Крис Колфер

Удар молнии. Дневник Карсона Филлипса

И еще: всем президентам и руководителям писательских и драматических кружков, творческих организаций, дискуссионных клубов и клубов риторического искусства, редакторам школьных газет и литературных журналов, – всем, кто заслуженно добивается успеха, но кого не ценят по достоинству… Эта книга для вас!

30 сентября

Дорогой дневник,

Еще один школьный год с этими кретинами – и я свободен. Почти двадцать лет я планировал это и наконец с гордостью могу сказать, что до моего долгожданного отъезда из Кловера осталось всего несколько дней. Точнее, триста сорок пять, но какая разница?

Уже через год я буду сидеть у себя в комнате в общаге Северо-Западного университета и конспектировать дорогущий учебник под названием «История…», ну, в общем, история чего-нибудь там. Буду жить на одной растворимой лапше и пить «Ред Булл» литрами. Спать буду, спасибо если часов по пять, и то, если не придется орать на соседа по комнате, чтобы он сделал свою порнушку потише.

Да, звучит не слишком радужно, но для такого ботаника, как я, это просто рай. Рано или поздно все мои страдания окажутся не зря.

Это, конечно, не такая уж и тайна, я ведь всем подряд ее разбалтываю (отчего люди обычно быстро сливаются из разговора), но однажды я надеюсь стать самым юным внештатным журналистом, которого напечатают в «The New York Times», «The Los Angeles Times», «The Chicago Tribune», «The Boston Globe», а в конце концов я доберусь до «The New Yorker» и буду там редактором.

Знаю, планов громадье, так что не спешите, постарайтесь сначала все переварить. Если вам кажется, что это слишком, просто задумайтесь, каково мне самому каждый день шаг за шагом идти к своему будущему. Да я с ног сбиваюсь!

Через десять лет, если все пойдет по плану, дела у меня будут гораздо лучше. Я прямо вижу, как у себя в нью-йоркской квартирке редактирую свою еженедельную колонку в «The New York Times». Буду жить на одной тайской еде и пить красное вино бутылками. Спать буду часов по десять, даже если придется орать на соседа, чтобы он сделал свою порнушку потише.

Да, верно, мне осталось пережить в старшей школе еще целый год, выпускной к тому же. И я понимаю, что в Северо-Западный университет меня еще даже не приняли, но это все формальности. И, к слову, я прекрасно знаю, что Северо-Западный не рассылает письма о предварительном зачислении до 15 декабря. Но уверен, они испугаются, что я решу поступить куда-нибудь еще, и сделают для меня исключение. Мое письмо о зачислении совершенно точно уже едет ко мне, и я заполучу его совсем скоро… ведь правда же?

Очень может быть, что я подал заявление раньше всех. Полночи не спал, чтобы успеть отправить его сразу же, как только в шесть утра по чикагскому времени откроется сайт приемной комиссии. Теперь остается только ждать… а я терпением никогда не отличался.

Не представляю даже, с чего они могут мне отказать. Достаточно посмотреть мой табель успеваемости, чтобы понять, что я очень либерально настроенный молодой человек, живущий в жестоком, непокорном мире и жаждущий спасения в образовании. Можно сказать, настоящий алмаз в коровьей лепешке.

А еще я на одну шестнадцатую индеец и на одну тридцать вторую афроамериканец (ну ладно, признаю, доказать это у меня не получится). Да я же просто идеальный кандидат!

Если и это не поможет, моя школьная карьера все скажет сама за себя. С девятого класса мой средний балл – вполне себе солидные 4,2. С десятого класса я – единоличный редактор газеты «Хроники школы Кловер», а после уроков даже ухитряюсь держать на плаву кружок писателей, хотя он, по-моему, давно молит о милосердной смерти.

Неплохо для парня в городишке, где не услышишь вопроса умнее, чем «Так что, съест он эти зеленые яйца с ветчиной или нет?»[1].

Шучу (почти). Честно, мне не хочется прямо уж поносить свой город, наверняка Кловер чем-нибудь да хорош… но что-то ничего хорошего в голову не приходит.

В Кловере у людей нет ни денег, ни мозгов. Это маленький, старомодный городок, и большинство жителей так и собираются остаться здесь до самой смерти. Мне всегда хотелось иного, и меня прилюдно за это порицали. Я стал белой вороной просто потому, что хочу уехать.

Уж извините, как-то не тянет меня расхваливать город, в котором самое людное место – парковка возле забегаловки «Тако-Белл» субботним вечером. И хотя нигде больше мне жить не доводилось, уверен, нормальные люди в шестнадцать лет на день рождения не развлекаются тем, что сбивают с ног бедных спящих коров, чтобы те потом не могли встать.

Когда здесь построили первый кинотеатр, люди окончательно съехали с катушек. Мне тогда было всего три, но я до сих пор помню, как они рыдали от счастья и кувыркались по улице, делая колесо. Очередь на фильм «Вам письмо» выстроилась вокруг всего города.

Не дай бог еще и аэропорт откроют – этак и до ритуальных самоубийств дойдет.

Да, грубовато, но это потому, что я один из тех самых школьников, что находятся в самом низу пищевой цепочки. Тех, над кем постоянно потешаются, кого презирают, кто всех вокруг бесит, кому, скорее всего, закидают машину навозом (да, такое правда было), и моя жизнь до сих пор не превратилась в унылый сериальчик для школьников только потому, что мне начхать. Не устану повторять: в этом городе полно идиотов!

Каждый раз, когда мои друзья по переписке из чатов и с форумов Северо-Западного универа спрашивают: «Где находится Кловер?», я обычно вынужден отвечать: «В заднице мира». И это еще мягко говоря.

Давайте начистоту: поезжайте в самую захолустную глухомань на свете, поверните налево – и за углом найдете Кловер. У дороги висит табличка, на которой сказано, что обитают здесь почти десять тысяч человек, и, проезжая мимо, нельзя не задуматься, кто вообще станет жить в такой дыре. Если вам правда интересно, пожалуйста: вот этот самый чмошник. То есть я, Карсон Филлипс, на случай, если я еще не успел представиться как следует.

Я как-то читал, что все великие писатели были несчастливы на родине. Видимо, я в их числе. Но не стоит позволять своим корням затянуть тебя в трясину. Нельзя выбрать, откуда ты, но куда отправишься, решать только тебе (неплохой афоризм получился, надо запомнить, а то вдруг я когда-нибудь получу почетную докторскую и нужно будет говорить речь).

Но все это лишь придает мне сил. С восьми лет меня спрашивают: «Кем хочешь стать, когда вырастешь?». Каждый раз я отвечаю: «редактором “Нью-Йоркера”», и каждый раз люди смотрят на меня так, будто я сказал «истребителем драконов» или «гольфистом-трансвеститом». И тем самым еще на шаг подталкивают меня к воображаемой двери с табличкой «Выход».

Возможно, именно поэтому я так быстро невзлюбил Кловер. Раз за разом меня затыкали недоумки, просто неспособные широко мыслить, – особенно в начальной школе, где в маленьких городках человеку начинают промывать мозги прежде всего.

Помню, в первом классе мы проходили вычитание.

– Когда от одного отнимают другое, как это называется? – спросила учительница.

– Воровство! – крикнул я, очень довольный собой. Формально я не ошибся, но учительница считала иначе, судя по красноречивому взгляду, которым она меня сверлила после этого еще минуты три.

В том же году у нас состоялся день Отцов-основателей, помню его как вчера. Я вышел к доске с докладом в руках – много часов его писал – и рассказал классу все, что знал.

– Большинство Отцов-основателей были скрытыми гомосексуалистами и рабовладельцами, – сказал я.

Ясное дело, договорить мне не дали.

В тот день после школы моих родителей впервые вызвали «на разговор». Это стало началом моих сложных отношений с образовательной системой.

– Ну да, он странноват, и что такого? – спросила мама учительницу.

– Миссис Филлипс, ваш шестилетний сын на уроке заявил, что Отцы-основатели Соединенных Штатов были геями-рабовладельцами, – ответила та. – Не уверена, что подобное поведение можно назвать просто «странноватым».

– Это, наверное, я виноват, – сказал папа. – Он попросил меня рассказать ему какой-нибудь забавный факт про Отцов-основателей, ну я и рассказал.

– Он интересный факт просил, дубина! – гаркнула на него мама. – Это я ему сказала к тебе пойти! Неудивительно, что у мальчика проблемы в школе, у него же отец придурок!

– На самом деле, миссис Филлипс, – вмешалась учительница, – в первый день школы он рассказал классу, что это вы поведали ему, почему назвали его Карсоном, – потому что по телевизору показывали шоу Джонни Карсона как раз когда вы его, кгхм… делали.

Я впервые увидел, как мама громко и судорожно сглотнула.

– Ох, – сказала она. – Что ж, пожалуй, тут и впрямь моя промашка.

Именно тогда мои родители в последний раз появились на людях вместе. Как вы, вероятно, уже догадались, я еще и из тех ребят-циников, у которых нет нормальной семьи.

Только в десять лет, увидев, как общаются между собой чужие родители, я понял, что люди, оказывается, женятся по доброй воле, потому что друг друга любят. Мне всегда казалось, что это скорее такой закон – присылают тебе по почте конвертик, а в нем написано, когда, где и с кем тебе положено размножаться.

Любви у Нила с Шерил Филлипс было, как у кальмара с китом. Но те хоть делили целый океан, а мои родители – только дом в пригороде с тремя спальнями и двумя ванными.

Не сомневаюсь, что на свадьбе у них все было как-то так:

«Нил и Шерил, берете ли вы этого человека в совершенно не подходящие вам супруги, клянетесь ли всегда ругаться и спорить, в горе и в радости, но в основном в горе, в гневе и в безысходности, у психологов и терапевтов, обещаете ли бесить, а потом и ненавидеть друг друга отныне и пока вас не разлучит смерть, которая по вашей же милости и случится?».

Когда-то они, может, и любили друг друга или хотя бы так думали. Но в Кловере в определенном возрасте просто больше ничего не остается, кроме как жениться и завести детей. Идея, может, была и не очень, но от моих родителей ожидали именно этого, и они прогнулись под общество.

Мама, как могла, старалась все наладить между ними. Семейная жизнь моих родителей ездила по одним и тем же рельсам: папа недоволен, мама пытается исправить положение, папа все еще недоволен, маме надоедает пытаться, доходит до скандала – и все заново.

К несчастью, папа и не хотел, чтобы все наладилось, он хотел поскорее сбежать, как только будет возможность.

В конце концов мама уволилась с должности администратора медкабинета, потому что папа, цитирую: «Задолбался забирать Карсона из этой гребаной школы». Не то чтобы в риелторском агентстве ему приходилось работать допоздна, просто папа старательно уворачивался от всех своих отеческих обязанностей, как священник в борделе. (Извините уж, я просто невероятно доволен этим сравнением.)

Клянусь, иногда мне до сих пор слышится, как они собачатся на кухне. То полсотни баксов со счета испарились, то грязная тарелка в раковине валяется, – с девяти до десяти вечера они ругались, как по графику. Что ж, хоть какая-то стабильность была в моем детстве.

Наши соседи каждый вечер за ними подглядывали через забор. Я как-то попробовал продать им попкорн, но они отказались.

Шло время, Титаник нашей семьи продолжал тонуть. Но по какой-то извращенной причине я даже рад, что так вышло. В отчаянной попытке спастись я пришел к величайшему открытию в жизни – к словам. Я восхищался словами. Их было так много! Можно было рассказать историю, написать, как прошел мой день и как мне хотелось бы, чтобы он прошел… Безграничные возможности!

Каждый раз, заслышав, что родители опять за свое, я доставал карандаш и блокнот и ехал в город. И все вокруг мгновенно превращалось в белый шум, и меня больше ничего уже не волновало. Вот так я сохранял здравый смысл в этом дурдоме.

До апогея история с родителями дошла, когда умер дедушка, мамин отец. Бабушка переехала к нам жить на год, и ей поставили диагноз «болезнь Альцгеймера».

Она всегда была моей героиней и спасительницей. Когда у меня были проблемы в школе, она сажала меня к себе на колени и говорила: «Не позволяй этой училке тебя задеть, Карсон. Ты гениальный мальчик, а она просто злится, что ей урезали пенсию».

Было грустно смотреть, как она угасает. Даже ребенком я понимал, что что-то неладно.

Дома она обычно забредала в гардероб и каждый раз удивлялась, отчего ее комната стала такой маленькой. Соседи часто находили ее на улицах одну в поисках машины, которой у нее больше не было.

– Она в третий раз уже вот так шатается по городу, – сказал папа маме однажды в девять вечера.

– Она просто теряется и забывает, как выглядит наш дом, – ответила мама. – А у тебя какое оправдание?

– Я не шучу, Шерил, – сказал папа. – Решай: или уйду я, или она.

Тогда я впервые увидел, как мама лишилась дара речи. На следующий день я помог ей собрать бабушкины вещи.

И хотя бабушка с каждой секундой все глубже погружалась в маразм, она все понимала в тот день, когда мы поместили ее в Кловерский дом престарелых. И молчала. Мама тоже молчала, я подозреваю, ей было стыдно.

– Почему ты переезжаешь? – спросил я бабушку.

– Потому что здесь за мной присмотрят, – ответила она.

– А я разве не смогу за тобой присмотреть?

– Если бы, милый, если бы, – сказала бабушка и погладила меня по волосам.

Я чувствовал себя совершенно беспомощным, но попытался подбодрить ее так, как умел лучше всего.

– Я написал тебе рассказ, бабуль, – сказал я, протягивая ей бумажку.

– Да? Поглядим. – Бабушка взяла ее. – «Жил-был мальчик». – Она перестала читать, но не потому что надоело, просто я больше ничего не написал. – Что ж, рассказ неплохой, но надо бы его еще дополнить как-нибудь.

– Мама разрешила мне каждый день тебя навещать после уроков. И ездить сюда на велосипеде, – сказал я. – Я могу каждый день приносить тебе по рассказу!

– Было бы замечательно, – ответила бабушка и обняла меня. В глазах ее стояли слезы. Бабушка грустила, но я радовался, что могу хоть чем-то ей помочь. И до сих пор ни единого дня не пропустил.

Несмотря на все мамины попытки сохранить семью, папа в конце концов ушел, когда мне было десять.

Ту ночь помнит вся округа. Финал последнего сезона «Шоу Нила и Шерил» начался ровно в девять и затянулся до утра.

– Ты не можешь сейчас вот так уйти! Мы же только-только снова начали ходить на терапию! – кричала мама папе вслед, пока он шел к машине. Даже собирать вещи не стал – по дороге к двери просто похватал что под руку попалось, в том числе какое-то ацтекское украшение со стены. Не знаю, зачем оно ему понадобилось.

– Ни секунды больше в этом доме не останусь! – завопил он ей в ответ.

И с визгом колес уехал в ночь. Мама бежала за машиной и кричала:

– Ну и проваливай! И не возвращайся! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она рухнула на землю прямо во дворе и еще час там рыдала. Тогда я впервые понял, как папа все-таки был ей дорог. Спасибо тебе, господи, за оросители газона, не то она бы до утра там пролежала.

С тех пор мы с мамой остались вдвоем. Ну, еще как-то бабушка сбежала из дома престарелых и смоталась к нам на денек, но в основном – только мы.

Без папы жилось по-другому, гораздо тише. И хотя мама еще пару лет пыталась продолжать свои ссоры в девять вечера, теперь уже со мной, все равно стало спокойнее.

Теперь нам пришлось обходиться без взрослого мужчины в доме. Мама так и не научилась ставить рождественскую елку и зажигать ее, так что просто сказала всем, что мы теперь иудеи и вместо Рождества празднуем Хануку. Чинить вещи стало некому, так что за годы переломалось много всяких мелочей (а я уж точно за отвертку браться не собираюсь).

Мама с тех пор так и не пришла в себя. Не вернулась на работу, решила просто жить тем, что оставил нам дедушка. Ни с кем больше не встречалась, не выходила замуж, а папу заменила вином (и ох, до чего же страстным был этот роман!).

В последнее время она все больше сидит на диване и смотрит «Судью Джуди» и «Эллен». Раз в неделю моется (это если мне повезет), и в городе ее теперь знают как «ту дамочку, что ходит в продуктовый в халате и солнечных очках». Встречали ее, может быть?

Папу я видел с тех пор только дважды – на мой двенадцатый день рождения и на Рождество два года назад. Родитель-победитель, безусловно. Рядом с ним даже Кармен Сандиего[2] надежным человеком выглядит.

– Где тебя носило? – не сдержался я, когда увидел его в последний раз.

– Переехал на север, к заливу, – ответил он так спокойно, будто рассказывал, что ел на обед.

– Зачем? – спросил я.

– Ищу себя, – сказал он.

Я изо всех сил попытался не расхохотаться, но ухмылку спрятать не смог.

– Все никак не найдешь, да?

Он так и не ответил.

Много лет я злился на родителей. Не понимал, как человек вроде меня мог родиться у таких, как они. Видимо, желание чего-то добиться в этой жизни – ген рецессивный.

Стоит, конечно, помнить, что многим, в конце концов, приходится куда хуже… пока автобиографии этих многих не окажутся успешнее моей. Вот тогда можно опять начинать жалеть себя. (Непопулярное мнение: ваша история грустная ровно до тех пор, пока вы не начнете на ней зарабатывать. После этого мне вас уже не жалко.)

Но давайте все-таки вернемся к тому, с чего я начал: живется мне отстойно, но скоро я отсюда выберусь. Мой путь лежит вперед и вверх, и никогда еще я не ждал будущего с таким предвкушением.

Что ж, пожалуй, истории моей жизни достаточно для одной записи. Я поначалу сомневался, стоит ли затевать всю эту ерунду с дневником, но теперь вижу, как она помогает. Я сейчас себя чувствую куда спокойнее, чем когда начинал писать. Я умиротворен, сосредоточен и… Твою мать, уже полночь, а у меня еще домашка по алгебре не готова! Мне пора!

3 октября

Ну и денек, причем он ведь еще даже не закончился. А начался утром, когда я встал ни свет ни заря, как и всегда.

Можно я просто скажу, что научно доказано: подростки лучше учатся и сдают контрольные, если уроки начинаются позже. Полагаю, кто-нибудь мог бы подумать об этом, если бы школа не была на самом деле государственным детсадом, который нужен исключительно затем, чтобы держать детей под присмотром. (Не знаю, как вам, а вот мне больше всего хочется творить беззаконие как раз с шести утра до трех дня. Браво!)

После четвертой или пятой попытки попасть по кнопке будильника я все-таки ожил. Потопал в ванную и обнаружил, что в школу пойду не один: на лбу у меня красовался здоровенный прыщ. Сам боженька при помощи угрей напоминает нам, что мы не идеальны, даже если не учитывать все остальные многочисленные наши недостатки. Вот спасибо, я-то уже почти и забыл.

Я оделся, пошел в гостиную и совершенно не удивился, обнаружив там маму в отключке. Только моя мама ухитряется каждое утро выглядеть так, будто вернулась с концерта «Guns N’ Roses». А я ведь точно знаю, что она вчера просто много раз подряд пересматривала фильм «На пляже».

Я отдернул занавески, и комнату озарил дневной свет. Каждый раз я надеюсь, что это вдохновит маму встать с дивана. И каждый раз боюсь, что она в конце концов просто сгорит дотла, как вампир.

– Мам, подъем! – Я шлепнул ее подушкой. – Ты опять вырубилась.

Мама задергалась под одеялом, как пойманный в рыболовную сеть тюлень.

– Ч-чего? – спросила она, придя наконец в себя.

– Мои поздравления, ты еще жива, – ответил я. Люблю по утрам приветствовать маму чем-нибудь таким позитивным, чтобы она чувствовала мою поддержку.

– Будь ты нормальным человеком, дал бы поспать! – пробурчала мама.

– Будь я нормальным человеком, сам бы тебя усыпил, – парировал я.

– Господи, моя голова… – Она вздохнула.

– Знаешь, вообще, по утрам голова сама по себе болеть не должна. – Я принес маме стакан воды и адвила. Ей не помешает.

Я оглядел кофейный столик – или, точнее сказать, кладбище лекарственных пузырьков и бутылок из-под вина, в которое он превратился.

– Ты уверена, что стоить запивать алкоголем все то, что прописывает тебе доктор Дилер? – спросил я маму.

– Его зовут доктор Вилер, и, может, профессионалы как-нибудь без тебя разберутся? – сказала она и приняла адвил. – Все эти наклейки с предупреждениями – для дилетантов.

За последние несколько лет отношения с врачом у мамы сложились весьма нездоровые. Нездоровые, потому что мне частенько кажется, что она возомнила, будто с ним встречается. Она реально просто выдумывает себе болезни, чтобы к нему сходить, и уверена, что, если не позвонит ему раз в неделю, он будет волноваться.

Впрочем, будь у меня пациентка, которая принимает таблеток больше, чем Джуди Гарленд и Мэрилин Монро вместе взятые, я бы тоже волновался. Но вряд ли мама такое волнение имеет в виду.

– Катись в школу, – сказала она, зарываясь лицом в подушку. – И если я буду спать, когда ты вернешься, только попробуй снова сунуть мой палец в миску с водой!

Я собрал школьные принадлежности и направился к двери.

– Пока! – крикнул я ей на прощание. – Я тоже тебя люблю!

Дедушка оставил мне «Корвейр» 1973 года с откидным верхом. Звучит круто, но на самом деле это консервная банка как она есть. И поскольку машина – самый стрессовый механизм на свете, а дедушка умер от сердечного приступа, можно смело сказать, что он завещал мне орудие собственного убийства.

Она в упор не заводится, если ключ не в зажигании, левое пассажирское окно закрыто, а радио не настроено на станцию испанской классической музыки. Не спрашивайте, сколько времени я высчитывал эту комбинацию. Если же она не заведется даже так, то обычно нужно долбануть по бардачку или хорошенько пнуть сзади.

Сосед из дома напротив совершенно точно каждый день выходит за утренней газетой именно в это время, чтобы посмотреть на мои мучения. А сам, урод конченый, разъезжает на «мерседесе».

Единственный плюс Кловера – никто никогда никуда не опаздывает. Откуда угодно докуда захочешь можно успеть за пять минут на машине, а от одного конца города до другого можно дойти пешком за час. К несчастью, это еще и значит, что на парковку для учеников все приезжают одновременно.

Бр-р. Парковка для учеников. При всем уважении к нашим ветеранам, я еще не слышал истории, от которой меня трясло бы так же, как от воспоминаний об этой парковке. Большинство местных подростков-водителей не успели прожить еще и десятка лет, вытирая себе задницы самостоятельно, а им там выдают ключи к машинам, способным за секунды прикончить кучу народа.

На парковке для учеников правил дорожного движения не существует. Каждый сам за себя.

Поворотники? Не надо, дар ясновидения поможет мне угадать, куда ты едешь. Ограничение скорости? Да зачем, пешеходы сами должны слышать тебя уже на подъезде. Красная зона? Не волнуйся, девушка из команды по волейболу, красный цвет значит, что эту зону забронировали специально для тебя! Парковочное место? Бери свое! Бери мое! Бери сколько хочешь! Все для тебя и твоей «тойоты-королла»!

И, будто этого каждодневного поля битвы мало, выжившие попадают внутрь, в среду еще более опасную. В старшую школу, гениальную идею общества согнать всю зеленую, половозрелую и агрессивную молодежь в одно место, чтобы они затравили и морально запугали друг друга на всю оставшуюся жизнь. Молодец, общество! Верх изобретательности.

Если не думать об этом, между школой и тюрьмой не такая уж большая разница. И то, и другое работает на деньги налогоплательщиков. Никто не хочет туда попасть. Места всегда не хватает. Во дворе можно найти себе приятелей. Если прирежешь кого-нибудь заточкой, погрозят пальцем.

Из тюрьмы хотя бы могут пораньше выпустить за хорошее поведение. Кто знает, если бы можно было закончить школу раньше времени, я бы, может, даже почаще следил за языком. Вряд ли сверстникам очень нравится, что я зову их стадом, когда иду мимо. Но что я могу поделать, если это правда? Пошли вон с дороги, тащитесь, как черепаха на костылях!

К счастью, из окопов я в этот день выбрался живым (окопами я называю коридоры, потому что если послеобеденный запах в день буррито – это не газовая атака, то я не знаю тогда, что это такое) и невредимым вошел в класс. К несчастью, это был класс продвинутой алгебры.

Учитель алгебры, который непонятно с чего кашляет каждые двадцать секунд и, я подозреваю, на выходных играет в Барби, написал на доске уравнение:

– Эй, эй, погодите, – не удержался я. – Что за i такое?

– Это мнимое число, – ответил он. – Воображаемое.

– У нас теперь еще и воображаемые числа есть? – не поверил я. – Что на следующем уроке будем проходить, единорогов?

Не поймите превратно, я прилежный ученик. Если я не понимаю какой-нибудь предмет, я остаюсь после уроков и учу все, что надо. С учетом этого, полагаю, я имею полное право спросить: «Что, блин, вообще такое эта продвинутая алгебра?».

Я знаю, что нам нужно соревноваться с Китаем и Японией, но еще нам нужно соревноваться с Ираном, и я что-то не вижу, чтобы мы учились добывать нефть и мастерить ядерное оружие (хотя я бы с таких уроков не вылезал!).

Больше всего меня убивает, что в этот мир мы отправляем детей, не умеющих обращаться с чековой книжкой, не знающих, как взять кредит, неспособных даже толком составить себе резюме, но при этом решение квадратных уравнений каждому в жизни обязательно пригодится?

Я, конечно, понимаю, почему в уравнении x – 3 = 19 полезно знать, что x = 22. Могу даже согласиться: не вредно также знать, что x = 7 и y = 8 в уравнении типа 9x – 6y = 15. Но серьезно, неужели нам всем так обязательно уметь упрощать вот такое: (x – 3)(x – 3i)?

А самое смешное в том, что, если человек этого не умеет, продолжить обучаться дальше ему не дадут. Ученик из Калифорнии никогда не поступит в колледж, если не сдаст продвинутую алгебру в школе. Будущий психолог не станет психологом, будущий юрист не станет юристом, а я не стану журналистом, если мы все не выучим основы инженерии.

Да, разумеется, инженеры и ученые эту муть пишут каждый день, и я ими восхищаюсь! Но они не высиживают годами уроки по истории искусств, потому что ученому или инженеру незачем знать, что «Призрак оперы» – самый продолжительный мюзикл в истории Бродвея. Уловили мысль?

Министерству образования надо бы собраться вместе с университетами и школами и дать ученикам выбор. В качестве альтернативы алгебре дайте нам уроки ведения бизнеса. Гарантирую, семестр занятий, посвященных тому, как открыть свое небольшое предприятие, пригодится людям гораздо больше, чем вот это вот:

Но, вероятно, мое предложение для министерства образования слишком логичное и разумное. (Я знаю, что они его читали, все мои письма куда-то да приходят.) С другой стороны, если бы им правда хотелось, чтобы от школьной системы был какой-то толк, они бы поменяли расписание уроков еще после «научно доказано, что ученики лучше занимаются в более позднее время!». Простите, до сих пор бесит.

Мне уже сейчас жаль выпускников 2020 года. К тому времени каждый ученик, наверное, будет обязан сдать дифференциальное исчисление, просто чтобы закончить школу. Удачи вам, ребятки.

Черт, фанат Барби меня заметил. Кажется, он понял, что я не делаю домашку: кашлянул в мою сторону. Потом еще напишу. А пока буду делать мысленные пометки, когда мне в голову придут еще какие-нибудь решения мировых проблем.

3 октября (продолжение)

Шел я по окопам с английского на химию, никого не трогал и вдруг краем глаза увидел, как из кабинета психолога вылезает что-то розовое.

– Эй! – раздался жеманный окрик. – Умняшка!

Пожалуй, довольно нескромно с моей стороны было тут же обернуться, но взглянем правде в глаза: кого еще могли так позвать? Это был мой школьный психолог, мисс Шарптон.

– Заходи ко мне! – сказала она с широкой, слишком уж белоснежной улыбкой.

– У меня английский, – ответил я.

– Ничего страшного, я выпишу тебе пропуск!

Я закатил глаза и вздохнул: ястреб настиг добычу.

Как бы мне описать вам мисс Шарптон? Представьте себе общего ребенка Сары Пэйлин, Пэрис Хилтон и принцессы Пич. Еще пара мазков розового цвета, и все это разбавить раствором для обесцвечивания волос. Понимаете, к чему я веду? Бывшую мисс Кловер 1989 года выставили из академии красоты, и она решила пойти в школьные психологи.

Ходили слухи, что она купила себе дом в Неваде и пыталась стать «Настоящей домохозяйкой» Лас-Вегаса, но не выгорело.

Я стараюсь обходить ее кабинет стороной. Столько розового цвета вредно для здоровья.

Мисс Шарптон усадила меня на диван в небольшом уголке возле стола, который она зовет «гостиной». На всех фотографиях была она сама, либо одна, либо с собакой размером с крысу. И поскольку некоторые фотки были тридцатилетней давности, либо у нее дома живет тридцатилетняя собака, либо она периодически меняет старую собаку на новую.

– Сегодня День профессий! – радостно сказала мисс Шарптон.

Ой, на фиг. Лучше сделайте мне колоноскопию.

– Наверняка ты видел нашу листовку, – продолжала она. – Сегодня мы вызываем всех деток поболтать о будущей карьере. Ну, о том, чем вы хотите заняться…

– Я точно знаю, кем хочу стать, – перебил я.

– Славно! – Она хлопнула в ладоши. – И кем же, зайка? Космонавтом?

– Редактором «Нью-Йоркера» и самым юным внештатным журналистом, которого напечатают в «The New York Times», «The Los Angeles Times», «The Chicago Tribune» и «The Boston Globe».

– Значит, ты уже успел поразмыслить об этом, да? – сказала мисс Шарптон. Вряд ли она вообще знает, что это за издания. – Ладно, а что с колледжем? Я могу помочь тебе решить, куда поступать! – Она потянулась к каким-то буклетам.

– Не надо, я иду в Северо-Западный, – ответил я.

– Понятно, – сказала мисс Шарптон. – А это где?

Нет, она не шутила.

– В Иллинойсе.

– Никогда не слышала, – заявила она. – Но зачем же уезжать? В Кловере есть техникум, он совсем рядом…

– Слушайте, – я почувствовал, как у меня где-то в районе переносицы начинается мигрень (аллергия на тупых людей), – я угробил на этот город уже семнадцать лет жизни. Люди за убийство меньше в тюрьме сидят…

– Правда? – удивилась мисс Шарптон, но я продолжал:

– Я с десятого класса вкалываю редактором школьной газеты и президентом клуба писателей, только чтобы увеличить шансы на поступление в этот университет…

– Ах, какой ты умница.

– Так что я уже подал заявление и подхожу им по всем статьям. Просто ответа пока не получил. Было бы здорово, если бы вы выяснили почему, – закончил я, сомневаясь, что она такое может.

– То есть это я должна сделать? Я должна им позвонить? – спросила мисс Шарптон. Она как будто боялась, что телефон ее укусит, если взять его в руки.

– Да, – ответил я. – Я на все готов, чтобы туда поступить. На все.

– Ладно, запросто! – Она показала мне большие пальцы. – Но раз уж ты здесь, может, заполнишь еще заявку в Кловерский общественный колледж? Мне за каждую дают очки, осталось всего три, и я получу кружку с их логотипом.

Тут я просто встал и вышел. Испугался, что иначе мигрень закончится инсультом.

Хотелось бы сказать, что после этого дела пошли на лад. Еще хотелось бы сказать, что у меня шикарный пресс, но все это будет неправда.

Последним уроком была журналистика. Единственный предмет, который, как мне кажется, готовит меня к жизни – по крайней мере, к моей собственной. Люблю журналистику. Только одноклассников по журналистике ненавижу.

Именно класс журналистики выпускает еженедельную газету «Хроники школы Кловер». Когда я был в девятом, учеников этого класса почитали как богов. Нас было семеро, и я оказался в числе избранных.

Другие ученики умоляли нас писать или не писать об их школьной жизни. Одна болельщица как-то сунула мне полтинник, чтобы я не стал упоминать, что она забыла надеть белье на футбольный матч.

К несчастью, по школе «Кловер», как средневековая чума, прошелся очередной выпускной, и на следующий год я остался один. Даже учитель журналистики, который на уроках крайне ответственно спал, просто однажды взял и не пришел. На замену у школы денег не было, и мне пришлось взять все в свои руки. (Если так подумать, я вообще не уверен, что это законно, но кому какое дело.)

Я пытался набрать новых людей, но никому это было не надо. Я даже сходил в класс детей с ограниченными способностями, но они только посмеялись и потыкали в меня пальцами. Нынче подростки хотят писать максимум по 140 символов за раз.

В итоге ко мне в класс стали запихивать людей, которые не смогли закончить школу (я вроде и благодарен, а вроде и подозреваю, что они это сделали мне назло). Вот так элиту школы Кловер и сменили «Писатели свободы».

Теперь редакция «Хроник» состоит из меня, младшего редактора Мелери Бэггс, кинокритика Дуэйна Майклса, синоптика Вики Джордан и ученика по обмену из Сальвадора Эмилио Лопеса.

До них мы еще дойдем.

– Прошлый выпуск «Хроник» в очередной раз меня разочаровал, – сказал я в начале урока. – В каждой рубрике у нас был новый материал, но все написал я один. Опять. Пора что-то с этим делать.

Я оглядел их с суровым неодобрением. Вики зевнула.

– У нас тут «Хроники школы Кловер», а не «Хроники Карсона Филлипса», – напомнил им я. – К счастью, на этой неделе все будет иначе. – Хлопком я обратил внимание класса на Дуэйна. – Дуэйн, ты написал рецензию на «Непреднамеренное убийство III»?

Дуэйн, возможно, самый бесполезный человек из всех, кого я знаю. Обычно он носит вязаную шапку, даже когда тепло, а писает, наверное, жидкой травкой.

– Да! – сказал он.

– Да? – Я попытался скрыть изумление.

– Или погоди… нет.

– Нет?..

– Я ходил на фильм, но уснул, – ответил Дуэйн. – Ты не говорил, что он будет в 3D.

– Он был не в 3D, – сказал я.

– Вот оно чё-ё, – тихо пробормотал Дуэйн себе под нос.

Я не знал, как переварить такое. Честно, когда-нибудь моя язва желудка вылезет из меня, как Чужой, и назову я ее Непрофессионализм.

– Вики, прогноз погоды готов? – спросил я.

Она осоловело посмотрела на меня – нет, поправочка: она вытащила один наушник и осоловело посмотрела на меня.

– Чего? – спросила Вики.

– Прогноз погоды, – повторил я.

Вики сонно выглянула в окно.

– Облачно, – буркнула она и воткнула наушник обратно.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо, Вики, – хоть какой-никакой, но прогресс.

Вики Джордан была готом. Где-то в восьмом классе она выкинула все, благодаря чему походила на живого человека, и превратилась в ходячий труп. Красила волосы, мазалась какой-то черной помадой и лосьоном от солнца.

Я лично все эти бунтарства не воспринимаю. По-моему, это просто театральщина на тему: «Настоящих проблем по жизни у меня нет, так что я просто переоденусь и буду резать себя, чтобы люди решили, что я очень сложная и многогранная личность». Нет уж, свои страдания засуньте себе куда-нибудь подальше.

Хотите, чтобы вас «оставили в покое»? Не хотите, чтобы вас «понимали»? Тогда кончайте каждый день наряжаться как на Хэллоуин, нытики убогие. Возьмите себя в руки, выпейте антидепрессантов и завязывайте мозолить глаза окружающим.

Кажется, для меня это острая тема. Ну так вот…

– Эмилио, хочешь на этой неделе взять какой-нибудь раздел? – спросил я. Увы, это все равно что со стеной разговаривать.

– Я любить Америка, – сказал он с сильным сальвадорским акцентом. Наверное, перед тем как отправить в Штаты, его научили только одной этой фразе. По крайней мере, у Эмилио есть веская причина игнорировать все мои слова.

Языковой барьер барьером, но за границей парень не растерялся. Хоть он и сальвадорец, но некоторыми французскими искусствами тоже обладает: я уже устал считать, со сколькими девчонками он их практиковал. В наши места он приехал исключительно затем, чтобы добраться своими ручонками до других мест. Ну да хватит метафор, думаю, вы меня поняли.

– Прекрасно, Эмилио, для тебя сделаем отдельный патриотический раздел, – сказал я, проглядывая свои заметки. – А что у нас с литературным творчеством? Есть у кого-нибудь эссе или рассказы?..

– Я написала рассказ для «Хроник». – Мелери подняла руку.

– Ну, давайте послушаем, – согласился я.

– Автор: Мелери, – уточнила она и начала: – «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время – век мудрости…»

– Мелери, – перебил ее я.

– Что?

– Это не ты написала.

Она удивилась, как ребенок, которому рассказали, что на самом деле его принес не аист.

– Но это же мой почерк, – сказала она. – Ну, если не веришь… – Она не договорила и просто села обратно.

Если бы у Труляли и Траляли была сестра, пожалуй, это была бы Мелери. Она низкорослая, кругленькая и немного… странная. Не хочу сказать, что она совсем уж тупица, но все-таки немного притормаживает. У нее проблемы с концентрацией, обменом веществ, плагиатом… Но кто на этом свете идеален?

Сколько я помню Мелери, она всегда таскает с собой старую видеокамеру. Записывает просто все. Раньше, когда она только пришла в класс журналистики, меня это интриговало: вдруг бы из нее вышел хороший репортер. Но теперь я знаю, что Мелери предпочитает писать рассказы, и скорее беспокоюсь. Что она делает со всем, что наснимала?

Наконец я дошел до той части урока, которая больше всего меня радует, – до себя любимого.

– Как вы уже, вероятно, догадались, на этой неделе я снова пишу статью о местных событиях, – сказал я. – Прошлая, «Секс-скандал в маленьком городе», на нашей странице в «Фейсбуке» имела большой успех… Она была про учителя ОБЖ мистера Амбрустера, которого уволили за то, что он пытался показать ученикам женскую репродуктивную систему с помощью пластилиновых поделок.

Тишина, сверчки стрекочут. Статуям в Лувре и тем было бы интереснее. Прозвенел звонок, и все разом кинулись к двери, как собаки за едой.

– Не забудьте, сегодня после уроков собрание клуба писателей, если вы все же решите вступить! – крикнул я им вслед. – Или если у вас просветление какое-нибудь наступит…

Я подошел к доске, стер слова «Хроники школы Кловер, редактор Карсон Филлипс» и написал «Клуб писателей, президент Карсон Филлипс». Почему-то каждый раз очень приятно это делать. Хоть мне и приходится регулярно расхлебывать всякое дерьмо, по крайней мере, я могу гордиться тем, что эти клубы еще существуют.

За обедом я обычно меняю старые плакаты «Вступайте в клуб писателей» на новые, потому что их вандалы разрисовывают в первую очередь. До чего иронично, что эти неграмотные убожества корябают «ВЫ ОЦТОЙ» на плакатах, призывающих людей заняться писательством.

Система клубов в школе Кловер довольно жесткая. Больше в этом городе заняться просто нечем, и потому студентам приходится вступать в клубы, чтобы не свихнуться.

КЛУБЫ:

Клуб команды поддержки: также известен как «клуб будущих содержанок и яжематерей». Дикой стаей болельщицы перемещаются по кампусу и запугивают всех, кто им попадется. Предупреждение: они всё и всегда делают в команде, и менструаций это тоже касается.

Спортивный клуб: сборище качков. Они не просто играют в спортивные игры и измеряют органы друг друга, но также практикуют упражнения личностного развития типа «Нюхни мой палец».

Клуб ежегодника: ученики всех классов старшей школы собирают фотографии и памятные цитаты, полностью переписывая этим реальную историю, чтобы можно было правдоподобно врать внукам о своей молодости.

Драмкружок: место, где мальчики могут свободно переодеваться в платья и краситься, а девочки потом годами будут удивляться, почему никогда этим мальчикам не нравились.

СЧУ: союз чернокожих учеников для нашего единственного чернокожего ученика. Может, он и одинок, но школа убедила его, что репрезентация его сообщества – это очень важно (и за создание этого клуба получила большие субсидии. Как удачно!).

ББЛА: мечтаете стать бизнесменом или предпринимателем? Тогда не вступайте в клуб «Будущих бизнес-лидеров Америки». Он нужен не для этого, а чтобы хвастаться, у кого самый крутой телефон и у кого папаша больше зарабатывает.

Хор школы Кловер: здесь самые талантливые исполнители школы топчутся на подпевке у дочки учителя, которой медведь на ухо наступил.

Клуб дискуссий: если вам повезло с самого рождения знать все на свете, вступайте в клуб дискуссий и спорьте с вам подобными. Нельзя исправить чужое мнение, но эти ребятки очень постараются.

Клуб целомудрия: шабаш некрасивых девиц, которым легче «хранить чистоту» и «беречь себя», чем честно признаться, что никто просто их не хочет.

КАФ: клуб американских фермеров. Даже шутить про него ничего не буду.

Музыкальный ансамбль школы Кловер: любите играть на музыкальных инструментах? Вступайте в ансамбль – и сможете вместе с хором топтаться на подпевке у дочки учителя, которой медведь на ухо наступил.

Наказанные: не уверен, что их можно считать клубом, но на собрания люди приходят исправно, причем одним и тем же составом, позавидовать можно.

И, конечно же:

Клуб писателей: здесь ученики могут делиться своими мыслями с помощью силы слова. Но спросите кого угодно, и вам скажут, что это хуже клуба наказанных и что мы, судя по всему, «ОЦТОЙ».

Сегодня за столом в классе журналистики я просидел сорок пять минут, тупо пялясь на дверь. Я знал, что заветный день настал – день, когда кто-нибудь наконец увидит мои плакаты и непременно захочет вступить в клуб писателей.

Дверная ручка повернулась, и я подскочил. Казалось, в тот миг я был космонавтом и вот-вот готов был обнаружить жизнь на другой планете. Дверь распахнулась.

– Привет, Мелери, – слегка разочарованно сказал я. За все три года, что я руководил клубом, помимо меня в нем состояла только Мелери. Но даже она вступила в него не сразу, а только когда ее выгнали из союза чернокожих.

– Я написала еще рассказ для «Хроник», – заявила она. – И этот тебе точно понравится!

– Ну, послушаем. – Я морально приготовился к чему угодно.

Мелери откашлялась и начала читать:

– «Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад – когда именно, неважно…»

– Мелери, – перебил я. – Ты точно сама это написала?

– Нет, – сказала она и сгорбилась. Ну, еще больше сгорбилась, чем обычно. – Я бездарность.

– Не суди себя строго, – утешил ее я. – Чтобы стать писателем, нужно время. Ну и неплохо бы еще писать что-то свое, а не брать чужое.

– Но я ничего своего не могу придумать. У меня воображения ноль. Все, чем бог меня наградил, – безупречное тело и отличные способности в теннисе. – Она опустила голову и жалобно посмотрела на меня. – Карсон, а как тебе это удается?

Я открыл рот, но слов не нашел. Вопрос застал меня врасплох, раньше меня о таком не спрашивали. Как у меня это получается? Откуда что берется?

– Не пытайся искать идеи, пусть они сами тебя найдут, – сказал я, не зная даже, понимаю ли, о чем говорю. – Обнаружить новую идею, понять что-то впервые в жизни – это удивительное чувство. Оно возникает из ниоткуда, буквально пронзает тебя насквозь, и ты уже не можешь думать ни о чем другом. Оно проходит через все твое тело, пытается вырваться наружу, высвободиться, жаждет, чтобы его выразили любым возможным способом, как… как…

– Молния? – спросила Мелери.

– Да, – ответил я. – Как молния.

Мы помолчали, размышляя об этом.

Я и сам удивился своим словам. Пожалуй, впервые в клубе писателей я в самом деле заговорил о писательском искусстве. Обычно на собраниях мы только строили хитроумные планы, чтобы заманить к нам еще кого-нибудь, и изучали насекомых, которых Мелери находила в автобусе. Я слишком долго пытался вдохновить других и совсем позабыл, что вдохновляет меня.

– Не переживай, однажды ты поймешь, о чем писать, – сказал я Мелери, и она мне улыбнулась.

За последние годы Мелери сильно выросла в моих глазах. Пусть она и не из самых сообразительных, но, по крайней мере, ей чего-то хочется в этой жизни. Может, ближе друзей, чем она, у меня никогда и не будет.

4 октября

Случалось ли с вами когда-нибудь что-нибудь в духе «Господи боже мой, как меня угораздило?» и «Прошу, молю, просто убейте меня, хуже уже не будет»? Вот и со мной тоже.

Дважды в неделю после уроков я должен ходить на собрания ученического совета и страдать. Остальных хотя бы выбрали в этот совет, я же, как редактор школьной газеты, обязан там присутствовать по умолчанию.

Они много раз пытались от меня избавиться, и, хотя я сам предпочел бы оказаться в секторе Газа с мишенью на спине, все равно я сопротивляюсь. Это называется «свобода печати», поищите в Интернете. К тому же, если я перестану ходить на эти собрания, то не буду знать, что происходит в школе, а мне ведь нужно писать статьи хоть о ком-нибудь.

Как бы помягче описать членов ученического совета? Это люди родом из благополучных семей, которые никогда не сталкивались с настоящими трудностями и которым, скорее всего, никогда в жизни не придется работать. Это раз. А еще они злобные высокомерные идиоты. Это два.

Кто-то из них на прошлой неделе прилепил мне на спину тампон. Я целый день ходил так по школе, и никто мне не сказал. До сих пор не знаю, кто из них это сделал.

Возглавляет совет президент школы, Клэр Мэтьюс. Она красивая, популярная, изящная и гордая болельщица и какает, видимо, бабочками.

Ее семья – это просто какой-то инкубатор. С 2007 года каждому классу не повезло иметь в своем составе по девчонке из рода Мэтьюс.

Клэр – младшая из пяти сестер (и, будем надеяться, последняя). Ходит слух, что у нее еще была младшая сестра, но та родилась не такой идеальной, как прочие, и ее поэтому отправили на убой, как в «Паутине Шарлотты». Этот слух, кстати, я и распустил.

Есть еще вице-президент и редактор ежегодника, Реми Бейкер. Я ни за что не признаю никого в школе равным себе по интеллекту, но Реми, пожалуй, к этому ближе всего. Она умна, амбициозна и трудолюбива (знакомо звучит?). Разница только в том, что Реми считается крутой, а я нет. Так что мы с ней как два козла, сражающихся за одну и ту же самку.

Она свою силу использует во зло. В десятом классе Реми как бы «забыла» добавить меня в ежегодник. Как вообще можно забыть добавить ученика в ежегодник?! Она просто злилась, потому что у меня исторический проект получился лучше.

Расти физически Реми перестала класса после четвертого. Я бы не назвал ее хоббитом – я людей вообще не обзываю, – но, если бы в Средиземье кого-нибудь хватились, она бы подошла под описание.

Джастин Уокер – глава спортивного клуба. Он такой тупой, что, если дать ему коробку камней, он, вероятно, положит один на землю и заявит, что посадил гору. Его старший брат Колин закончил школу, когда мы были в девятом классе, и теперь работает футбольным тренером. А Джастин живет в его тени… или гоняется за ней.

Стоит также упомянуть, что Клэр с Джастином встречаются. Да, главная болельщица и главный качок вместе! Спокойно, спокойно, я понимаю, какой это шок. И совсем не штамп. Уверен, у них настоящая любовь.

Еще в совет входят Скотт Томас, руководитель драмкружка, и Николас Форбс, заведующий ученическим советом и президент ББЛА.

Скотт Томас меня ненавидит с тех пор, как я в рецензии на «Отверженных» написал, что играет он плоско и неправдоподобно, потому что так и было. Извините уж, но даже самый бюджетный Жан Вальжан не станет разгуливать с мелированием и тайком пробираться на сцену, чтобы подпеть «I Dreamed a Dream». Получилось отстойно, и я сказал об этом прямо, так что пусть отвяжется.

Николас Форбс – младший сын самого богатого человека в Кловере. Его семье принадлежит в городе буквально всё: торговые центры, фермерская земля и даже, по-моему, некоторые жители. На шестнадцатый день рождения родители подарили ему «кадиллак-эскаладе», и, хотя меня не приглашали, я слышал, что гостям в подарочных пакетиках раздавали айподы.

Сомневаюсь, что Форбс – их настоящая фамилия. Скорее, они специально сменили ее, чтобы всех бесить. Да, ребят, у вас доллары вместо туалетной бумаги, мы поняли, правда.

Подведем итог: в ученический совет входят Клэр Мэтьюс (королева-стерва), Реми Бейкер (овца-ежегодница), Джастин Уокер (тупомозглый качок), Скотт Томас (сволочной клоун) и Николас Форбс (богатенький говнюк). Если когда-нибудь дойдет до дела об убийстве, лучше вам все это запомнить.

– У меня чудесные новости! – начала Клэр. – Рада сообщить, что нам хватит грузовиков и прицепов, чтобы у всех клубов на встрече выпускников были платформы!

Все театрально выдохнули с облегчением.

У меня есть специальный блокнот для собраний ученического совета. В основном там картинки со всевозможными пытками и казнями, в которых я мечтаю поучаствовать, только бы не слушать, как Клэр дважды в неделю упивается властью. Сегодня у меня комбо из гильотины, кипящей воды и электрического стула.

– Встреча выпускников – это прекрасно, но сейчас надо бы выбрать тему на день белых танцев, он уже совсем скоро, – сказала Клэр. – Идеи есть?

– «Веселье под солнцем»! – выпалила Реми.

– Привет раку кожи, – отозвался я.

– Да весело же будет, – возразила Реми.

– Очередной предлог нацепить в школу шлепки и открытые купальники, – заметил я.

Все заерзали.

– А может, «Одна ночь в Париже»? – предложил Николас. – Мы с семьей там были летом, очень красиво!

– Идея шик! – прощебетал Скотт.

– Отлично, – подтвердила Реми.

Все согласно покивали.

– Нам может не хватить денег, – сказала Клэр. – Николас, как думаешь, твой отец поможет?

– Он нас еще никогда не подводил! – Николас противненько улыбнулся.

Я мысленно блеванул и сказал:

– «Одна ночь в Париже»? Как та порнушка? Серьезно?

Кретины разом сдулись. Ну правда же! «Одна ночь в Париже»? Совсем с ума посходили?

– Ладно, давайте что-нибудь попроще типа «На дне морском», – предложила Клэр. – Как на танцах моих родителей.

– Ну, если вы не гонитесь за оригинальностью, – оценил я.

– Не гонимся, – отрезала Реми.

– Вот и славно, – согласился я. – Дно морское – это как раз для вас. Вы же любите, кгхм, раком.

Кретины разозлились. Не знаю, чего они каждый раз так психуют, – лучше уж их идеи раскритикую я, чем какая-нибудь другая школа.

– Ненавижу тебя больше, чем холокост! – рявкнула Реми.

– Уткнись, хоббит, – парировал я. (Похоже, людей я все-таки обзываю.)

– Незачем нам его слушать, он тут только потому, что редактирует идиотскую газету, – сказала Реми остальным.

– Чувак, чего тебя так парит? – спросил меня Джастин. – Ты ж все равно не пойдешь.

– Потому что это дебилизм, – ответил я.

– Ладно, Карсон, выбирай тогда сам! – заявила Клэр.

Кретины дружно повернулись ко мне с грозным видом. Скотт даже вызывающе прищелкнул пальцами.

– Ладно, – сказал я и задумался, но не слишком сильно, потому что любая моя идея все равно будет лучше, чем чушь, которую они предлагают. – Вы же все любите смотреть телевизор, да? Пусть будут «знаменитые телевизионные пары». Люди могут нарядиться Флинстоунами, Малдером и Скалли, Люси и Рики Рикардо…

Они робко переглянулись. Знали, что моя идея лучше, и бесились с этого.

– Хайди и Спенсер из «Голливудских холмов»! – радостно выкрикнул Скотт.

– Что?! – изумился я. – Нет, я совсем не это имел…

– Джон и Кейт из «Джон и Кейт и восемь детей»! – сказала Реми.

– Снуки и Ситуэйшн! – Джастин стянул футболку, чтобы посветить кубиками.

– Вы издеваетесь? – спросил я. – Они же из реалити-шоу, это бред какой-то!

Но пути назад не было. Завтра утром они объявят тему дня белых танцев 2012 года: знаменитые пары из реалити-шоу. И виноват я.

Испортить мою идею – это три! Все, я официально их ненавижу.

Я понял, что терпеть не могу собрания совета, потому что начинаю сомневаться в себе. Если я даже до них ничего не могу донести, как тогда с целым миром получится? Но тут же я убеждаю себя, что все это – живой пример того, как старшая школа существует в своем собственном измерении и на реальный мир совсем не похожа.

До самого конца собрания я сидел и подрисовывал шипы к своему пыточному приспособлению. От этого как-то легче становилось.

5 октября

После школы я поехал к бабушке и провел с ней времени больше, чем обычно. Чаще всего я просто часок-другой сижу с ней и делаю домашку, пока она бормочет какую-то ерунду себе под нос.

– Вот поэтому я не стану голосовать за Никсона, – пару раз торжественно заявляла бабушка. – Он такой скользкий тип, что с него ботинки соскакивают! Попомните мои слова!

Как бы там ни было, сегодня она действительно задела меня за живое.

Началось все как обычно. После школы я сразу отправился в дом престарелых, выбравшись, к счастью, с парковки для учеников живым. Помахал секретарше Кэти и прошел по коридору в комнату бабушки. (Кэти мне в ответ никогда не машет. Я даже не видел, чтобы она хотя бы моргала. Просто весь день смотрит в упор на входную дверь. По-моему, очень скоро из сотрудников она перейдет в разряд пациентов.)

– Привет, бабуль, – сказал я, заходя. Бабушка сидела на кровати и что-то вязала.

– Ты кто? – удивленно спросила она. Каждый раз больно это слышать.

– Карсон, – как и всегда, ответил ей я. – Твой внук.

– Нет. – Она покачала головой. – Мой внук еще совсем маленький.

– Вырос уже. – Я пожал плечами.

В короткий миг я готов был поклясться, что она меня узнала. Но, возможно, мне просто очень этого хотелось. Бабушка слезла с кровати и пошла к двери.

– Я сейчас приду, – сказала она.

Прошло несколько минут, я сел и взялся за домашку. В коридоре бабушка разговаривала с одной из нянечек.

– Мне нужна духовка, – сказала она.

– Вам нельзя ей пользоваться, – ответила нянечка.

– Но у меня гость, вдруг он проголодается, – настаивала бабушка.

Еще через пару минут она вернулась с блюдцем печенья «Oreo».

– Вот, прямо из духовки. – Бабушка улыбнулась и протянула блюдце мне.

Я не смог сдержать улыбку.

– Спасибо. – И достал из сумки газету. – Я принес тебе последний выпуск «Хроник школы Кловер».

Бабушка бросила на него взгляд и снова посмотрела на меня.

– Моя статья называется «Секс-скандал в маленьком городе», – сказал я. – Она почти как «Геноцид уборщиков», тебе тогда очень понравилось…

– Ты знаешь моего внука? – спросила бабушка.

Она спрашивала это уже миллион раз, но не думаю, что к такому вопросу от родной бабушки можно привыкнуть.

– Думаю, да, – сказал я.

– Я по нему соскучилась. – Бабушка погрустнела. – Он теперь уже меня не навещает. А когда-то писал для меня рассказы. – Ее лицо снова просветлело.

– Правда? – спросил я.

– Помню самый первый рассказ, что он мне написал. – Бабушка широко улыбнулась. – «Жил-был мальчик». – Она захихикала.

– Я тоже это помню, – ответил я. Странно, но я был просто счастлив, что это воспоминание сохранилось.

– Я ему сказала, что рассказ надо бы как-нибудь дополнить, и на следующий день он принес мне другой, – продолжала бабушка. – «Жил-был мальчик, который хотел летать».

Об этом я и сам напрочь позабыл.

– Я волнуюсь за него, – сказала бабушка и снова погрустнела. – Он с годами переменился. Мне кажется, его родители скоро разведутся. Раньше он был счастливым, а теперь вокруг него столько негативной энергии. Ведь собственная грозовая тучка может быть до смерти опасна, знаешь ли.

Она подошла к окну, качая головой, и выглянула в сад. Даже с Альцгеймером бабушка порой говорила дельные вещи. Она посмотрела на меня, будто хотела еще что-то добавить, но стоило мне встретиться с ней взглядом, как стало ясно, что все снова потеряно.

– Ты знаешь моего внука? – спросила она опять.

– Я так думал, – ответил я.

Бабушка пожала плечами и снова принялась вязать.

Я закончил домашнюю работу, но остался до темноты – не хотелось уходить. Мне редко доводилось увидеть в бабушке ту, настоящую, прежнюю бабушку, и я хотел запомнить этот день надолго.

В конце концов она уснула, и я решил, что мне пора, но до самого дома думал о том, что она мне сказала. Да, знаю, я человек язвительный и немного усталый, мне даже это отчасти нравится, но печален ли я? Счастлив ли я?

Я, конечно, планирую стать счастливым потом, в будущем, но будущее еще не настало. Так какой же я сейчас? Я не из тех, кто живет моментом и думает о настоящем.

Домой я добрался в без пятнадцати десять. На кухонном столе стояли новые пузырьки, и я был очень рад, что мама вышла на улицу, пусть даже по зову лекарств. Она сидела на террасе, смотрела на звезды и была пьяна в хлам.

– Где был? – спросила мама.

– В Мюнхене, – отозвался я.

Мама закатила глаза.

– У кого-то дома чудесные женихи и снимки УЗИ, а у меня только умник-спиногрыз, которого я даже не хотела рожать.

Вам, наверное, покажется, что это очень грубо, но я уже привык к ее пьяному нытью. Видимо, в аптеке увидела какую-нибудь беременную женщину и обозлилась. Все, что напоминает ей о моем отце, – больная тема.

– Значит, я нежеланный? – спросил я.

– Никогда не заводи ребенка, чтобы спасти брак, – дохлый номер, – продолжала она. – Я могла бы стать кем-нибудь! Да хоть аптекарем! Но решила остепениться, потому что мне казалось, что я этого хочу. Что он этого хочет.

Сноски