль научных свидетельств того, что волки, в отличие от нас, когда-либо истребили хоть один вид.

И, конечно же, ни один обвинитель волков не упоминает о факте беспрецедентной резни, а также сокращения ареала, к которым привели действия не волков, а людей, ускоривших гибель огромных стад бизонов, оленей и лосей, как писали Льюис и Кларк.

Современные подробно задокументированные исследования демонстрируют, что сверххищники, такие как волки, играют ключевую роль в поддержании здоровой популяции диких животных, выбраковывая слабых и немощных. Кроме того, они помогают удерживать баланс численности копытных животных в границах среды обитания.

Реинтродукция волков в парк Йеллоустоун привела к поразительному преображению прежде выбитых скотом пастбищ вдоль берегов реки и восстановлению истощенных запасов реки и речных протоков. А это, в свою очередь, благотворно отразилось на множестве различных видов деревьев, животных и рыб – от осин и тополей до бобров, певчих птиц и лосося. Дополнительным плюсом была естественная форма контроля над хищниками: резкое сокращение численности койотов, активно охотившихся на молодых промысловых животных и домашний скот.

Но несмотря на столь позитивные результаты, провоцирование паники и дезинформация приводят к тому, что война на волков в сорока восьми континентальных штатах продолжается, и Аляска, последний форпост, не исключение.

Работа по контролю над численностью волков на протяжении долгого времени рассматривается как наиболее спорная в области дикой природы в масштабах штата. Вопросы, которые при этом возникают, влекут за собой тяжелые чувства, критические замечания, неприятные письма и периодические стычки в барах. У сторонников двух противоположных подходов свои аргументы.

Позиция А. Волки представляют собой естественную угрозу для промысловых животных, за счет которых выживают жители Аляски, не говоря уже об угрозе безопасности самих людей. И держать их численность под контролем любыми возможными методами (включая отстрелы, ловушки, капканы, расстрел из дробовиков с использованием малой авиации и даже удушение волчат газом прямо в их логове) – насущная необходимость, подсказанная здравым смыслом. Если оставить все как есть, то волки расплодятся и вычистят, как пылесосом, всех до единого лосей и оленей. Интересы людей – это главное, и аляскинцы имеют законное право распоряжаться всем, что можно взять от дикой природы, с максимальной для себя пользой. Любое противодействие данному плану исходит, как правило, от хлюпиков-«зеленых», изредка от местных жителей, а еще от неохотящихся городских пижонов и приехавших из других штатов радикально настроенных безмозглых шестерок из групп по защите прав животных.

Позиция Б. Волки, будучи сверххищниками, являются неотъемлемым компонентом здоровой, сложной, саморегулирующейся экосистемы, и уничтожение большей их части (до восьмидесяти процентов или даже поголовно в ряде административных единиц, согласно существующим планам) приведет лишь к ухудшению и без того непростой экологической ситуации. Без волков популяция оленей и лосей непомерно разрастется. Волки – тоже ценный ресурс, за счет которого выживают местные охотники, а еще источник многомиллионного дохода штата за счет привлечения толп экотуристов и фотографов. Кроме того, их наличие является непреходящей эстетической ценностью для коренных жителей, даже если большинству из них никогда не доведется увидеть волка. К тому же расстрел волков с аэропланов – чудовищное действие, негативно отражающееся на имидже штата. Любой, кто не понимает всего этого, – недальновидное, угрюмое и тупое быдло.

Это лишь краткое изложение сути вопроса. Полная версия куда более мерзкая и многоуровневая, подкрепленная мнениями биологов, управленцев, политиков, защитников дикой природы и охотников, метающих в лицо друг другу комья грязи из статистики и риторики. Добавьте к этим экстремистам еще людей «старой школы», для которых волки – просто четвероногие тараканы, и тех защитников прав животных, которые боготворят сanis lupus, этих подвергнутых опасности сверхсуществ – и вы получите примерное представление обо всей этой широкомасштабной свистопляске, вылившейся уже за границы штата и даже за пределы страны.

Волки в силу своей врожденной собачьей харизмы и статуса вымирающего вида на большей части их прежнего ареала стали, несомненно, отдельной большой и важной темой. Люди, живущие в разных концах страны и даже мира, беспокоятся о том, что происходит у нас здесь, и это не может не раздражать многих жителей Аляски, которые убеждены в том, что контроль над численностью волков – их личное дело, и никого другого не касается. Экс-губернатор Уолтер Хикель, открыто осуждавший вмешательство защитников волков (многие защитники были из иных мест) два десятка лет назад, высказался по этому поводу совершенно определенно, и его непреднамеренно комичная фраза стала крылатой: «Мы же не можем дать полную свободу дикой природе».

Волки Аляски уникальны, по крайней мере, в одном отношении. В начале двадцать первого века они все еще здесь, с нами, в значимом (хоть и регулируемом человеком) количестве. Они обитают на территории всего штата, и, согласно данным местных биологов, их численность составляет где-то от семи до двенадцати тысяч особей. В силу неуловимой, «непубличной» природы данного вида, а также масштаба и труднодоступности местности эти цифры можно считать весьма приблизительными, с большой вероятностью в сторону уменьшения. Некоторые биологи полагают, что, скорее всего, их не более семи тысяч[6].

Но какова бы ни была эта цифра, есть люди – особенно те, кто связан с большими доходами спортивно-охотничьей и туристической индустрии и потому в каждой рогатой лосиной голове видит ходячий банковский чек, а также жители сельских районов, бедных промысловой дичью, – которые считают, что численность волков слишком велика. И не важно, что многие из тех, кто получает главную прибыль и поднимает всю эту шумиху, даже не являются жителями Аляски.

По крайней мере половина всех аляскинцев, будь они сельчанами или горожанами, туземцами или белыми, не испытывают никакой враждебности по отношению к волкам и на самом деле считают их своим ценным наследием.

Однако те жители Аляски, которые имеют отношение к власти, кричат в последнее время все громче, что «хороший волк – это мертвый волк».

Федеральные власти Аляски с момента присвоения территории статуса штата в 1954 году и до конца 1990-х годов осуществляли жестокие программы по истреблению волков, используя капканы, отстрел с воздуха, яды и поимку за вознаграждение. Однако все это происходило не без ожесточенных дебатов и противодействия. Благодаря двум проведенным местными жителями в 1990-х годах голосованиям (которые организовывал мой друг Джоэль Беннетт) и трем случаям личного вмешательства губернатора убийство животных было временно приостановлено. Но в 2003 году, при поддержке вновь избранного губернатора Фрэнка Меркауски, действие программы по регулированию численности волков возобновилось, и вскоре власти привлекли к отстрелу с воздуха частных пилотов-охотников, которые имели опыт работы в районах размером со Среднезападные штаты. Юго-восточная Аляска пока не стала одной из зон массовых убийств, но это пока.

И в противовес – одна яркая иллюстрация. Однажды, буквально едва отъехав на лыжах от дома, я увидел на своем заднем дворе огромного черного волка – животное, не только толерантное к людям и собакам, но фактически (за неимением более подходящего слова) социальное. Тогда я и представить себе не мог, чем обернется вся эта история в последующие месяцы и годы.

Глава 2

Правила игры



Время действия: 1981 год, середина августа, вечер. Место действия: где-то на границе рек Кобук и Ноатак, в глубине западной части горного хребта Брукс-Рейндж. Труднодоступная, пробитая ветрами местность, серо-голубые горы и тундровые долины, оплетенные оленьими тропами, что протянулись вдаль под бескрайним небом. Худощавый молодой человек карабкается вверх под порывами холодного северного ветра. За одно его плечо закинут рычажный карабин 35-го калибра, а за другое – средней руки фотокамера. На поросшей кустарником террасе на склоне горы, прямо над ним, в косых серебристых лучах света сошлись в схватке гризли и одинокий серый волк. Волк кружит и стремительно бросается, пытаясь вгрызться в медвежий зад, гризли уворачивается и бьет лапой, его рев заглушает ветер. Медведю никак не удается поймать волка, а волк не может ранить медведя, и никто из них не собирается сдаваться. Возможно, они не могут поделить добычу, а может быть, волк защищает свое логово или просто кидается на медведя из принципа.

В первый раз он увидел их в бинокль за милю отсюда, снял рюкзак и побежал к ним через разветвленные речные протоки, по кочкам, поросшим душицей, все выше в горы, мимо заиндевевших карликовых берез и россыпей сланца. Взмокшее от пота тело бил озноб. Он замедлил темп, пробираясь последние двести метров через заросли ив, держа фотокамеру наготове, а пулю в патроннике, хоть и не собирался стрелять. Он знал также, что шансы сделать хороший кадр ничтожно малы.

Это не было дерзким вызовом самому себе, хотя, конечно, ему было страшно: он начал свое 350-мильное путешествие на каноэ в одиночку и так далеко от людей еще никогда не забирался, к тому же сейчас он приближался не только к разъяренному гризли, но и к первому в своей жизни волку. Случись что – никто не хватится его в ближайшие несколько недель. У него не было возможности связаться с внешним миром, и только бывалый пилот маленького самолета, доставивший его сюда, имел хоть какое-то представление, где его искать. Однако он продолжал неуклонно продвигаться вверх по склону, к волку с медведем, повинуясь зову своего сердца.

Я взглянул на события тридцатилетней давности через призму прожитых лет и улыбнулся, вспомнив, как карабкался по той горе с таким воодушевлением, которого больше уже никогда не испытывал. Именно в тот момент – безрассудно ли, нет ли – и возникла мотивация добраться до Аляски. Я понимал это тогда, а теперь осознал еще яснее.

С самого раннего детства я читал о крупных хищных млекопитающих и видел их во сне, но жил в таких местах, где подобные существа обитали лишь в зоопарках. Аграрный штат Мэн, куда я переехал, будучи студентом колледжа, где изучал и оттачивал навыки, необходимые в походах, был для меня недостаточно отдаленным регионом. Я собрался на Аляску, поставив в известность своих родных и друзей, и отправился прямиком в одно из самых диких и отдаленных мест, какое только смог найти на карте: северо-запад Арктики, в верхнем левом углу на карте штата, в сотнях миль от сети дорог – территория, где хозяйничали волки и гризли, со всеми вытекающими последствиями. Это не было продуманным решением. Я просто уехал.

На момент, когда я стремительно взбирался на ту гору, я уже два года жил в отдаленной эскимосской деревне на реке Кобук – все еще «зеленый», но уповающий на удачу и молодость, которые компенсируют нехватку знаний. Вместо того чтобы продолжить учебу и стать биологом дикой природы, как я изначально планировал, я нашел работу управляющего трейдингового поста и комплектовал группы охотников на крупных животных, пройдя уже тысячи миль на снегоходе, лодках «Скиф» и каноэ, а также пешком. Однако описываемый поход, предпринятый в одиночку, в дебри дикой природы той земли, которую я впоследствии полюбил, был еще одним шагом к познанию окружающего мира. Полнейшее одиночество в путешествии – не на несколько дней или миль вокруг, а на гораздо большее расстояние и долгое время, да еще по местности, где господствуют крупные хищники, – заставляет по-иному воспринимать звук хрустнувшей веточки, оценивать малейший запах, ловить отблеск чего-то движущегося на далеком горном хребте. А тогда, в первые минуты после того, как я был заброшен туда, я воспринял неожиданно материализовавшихся медведя и волка как приветливо встречающую меня группу. Конечно, я побежал к ним.

К моменту, когда я достиг террасы, где надеялся застать драку, они уже исчезли. У меня даже не было уверенности, что это то самое место. Я недооценил густоту кустарника, такого плотного, что на несколько метров вглубь уже ничего не просматривалось. Пытаясь сдерживать дыхание, я стоял и прислушивался к окружающему меня миру. Когда я, наконец, заметил волка, он какое-то время уже наблюдал за мной. Он стоял в пятидесяти метрах надо мной, возвышаясь на выступе скалы в своей линяющей в конце лета шубе. Волк поднял морду и завыл – не с вызовом, а с некоторым отвращением, презрительно сообщая о том, что этот недотепа, приближение которого мы чувствовали и слышали последние полчаса, находится прямо здесь. Потом он рысью побежал верх по хребту, поджарый и легкий, не бросив в мою сторону больше ни одного взгляда.

Я наблюдал за тем, как серый волк сливается с серой скалой, а потом вспомнил: где-то поблизости может быть разъяренный медведь, возможно, даже за этим ольховником. Я прижался к скале, глядя во все глаза, со своей дешевой фотокамерой и духовым ружьем наперевес.

Тем временем гризли незаметно кружил с подветренной стороны, чтобы оказаться надо мной.

Когда я услышал первый низкий рык, медведь был уже у меня за спиной, на расстоянии пятнадцати метров, обнюхивая то место, где я только что стоял.

Едва я пошевелился, как он тут же поднял голову и уставился прямо на меня, округлые бока сжимались при каждом его сердитом фуке. Пока я неуклюже шарил, выбирая между камерой и ружьем, он фыркнул и кинулся вверх по склону, избавив меня от принятия решения и, возможно, много от чего еще. Никогда я не подходил так близко к объекту, чтобы сделать снимок, но еще важнее то, что в тот момент осуществилась моя мечта, прямо здесь и сейчас. И это останется со мной навсегда.

* * *

За долгие годы, прошедшие с тех пор, я повстречал немало волков и медведей, иногда так близко, что видел свое отражение в их глазах и ощущал запах дикого зверя. Я жил среди эскимосских охотников-инупиаков, таких как Клэренс Вуд: мужчин с обмороженными лицами, воспринимавших такие оттенки звуков и запахов, которые я и представить не мог, и посвященных в те знания, которые передавались из поколения в поколение. Они были не просто близки к миру природы, они являлись его частью. Когда они позволяли, я следовал за ними и учился всему, чему мог. Я хотел понять, как это возможно – взглянув на волчьи следы, сказать: «Они и вправду свежие, волков трое, ели совсем мало и недавно». Более того, я хотел не только знать, но и ощущать ту же неразрывную связь с землей и животными, которых они преследовали, – охотиться и убивать, как волк.

Несмотря на то что меня вряд ли можно было причислить к опытным охотникам, глубокими познаниями и обширным культурным багажом я тоже не отличался. Сын профессионального дипломата, я жил с родителями в Европе, Юго-Восточной Азии, Вашингтоне, округ Колумбия. С восьми лет не расставался с журналом о природе «Аутдор Лайф» и зачитывался охотничьими рассказами Руарка и Хемингуэя. Мне никогда не приходило в голову, что возможен другой способ общения с дикими животными, помимо охоты на них, и никто не говорил мне о другом направлении.

Неудивительно, что моей первой работой на Аляске стала организация охотничьих команд, освоение всего этого бизнеса с нуля: как найти животное, подкрасться к нему, подстрелить, освежевать и разделать тушу дикого зверя – большого и маленького. И хотя я достаточно скоро обнаружил, что охота не для меня, все же продолжал идти своей охотничьей тропой, развивая ловкость и приобретая новые навыки. Попутно я совершенствовался, постигая науку старых охотников-инупиаков, с которыми часто путешествовал. Пока еще я не был хорошим следопытом или метким стрелком, но у меня было неплохое зрение, сила и упорство, а еще, похоже, мне всегда сопутствовала невероятная удача, когда нужно было подстрелить животное. За все эти годы туш и шкур животных я перевидал больше, чем можно себе вообразить. Их плоть соединялась с моей собственной. Я носил их шкуры и спал на них. Их кости и рога украшали мой дом.

Со временем Клэренс стал моим напарником по охоте и близким другом. Еще в самом начале он рассказал мне, что черные волки другие: они умнее, выносливее, их труднее поймать. Так это или нет, но первый волк, которого я подстрелил на девятом году жизни на Аляске, был черным: сорокапятикилограммовая самка. И она, и я путешествовали в одиночку по склону горы Ингичук холодным солнечным апрельским днем 1988 года. В тот момент, когда она упала, азарт и ликование смешались с горечью подспудного осознания собственной вины. По возвращении в деревню мои эскимосские друзья молча кивали в знак одобрения и подправляли мои неумелые надрезы. Часть этой шкуры, которую продубила и прошила аана (бабушка) Минни Грей, стала отделкой и воротником парки, защищавшим мое лицо от арктической стужи. Оставшуюся часть я отдал Минни, и этот подарок скрепил нашу дружбу, начало которой было положено, когда я впервые принес ей мясо оленя и помог по хозяйству. И хотя я был учителем сельской школы, но также и охотником, ведущим тот же образ жизни, что и ивиисаапаатмиуты – люди Красной скалы.

И Минни, и Клэренс верили в то, что животные добровольно отдаются в руки людей и что при соблюдении соответствующего ритуала жертвоприношения, такого как нигилук (разрезание трахеи, чтобы выпустить душу), они рождаются заново в бесконечном цикле переселения душ.

Никто из соседей не понимал моих терзаний: убийство того, что я люблю – и не единожды, а снова и снова, – навсегда останется тяжким бременем на моей совести.

Я не стал ни хорошим волком, ни настоящим инупиаком, хоть Минни и называла меня сыном, представившись моей эскимосской мамой, когда ко мне приехали родители.

Но я продолжал свои вылазки, рыская по окрестностям на снегоходе или лыжах, каноэ или «Скифе» либо просто пешком, проходя расстояния в десятки тысяч миль, иногда в компании, а чаще в одиночку. И хотя я все так же питался в основном тем, что приносил с охоты, и часть моей одежды была сшита из шкур убитых животных, я стал все чаще отставлять в сторону ружье и просто наблюдать либо подкрадываться к диким зверям с фотоаппаратом вместо винтовки.

Однажды я вдруг поймал себя на том, что не могу вспомнить, когда в последний раз стрелял в живое существо. С тех пор я перестал быть охотником. Я отказался от оружия и шкур. Если бы это было возможно, я бы вернул назад большинство пуль, выпущенных из моего ружья. Я сохранил лишь несколько символов из той прошлой жизни, включая ряд черепов, чтобы они напоминали мне о том, каким я был.

И, наверное, не случайно, что я женился на Шерри, совершенно помешанной на любви к животным, действительном члене организации «Люди за этичное обращение с животными» (PETA). Чтобы понять всю степень ее приверженности своим идеалам, следует упомянуть об одном эпизоде ее биографии: Шерри предпочла бросить учебу в колледже в возрасте семнадцати лет, только чтобы не препарировать обезглавленную лягушку на занятиях по биологии. Вместо этого она сдала экзамен на соответствие образовательному уровню. И хоть на момент нашего с ней знакомства я уже почти разделял ее моральные принципы – не есть никаких живых существ с «лицом», я не мог не восхищаться ее непоколебимой преданностью идее. К тому же я был по уши влюблен.

Я покинул свое арктическое жилище и переехал в столицу штата Джуно, где она работала и жила – мегаполис по сравнению с той глухой провинцией, по которой я бродил два десятилетия. Вздыхая, она все же принимала то, что время от времени я готовлю мясо оленя, которое переправляли мне мои друзья с Севера, а я терпеливо сносил полемику непоколебимой защитницы прав животных. Нас объединяла любовь ко всему живому и к дикой природе Аляски, а теперь еще этот реальный волк во плоти, поджидавший нас за дверью. И хоть я не мог изменить свое прошлое, само его присутствие, казалось, давало возможность некоего искупления.

* * *

Итак, наш мексиканский вояж плавно, по дуге сместился в северном направлении. Вместо того чтобы потягивать коктейли «Маргарита» под тростниковым навесом и валяться на раскаленном песчаном пляже, мы провели неделю после зимнего солнцестояния упакованные в парки и снегоступы, дрожа от холода в тени ледника Менденхолл. Продолжительность светового дня сократилась до нескольких часов, да и свет был сумеречный. Над нами нависали горы, и захлестывали волны холода; ясный морозный день вдруг становился мрачным, и начинался такой интенсивный снегопад, что наши следы заметало прямо на глазах. Сначала мы шли на лыжах, но когда сугробы стали чересчур глубокими, побрели пешком, пробивая дорогу вместе с собаками, прыгающими позади нас в облаке снежной пыли. Чем выше мы поднимались, тем глубже становился снег. Когда ненадолго затихала пурга, возникали горы в сверкающем снежном покрове. Сам ледник казался наполовину погребенным под снегом.

А черный волк то появлялся, то исчезал из виду – темный маячок жизни в белом безмолвии. И хотя из-за него мы поменяли свои планы, нам не пришлось менять свой обычный распорядок дня, включавший ежедневные прогулки с собаками: обычно мы выходили через заднюю дверь и отправлялись на озеро либо на лыжную тропу. С самого начала мы решили ограничить наши контакты с волком до одного, максимум двух раз в день, и не дольше, чем по полчаса. В конце концов, у него были другие дела, не последним из которых была добыча пропитания – непростая работа для одинокого волка. Я не мог себе представить, что его влекло к нам нечто большее, чем простое любопытство, и нам хотелось, чтобы так все и оставалось. Мы жаждали наблюдать за тем, что никогда не доводилось видеть прежде.

Волк, похоже, ждал нас. Когда мы направились к утесу Биг-Рок, в полумиле от нашего дома, он возник, как привидение, выйдя из кустов: хвост вровень со спиной – нейтральная, доверительная поза. Как только мы двинулись вдоль западного берега озера, он рысцой побежал параллельно нашему маршруту, останавливаясь и продолжая движение одновременно с нами. Пока мы удерживали собак рядом с собой, он не подходил ближе, чем на сотню метров – расстояние от него до всех трех. Волки и собаки обмениваются пахучими метками, сохраняя дистанцию и почти не контактируя взглядом, как японские бизнесмены при обмене визитками. Кто знает, что каждый из них прочел о другом?

Мы шли по изгибу тихой части залива, вдоль западного берега озера, в темной изогнутой тени горы Макгиннис – по маршруту, в отличие от восточного края озера, удаленному от паутины дорог. За островом Крачек, сразу за утесом Биг-Рок, мы нашли укромное место, скрывшись от любопытных глаз. Собак отвлекли их любимой игрой: бросали им фрисби и теннисные мячи, которые они сразу же приносили нам. У каждой собаки был свой мячик, и каждая ждала своей очереди. Они были настолько увлечены, что большую часть времени не замечали, что их хозяева наблюдают за волком, а волк, в свою очередь, за нами.

Стоя у края ольшаника, черный волк навострил уши и издал пронзительный прерывистый звук, который легко можно было принять за крик какой-то неведомой птицы. Дакота вскинула уши в сторону темного незнакомца, заскулила в ответ и прыжками стала носиться по направлению к нему, порой пробегая больше половины расстояния, разделявшего их; но стоило нам окликнуть ее, она возвращалась, и волк тоже останавливался на полпути. Когда мы начинали махать руками, он пугался и возвращался назад. Отлично! Как бы то ни было, мы не хотели, чтобы он подходил слишком близко. Чейз заявила всему свету в недвусмысленных выражениях, что ее мнение по поводу этого бандита ни черта не изменилось и она не собирается его менять и впредь. Гас то и дело приглушенно и обеспокоенно ворчал, но в основном игнорировал темную тень своего прошлого, затаившуюся в кустах.

Когда к нам присоединилась наша подруга Анита со своими двумя собаками, Шугар и Джонти, маниакальными любителями носиться за предметами, наша группа превратилась в толпу: три человека, пять лающих собак – сумасбродная компания, все сметающая на своем пути.

Пару раз с нами увязывался мой друг Джоэль, волоча за собой большой штатив и профессиональную кинокамеру. Мы оба знали, что нас ждет, но в то же время понимали, как важно постараться сделать все правильно. Никакого столпотворения или суеты. Если волк начинал нервничать, мы позволяли ему уйти. Если он приближался, мы сидели тихо. Волк сам выйдет на контакт.

Черный волк наблюдал от кромки озера, явно озадаченный, но заинтригованный этой странной сворой и ее выходками. Когда мы двинулись дальше, выйдя на озеро, и направились в ту сторону, куда он не пошел бы, поворачивая к дому, он рысцой побежал следом за нами, чтобы обнюхать собачьи метки и оставить в ответ свой автограф – послания, которые будут прочитаны и поняты всеми, кто познает мир посредством своих носов. Затем он поднял морду и завыл в небо протяжным плачем одинокого волка.

Где-то вначале, возможно, это был третий раз, когда мы с Шерри и тремя нашими собаками вышли на прогулку, баланс нашего понимания ситуации сместился. Мы завернули за остров и начали бросать собакам тарелки фрисби. Свет был таким паршивым, что я даже не взял фотоаппарат. Шерри прильнула к видоискателю своей видеокамеры, снимая для домашнего видео всю эту безумную сцену: волк мечется туда-сюда вдоль берега, наблюдая за тем, как собаки носятся, будто с цепи сорвались, и жалобно воет. Спустя несколько минут брошенный мной Дакоте мяч полетел куда-то в сторону, ударился о лед и покатился в сторону берега. Пока мы размышляли над тем, как достать мяч, не веря в то, что волк может броситься за ним, схватить и умчаться прочь, тот прогарцевал вдоль берега, прыгнул, подбросил мяч, ударил по нему лапами и снова поймал – движения, понятные любой собаке. Правда, волк добавил в них свой волчий акцент. Было ясно, что он точно знал про игрушки: несъедобные предметы, не имеющие ценности непосредственно для выживания, которые по взаимному согласию участников или по индивидуальной прихоти становятся объектом игры[7].

И здесь таилась вечная загадка: «курица или яйцо?» Копировал ли волк действия собак или же наши собаки унаследовали модель поведения своих не столь далеких предков?

В конце концов потребность бегать и приносить предметы идет от врожденного хищнического инстинкта вроде преследования и поимки зайца. И совершенно логично предположить, что эта игра будет понятна любому волку, если он в соответствующем настроении. Более того, если рассматривать это с позиции теории эволюции, то игра имеет смысл для таких столь высокоорганизованных социальных животных, как волки. Борьба, забавы с игрушками и преследование объекта обеспечивают развитие жизненно важных навыков у молодых животных и помогают укреплять социальные связи, необходимые для успешного функционирования стаи.

И разве собаки – не наши одомашненные, прирученные аналоги волков, видоизмененные в результате длительного процесса селекции в угоду нашим прихотям? Недавно проведенное исследование демонстрирует мизерные 0,2 процента различия между генетическим набором волков и собак. Научные работы, осуществленные в 1990-х годах, так же как последние археологические данные, указывают на расхождение двух видов, имевшее место в Китае или на Среднем Востоке пятнадцать тысяч лет назад. С тех пор были проведены другие исследования и найдены новые свидетельства. Так, к примеру, в сибирской пещере был обнаружен череп собаки, возраст которой составлял тридцать пять тысяч лет. Там же лежали человеческие артефакты и скелет собаки, похороненной с костью в пасти. Эти данные указывают на гораздо более раннее расхождение собаки и волка – от пятидесяти до ста двадцати пяти тысяч лет[8]. Все в целом подводит нас к выводу, что, скорее всего, процесс одомашнивания животных происходил в разных местах планеты и охватывал несколько континентов.

В это трудно поверить, но Дакота тоже была на 99,98 процента волком, включая, естественно, ту ее часть, которая обожала бегать, сломя голову, и ловить предметы, а потом каждый раз приносить их обратно, складывая в кучу, – слабый отголосок инстинкта преследования. Я задумался: а может, некоторые собаки чувствуют большую потребность в подобных играх, так как это единственный способ проявить генетически запрограммированный охотничий инстинкт. Волк в подобной ситуации выглядит более расслабленным, он воспринимает все только как игру – именно так было в случае с тем черным волком и с другими дикими волками, которых я встречал. Ведь волки ежедневно охотятся, чтобы выжить, а дурачества с игрушкой – это, скорее, перерыв на отдых, нечто совершенно непохожее на серьезное занятие, просто веселая игра ради забавы. Для энергичных лабрадоров и бордер-колли принести брошенный предмет – это больше, чем игра, это их работа, чертовски серьезный бизнес.

Конечно, лишь единицы волков имеют регулярный доступ к теннисным мячам. Но волки всех возрастов – прирученные и абсолютно дикие – действительно включаются в игру, вместе или по отдельности, используя предметы, которые подходят под определение «игрушка»: старый олений рог, крыло куропатки – все, что подвернется. Мне посчастливилось несколько раз наблюдать за играми диких волков на природе, но одна игра мне особенно запомнилась.

Примерно пятнадцать лет назад, во время моего одиночного похода в конце зимы в долину верховья реки Ноатак, несколько волков из стаи, состоявшей из двенадцати особей, подошли к месту моей стоянки. Я спугнул двух из них, пытаясь выбрать лучший угол обзора для фотокамеры, а следовало бы просто стоять, не двигаясь. Жутко недовольный собой, я устало побрел к палатке, но вдруг почувствовал, что не один. В зарослях кустарника лежал в расслабленной позе с поднятой головой серый волк, самец. Он пристально смотрел в сторону остальных волков, стоявших ниже по склону, демонстративно игнорируя мое слишком очевидное присутствие. Наконец он зевнул, встал, потянулся и бросил случайный взгляд в мою сторону, словно бы сообщая, что заметил меня и его это нисколько не заботит. Пока я кружил, пытаясь обойти кусты, волк двинулся с места неспешной походкой, не проявляя ни малейших признаков волнения. Вдруг он уставился куда-то, изготовился и прыгнул. Я был уверен, что он обнаружил на земле белку или сурка. Сейчас я впервые в жизни стану очевидцем сцены убийства волком своей жертвы! Но он подошел с обычным ивовым суком диаметром пять сантиметров и длиной полметра – точно такую палку мог подобрать любой лабрадор и таскать ее повсюду. Волк повернулся и бросил в мою сторону косой взгляд, тряся головой и палкой в знакомой собачьей манере типа «смотри, что у меня есть» – приглашение к игре «догони и отними». А потом он гордо прошествовал вниз по склону, как старший полковой барабанщик, держа сук в пасти. Я сидел, раскрыв рот, фотокамера так и осталась у меня в руках.

Была ли для волка эта палка игрушкой? Да, несомненно, но не только. Так как мне выпало оказаться рядом (этот факт, на мой взгляд, спровоцировал подобные действия волка, судя по его косому взгляду), я был вовлечен в игру – пусть лишь на мгновение – в игру как проявление знака внимания между видами. Вроде того, как вороны и волки играют в салочки. Это было предзнаменованием грядущих событий, которые произойдут годы спустя с черным волком.

Эпизод с теннисным мячом стал далеко не последним, когда волк принял участие в игре человека и собаки – будь то спонтанно или с расчетом на будущее. В любом случае пока это была только разминка. Несколько дней спустя он стащил у нас еще один мяч, забрав его с собой. С тех пор на протяжении последующих месяцев и лет история время от времени повторялась: мы бросали собакам игрушки, а волк периодически таскал их у нас. Его манера воровать лишний раз подтверждала расхожую истину: волкам нельзя доверять.

Но что бы ни произошло в тот день, у нас осталась памятная вещица, не позволяющая нам забыть о нем.

Годы спустя тот желтый мячик, который волк стащил, а потом бросил, размером с кулак и с вмятиной от одного зуба, лежит среди дорогих сердцу Шерри сувениров.

Рядом с ним хранится клочок шерсти с хвоста Дакоты и отпечаток лапы волка размером с руку, отлитый в гипсе. Это все, что у нас осталось на память.

Не успели мы свыкнуться с мыслью, что у нас появился еще один участник игры, как буквально через несколько минут после эпизода с теннисным мячом нас ждало новое потрясение, и все благодаря Чейз, нашей годовалой блу хилер.

У нас было два спокойных и воспитанных лабрадора. И еще была Чейз. Хилеры (австралийская порода собак, выведенная для охраны крупного рогатого скота – не путать с австралийской пастушьей собакой) способны, скажем так, создавать проблемы. Выведенная в результате скрещивания дикой собаки динго с домашними собаками всего сто лет назад и зарегистрированная Американским Кеннел-клубом (AKC) в 1960-х годах, эта новая порода имеет массу вариаций. В самых сложных случаях некоторые особи так и остаются с непокоренными дикими сердцами и не боятся проявлять свою необузданную натуру. Не важно, насколько близки генетически среднестатистическая собака и волк, хилеры, благодаря своей наследственности и тому, что всего несколько поколений назад они жили в условиях дикой природы, демонстрируют иное поведение. Официальное описание породы включает фразу «проблеск недоверия во взгляде». А проводимая под эгидой АКС выставка для австралийских гуртовых собак включает конкурс, где собак судят по тому, насколько близки они по физическим характеристикам своим дальним предкам, включая наличие у них волчьих признаков. Без сомнения, большинство хилеров – дружелюбные компаньоны, и они замечательные, энергичные собаки. Но если в собаке этой породы окажется чуть больше черт ее дальних предков, это может создать проблемы.

Чейз была как раз из таких. В хороший день она была совершенством, в плохой – ходячей катастрофой. Она попала к нам в возрасте восьми недель. Несмотря на то что она была чертовски смышленой, быстро запоминала команды и все самые сложные модели поведения (много ли вы знаете собак, которые на вопрос «А кто себя хорошо вел?» – садятся на попу, поднимают лапу и по команде складывают все игрушки одну за другой в корзину?), мы никак не могли научить ее сдерживать свою агрессивную реакцию, граничащую с психотическим синдромом, при виде незнакомых собак, на которых она бросалась со скорострельной скоростью, скаля зубы. Я уверен, что в ее голове срабатывал сигнал: защитить нас от грозящего нападения. Любая собака – от бостон-терьера до немецкого дога, которая бы подошла к нам слишком близко, нарвалась бы на подобную встречу. Однако, несмотря на задиристый нрав, Чейз, как правило, отступала, если объекты ее атаки давали отпор, что ничуть не останавливало ее при следующей встрече. Конечно, когда она подросла, нам удалось где-то на три четверти отучить ее от подобного поведения. Но в тех обстоятельствах держать нашего хулиганистого и бестолкового подростка на привязи было необходимой мерой: ни одного уважающего себя волка не отпугнет ее вздорная выходка.

Итак, мы стояли там, спустя несколько минут после того, как волк поймал теннисный мяч. Шерри все еще смотрела в глазок видеокамеры, я кидал мячи нашим лабрадорам, а волк рысцой бегал взад-вперед, наблюдая за нами и скуля. В какой-то момент мне понадобилось задействовать обе руки, и я плотно прижал ботинком конец поводка Чейз – как мне казалось. Резкий неожиданный рывок – и она сорвалась: рычащее расплывчатое пятно, летящее прямо на волка, как какая-то пятнадцатикилограммовая собака Баскервилей, игнорируя тот факт, что она в четыре раза меньше и раз в двадцать слабее своего противника. Волк принял вызов и прыжками понесся ей навстречу, чтобы встретить противника во всеоружии. Я рванул в их сторону в ожидании скорого столкновения, хотя и знал, что не успею вовремя. Шерри увидела в глазок видоискателя убежавшую собаку и приближающегося к ней волка, опустила видеокамеру и истошно закричала, зовя Чейз. С тем же успехом она могла просить метеор уйти от столкновения.

Эти двое сошлись в вихре снега: волк с разинутой пастью, скачущий прыжками, громадные лапы вот-вот пригвоздят нашу собаку к земле.

В тот безумный миг Чейз полностью исчезла под волком. Он опустил морду к земле. Ну, вот и все, это конец. Наша собака мертва. Я облажался, я никогда не смогу простить себя.

Но вдруг из снега выстрелила серо-голубая фигура и с той же скоростью помчалась обратно, визжа всю дорогу. Губы растянуты в оскале, знакомом любому владельцу собак. Волк прыжками преследовал ее по пятам на расстоянии буквально в пару метров, но, когда Чейз поравнялась с нами, повернул обратно, припорошенный снегом. Несмотря на то что ее била дрожь и шерсть смерзлась от слюны, тщательно осмотрев каждый сантиметр ее тела, мы не нашли ни одного повреждения или кровоподтека. Волк мог легко сломать ей шею одним укусом и забрать с собой, чтобы закусить позднее. Или надрать ей задницу, что она вполне заслужила, в результате чего собаку пришлось бы поместить в реанимацию в ветлечебнице. Вместо этого черный волк – весь такой мягкий и пушистый – отреагировал на агрессию так снисходительно, как поступил бы дядя волк по отношению к волчатам из его собственной стаи. Даже Чейз, похоже, поняла, какой ей преподали урок. Не то чтобы она его вполне усвоила, но с тех пор с волком больше не связывалась, хоть и продолжала выражать недовольство на безопасном расстоянии.

Помимо того, что нас мучила совесть, в те первые встречи с волком мы пребывали в полнейшем неведении относительно дальнейшего развития событий. И хоть каждая сторона сделала шаг навстречу, странное, почти зловещее затишье возникло в наших отношениях. И пусть некоторые пустозвоны утверждают обратное, я уверен, что волк был единственным, кто рисковал своей жизнью. Если бы только он мог увидеть или учуять те черепа и шкуры его соплеменников, что висели внутри десятков домов, раскинувшихся перед ним, включая мой собственный, из той, прошлой жизни, он бы бежал за горизонт, задрав хвост. А он был здесь, общаясь с нашими собаками с помощью своих меток и при этом излучая невероятную беззаботность и ведя себя совершенно предсказуемо по отношению к нам, посредникам дружеского общения. Мне пришло на ум слово «учтивый», словно он был иностранцем, пытавшимся понять наши правила общения и не допустить ни малейшей оплошности, дабы не показаться бестактным.

Мы вновь и вновь мысленно возвращались к произошедшим событиям, ища какое-то объяснение его поведению. Был ли он недоумком, который дурачился, как несмышленый волчонок, или его надо воспринимать как представителя волчьего племени, посланного, чтобы следить за нами или договориться о чем-то? А может, он пришелец, принявший волчье обличье? Но если отбросить шутки в сторону, мы не могли не учитывать вероятность того, что он жил в неволе или был нечистокровным волком, а когда вырос, стал слишком неуправляемым, поэтому владелец, возможно, просто выпустил его на свободу. И хотя на Аляске действительно держат волков в неволе, таких животных очень мало, и получить подобное разрешение довольно сложно. Обычно их выдают лишь природоохранным паркам. В любом случае помесь волка с собакой на территории штата считается незаконной, и такое животное подлежит немедленной конфискации. Так что его будет непросто спрятать в таком маленьком городе, как Джуно, где все жители на виду.

Как бы там ни было, волк вел себя совсем не как прирученное дикое животное – скорее, наоборот. Я видел много волков, живших в неволе, и несколько гибридов собак и волков. Даже находясь в привычном для себя окружении, они легко возбуждались и становились игривыми. Они вели себя совсем не так, как домашние животные – спокойные и уверенные, живущие в своем мире. Недавно выпущенный на волю волк или помесь волка с собакой, привыкший к определенным ограничениям и своим хозяевам, с рождения защищенный от внешнего мира, скорее всего, будет ущербным и неприспособленным к жизни в условиях дикой природы.

И, наконец, ключевой момент: этот волк подходил к нам не за тем, чтобы выпрашивать пищу, и он явно был в хорошей физической форме. Наиболее верным объяснением было самое простое: матушка-природа любит испытывать судьбу, и такой уникальный волк мог получиться просто при слепой комбинации генов. Возможно, это был не совсем тот волк, которого мы надеялись встретить, но все же волк. Биолог доктор Вик ван Балленберг (чьи тридцатичетырехлетние исследования, посвященные в первую очередь американским лосям, включают также подробные наблюдения за волками) отмечает: «Все животные – индивидуумы со своим неповторимым характером… Различия между волками особенно поражают. Некоторые, вне зависимости от того, сколько раз вы с ними встречались, будут держать дистанцию. Другие, из той же стаи, абсолютно спокойны и толерантны от начала и до конца».

По иронии судьбы, это именно тот тип ультратолерантного животного, которое лежало поодаль от костра, наблюдая за человеком еще тысячу лет назад, что, вероятнее всего, щекотало ему нервы, возбуждая страх. Почему он не боится? А ведь должен. Если нет, то он опасен, если подпустить его слишком близко. Возможно, у него бешенство. Вы только посмотрите на размеры этой чертовой твари! О чем он думает? Волки и люди никогда не ладили, за исключением, как ни парадоксально, тех случаев, когда люди держали их при себе. Это странный, ненормальный союз, учитывая, что мы пригласили тень нашего страха к себе в дом и назвали его лучшим другом. Все равно остается укоренившееся, боязливое недоверие, порой граничащее с ненавистью к его прародителю, помимо нашей воли.

* * *

Какова бы ни была история этого волка и как бы мы ни старались хранить в тайне его присутствие, новость о нем все равно просочилась бы. Как говорил Бен Франклин: «Три человека способны хранить секрет, если двое из них мертвы», – а мы уже превысили лимит. К тому же мы не могли заставить волка сидеть в укрытии, не оставлять следов и не выть. А выл он, кстати, по несколько долгих минут – и днем, и ночью. Как и люди, не все волки такие голосистые, как в телешоу «Американ айдол». Кто-то повизгивает или поет йодлем, а кто-то вообще не попадает в такт. Как бы предсказуемо это ни прозвучало, голос волка чертовски точно соответствовал его облику: протяжная, звонкая нота, доходящая до фальцета, прерывалась, а затем падала к нижним, глухим обертонам – вой такой же величавый и незабываемый, как окружающий ландшафт.

Национальный заповедник «Менденхолл» был центром ежедневных прогулок нескольких десятков местных собачников, пеших туристов и лыжников, а по выходным его территория площадью шесть тысяч акров становилась любимой зимней игровой площадкой для жителей Джуно, привлекая сюда всех желающих – от семей с малышней на санках до профессиональных альпинистов. И хотя он граничил с дикой местностью, центральная часть парка была изрезана сетью троп: следы животных пересекались с четырехмильной петлей специально проложенного лыжного маршрута по пересеченной местности и даже со следами от инвалидных колясок, приспособленных для горных маршрутов. В погожий воскресный зимний денек это место могли посетить несколько сотен людей, прибывающих сюда более чем из десяти разных точек. Вьюги, наметающие глубокие сугробы, и крепкие морозы на время приостанавливали этот поток, заодно приглушая завывания и припорашивая все тропы. Но мы не надеялись, что сможем сохранить свой секрет, подобно детям, которые в своих фантазиях прячут единорога в чулане. И даже если бы мы могли это сделать, волк не был нашим, чтобы его скрывать.

И все же у волка был один козырь. Дело в том, что Джуно отличается от большинства городов Аляски, что подтвердит большинство его коренных жителей – либо одобрительно кивая, либо нахмурившись. Он признан одним из самых «зеленых» и либеральных городов штата. Это то место, где Сара Пэйлин получила бы мощный отпор, если бы участвовала в выборах мэра города (и где даже на пике своей популярности она потеряла избирательные голоса на губернаторских выборах). Джуно одновременно является столицей штата, рыбным портом и месторождением золота, открытым еще во времена территориального деления. Менталитет его жителей представляет собой смешение либеральных взглядов и старой политики уравниловки. Это то место, где люди, не раздумывая, привыкли выносить вопросы на всеобщее обсуждение. Здесь можно наблюдать, как представители власти штата запросто болтают с третьим поколением коммерческих рыбаков, стоя в очереди в продуктовом магазине «Супер Бэа». Любой палубный матрос из аляскинской службы паромных переправ, как заправский профессор колледжа, обсудит с вами проблемы экологии, вырубки лесов или возможность получения разрешения на разработку новой золотой жилы, а также расскажет о черном волке, который бродит в окрестных лесах.

Исторически так сложилось, что подавляющее большинство жителей Джуно поддерживает политику местных властей, защищающих волков, и выступает против финансируемого администрацией штата проекта по их контролю.

Джуно был, вероятно, единственным крупным городом во всем штате, где к волкам относились терпимо, давая им шанс на выживание.

Но как бы непринужденно ни чувствовал себя волк среди людей, ему бы никто не позволил бродить в предместье усеянного торговыми центрами, суматошного и более крупного Лос-Анкориджа с населением в триста тысяч. А как насчет Фэрбанкса, расположенного севернее, в центре Аляски, далеко от ее границ? Даже не думайте! На самом деле в большинстве городов и деревень, разбросанных на просторах субконтинентальной территории штата, у волка не было бы шансов выжить: его бы убили сразу же, как только обнаружили.

Солидные сорок процентов жителей Джуно так или иначе поддерживали общую политику в этом вопросе. Волк им по меньшей мере доставлял неудобства, он нежелательный конкурент – если не прямая угроза, – когда дело касается охоты на оленей, лосей и горных козлов. Поэтому, даже если большинство жителей и не видели причин для беспокойства, имелся довольно приличный контингент тех, кто придерживался противоположного мнения.

* * *

Ясным январским утром Шерри, я и собаки отправились на западный берег озера, но вместо ожидаемой встречи с волком у северной оконечности залива мы обнаружили скопление ярких курток и весело скачущих собак. Волк был там же, но не наблюдал за происходящим со стороны, а смешался с толпой. Любой, кто увидел бы эту сцену на расстоянии, принял бы его за одну из резвящихся собак. Мы остановились и наблюдали за всем с расстояния примерно в семьдесят метров. Три женщины, все местные, качали головами, усмехались и пожимали плечами в изумлении. Одна из них достала фотоаппарат и начала снимать, словно пытаясь удостовериться в том, что увиденное ей не приснилось. Волк вышел из-за куста. Кто-то закричал, и, еще не до конца разобравшись в том, что происходит, все замахали руками и забегали в панике. Собаки не слушались и не шли к хозяевам, для них все это было развлечением.

Судя по языку тела собак, бояться и вправду было нечего. Хоть черный волк и возвышался над своими плохо подобранными соперниками, он проявлял не больше злобности, чем безобидный волчонок. Он скулил, подыгрывал собакам и позволял бегать за собой, опустив при этом хвост и излучая мягкую дурашливость годовалого лабрадора, помещенного в тело волка, словно бы вылепленное руками Микеланджело.

Когда женщины и собаки стали покидать берег озера, волк поднял хвост, приветствуя нас, и побежал рысцой в нашу сторону, подходя ближе, чем обычно. И хоть в процессе игры он не утаскивал мяч и собаки не контактировали с ним – во всяком случае, не так близко, как с теми женщинами, которые только что ушли, – потому что мы постоянно отходили назад, волк дважды останавливался на расстоянии пятидесяти, а иногда даже менее двадцати пяти метров. Если мы начинали махать руками или делали несколько быстрых шагов в его сторону, он отпрыгивал назад, потом останавливался, но в конце концов снова приближался.

Зрелище это было, конечно, завораживающее, идеальное для съемки (мне, наконец, удалось сделать несколько достойных снимков), но тревожное. Речь не идет о каком-либо намеке на агрессию или дискомфорте – никакого тяжелого взгляда, шерсти дыбом или оскала. Но что было бы, если бы он подошел к другому человеку, который не умеет читать язык тела животного и никогда не встречал волка, к тому, кто может воспринять любое движение навстречу как повод для самозащиты. А если тот направит жалобу в Лесную службу США или Департамент рыболовства и охоты штата Аляски?

Однажды утром, еще до рассвета, нас разбудил волчий тенор, проникающий сквозь толстые тридцатисантиметровые утепленные стены спальни и окна с двойными стеклопакетами. Мы обнаружили его следы в пятидесяти метрах от заднего крыльца, идущие параллельно дороге, что вела к лагерю Лесной службы и ближайшему пляжу у теплого пристанища, известного как «хижина конькобежца». Было ощущение, что волк под покровом темноты пробирается все ближе к нашему жилищу. Изучает? Охотится? Действительно, заяц-беляк, бобер, норка и другая дичь часто забегали на болотистые пруды и в ближайшие порослевые леса, однако этот вой был фактически громким заявлением: я здесь. Неизвестно, что побудило его, но волк, который когда-то старался держаться подальше от берегов озера у подножия горы Макгиннис, постепенно подходил все ближе и ближе и, похоже, уже не собирался никуда уходить. Только так и можно было понять его действия: расширение территории, на которую он заявил свои волчьи права, и исследование уже своих владений. И не важно, нравилось нам это или нет, мы вынуждены были принять эти правила игры.

Глава 3

Ромео



В течение следующих нескольких недель я, можно сказать, видел сон наяву. Я выпивал первую чашку утреннего кофе, вглядывался в предрассветную мглу… и сразу же видел волка, бегущего рысью по замерзшему озеру или свернувшегося клубочком на льду – темное пятнышко жизни, заполнившей всю землю до предела и изменившей саму ее природу. Изменилось и мое собственное понимание своего места в этом мире и того, что может произойти, если только я двигаюсь в нужном направлении. Одно дело знать, что где-то там, в лесу, в той местности, которую ты называешь своим домом, бродят волки, и совсем другое, когда ты видишь одного из них прямо из окна своего жилища, где ты ешь и спишь. Стены, отделяющие тебя от дикого животного, вдруг становятся слишком тонкими.

Черт побери, знаете ли вы хоть одного человека, который, чистя зубы, одновременно наблюдает за волком?! Не раз я ловил себя на мысли, что, должно быть, все это мне только чудится. Но это и вправду был волк – именно в том месте и в ту минуту, – а не какое-то видение. Это было нечто гораздо большее, чем просто признаки волчьего присутствия, такие как старые затертые следы, выветренные кости или чье-то промелькнувшее передвижение. Я пристально вглядывался в то, что фотограф Эдвард Уэстон назвал «самой вещью». Неудивительно, что массу времени я тратил, выглядывая во все окна, мимо которых проходил, и тем более не было ничего странного в том, что часто я бросал все дела, хватал фотокамеру, бинокль и лыжи и уходил на несколько часов.

На тот момент почти все мои встречи с дикими животными – от лосей до росомах – были с незнакомыми мне объектами, и лишь немногие из них были готовы какое-то время потерпеть присутствие человека. Чаще всего это длилось всего несколько секунд, как в случае с лесной куницей, спокойно и с любопытством изучавшей меня на берегу реки, а иногда часами, когда мой маршрут пролегал среди осенних красот тундры в верхней части долины Редстоун, где у нескольких десятков самцов оленей карибу была сиеста; покачивая своими огромными рогами, они полностью осознавали мое присутствие и принимали его без всякой тревоги.

В такие моменты мир преображается, и ты слышишь отголоски далекого прошлого, когда люди жили в гармонии с природой, являясь ее неотъемлемой частью.

С тех пор мы стали настолько чуждым ей элементом, что большинство диких животных видят в нас серьезную угрозу, о чем говорит им собственный опыт или врожденный инстинкт. В редких случаях осознаваемая опасность вызывает у животных оборонительно-агрессивную реакцию, но чаще всего они предпочитают избегать встреч с человеком либо оставаясь незамеченными, либо спасаясь паническим бегством.

Но какими бы ни были мои встречи с животными – краткими или длительными, планируемыми или неожиданными, – мне никогда прежде не выпадал шанс пообщаться с крупным хищником, причем изо дня в день в течение долгого времени, и не просто как с одним из незнакомых четвероногих, а как с личностью. Я не только стал распознавать некоторые черты его характера и особенности поведения, но и обнаружил его индивидуальность. Не знаю никого, за исключением профессиональных ученых, кому бы приходилось иметь дело с чем-то подобным. Даже биологи, работающие с дикими волками, большую часть своих исследований проводят с помощью малой авиации или же, заранее находя волчьи логова, надевают на животных радиоошейники и следят за ними посредством спутниковой связи. В любом случае они не выходят за пределы парков, природоохранных заповедников или иных ограниченных территорий, и там их почти всегда окружают стаи животных, уже привыкших (то есть не проявляющих ни страха, ни агрессии) к присутствию ученых.

Мой случай был иным. Здесь был вовсе не Йеллоустонский парк или Национальный парк «Денали», не отдаленный горный хребет Брукс-Рейндж, где я прожил почти половину своей жизни, и не остров Банкс Канадского Арктического архипелага – места, куда отправляются такие люди, как я, в надежде найти волков – часто с минимальным успехом. Вместо этого волк сам стал инициатором контакта, постепенно все больше приоткрывая нам дверь в иной мир. Мы даже не мечтали о подобном, когда в 1999 году купили этот участок с видом на западный берег озера и я расчищал его от влажного весеннего снега и льда, чтобы залить бетонное основание под фундамент.

Я всегда полагал, что лучший аргумент при выборе места для дома – это открывающийся вид. И мы оказались чертовски правы: из окон открывалась широкая панорама на ледник, возвышающийся над озером, горы – словно парящая рамка фотографии с резными краями, как оказалось, вокруг одного-единственного волка. Просто видеть его из окна было уже вполне веской причиной для того, чтобы пройти через все муки строительства. А теперь мы и вовсе очутились в какой-то несуществующей реальности, где больше казались изучаемыми, чем исследователями. И то, что происходило между нами, нельзя было назвать просто наблюдением, а скорее бессловесным общением двух видов. Каждый из нас, без всякого сомнения, признавал другого, и мы на ощупь прокладывали неведомую доселе дорогу навстречу друг другу. Вопрос был лишь в форме этих отношений и в том, как далеко они зайдут.

Да, конечно, волк сам пришел к нам, но этот факт не отменял нашей ответственности. Он должен был уйти еще несколько недель назад – почувствовать далекий зов, потерять к нам интерес, вернуться в свой мир. Остался ли он здесь из-за нас или он предпочел бы это место независимо от того, что мы делали или не делали? Следовало ли нам предпринимать какие-то действия, чтобы заставить его уйти? Оставаться здесь, в нашем окружении, фактически было для него равноценно отсроченному смертному приговору. И тогда мы с Шерри набрались смелости и стали действовать. Мы бегали за ним, кричали, махали руками и бросали в него твердые снежки, от которых он уворачивался с изящной грацией. На следующий день он снова был на том же месте, как ни в чем не бывало. Если бы каждый человек, встречающийся на его пути, делал бы то же самое, может, это и помогло бы изгнать его, но пока что волк не выказывал ни малейшего желания покидать это место.

Я нашел своеобразное утешение в следующем соображении: если посмотреть на ситуацию с практической точки зрения (а дикие животные бывают весьма практичными, когда дело касается вопроса выживания), вряд ли бы он стал голодать только ради того, чтобы пообщаться с кем-то, особенно с животными не его вида. Должно быть, он нашел то место, которое соответствовало его потребностям, где было достаточно дичи для сытой и беззаботной жизни. Голодные волки, как и все живые существа, не могут позволить себе роскошь тратить время на игру и, подобно людям в схожей ситуации, способны на отчаянные поступки: например, есть собак и, кто знает, возможно, даже нападать на людей. Однако это животное явно было сытым, покрытым густой шерстью и настолько дружелюбным и спокойным, насколько вообще может быть волк. Но ни его способности к выживанию, ни желание вступать в контакт с собаками не зависели от внешних обстоятельств – он сам решал, что ему делать.

* * *

Волк, несомненно, осмелел и стал показываться все чаще. Вскоре у него появился ритуал: с утра пораньше сворачиваться клубочком на льду в паре сотен метров от утеса Биг-Рок, меньше чем в полумиле от нашей двери – идеальный центральный наблюдательный пункт, откуда легко контролировать любые перемещения. Собаки и лыжники прибывали с парковок и расходились лучеобразно по разным маршрутам именно от того берега озера – небольшие группки или поток людей, в зависимости от времени суток. Обычно они занимались тем, чем всегда занимаются в зоне отдыха: играли с детьми в хоккей перед «хижиной конькобежца», тренировались, готовясь к лыжным гонкам по пересеченной местности, встречались с друзьями, прогуливаясь с собакой.

Но теперь все изменилось. Здесь появился волк. Временами его не было видно или был заметен лишь смутный силуэт, а порой он подходил очень близко – огромный, дикий волк, присутствие которого люди не могли игнорировать. Прогуливаясь с собаками, местные жители обсуждали последние новости и обменивались шутками. Хотя в этих разговорах не было еще и намека на тревогу и озабоченность, все могло измениться в мгновение ока.

И когда фотография черного волка попала на первую страницу газеты «Джуно Эмпайер», машина заработала.

Один щелчок затвора фотоаппарата и удар печатного пресса превратил передаваемый вполголоса секрет, туманный слух, в живую, кричащую, облеченную в плоть и кровь реальность!

«Волк с ледника», как называли его некоторые, неожиданно стал главной темой разговоров. Его обсуждали в очередях в продуктовом магазине «Супер Бэа», в баре «Аляска» и кафе «Сандер Маунтин»: «Да, волк… большой черный… на озере… ходил туда и видел его своими глазами… Что с того? …Не знаю, но уверен, что он большой негодник».

Теперь, когда информация просочилась в официальные источники, люди принялись размышлять. Мы обнаружили, что были далеко не единственными шпионами: другие люди также держали язык за зубами, вообразив себя хранителями волчьей тайны. Как оказалось, волк то появлялся, то исчезал в окрестностях на протяжении последних шести месяцев. Для большинства людей это был лишь расплывчатый силуэт на горизонте, но некоторые встречали его довольно регулярно.

Один из пациентов Шерри рассказал, что видел черного волка в районе Дрейдж-Лейкс в конце прошлой весны. Он шел по пятам за ним и его собакой. А еще волка заприметили осенью, рядом со стрельбищем и вдоль дороги к Монтана-Крик, в одной-двух милях от того места, где он рыскал, кружа вокруг нашего дома. Мой приятель, местный журналист Линн Шулер, видел его на берегу озера в середине ноября, за пару недель до того, как мы впервые обнаружили его. Парень, которого я встретил, катаясь на лыжах, рассказал мне, что волк часто следовал за ним и двумя его лабрадорами во время утренних прогулок. А потом была еще та женщина на улице, которая заметила, как темная крупная помесь хаски и овчарки пересекла ее двор. Теперь она поняла, что это была вовсе не собака. К тому же мы узнали еще минимум о двух контактах, помимо наших собственных. Истории продолжали множиться. Я упомянул лишь о тех, которые мы сами слышали, а их, должно быть, были еще десятки.

Странно, но поначалу новость о волке, гуляющем среди нас, почти не изменила привычную обстановку на озере. Большинство жителей узнавали о его присутствии прямо во время прогулки. В конце концов, это Аляска. Если они встречали волка – прекрасно, – он становился частью этого променада. Волк не был причиной их прихода сюда или отказа от прогулок – просто дополнительным бонусом. Иные люди даже не оглядывались по сторонам, им было все равно, есть волк поблизости или нет, пока он не причинял им беспокойства.

Некоторые же, в восторге от редкого шанса, цеплялись за эту возможность и становились фанатами черного волка, пополняя стабильно растущий клуб, членами которого были люди всех возрастов, форм и размеров. Кто-то из них буквально боготворил волка, водружая венец совершенства на голову ничего не подозревающего зверя. Другие, в числе которых были биологи, натуралисты, охотники и звероловы, профессиональные фотографы и любители, а также широкие массы граждан – от представителей законодательных органов штата до продавцов, студентов и механиков, – лелеяли надежды впервые в жизни встретить или услышать живого волка и, возможно, сделать несколько снимков или небольшое видео. Территория была достаточно большой, чтобы вместить и зрителей, и волка, и еще место бы осталось.

Однако были и те, кто представлял себе совсем другого волка, среди них поднимался ропот: «Волк, который бродит рядом, в такой близости от наших домов, детей и собак? Вы же понимаете, что это ничем хорошим не кончится. Надо что-то предпринимать, черт побери!» Вопрос, что именно предпринимать, стал темой неустанного обсуждения как в публичных местах, так и в приватной беседе.

Сейчас уже не восстановить состав участников той дискуссии. Но даже теперь, спустя годы после первого появления черного волка, после всех этих устных рассказов и новостей в местной газете и на радио, а также всех публичных эмоциональных обсуждений, я до сих пор время от времени встречаю местных хоббитов, которые выражают свое изумление, рассказывая о том, что видели черного волка, причем именно на озере.

И все же и сторонники волка, и его противники приходили на озеро вне зависимости от того, видели они его или нет, слышали или нет, переживали из-за этого или нет. Слух о волке распространялся повсеместно, медленно, но верно увеличивая число тех, кто желал выбраться на озеро Менденхолл, особенно если светило солнце, а лыжные трассы уже были проложены.

Разброс мнений, окружавший Ромео всю его жизнь, был уже достаточно большим: люди высказывали разные, подчас противоречивые точки зрения в том, что касалось породы и даже имени животного. В конце концов, любовь и страх переплетены теснее, чем мы думаем. Да меня и самого раздирали смешанные чувства, но я больше переживал за безопасность волка. Я представил себе, как старик Клэренс Вуд качает головой, глядя на меня: его компаньон, с которым он столько лет охотился на волков, теперь волнуется из-за одного из них.

Я почти слышал его хриплый низкий голос, нашептывающий мне на ухо: «Отличная шкура. Ты можешь запросто получить ее». И я знал, что были и другие, кому приходили на ум подобные мысли.

Ни о чем не подозревающий черный волк рыскал по тем местам, где не было людей, занимаясь своими бесконечными волчьими делами: следовало успеть поприветствовать всех уже знакомых, а также новых собак на одном либо другом конце пешего маршрута, поохотиться, поспать в любимых местах, попеть в одном из выбранных им природных амфитеатров, походить туда-сюда по леднику и забраться на заснеженные склоны гор, раскинувшихся вокруг. Многие мили исходили эти крупные, широкие лапы. Его следы вели не только к проторенным дорожкам, но и к замерзшим бобровым запрудам и поросшим ольхой горным грядам, вверх по склонам с густым лесом, в те места, куда никому не придет в голову идти, ну, разве только следовать по свежим волчьим следам, чем я сам занимался довольно регулярно. Я шел сквозь заросли ив, отыскивая его старые и свежие следы, изучал места, где он ложился на ночлег, ворошил палкой его помет, проводил долгие часы, наблюдая иногда за самим волком, появившимся в моем поле зрения, а чаще всего просто разглядывая все вокруг.

Несколько десятков лет назад Нельсон Грейст, старый зверолов-инупиак, который с детства жил в палатках из оленьих шкур и охотился на куропаток с помощью лука и стрел, рассказывал мне, что волки, обитающие в той местности, регулярно обходят свои территории и любимые места и следуют по своему маршруту настолько точно, что иногда можно предсказать буквально до сантиметра, где они пройдут, чтобы расставить там ловушки и силки. «Иди по их следам, – кивал мне Нельсон, – когда хочешь что-то узнать»[9].

Мой собственный опыт жизни на Севере уже давно подтвердил это правило. Так, к примеру, в течение нескольких зим – с 1982 по 1984 год – пара волков, которых я знал по их следам, но ни разу не видел, обычно пересекала конкретный овраг в районе Малгрейв-хиллз, к северу от деревни Ноатак, причем в одном и том же месте, с промежутком примерно в две недели. Другое одиночное животное, знакомое мне тоже только по следам и оставленным меткам (постоянные места, где животное мочится), всю весну бродило вблизи поселка Амблер. А потом либо тот же волк, либо животное, следовавшее по тому же маршруту, объявилось там же на следующий год в марте и апреле: его следы регулярно пересекали мою лыжню в одних и тех же местах примерно каждую неделю.

Наш черный волк в значительной степени повторял ту же модель поведения, хоть и в уменьшенных масштабах: его территория была значительно меньше тех, о которых я знал или слышал. Ее центром был западный берег озера Менденхолл и склоны горы Макгиннис, а границы простирались примерно на милю к северу, в сторону долины Монтана-Крик. Внутренняя часть территории раскинулась на восток, в сторону Дредж-Лейкс, где лабиринт человеческих и звериных следов вился вокруг бобровых плотин и осушенных водоемов для гравийных карьеров, вдоль крутых склонов горы Буллард и горного хребта километровой высоты под названием гора Сандер, или гора Грома (названного так из-за грохота снежных лавин, сходящих зимой по его северному бороздчатому склону). В юго-западном углу Дредж-Лейкс, прямо за рекой Менденхолл, расположен еще один участок болотистого молодого леса – прошитый дорогами и тропинками лагерь Лесной службы. И уже за ним находится первая линия домов – наш дом среди них, – граничащих с лагерем или верховьями реки Менденхолл.

Когда люди осушили озера и вырубили леса в сердце долины, унылый серо-зеленый пейзаж Менденхолла и прилегающей к нему территории Дрейдж-Лейкс, а также парковой зоны Браверхуд-Бридж дополнился вырубленной полосой леса, протянувшейся в сторону моря. Там расположились жилые кварталы, школы, церкви, бизнес-парки, торговые центры и, наконец, промышленная зона вблизи аэропорта Джуно, на границе с приливной заболоченной полосой побережья. В целом основная зимняя территория волка в те дни охватывала примерно семь квадратных миль. Обычно она охватывает сотни и даже тысячи миль.

Для человека такая территория может показаться огромной, но только не для волка[10]. И, опять же, это было одиночное животное, а не стая, к тому же он недавно прибыл сюда. Так что столь ограниченный участок был вполне логичен. Внутри этой территории все его передвижения были действительно предсказуемы, а исключения лишь подтверждали правило. Волк то и дело исчезал на один или несколько дней. Как только мы начинали склоняться к тому, что он ушел в другое место, волк был тут как тут, бродя своими привычными маршрутами. Он все меньше держался вблизи своего укрытия, где имелся путь к отступлению, как обычно заведено у мигрирующих волков.

На новой, незнакомой территории волку следовало быть более осмотрительным. Одной из главных причин гибели диких волков биологи называют распри между стаями, когда волка убивают животные из другой семейной группы за то, что чужак нарушил границы их помеченной территории. Попробуйте взглянуть на нас глазами черного волка: огромная, странная стая, на чью землю он вторгается под страхом смерти. По любым меркам, волчьим или человеческим, он вел себя дерзко.

С другой стороны, одинокие животные, если их не убили и не изгнали, иногда действительно становятся волками-спутниками, живущими на границе территории своей стаи, промышляя охотой и в то же время, возможно, находясь в зоне ауры своих сородичей. А через какое-то время у волка-спутника может появиться возможность примкнуть к стае, найдя себе там партнера, и снова открыто стать ее членом. Порой какой-нибудь изгой заманивает готового отколоться от стаи волка противоположного пола, чтобы создать свою собственную семью. Дерзкое поведение на новой территории довольно часто вознаграждается с биологической точки зрения[11]. Как сложится та или иная ситуация, зависит от характера животного, времени и обстоятельств – здесь кости бросает матушка-природа. Может быть, и в нашем странном случае произошла именно такая история, как тысячи лет назад у того древнего костра: будущий союзник ждет, когда его позовут.

* * *

Если я собирался прогуляться с собакой, то обычно с какой-то одной: иногда с игривой красавицей Дакотой, иногда со смирным Гасом. Несмотря на то что волк так благородно проявил терпимость по отношению к нашей младшей собаке, Чейз из-за своего поведения теперь всегда была на поводке. Я начал постепенно отклоняться от маршрута, на котором обычно встречал волка, чтобы позаниматься со всеми тремя собаками, хотя нисколько не сомневался в том, что, беря с собой всех собак, я тем самым увеличивал шансы на встречу с ним: его привлекала шумиха. И все же я надеялся на нечто большее, чем снимок в окружении своры игривых собак. Я хотел узнать этого завораживающего волка поближе и, возможно, разгадать причину его странного поведения. Но использовать собак в качестве приманки казалось не совсем правильной идеей, даже в том случае, если это не принесет никакого вреда ни собакам, ни их хозяевам. Другие собаки и люди могли повести себя иначе, и я не хотел подавать им пример.

Идея взять с собой только одного питомца, казалось, была вполне хорошим компромиссом для постепенного отказа от собачьего посредничества. Со временем я все чаще стал предпочитать искать волка в одиночку, на лыжах или пешком. Но, как выяснилось, остаться с волком наедине становилось все труднее.

Хотели мы этого или нет, но Дакота была прирожденным магнитом для волка, и нам с трудом удавалось разводить этих двоих.

С точки зрения человеческой эстетики она просто блистала и была откровенно роскошной собакой: мощная грудь, тонкая талия и рельефное мускулистое тело, покрытое мягкой бархатистой шерстью, короткий пушистый хвост. Ее изящную вытянутую мордочку украшали нежные карие глаза в черном ободке век. Конечно, все мы считаем своих собак самыми красивыми и совершенными, но чтобы доказать, что мы не были ослеплены своей любовью, скажу, что несколькими годами ранее Кота была выбрана в качестве модели для съемки в рекламе каталога одежды торговой марки «Эдди Бауэр», проводившейся в Джуно. За веселое времяпровождение на леднике вместе с не менее красивыми людьми ей заплатили угощением и ласками, а мы вдобавок получили банковский чек.

Но какой бы прекрасной она нам ни казалась, о биологическом влечении не могло быть и речи. Дакоту стерилизовали в раннем возрасте, а к моменту первой встречи с волком ей было уже почти девять лет. Так что вряд ли она излучала соблазнительные феромоны, которые могли разжечь волчий пыл. Не важно, насколько близки были животные генетически, она явно не была похожа на волка – разве что в общих чертах – и была на треть меньше средней волчицы. Надо сказать, что вокруг было немало молодых хаски, несколько видов крепких овчарок, а также множество аляскинских маламутов, которые, надо думать, гораздо больше подходили волку.

Необъяснимо, но факт: связь между черным волком и нашей собакой возникла мгновенно – это был один из тех случаев, когда дружеские отношения переплетаются с романтическим интересом. У волков случаются такие связи с собаками неоднократно на протяжении жизни. Несмотря на его поведение, мы помнили об истинном значении слова «волк», когда представляешь коварного ухмыляющегося персонажа из мультика.

Стоило черному волку издалека заметить Дакоту, он начинал подпрыгивать и валять дурака: скулить, метаться туда-сюда и принимать призывные позы самца, стоя в полной боевой готовности с навостренными ушами и ласково помахивая кончиком задранного хвоста. И даже с расстояния, менявшегося в зависимости от настроения волка и конкретного дня, Дакота отвечала ему быстрым вилянием хвоста, игривыми прыжками и повизгиванием. Если ее отпускали, эти двое начинали скакать и прыгать, как обезумевшие от гормонов двенадцатилетние подростки на школьной дискотеке. А мы, как строгие родители, контролирующие своих детей, звали Коту обратно, дав ей недолго пообщаться с волком, и то при наличии большого желания с ее стороны и трогательных просьб с обеих сторон. После этого волк часто шел за нами, провожая нас до дома, но постепенно отставал и, одиноко стоя на льду, принимался выть в небо.

Немного найдется звуков более скорбных, чем волчий вой, но в тот момент плач черного волка звучал как жалоба на его полное одиночество[12]. Иногда он был таким отчаявшимся, что не отставал, как обычно, а следовал за нами до самого дома, забегая вперед и пытаясь заставить нас вернуться назад. Конечно же, волк давно признал и нас, и наших собак, ну а теперь, хорошо это или плохо, он также познакомился и с нашим странным громоздким деревянным логовом.

Шерри говорила, что у нее сердце кровью обливалось, когда она оставляла его за дверью, жалобно воющего и бродившего по двору. Я уверен, что если бы она попала в какое-то воображаемое идеальное королевство, она уговорила бы волка зайти в дом, приготовила бы ему ванну, почесала за ухом и уложила его спать рядом с нашей кроватью, вместе с нашей маленькой стаей. А то, что он ходил там и выл, тоскуя по дружескому общению, давало повод думать, что он может и вправду пойти на это.

Естественно, далеко не все разделяли представление моей жены о большом и добром волке. Один сварливый старик, которого я встретил, гуляя во время снегопада, покосился на Ромео, стоявшего вдалеке на льду, взглянул на своего спаниеля, плюнул и сказал: «Черт, я доверяю любому волку, при условии, что я могу его шугануть», – и пошел в другую сторону. Как-то раз одна женщина остановила нашу подругу Аниту, когда та возвращалась с озера, и поинтересовалась у нее, видела ли она «этого разбойника волка», причем таким тоном, как будто волк похищал детей. Не оставалось сомнений в том, что растет число тех, кто копает под зверя.

Однажды утром Шерри подняла жалюзи в спальне и увидела волка, лежавшего одиноко на льду в серой предрассветной дымке и глядевшего в сторону нашего дома. «Снова там наш волк Ромео», – пробормотала она. И хотя изначально она не собиралась давать ему имя, оно закрепилось за ним, так как идеально подходило. В конце концов, рассуждала Шерри, мы уже достаточно долго знаем его, так что нам нужно называть его как-то иначе, чем просто «волк». Она упомянула эту кличку среди своих коллег и пациентов в стоматологической клинике, и постепенно имя распространилось в социальных сетях Джуно и за его пределами.

Однако вместо любви, предназначенной самой судьбой, все закончилось следующим: мы с Шерри в сгущающихся сумерках изо всех сил тянули жалобно скулящую и рвущуюся с поводка Дакоту, волк двигался параллельно нам до самого дома, то исчезая, то появляясь из-за деревьев, а я швырял в него снежки, чтобы отогнать. Как бы я хотел, чтобы мы могли объяснить ему, почему мы это делаем. Когда, заботясь о ком-то, ты надеваешь маску жестокости, то и сам испытываешь не меньшую душевную боль.

Учитывая, что рядом жили ворчащие на волка соседи, а по дороге, ведущей к «хижине конькобежца», ездили машины со скоростью не менее восьмидесяти километров в час, мы не могли позволить ему остаться здесь и также не могли очертить ему границы дозволенной территории. Мы приняли единственно верное решение: держать этих двоих порознь. «Но тогда, – предложила Шерри, – может быть, нам самим стоит воздержаться от прогулок или, по крайней мере, уходить в другое место». То, что волк терпел нас и этот растущий поток людей и собак, вовсе не означало, что это правильно. Мы обсуждали это снова и снова и еще больше сократили наши вылазки, так как на наше место уже рвались другие.

Надо сказать, что, несмотря на все его явные любовные посылы, черный волк никогда не позволял себе никаких шалостей такого рода ни с одной из сотен собак, с которыми, как я видел, он общался. Хотя он был крупным самцом со своими, надо полагать, естественными потребностями, и за сезон он, вероятно, встречал как минимум нескольких готовых к спариванию самок. Но я ни разу не слышал о случаях его назойливого сексуального поведения, даже когда какая-то введенная в заблуждение женщина в тот первый год привела на озеро свою хаски, у которой была течка, надеясь на то, что она получит партию гибридных щенят.

На протяжении многих лет это было одной из больших головоломок – никаких романтических прелюдий на берегу озера, никаких обнюхиваний и лизаний, почти никаких садок, даже как часть игры или в качестве позы доминирования, хотя нахрапистые собаки и пытались прибегнуть к последнему, но безуспешно. Действительно, брачный период у волков бывает только раз в году – короткий промежуток времени с конца зимы до начала весны, однако известно, что самцы волков и их гибриды могут круглый год реагировать на собак с течкой. Но не этот парень, хотя с его «инструментом» все было в порядке (он не столь заметен, как у собак, из-за густой многослойной шерсти). Какова бы ни была причина такого сдерживания своего желания, это могло быть инстинктивной или гормональной реакцией чужака, пытающегося встроиться в стаю, где, как правило, у пары бывает один помет в год. Одним источником волнения у нас стало меньше, а в сложившейся непростой ситуации это было хорошей новостью.

Глава 4

Волк-самородок

Март 2004



Я шел на лыжах на север, в сторону ледника, под лучами клонящегося к закату солнца. Это был уже мой второй пятимильный крюк за день. До этого я погонял собак на площадке палаточного лагеря, пока там еще не было волка, а теперь в одиночку бежал по лыжному маршруту, чтобы проверить, как обстоят дела. Далеко впереди, на расстоянии примерно мили от меня, я обнаружил уже хорошо знакомую мне картину на озере: люди стоят на лыжах и смотрят, как собаки носятся туда-сюда, а волк при этом то наблюдает за происходящим со стороны, то принимает участие в играх.

Подходя ближе, я узнал каких-то собак и их хозяев, часть уже привычной компании, а еще заметил одного-двух новичков, примкнувших к ним. Остальные люди и собаки, группами стоявшие то здесь, то там на озере, оставались на своих местах. Я уже был свидетелем такого общения собак с волком, так что знал, что оно может продлиться от нескольких минут до получаса. Вот так обстояли дела в середине марта 2004 года, спустя всего четыре месяца после того, как мы впервые встретили волка.

Волк Ромео к тому времени уже стал местной знаменитостью в полном смысле этого слова. И у нас была прекрасная возможность наблюдать из окон своего дома – мест в «первом ряду» – за тем, что происходит на озере. Дни становились длиннее, погода была прекрасной: в это время можно было любоваться открыточными видами окружающего пейзажа, и местные жители потоками стекались к леднику. Белоснежные горы сверкали на фоне глубокого, покрытого перистыми облаками неба, и многомильные лыжные и пешие маршруты манили туристов. Там же поджидал черный волк, который казался нереальным компьютерным эффектом: стоит лишь моргнуть – и его образ замерцает и исчезнет. Но волк был столь же реальным, как пар из его пасти и отпечатки крупных лап размером с ладонь на снегу, и столь же живым, как странный янтарный огонь в его глазах.

Он мотался по нескольким своим участкам – конечно же, вблизи Биг-Рока и чуть дальше, в сторону парковки у начала маршрута по Западному леднику, и еще в нескольких местах к востоку от ледника, от устья реки и вдоль берегов Дрейдж-Лейкс. Каждый из этих участков служил своеобразным местом свиданий, которое опознает любая стая, и обладал всеми располагающими для волчьих встреч характеристиками: точками с хорошим обзором и возможностью уловить любой запах; доступом к паутине знакомых тропинок; удобными путями отхода в гущу леса; хорошими зонами для охоты и многочисленными маршрутами поблизости. Это были арены, которые он выбрал для встреч с нашими собаками и, по умолчанию, с нами. И хотя мы вполне могли считать те же самые участки своей территорией – мы строили на них дома и разрабатывали их, оставляя свои метки на окружавшей нас земле, – они также стали принадлежать и ему. Он определял их по запахам, которые мы не чувствовали, и звукам, значения которых мы не понимали.

В итоге – совершенно невероятная ситуация, при которой волк был общедоступен, послушен и даже жил в столице штата.

Не хватало только рецепта в духе реалити-шоу: бросить большого черного волка и город с населением в тридцать тысяч в одну большую кастрюлю, перемешать и отойти.

Теперь к привычному контингенту зоны отдыха ледника добавился растущий поток зрителей и зевак. Семьи и группы подростков бродили по озеру, закидывая головы и воя в ответ на призывы Ромео. Некоторые воровато бродили по берегу озера в странное время, только неясно зачем. Уже пошел слух, что для того, чтобы приманить волка, нужна лишь правильная собака, и что все это так круто и безопасно – просто один большой аттракцион парка развлечений на Аляске. Даже люди, не имевшие никакого опыта общения с дикой природой и не представляющие себе, как контролировать своих собак, чувствовали себя здесь совершенно свободно, принимая участие в этой игре и наблюдая за происходящим. Те, у кого не было собак, одалживали их или тащились следом за остальными, желая видеть все своими глазами. Есть что-то возбуждающее в тесном общении с крупными хищниками, и эта атмосфера затягивает любого и просто завораживает тех, кто сталкивается с подобным впервые. Я не виню их, хоть и предпочел бы, чтобы они остались дома. И разве я сам не был в их числе?

В окружении огромного количества людей черный волк держался особняком. И хоть он наблюдал за всем происходящим от кромки озера, сразу же нырял в кусты, если люди подходили к нему ближе, чем на сто метров, – непозволительная дистанция по волчьим меркам.

Как обычно бывает, панибратство неизбежно ведет к пренебрежительному отношению со стороны некоторых местных жителей. И если большинство людей держали своих собак на поводке и под строгим присмотром, то были и такие, кто не видел ничего дурного в том, чтобы позволить собакам самых разных размеров, форм и темперамента делать с волком все что угодно: облаивать, играть или бегать за ним. Некоторые активно побуждали своих питомцев, даже очень пугливых или слишком задиристых, подойти к Ромео, надеясь получить «дружеский снимок» своей собаки рядом с этим черным симпатичным незнакомцем.

«Эй, ребята, – думал я, – а почему бы вам не выстроить в ряд всех своих детей, чтобы сделать семейный портрет с волком для рождественской открытки?» И хотя такое может прийти в голову только сумасшедшему, я видел, как в конце той первой зимы народ пытался устроить нечто подобное с участием маленьких ребятишек. И так каждый год.

Неоднократно, если я выходил, чтобы проконтролировать ситуацию, за мной кто-нибудь увязывался с просьбой организовать фотосъемку для группы туристов с волком на заднем плане. Учитывая, что большинство людей не имели ни малейшего представления о повадках волка, о том, как реагировать в той или иной ситуации, в этом случае все зависело исключительно от самого волка. И тогда нельзя было исключить возможность его защитно-агрессивной реакции на человека или собаку, особенно принимая во внимание безумные действия некоторых индивидуумов, которые подходили к волку слишком близко либо окружали, делали резкие движения или преследовали до его укрытия в ольшанике. Даже у самого общительного волка исчерпывается лимит терпения.

Между тем среди обычной публики неуклонно росло число серьезных фотографов-профессионалов. Они таскали свое оборудование вокруг озера, пытаясь выбрать лучший ракурс, чтобы зафиксировать ускользающий образ природы. Один местный профи, талантливый и востребованный фотограф дикой природы Джон Хайд, начал появляться на озере почти ежедневно и вскоре стал там завсегдатаем. Он, как и я, осознавал значимость предоставленного шанса и выказывал гораздо большую готовность рисковать ради получения ценных кадров. Скрипя зубами, я с трудом сдерживал желание поставить его на место. Одно несомненно: если бы Ромео установил здесь фотобудку и брал по пятьдесят баксов за фото, он бы в итоге имел гораздо более богатую «добычу», чем могут вообразить люди, слыша слово «волк».

* * *

Черный волк неизбежно становился центром внимания, той каплей, от которой расходились заметные круги по воде. Организации, которые были ответственны за порядок на подконтрольных им территориях, а также за безопасность и поведение граждан, не могли игнорировать происходящее. Зона отдыха на леднике Менденхолл включает часть гигантского национального леса Тонгасс (площадью семнадцать миллионов акров – это самый крупный подобный лес в стране и один из самых больших в мире). Лесная служба несет ответственность и за саму территорию, и за ее пользователей. Несмотря на то что Федеральное агентство оставляет за собой основные контролирующие и исполнительные функции, делая размытыми полномочия штата, в целом оно считается с мнением Департамента рыболовства и охоты по вопросам, связанным с управлением ресурсами дикой природы (например, по поводу излишне дружелюбного волка).

Что касается собственности, большая часть земли, где бродило животное, принадлежала федеральному правительству, сам волк – штату Аляска, а законы, касавшиеся животных ресурсов, относились к обоим ведомствам. Так что в течение дня Ромео мог ступить сначала на федеральную землю, пошататься по частным владениям, пересечь городские территории, неспешно прогуляться по участку, относящемуся к ведомству штата, и вернуться на ледник. И в каждом месте были свои правила, положения и проблемы. Вопросы управления и общественной безопасности могли относиться к Департаменту рыболовства и охоты, Природоохранной полиции штата Аляска, Федеральной службе рыбных ресурсов и диких животных США, Лесной службе США и даже, возможно, полиции города Джуно. Все зависело от того, что могло произойти и где. Несмотря на сложности в определении юрисдикции и эмоциональную составляющую принятия решений, действия, предпринимаемые всеми организациями в отношении черного волка в ту первую зиму, лучше всего можно было охарактеризовать одним словом: никаких – в самом прямом смысле.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Более подробную информацию о черном волке и генетическом маркере см. в статье «Молекулярная и эволюционная история меланизма у североамериканских серых волков» Тови Андерсона и др. в журнале «Наука», том 323 (6 марта 2009 года).

2

Докторская диссертация Балларда «Демография, перемещения и численность диких волков на северо-западе Аляски» доступна на сайте: http://arizona.openrepository.com/arizona/handle/10150/186483?mode=full.

Более подробную информацию о волке OR-7 и его странствиях (осенью 2013 года он все еще был жив и здоров), с подробными картами, можно получить, сделав в Интернете запрос «OR-7». А еще на сайте Калифорнийского департамента рыболовства и окружающей среды: http://www.dfg.ca.gov/wildlife/nongame/wolf. (У них также есть своя страничка на Facebook.)

3

Информацию по волкам с архипелага Александра смотрите на сайтах: http://www.adfg.alaska.gov/index.cfm?adfg=wolf.aawolf и http://akwildlife.org/wpcontent/uploads/2013/02/Alexander_Archipelago_wolves_final.pdf.

4

Книга «Злые волки и люди в Америке» (Йель-Пресс, 2004 год) Джона Т. Коулмана – это один из многих источников, где подробно описана история истребления волков в Северной Америке и причины подобных действий. Здесь также приводится рассказ о встрече Одюбона с пойманными волками, о котором я упоминал.

Выдержки из журналов Льюиса и Кларка, касающиеся их встреч с волками, ищите на сайте: http://www.mnh.si.edu/lewisandclark/index.html?loc=/lewisandclark/journal.cfm?id=984.

5

Чтобы получить более подробную информацию о влиянии реинтродукции волков на экосистему Йеллоустонского парка, прочтите замечательную статью Уильяма Рипла и Роберта Бестча «Трофические каскады в Йеллоустоне: первые пятнадцать лет после реинтродукции волков»: http://fes.forestry.oregonstate.edu/files/PDFs/Bestcha/Ripple_Bestcha2012BioCon.pdf.

6

Цифры по общей численности популяций волков на Аляске основаны на экстраполяциях – в основном на научных догадках. Подсчитать волков на такой огромной территории – задача непосильная. Однако разброс между самой большой и самой маленькой цифрой – 5 000 – довольно большой и указывает на значительную долю неопределенности по любому научному стандарту, что, в свою очередь, вскрывает серьезные проблемы в управлении природными ресурсами.

7

«Черный волк вблизи ледника вызывает у местных радость, но и некоторую тревогу». Газета «Джуно Эмпайер» от 11 января 2004 года: http://juneauempire.com/stories/011104/loc_wolf.shtml.

Подробнее об игре волка можно прочитать в книге «Волки: поведение, экология и сохранение популяций», изданной под редакцией Дэвида Мича и Луиджи Боитани (Чикаго Юниверсити Пресс, 2007 год).

8

Вопрос эволюционного расхождения между собаками и волками остается предметом неутихающих споров – когда, где и как? Подробно он обсуждается в статье Тины Сэйи в онлайн-выпуске журнала «Сайнс Ньюс» от 10 июня 2013 года: http://www.sciencenews.org/view/generic/id/350913/description/Now-extinct_wolf_may_be_ancestor_of_modern-day_dogs.

Анализ ДНК указывает на то, что собаки могли произойти от той ветви волков, которой уже не существует.

Онлайн-журнал «Сайнс Нордик» от 13 июня 2012 года (http://sciencenordic.com/dna-reveals-new-picture-dog-origin) публикует отчет о результатах крупного европейского генетического исследования, во время которого были изучены ДНК тридцати пяти пород собак. На основе полученных данных были сделаны выводы, что собаки произошли от волков одновременно в нескольких местах примерно пятнадцать-тридцать тысяч лет назад или даже больше.

9

Мой друг – инупиак Нельсон Грейст, которого я знаю с 1979 года, умер в 2012 году в возрасте девяноста лет. Однажды, когда я один на несколько дней разбил палатку рядом со стаей спокойных дружелюбных волков, он предупреждал меня: «Возможно, они попытаются съесть тебя. Это всегда сложно предугадать».

10

Обобщенную информацию по исследованию, касающемуся размера волчьей территории, ее границ и т. д. можно почерпнуть из книги «Волки: поведение, экология и сохранение популяций» под редакцией Дэвида Мича и Луиджи Боитани (Чикаго Юниверсити Пресс, 2007 год).

Там же, на с. 176–181, вы найдете краткий анализ исследования о межстайных распрях.

11

Хейбер, Мич, Ван Балленберг, Баллард и многие другие изучали вопрос рассредоточения волков, так как это ключевой фактор и для сохранения их популяции, и для управления ими. Хейбер выдвинул гипотезу, что регулирование численности хищников может увеличивать их популяцию с большей скоростью, чем когда их не беспокоят, потому что чем больше рассредоточенных групп волков, тем больше они бродят по свободным территориям, не мешая друг другу и не создавая конфликтов.

12

Исследование, результаты которого обобщены в работе Никоса Грина и других авторов под названием «Вой волка в большей степени обусловлен качеством взаимоотношений, чем эмоциональным стрессом животного» (научный журнал «Современная биология», том 23, выпуск 17 за 2003 год), действительно подтвердило, что волки воют в разлуке с партнером по стае. И чем теснее связь между животными, тем больше они воют.