Евгений Шепельский

Варвар, который ошибался

Фатика убили!

[1]

О ложных героях, или Варвар Фатик М. Джарси как пример подлеца и негодяя

Инвектива Доминуса Мраго, мага Большого Конклава Талестры в изгнании.

Издано: Фаленор, Адварис, Университет Просвещения, год Новой Эры 5-й, март месяц, в омнибусе «Как это было – начистоту», по особому повелению государя col1_0)

Приветствую всех честных и добрых лю…[2]

Уместно ли будет сразу начать с обличений, или сначала набросать непредвзятому оку читателя беглый портрет этого подлеца и негодяя, Фатика Мегарона Джарси? Да, он уже давно мертв, но даже мертвый умудряется каким-то образом строить козни остаткам нашего некогда могучего Конклава, да так, что мы, рассеянные по Южному континенту, не успеваем перепрятываться.

Возможно, вы никогда не слышали о Фатике Джарси, что сомнительно, ибо по обоим континентам нашего мира ныне ширится подложная слава об этом псевдогерое, волосатом, немытом, рано облысевшем необразованном подлеце (слово сие я намеренно употребляю многажды в таком близком соседстве, ибо Ф. М. Джарси – совершенный подлец и негодяй, в чем я расписываюсь!). Да, я, Доминус Мраго, обращаюсь прежде всего к тем, кто ничего еще не знает о Фатике Джарси: не слушайте славословий и легенд, но внимательно прочтите мой труд, и уже затем делайте верные выводы, ибо вы, мои читатели, умны и прозорливы хотя бы уже потому, что умеете читать! Писака из другого измерения набросал об этом подлом варваре две книжонки, «Имею топор – готов путешествовать» и «Эльфы, топор и все остальное». Так вот – не верьте им, не верьте ни единой строчке, ни единому слову! Там все – бесспорная и безусловная ложь![3]

Но сначала я бегло обрисую вам портрет этого негодяя и образ его действий, затем столь же бегло коснусь обстоятельств, кои предшествовали ужасным и роковым событиям в Талестре, и уже после подробно опишу, сколь жестоко и кроваво разделался Фатик Джарси с Тавматург-Академией Магов, в результате чего ныне я, правая рука Кваруса Фальтедро, вынужден скрываться в Веринди под разными вымышленными именами (под именем Мальвуса Оро я уже не живу, учтите, а если вам будут утверждать, что я скрылся, не заплатив за проживание – это гнусная клевета!). Те безмерно достойные господа, среди которых я сейчас обретаюсь, помогая им осуществлять разные достойные дела на благо неимущих, обычно называют таких, как Фатик, «потрох сучий», и я заверяю вас, мои добрые читатели, в абсолютной правдивости сих слов!

Что ж, коснусь портрета, попробую набросать его, хотя я и невеликий мастер описывать негодяев… Фатик Мегарон Джарси родился где-то в отстойнике на горах Джарси, и воспитан был в варварском клане Мегарон, люди которого исповедали отвратительный промискуитет и кровосмесительство. Клан этот, как заведено у варваров, промышлял грабежами и убийствами; особо кровожадных подонков нанимали разные темные личности, чтобы руками безумных варваров творить бесчинства еще более страшные. Тем и промышлял Фатик Джарси более десяти лет. Как говорит мой новый друг Хьюберт Жоп-Без-Глаза (он занят на поприще силовых решений разнообразных финансовых конфликтов) – «Борзое падло». И характеристика сия верна безусловно!

Был Фатик не особо высок для варвара, однако крепок, и отличался особой подлостью своей змеиной натуры, что выражалось в бесчисленном количестве преступлений, кои он совершил. Лично я слыхал, что Фатик Джарси преуспевал на ниве преступного ремесла, присовокупив к нему занятия еще более гнусные, навроде торговли живым товаром, сиречь девственницами-рабынями, коих он усиленно портил и доставлял заказчикам в непотребном виде! (Врет, как сивый мерин, ну я же пояснял, что и как было в той истории! – Примечание Фатика М. Джарси.) В частности, он совершил такие преступления, как…

Страница оборвана…

Ну а потом за свои подлые дела он угодил в тюрьму, и на время решил завязать с преступлениями. Как говорит мой новый друг Жамка Две Селедки (работающий на поприще защиты купцов от оголтелых преступников-вымогателей): «Рога лосю поотшибали, вот он и забзд…»

Страница оборвана…

Он обжился в Хараште, столице синдиката Харашты, вместе с подельником – гномом по имени Олник, с коим познакомился в тюрьме. К несчастью для всего мира, Фатика нашли эльфы Витриума, и он обманом, втершись к ним в доверие, вынудил их взять его в качестве проводника в Дольмир, к Облачному Храму, где располагался Оракул Вопроса. Мотивы действий эльфов (в команде оказались также люди и гномша) были понятны: Оракул должен был открыть имя последнего наследника Империи Фаленор, коя претерпевала лишения под пятой злодея – герцога Тавро Вортигена. Он вырезал всех прямых наследников истинного императора, Травельяна Гордфаэля. «Пошел по беспределу», как говорит еще один мой новый друг Мокрило Жабья Морда (работа его связана по улучшению человеческой породы, обычно ножом или удавкой, или, если порода совсем крепкая, кирпичом). Однако внебрачного ребенка он не учел… Прошли годы. Ребенок вырос, не зная о своем предназначении. Вырос в клане Мегарон гор Джарси… Народы Империи и сопредельных стран объединились в освободительный Альянс, коему недоставало истинного предводителя, который бы сплотил все расы и сословия в войне против Вортигена. И вот этим предводителем суждено было стать… Нет, вовсе не Фатику. Ибо, как выяснилось позднее, Оракул указал совсем на другого человека… На его сводного брата, Шатци Мегарона Джарси! А Фатик все это время играл роль подсадной утки, отвлекая внимание убийц, подосланных Вортигеном! Однако все это неважно для нашего повествования.

Продвигаясь к Дольмиру, по дороге Фатик совершил немало бесчинств – в частности, убийств, а также на его совести соблазнение эльфийки! А они очень страстные в постели, очень страстные, очень, очень, очень страстные… (ОЧЕНЬ СТРАСТНЫЕ!) Он ее соблазнил и затем на ней женился, вот же подлец, а!

Нет, все же я должен начать с главного – Фатик М. Джарси последовательно уничтожил все наши надежды на новые социальные устройства – во Фрайторе, Мантиохии и в Дольмире! Я до сих пор недоумеваю, как этот недалекий и подлый варваришка сумел не раз и не два раза помешать нам привести к покорности человеческое стадо, с которым мы совершаем эксперименты уже много сотен лет! Он помог одной самозванке выиграть войну во Фрайторе, избавил жителей Мантиохии от гибели в страшном иномировом смерче и поставил над ними нового короля-актера, а в Дольмире спас старого правителя от заслуженного отправления на вечный покой и, можно сказать, реставрировал монархию.

Как говорит мой новый друг Горо Сунь-В-Нос-Палец (он занимается углубленными исследованиями кружек для религиозных подношений): «За все хорошее – надо поставить Фатика на ножи», и я подпишусь под его словами. А теперь кратко поведаю о том, что случилось непосредственно в Храме Оракула.

Страница оборвана…

Ну а теперь вы узнаете, каким образом Фатик уничтожил нашу прекрасную Тавматург-Академию, а затем пал, убитый в самое сердце рукой человека, коего почитал своим другом…

Здесь заканчивается текст инвективы, оборванный рукой самого Фатика.

Приписка рукой Фатика М. Джарси:

Теперь вы видите, что думают обо мне маги… которые еще остались в живых… Поймаю этого Мраго – рога ему поотшибаю и в нюх вотру, беспредельщику! Посажу на параш…

Страница оборвана…

Панегирик моему другу, написанный у его могилы. За авторством Олника Гагабурка-второго Доули, выполненный собственноручно (без редактуры профессоров Университета Просвещения):

Фтик очен хроший друк. Мне пчално што он умр.

Приписка от руки Джальтаны Мегарон Джарси (бывшей возлюбленной Фатика М. Джарси, отринувшей его ради Шатци М. Джарси):

Не мой характер. Вы понимаете? Слишком спокойный и ровный. Он не может достать звездочку с неба, если я попрошу. Да, будет рядом, но… Он пресный, с ним скучно, он ужасно предсказуем, и даже не хотел со мной драться, когда мы, бывало, скандалили. Ну, вы знаете – он бы потягал меня за волосы, я врезала бы ему промеж глаз – зато потом все завершилось бы сладким и страстным примирением. А то, что финал истории сложился для него так скверно, и он, можно сказать, умер… Ну-у-у… Я даже не знаю, что сказать… Вы сами прочитайте и во всем разберитесь.

Приписка от руки Виджи Риэль Альтеро (супруги Фатика Мегарона Джарси):

Фатик умер, но всегда живет в моем сердце.

Приписка от руки самого Фатика:

Я не умер, меня убили. А теперь догадайтесь, каким образом я пишу эти строки, хожу, дышу и люблю свою жену? Ответ – в этой книге.

Пролог

Адварис, столица Фаленора. Время действия – примерно тогда же, когда я, Фатик Джарси, разбираюсь с проблемами в недрах горы Оракула.

За много сотен миль от Дольмира солнце пыталось пробиться сквозь тучу пепла, накрывшую Адварис.

Пепел тихо сеялся с неба, оседал на крышах, забивал водостоки, проникал сквозь щели окон, забирался в постели и рты горожан.

Вечный снегопад пепла – начало и конец каждого дня в столице Империи вот уже двадцать лет. Да, пепел сыплет и днем, но горожане, поглощенные работой, не слишком его замечают. О том, что есть другая жизнь и другой свет, они вспоминают поутру и на закате – когда солнце, подсвечивая тучу, бросает на город золотисто-розовые блики.

Пепел, разумеется, падает и ночью.

Утром жители сгребают его в клоаки. Там, в воде, пепел растворяется и уносится в море серым потоком.

Дышать на улицах можно, лишь натянув на лицо полотняную маску. Нельзя долго дышать пепельным воздухом без маски: невесомые хлопья забьют легкие, и человек умрет, хрипя и пуская пену изо рта. На кошек и собак не натянешь маски: они давно мертвы. Из городской живности уцелели только крысы, уцелели – и расплодились в невиданных количествах.

Птиц в городе нет.

Пепел убил деревья и траву. Деревья в парках напоминают окаменевших мертвецов, трава давно стала пылью.

Туча – отражатель любой магии, кроме магии смертоносцев императора, некогда людей, ныне – измененных, полудемонов, самого Вортигена и скованных чародеев – бывших служителей Ордена Империи, плененных узурпатором. В подземной части дворца Гордфаэлей они заняты непрестанным поддержанием заклятия, а их магические силы питает непрерывная гекатомба – ежедневная и беспрерывная смерть десятков людей.

Адварис – столица Империи. А дворец Гордфаэлей – ее сердце. Сейчас на этом сердце – черный нарост Крепости, издалека похожий на колючий исполинский куст, опутавший наружными корнями белый мрамор дворца до самого фундамента. Крепость Вортигена растет над дворцом Гордфаэлей, растет ежедневно, ежечасно, питаемая чужемирной магией. Центральная башня Крепости, называемая Агастр, похожа на черный тюльпан с наполовину раскрывшимся бутоном. Он слегка кренится на тонкой ножке и нависает над городом, готовый раскрыть свои лепестки…

На самом верху башни находится не слишком просторный зал. Колонны у его стен и сами стены странно изогнуты, от чего зал напоминает выпотрошенную грудную клетку. Там, в зале, в том месте, где в грудной клетке помещается сердце, набросив глубокий капюшон, сидит создание, которое давно перестало быть человеком…

* * *

Огромная фигура зябко куталась в меховой плащ, усеянный пролысинами больше, нежели мехом. Острые плечи создавали впечатление сложенных под плащом крыльев – кожистых, нетопырьих. Руки в перчатках – и сразу бросается в глаза, что пальцы слишком длинные, отчего кисти, прижатые к груди, кажутся парой крупных, сцепившихся лапами пауков.

На лице создания была маска – серебряный лик, изображавший человека, несомненно, волевого и решительного, с острыми скулами и выпяченным подбородком. На маске отпечаталось выражение пугающего, отстраненного равнодушия, словно ее обладатель давно расстался с земными заботами и пребывал в горних высях. В черных прорезях поблескивали глаза.

Та́вро Вортиген, бывший герцог и нынешний император, узурпировавший трон Фаленора, сидел на дрянной, точенной шашелем трехногой табуретке и дрожал.

Некогда он так боялся физической смерти, что решился смешать свою плоть с плотью демонов мира Агон, чтобы обрести если не бессмертие, то его иллюзию. Болезнь, жравшая его тело, отступила, но не ушла, затаилась в глубине тела и давала о себе знать всякий раз, когда приходило время новой трансформации.

Мотивы великих злодеев зачастую весьма просты. Вортиген просто боялся сдохнуть, он хотел быть, существовать, дышать и ради этого был готов пойти на всё. Вообще на всё. Уничтожить бесконечное число жизней, пожертвовать родными и близкими. Практически забыть свою личность.

Впрочем, трансформация помогла лишь частично: он и сейчас безумно боялся смерти. Не от болезни или старости, а от удара в спину, мятежа, или даже от своих союзников из Агона, которые с каждым годом выражали все большее недовольство тем, что ему никак не удается уничтожить Витриум, сжечь, спалить, перевешать всех эльфов, предварительно отрезав им острые уши и сложив из них памятный курган.

Сейчас был период очередной трансформации, – в его тело посредством магических ритуалов добавили новую частичку демонской плоти.

Болезненный процесс.

Но и необходимый. Без новой частички демонской плоти болезнь снова напоминала о себе и начинала быстро жрать его тело, не брезгуя чужемирной добавкой.

Союзники каждый раз уверяли, что надежно сепарируют демонскую душу, отделив ее от плоти, но остатки этой души с ее странными, чужеродными мыслями, желаниями, горестями, неизменно просачивались, и после смешения некоторое время корежили тело и изводили, точили душу императора.

Вортиген полагал, что союзники намеренно оставляют частичку души демона, чтобы напоминать, кто его благодетель.

За его спиной было огромное, выпуклое в сторону города окно в частых стальных переплетах, похожих на паутину. Над столицей до самого морского рейда сеяла пепел колдовская туча.

Перед Вортигеном вросла плоским основанием в черный пол овальная чаша из цельного куска багрово-красного мрамора. Ее размеры вызывали в памяти сказки о пирах горных великанов. Рука эльфа-чародея по имени Митризен изрезала внешнюю сторону низких стенок острыми колючими знаками, выражавшими лишь одну эмоцию – ненависть. С этой чаши началось восхождение Вортигена к власти. С этой чаши начался поход бессмертных эльфов Агона против смертных собратьев из Витриума.

Пока – безуспешный поход.

В чаше, завиваясь спиралью, почти вровень с краями, кружил густо-багряный туман.

Чаша была Вратами и Голосом. Голосом тех, кто дьявольски хотел, но не мог материально воплотиться в мире Вортигена, да, собственно, и ни в каком ином мире. Их клеткой был мир-тюрьма, куда в свое время заключил их Творец. Их души горели местью. Местью эльфам Витриума, смертным существам, души которых Творец смешал с душами людей, подарив им великий дар конечного существования.

Голос ожил и заговорил – внезапно для императора.

Голос, в котором звучало жужжание разворошенного пчелиного роя, сказал:

– Наша личность присутствует, внемли. – Обертоны голоса Владыки Агона были слишком чужды, каждое слово болезненной волной отдавалось в теле императора. Так бывало всегда, когда говорил сам хозяин Агона, а не кто-то из его слуг. Голос Владыки прижигал кожу Вортигена изнутри.

Владыка никогда не снисходил к разговору просто так.

– Ты слышишь шепот? – сказал он.

– Шепот? – с трудом повторило существо, настолько боявшееся смерти, что предало своих родителей.

– Шепот твоего мира, – сказал Владыка. – Шепот сквозь Врата. Наша личность его слышит.

Вортиген насторожился: сердце мощными толчками гнало кровь по телу, и она гудела в ушах. Обычное дело во время трансформации. Обычные звуки.

– Я не слышу…

– Странно, что ты его не слышишь… – сказал Голос.

Император усилием воли заставил свои зубы не лязгать: трансформация – болезненный процесс, а Голос ее усугублял.

– Я еще не закончил… обращение, – сипло сказал он. – Мне… больно.

– Я знаю, – сказал Владыка с неясным чувством, и его голос – хор раскаленных пчел – забрался под кожу императора и принялся деловито терзать его плоть. – Но все же – прислушайся еще раз.

Вортиген повиновался.

– Я ничего не слышу. О чем он говорит, этот шепот? Это – знак? Предвестие беды?

Пауза.

Голос сказал неторопливо:

– Наша личность не может уяснить это. В твоем мире происходит нечто странное. Попытайся разобраться сам. Пусть слушают твои смертоносцы…

– Я скажу…

– Слушай еще. Построй большие Врата на границе с Витриумом. Ты знаешь, что для этого нужно…

Вортиген едва справился с болезненной дрожью.

– Я сделаю.

– Построй их как можно быстрее. Наша личность дает тебе срок – месяц. Пришло время нашей личности вмешаться, раз ты не можешь совладать с Витриумом. Теперь мы знаем – как.

С каким бы удовольствием Вортиген расколотил чашу, с какой мстительной радостью истоптал бы сапогами ее осколки, чтобы больше никогда не слышать союзников и самого Владыку, не чувствовать себя нашкодившим щенком, которого тычут носом в собственную лужу. Но он не мог: он безумно боялся смерти. А смерть без очередной порции демонской плоти в нужный срок – неминуема. Он это знал, и союзники знали, и потому вертели им, как хотели.

К его горлу подкатила дурнота. Наступал самый худший период трансформации, когда осколки воспоминаний чужой души начинают гулять в сознании, обжигая всем спектром эмоций: щемящей болью и безумной радостью, сладостью победы и горечью потерь, чувствами любви, ненависти, дружбы, – задевая собственные чувства императора. Те самые чувства, которым давно полагалось усохнуть, отмереть, заглушиться единственным оставшимся живым чувством – чувством страха.

Это был долгий и самый болезненный период, за которым следовало освобождение. Ничего, к утру трансформация завершится, и он насладится легкостью и свободой нового тела – еще на полгода.

– Хорошо, – повторил Голос, все так же обжигая плоть Вортигена огненными пчелами. – Наша личность будет ждать. Что касается наследника, плетение нитей говорит странное… Наследник все так же должен умереть в зале Оракула… Он умрет и не умрет… наша личность не может понять…

Вортиген не ответил. О событиях, что последуют вслед за смертью наследника престола, плетение нитей говорило сущую несуразицу. Выходило так, что наследник восстанет из мертвых и, более того, раздвоится, причем его первая, основная ипостась с некоторого момента уйдет в глубокую тень, по сути исчезнет, а вот вторая – начнет приближаться к Адварису странным зигзагом, – через Южный континент и Срединное море. Дальнейшие события распадались на тысячи возможных вероятностей, слишком странных и страшных, чтобы толком их осмыслить. Там, в частности, фигурировала супружеская пара гномов, отряд поющих огров и некий всесокрушающий топор. Но две трети этих вероятностей заканчивались победой Вортигена, и это было славно, это ободряло и заглушало страх.

– Наша личность уходит, – сказал Голос. – Странно, что ты не слышишь шепот.

Туман в чаше разгладился, растянулся багровой мерцающей пленкой.

Создание, настолько боявшееся смерти, что перестало быть человеком, выбранилось. Затем оно отвернулось к окну, легким щелчком отсоединило маску, поднесло к голове рукав плаща и высморкалось, измарав волчий мех кровью.

Его лицо сейчас напоминало кусок гнилого мяса, из которого щерились острые белоснежные зубы да сверкали парой рубинов глаза.

Ничего, скоро боль уйдет, трансформация закончится, лицо снова нарастит кожу, правда, совсем уже не похожую на человеческую. Но это неважно. Боль уйдет. Станет хорошо и тихо.

Что же это за шепот, о котором твердил Голос? Нет, Вортиген не может его различить…

Когда завершилась трансформация, Вортиген так и не услышал шепота. Не различили его и смертоносцы Внутреннего Круга, которым он запоздало велел слушать.

1

Пожалуй, я начну там, где закончил предыдущий свой опус, но не с самого конца. Там, если вы помните, красовались сразу два эпилога, один из которых я опрометчиво пообещал сделать прологом новой истории. Так вот: не вышло ни с первым, ни со вторым. Считайте, что я вас обманул, да.

Меня дурили всю дорогу. Я не был наследником престола. Я был… лопухом, пешкой, отвлекавшей внимание врага. А другая пешка тем временем шустро пронырнула к краю карты и превратилась в ферзя.

Можете смеяться, я позволяю.

Да, я оказался игрушкой в игре могучих сил, и мне это не понравилось. Еще больше мне не понравилось то, что мой сводный брат, Шатци Мегарон Джарси, наследник фаленорского престола, наклонившись, выдал свой монолог, сдобренный парами чеснока. Закончил он его следующим образом:

– Ай, долго объяснять! И у тебя в отряде – магов шпион! А сейчас скажу тебе главное, слушай…

Я оглянулся на своих праведников-обманщиков, резко, готовый прикончить негодяя, если шпион только подаст вид, скажем, дрогнет, а то и кинется бежать. Стоят, насторожили уши. Блеснули глаза Имоен, Монго что-то промямлил. Скареди позади них качнул головой, отчетливо хрустнув позвонками:

– Святая Барбарилла, шпион?

Ну да, шпион. О нем говорил и Тулвар, а Шатци подтвердил…

Крессинда выдержала мой взгляд, затем покосилась на Олника. Мой беспамятный приятель по стеночке, по стеночке пятился от ретивой невесты. Наконец он облюбовал место возле нас с братом, став так, чтобы туша чорона закрывала его от Крессинды.

Самантий по-прежнему маячил подле Альбо, баюкая свою сковородку – осколок артефакта трактирного всевластия. Рядом с ними Тулвар, прислонился к стене коридора, выпятив тощие груди, – по виду, вот-вот отдаст концы от страха.

Шпион, яханный фонарь! Кто? Ну же, дернись, выдай себя! И… дай подержаться за твою шею!

Тулвар после спасения говорил о соглядатае, да я тогда пропустил его слова мимо ушей, – очень уж много всего навалилось, если вы помните. Решил – потом разберусь. Глупо, недальновидно поступил старина Фатик.

Я перехватил руку брата, сжимавшую мой топор. Дернул рукоять на себя, однако брат держал ее крепко.

Я разжал пальцы: Шатци был сильнее меня ровно в два раза.

Виджи спала неподалеку, медовые волосы запахнули лицо. Месяц жизни, всего только месяц жизни ей обещан! Мысли путались, сталкивались, происходящее казалось страшным сном. Сейчас я проснусь рядом со своей утконосой эльфийкой, стоит только приложить небольшое усилие!

Оплывшее тело Гродара… Тускло отблескивает на полу слетевшая маска… Быстро я прикончил смертоносца, надо признать!

Шатци был в кольчужной рубахе, забрызганной кровью, и в меховых штанах по колено – классический походный набор варвара Джарси (не хватало еще безрукавки из шкуры барса, мой брат, видимо, где-то ее задевал). Нижнюю часть этого набора я весьма не любил – очень часто в этих шкурных штанах заводились навязчивые насекомые. Если мне случалось ехать на дело прямо из клана Джарси, я, едва спускался с гор, тут же менял меховые штаны на нормальные, из льняной ткани.

В горле Квинтариминиэля бурлила кровь.

Я содрогнулся и вновь рванул топорище на себя.

– Да брось, Фатик, – сказал Шатци гулко. – Не бузи, хе-хе, хы, го! Прознатчик ведь не опасный. Маги его используют, ну, как это… Он это… слепая лошадка. Они сквозь его гляделки зырят, могут пару слов сказать его голосом. А так, чтобы шпион сотворил что-то там, нож в спину скажем, так нет. Ну, то есть как… чем ближе шпион к магу – тем лучше им управлять, чем дальше – тем сложнее, вот! Мы ж тут одного мага поймали, поговорили с ним по-свойски, он и выдал… Имени шпиона не сказал, маг из младших чинов, такого ему знать не положено. И сейчас они слушают, слушают, хе-хе-хе! Пускай слушают, да зубами скрежещут. Не по их желанию все вышло, Великая Торба! А теперь я скажу тебе все-таки главное! Хе-хе, хы, го!

Как же меня бесили его прихохатывания. Наверное, сильнее, чем смрад чеснока, который я должен был вдыхать.

– Ну? – я снова рванул топорище, но Шатци был намного сильнее меня.

– Короче, Фатик, – прошептал этот охламон, выдвинув вперед челюсть, которую можно было использовать для колки орехов. – Я таки сделал Джальтане ребенка, и теперь, согласно нашим клановым законам, должен на ней жениться. Ты понимаешь? Нет, мало мне того, что я наследник Гордфаэлей и будущий император, так еще и это… Я не хочу, понимаешь? А она хочет, с… сук… су… Ох-х, яханный фонарь… А ведь говорила – да действуй смело до самого конца, в этот день не зачнем. Ты понимаешь, что она меня обманула, лишь бы только женить на себе? Вот она, бабья подлость!

Тьфу ты, Великая Торба! Я-то думал, он выдаст мне очередную порцию обжигающих тайн и загадок.

Мой брат, в дополнение к невеликому уму, еще и приличный эгоист. Это свойство на самом деле помогает ему брать от жизни всё. Умножает его удачу. Хотя, пожалуй, то, что он сделал ребенка моей бывшей возлюбленной… женщине, которую сам же у меня отбил давным-давно, а вдобавок оказался наследником Фаленорской Империи, могло свидетельствовать, что его удача пошатнулась. Скажем так: беременность Джальтаны и будущий брак были малой карой за все грехи Шатци, а вот то, что он, свободолюбивый эгоист, должен взвалить на себя ответственность за Альянс и, в перспективе, возглавить освободительную битву за Империю, было карой превеликой.

Я ощутил неприкрытое злорадство. Ничего, родной, помучайся, хватит с тебя неба в алмазах.

– Ну, так драпай, наследник династии Гордфаэлей, – криво усмехнулся я. – Беги прямо сейчас. Выход – вон там.

– Я боюсь гнева дедушки Трампа, – промямлила эта орясина.

Дедушки, который на самом деле – мой отец. Я поежился. Снова дернул за топорище. На руку капнуло что-то вязкое и липкое. Кровь чорона.

Шатци покачал головой:

– Нет, Фатик, топор я тебе не отдам.

– Почему?

– Эльфы его выкупили сразу после того, как ты его в ломбард зафинтил.

– Ну, это ясно. Следили за мной, хитрецы.

– Следили. А топор мне всучили. Я, конечно, удивился. А эльфы мне и говорят, что, мол, если ты получишь топор, пока «…не закончится твоя жизнь», то ты сгинешь.

– Чего? Как это – сгину? Погоди. Ты все точно запомнил?

– Само собой, Фатик. Не обижай брата! Память у меня – ого-го. Хе-хе, хы, го!

– Тогда получается бессмыслица. Я могу получить топор, только когда я умру. Но если я заполучу топор раньше – то сгину. Чушь какая-то. И так и так помирать?

Шатци передернул глыбами плеч.

– Ты лучше расспроси об этом моих эльфов. Они вот что велели тебе при встрече передать. Используй, сказали, то оружие, что добыл у горгон. Оно, мол, хорошее, проковано с добавкой металла Агона. Не знаю, что там за Агон, хе-хе, хы, го!

Зато я знаю, дорогой мой брат. Это мир, в который Творец заключил истинных эльфов, обезумевших от свалившегося на них бессмертия.

– У горгон? Я отобрал мечи у оргов Митризена.

Братец кивнул:

– Ага. Орги – они же горгоны. Орги – это если укороченно. Твари с Горгонид. Отсель далече, в Южном океане, есть такой архипелаг. Полуразумные твари…

«Прямо как ты», – едва не ввернул я.

– Митризен, что Сеет Пагубу, он же Изгнанный из Витриума, в странствиях обнаружил их. И открыл кое-какие их свойства…

Горгониды… «Горгонид» – назывался корабль Димеро Буна. Интересное совпадение. Слишком много совпадений в этой истории, яханный фонарь! А еще этот Митризен, который, по словам Шатци, бродит где-то в Храме…

Я хотел расспросить о свойствах тварей, спросить и про Митризена, но принц внезапно закашлялся, сдвинулся и издал стон.

– Фа… а-а-а… ти-и-ик…

Я склонился над ним. Эльф распахнул веки, нашарил меня глазами, по которым опять, как в Ридондо, расползлась тьма.

– Обещай…

– Все, что угодно.

– Произведи сейчас свое слово… псс-ха-а-а… – Кровь заклокотала в его груди, поднялась вместе со словами к горлу, он сделал над собой усилие и сплюнул длинную тягучую струю. – Бросишь… сейчас… меня…

– Не брошу.

– Бросишь… крентенел… пока есть время! В яму Оракула. Ты. Пока я живой немногим буду…

– Зачем мне тебя убивать?

На самом деле я должен был спросить в лоб: «На черта я буду тебя убивать? Ты же отец моей жены, верно, и сам сейчас отдашь концы?»

Он задышал быстро, в предагонии, всхлипывая и клокоча.

– Ответ на вопрос… Как спасти мою дочь.

Твою же! Вот что задумал этот ушастый на пороге смерти! Смело – и отнюдь не глупо. И тяжело – для меня. Старине Фатику нужно прорваться к Оракулу, пока эльф еще дышит – ибо мертвое тело с отлетевшей душой Оракул не примет.

И хитро. Давайте учтем, что принц активно противился моей связи с Виджи, всеми четырьмя лапами упирался. Похоже, я становлюсь параноиком, но смотрите: если я убью Квинтариминиэля (между нами – за одно это имя его стоило пустить в расход), пусть даже ради жизни его дочери, пусть даже он и так готовится распрощаться с нашим миром, я превращусь в отцеубийцу. Не отвернется ли от меня Виджи, или, того хуже, – хотя что может быть хуже? – не ляжет ли на нее обязанность кровной мести? Кто их знает, этих эльфов. Не скажу, что я боюсь смерти от руки любимой женщины, но хочется все-таки пожить, и крайне желательно – в ее обществе.

Эльф захрипел.

– Обещай мне свое заднее слово срочно! Я тяну… пс-с-ха-а-а… свою жизнь еще час, потом уйду за порог. Дай могучее слово Джарси!

Гритт!

Слово варваров Джарси нерушимо. Это основа основ нашего Кодекса, который мы, все – и мальчики, и девочки – заучиваем наизусть, начиная с момента, когда начинаем самостоятельно ходить на горшок. Угу, именно так – нам читают Кодекс, и мы заучиваем все сотни его страниц на протяжении детства, отрочества и юности (зачастую сидя на том самом горшке). И в конце концов сдаем экзамен на знание Кодекса.

Мой брат, сопя, склонился над нами. Я тут же превратился в дольку чеснока.

– Чего он там стрекочет, этот воробей? Зашвырнуть его к Оракулу заради ответа? Фатик, я это сделаю, не вопрос. Да и весит он как перышко от синичкиной попки.

Принц распахнул глаза и взглянул на Шатци с ужасом.

– Запре… пссс-ха-а-а… щаю! Аллин тир аммен! Ты, малый варвар с плешью, ты отправишь меня в яму!

Даже на пороге смерти он не удержался от того, чтобы меня подколоть.

– Слово… варвар… с-слово-о-о… Если любишь мою дочь.

Кровь стекала с углов губ, тягучая, черная в полумраке.

Я видел по его глазам, что ему нужно мое слово, жизненно нужно, как бы смешно это ни звучало.

Черт с ним. Я произнес клятву Джарси, нерушимую, и так далее, и тому подобное.

Эльф вздохнул, как мне показалось, облегченно, хотя какое может быть облегчение, когда в твоей груди зияет дыра размером с кулак?

Ледяные пальцы коснулись моего запястья.

– Бла… годарю… Будь мужественным на всю свою малую длину.

Все-таки он меня не любил.

Я оглянулся на отряд и решил нарушить свою клятву. Чихал я на аллин тир аммен.

Принц издал жалобный вздох и закрыл глаза, но сердце его продолжало биться. Он знал, что протянет еще час, оттягивал момент смерти каким-то хитросваренным эльфийским способом, может быть, перекрывал силой воли магистральные сосуды, чтобы до времени не истечь кровью. А я знал, что нарушу клятву, потому что… У меня есть еще одно существо с душой, которое я могу принести в жертву ненасытной утробе Оракула.

Альбо. Пророк Гритта-Миротворца. Разум его стерт, но душа, надеюсь, жива – эльфы говорили, что транкас убивает разум, но не стирает душу.

Поверю эльфам на этот раз.

– Во-от, – промолвил Шатци над самым моим ухом, – я как чувствовал, что Зал Оракула тебе будет нужен. Да и Талиэль мне это же сказал… Смотри, – он еще понизил голос, – ситуация такая. Мы изначально закрепились в Зале Оракула, держим его и часть переходов Храма. У нас в заложниках несколько аколитов и сам настоятель Чедаак. Маги бьются со смертоносцами и их шатией, попутно режут аколитов, аколиты режут магов и смертоносцев, в общем, все режут друг друга, чехарда еще та, и мы в самой ее сердцевинке. Да, Талиэль что-то там говорил о каком-то странном шепоте…

Мой брат – настоящий талисман удачи. Я испытал прилив сил и веселого ухарства. Надо же, как все сложилось. То есть сложилось оно, конечно, скверно, но лучик надежды осветил дно пропасти, где я сидел.

«Нарушивший клятву Джарси навсегда покидает клан и объявляется среди других Джарси вне закона», – строки из Кодекса Джарси эхом отдались в голове.

Так было с некоторыми из нас. Так случилось с Черным Пахарем, который попрал клятву, бросил клан и организовал среди чернокожих юга свое королевство. Так случится и со мной. Поживу вне закона Джарси, зато – рядом с любимой. И тень отца Виджи, убитого моей рукой, не будет лежать между нами.

Что ж, примемся за Альбо. Он стал растением (вернее даже, овощем, корнеплодом, если учитывать его габариты), это будет убийство из милосердия.

Самантий вдруг охнул, сковородка со звоном выпала из рук.

– Фатик! Твой священник!.. Он только что открыл глаза, глубоко вздохнул, и… умер!

В любой ситуации варвар должен держать лицо спокойным, а штаны – сухими[4].

2

Вот это поворот! Вот это пи… п… Твою же растреклятую гоблинскую мать!

Я заорал и молнией слетел вниз, локтями растолкав гоп-компанию праведников. Застывшее лицо Альбо было изжелта-серым, выпученные глаза стеклянно уставились в низкий свод перехода.

Самантий вздохнул слегка виновато:

– Мне кажется, любезный мой Фатик, это я его, мнэ, удручил.

Но в его голосе не звучало сильного волнения. Он пожил достаточно и побывал в разных передрягах, чтобы слишком расстраиваться из-за убийства едва знакомого ему человека, который только что угрожал смертью мне и моим близким. Альбо умер внезапно, это и испугало тучного трактирщика.

Я коснулся пульса на шее пророка. Сердце молчало. Ощупал голову, где там отек от удара сковородки? Нет? Какая неожиданность. Перелома костей черепа тоже не оказалось. Мистические силы, влившиеся в тело Альбо, успели залечить все увечья, если те все-таки были.

Кроме стирания разума транкасом. Здесь силы Гритта были не властны.

– Не думаю, Самантий. Он умер, потому что… Сейчас я не смогу тебе объяснить.

– Так это не я его… убил?

– Нет.

– Ох… Хорошо. Все-таки… это было бы несправедливо! А от чего же он помер, Фатик?

У меня нет времени рассусоливать и отвечать на вопросы. Сперва – дело.

Я закрыл Альбо глаза и встал. Некто обрезал нить жизни своей марионетки, потерявшей моими стараниями управление. Некто, обладающий сверхъестественной силой.

Гритт.

Кстати, смешно бы получилось, окажись Альбо вдобавок шпионом талестрианских чародеев.

Только теперь выходит так, что я должен сбросить в пропасть Квинтариминиэля.

Яханный фонарь.

– Фатик, – простонал сквозь зубы Тулвар. – Все это так ужасно для нашей тонкой душевной организации! Умоляю, ты, подлая помесь шакала и верблюжьей колючки, ишачий пупок на хворых ножках, пес, покрытый паршой, давай же покинем это ужасное место поскорей! Забирай свою уродливую плоскогрудую женщину, и бежим, умоляю тебя на коленях!

– Иди к екру, – сказал я.

Тулвар зарыдал. Повышенная эмоциональность, обретенная бывшим монархом в женском теле, делала его совершенно нестерпимым. Ах да, тем из вас, кто впервые читает о моих приключениях, нужно пояснить. Тулвар – монарх Дольмира, старый тучный селадон, ну, или, чтобы было понятнее – развратник. Именно ему я как-то привез целый воз девственниц, кои оказались, хм, подпорчены. Ныне же, благодаря маске Атрея, которая ведает переселением душ, развратная и самовлюбленная душонка Тулвара перекочевала в тело субтильной магички по имени Дагеста. Маги Талестры совершили, таким образом, государственный переворот, да только Тулвар бежал и попросился под мою защиту. Однако эгоистичная царская натура делала его совершенно нестерпимым.

– Эркешш махандарр![5] – Олник подобрался ко мне и вручил клинок Гхашш, тот самый, что я бросил под ноги Гродару, играя в труса. – Слушай, Фатик, ты давай это… или вперед, или назад, потому что вот тут, на этом самом месте, меня скоро схватит горный карачун или даже гномья курва!

Произнося это, он смотрел на Крессинду (та смотрела на него, в полумраке видно было, как изумленно округлились ее глаза). Горным карачуном и гномьей курвой была именно она. Женщины, женщины, вы воистину и ангелы, и чудовища – все зависит от мужского взгляда.

Ко мне спустился брат, деловито оттирая куском ветоши кровь с топора. Глянул на труп Альбо.

– Да уж, парниша смертельно устал. Не нужно его больше трогать.

– Идем к Оракулу, Шатци[6].

– Обязательно, Фатик. Но сперва… Значит, такое дело… Вот эта крючконосая с маленькими титьками, она была в твоем отряде с самого начала? – Замечу, что уважение к женщине, то самое, глубинное, истинное, ни мне, ни Трампу в Шатци вбить так и не удалось.

– Крючконосая? – задохнулся Тулвар. – Ах ты… И груди нашей милости в полном порядке! Потрогай, какие упругие соски!

– Заткнись, – велел я устало. – Еще слово, и брошу тебя и твои упругие соски рядом с трупами. Нет, Шатци, она навязалась к нам у Самантия. Бесполезная дура. – Замечу без скобок, что мое уважение к женщинам осталось неизменным – но Каргрим Тулвар оставался для меня тем же слабовольным и глупым монархом-мужчиной.

– Фа… ах… о…

– Цыть!

– Ну и добренько. Хе-хе, хы, го! Значит, тебе, ей, трактирщику, и этому твоему… как бишь его?.. карапет такой, не могу его в темноте разглядеть, навроде гриба-поганки. Светит лысиной и воняет паленым. Ты мне скажи, он напился пьян и свалился башкой в костер, верно?

– Гшантаракш гхор!

Я ощутил, как в моей груди начинает расти ком ярости – верный предшественник амока, а амок – это та штука, что изредка накрывает варваров Джарси. В этот состоянии мы можем наломать дров и нарубить капусты.

– Шатци, заткнись! Все – тихо. Брат, говори только по делу. Олник, молчать!

– Хе-хе, хы, го! По делу, братец, по делу. Всем остальным, всему твоему братству, хранителям твоей милости, хе-хе, мы завяжем глаза. У тебя в отряде магов шпион, и дорогу к Оракулу – а также путь к отступлению, он не должен увидеть.

Это звучало разумно.

– Завяжем им глаза и дадим гномские имена, чтобы никто не догадался! – влез Олник. – Гофур, Мофур, Дохур, а вот эта, – он показал на Крессинду, – Яханный Офур.

– Цыть!

Шатци сказал вполголоса:

– Гном у тебя, Фатик, по-прежнему не блещет… – Он звучно постучал себя по лбу. – Талиэль обещал заглянуть в голову каждого, прямо сюда, – найти шпиона и вытащить чужие глаза наружу… Так что за штука нужна от тебя магам? Она ведь все еще при тебе?

Бог-в-Себе, дорогой Шатци, но вот только зачем она им нужна?

– Талиэль – один из твоих эльфов, кто остался жив?

– Он. Брат его прыгнул в провал и пропал, хе-хе-хе.

Я ведь и сам должен прыгнуть в провал… и пропасть. Или – победить. Добраться до Источника и во всем разобраться на месте. Впрочем, Талаши сказала, что с прыжком в провал у меня не сложится. Да, и сначала я должен буду спровадить туда Квинтариминиэля.

Тут я вспомнил, что Талаши поведала мне кое-что еще.

Наследник Гордфаэлей погибнет в Зале Оракула.

Получается, я не должен брать Шатци с собой? А кто же покажет мне путь в Зал? Но, взяв Шатци с собой, я обрекаю его на смерть? В то же время, не пройдя в Зал, я не выполню то, что до́лжно.

Чертова дилемма. Хренов моральный выбор. Да, да, да, я пожертвую сводным братом, лишь бы спасти мир, мир – и свою женщину. И пошли вы все туда, куда не хотите идти! Фатик стал подлецом, так и запишите в книге судеб! И ни черта я Шатци не скажу – во-первых, он все равно пойдет, а во-вторых, у меня нет желания объяснять. С другой стороны – Шатци уже побывал в Зале и не умер, так может быть, его демон удачи сумел обвести смерть вокруг пальца? В любом случае я должен прибыть в Зал. И я надеюсь, что наследник Гордфаэлей не врежет там дуба.

– Что еще сказал этот… Талиэль?

Шатци вдруг подобрался, двинул плечами, завертел головой.

– Хм, хм… Сказал, тебе кровь из носу понадобится узнать ответ Оракула. Он, дескать, это видит… Фатик?

– А?

– Слышишь шепот?

– Что, Шатци?

– Шепот! Талиэль сказал, что слышит какой-то шепот, что у нас немного времени.

– Не понимаю, о чем ты, но давай торопиться.

– Да, завяжем всем глаза. Стойте здесь, я вернусь. – И он направился к трупу Альбо.

Последовали протесты. Слабые, вроде писка, со стороны Имоен и Монго, невнятные в виде гудения – со стороны Скареди, и громогласные, гневные – от Крессинды.

– Я точно знаю, что я не шпион! – ревела она. – А кто вообще может сказать, что ты – не шпион? Какие твои доказательства? – Она ткнула большим пальцем в Шатци. – Или вот этот – полоумный лысый безбородый гном? Яханный Офур… Да как у тебя язык повернулся сказать такое мне, своей невесте?

Ее губы задрожали, и она огласила переход рыданиями, спрятав лицо в ладонях, которые были едва ли меньше моих.

На Шатци женские слезы не действовали.

– Тем не менее, леди, я завяжу глаза всем, кто вышел из Катрейна, – сказал он и, сдобрив слова ухмылкой, шагнул к Крессинде с полосками ткани, отрезанными от одеяния Альбо. – Кому не по нраву сей аксессуар, – может оставаться здесь или выкатываться наружу к едреной матери.

Крессинда вырвала шмат ткани из его руки:

– Не сметь трогать меня! Я сама! Я не в хлеву родилась! И никакая я не леди, леди у тебя в штанах вшей ищет! Я – Жрица Рассудка, так и запиши на своем чугунном лбу!

Она утерла слезы, завязала себе глаза и гневно топнула ногой.

Я еще кое-что поясню вам, ладно? Мой отряд всю дорогу до Оракула служил для отвлечения внимания посланцев Вортигена. Естественно, в число обманного отряда были включены гномы, эльфы и люди – представители разных сословий, – то есть отряд мой был точной копией того отряда, который вел Шатци. Свирондил Альбо представлял культ Атрея, сэр Джонас Скареди – рыцарское сословие, Монго Крэйвен – недобитых дворян, Имоен – свободное крестьянство и охотников с нагорья Тоссара (на самом деле там держали власть друиды, но это не суть важно). Гномша Крессинда Доули являлась посланницей гномской феминократии. Квинтариминиэль и его дочь Виджи Риэль Альтеро выступали от лица эльфов Витриума. Итак, мой отряд был точной копией отряда Шатци, и нам в полной мере удалось обмануть смертоносцев Вортигена. А тем временем отряд Шатци первым дотопал до Оракула, и представители сословий, а также эльфов (на самом деле остался один эльф) и гномов выслушали ответ, о котором вы уже знаете. Теперь дело оставалось за малым – вернуть всех обратно в Фаленор. Там члены настоящего отряда разойдутся по домам и убедят всех, что Шатци Мегарон Джарси – истинный наследник, под знамена которого должен встать рассыпающийся Альянс. А вот мой обманный отряд, состоящий из патриотов и праведников, готовых умереть в любой момент, оказался с гнильцой. Со шпионом. К счастью, шпион был не Вортигена, а магов Талестры, игравших в свои игры. Однако соглядатая необходимо разоблачить и выкорчевать, дабы маги Талестры не совали в дела Альянса свои длинные руки. И в этом разоблачении я – Фатик Мегарон Джарси – должен принять самое деятельное участие.

Как-то так.

Используя обрезки ткани, мы превратили зубастых праведников в слепых крольчат. Опасно, безусловно, это было опасно, но я положился на удачу новоиспеченного лидера Альянса.

– Вперед! Верить можно только мечу… и топору! – хохотнул Шатци и крутанул топор, мой топор.

Внезапно брат всхрипнул, схватился за голову свободной рукой и устремил на меня взгляд, в котором застыли осколки льда.

– Фа… Фатик… Все, что я тут… Опомнись!

– Шатци?

– Шепот! Шепот…

Проклятие! Да не слышу я шепота!

– Голоса в твоей голове?

– Нет! Шепот, не голоса!.. – Взгляд брата затуманился, но очистился за какой-то миг. И вот уже Шатци взирает на меня с прежней глумливой ухмылкой.

– Шатци?

– Хе, Фатик, забудь. Забудь. Нужно идти.

Я оглянулся, снедаемый недобрыми предчувствиями. Альбо казался в полумраке статуей из алебастра, статуей, что небрежно прикрыли одеждой… Туша чорона уже начинала издавать знакомое зловоние. Еще пара минут, и она распадется прахом, подобно гшаану. Или чирвалам, или шаграутту, нашедшим успокоение на дне пропасти Дул-Меркарин.

Гродар лежал на боку, львиная грива запахнула демонскую морду, сквозь окровавленные слипшиеся пряди блестела крупная бусина глаза. Я подумал, что Охотник Борк, если он встретится мне на пути, вряд ли будет столь же легкой добычей. Да и мешочков с огненной смесью у меня больше нет. Но со мной брат, настоящий пробивной талисман! Сладим, сдюжим, прорвемся!

Виджи я понесу, а принц…

– Скареди?

– Да, мастер Фатик?

– Вытяните руки, вот так. – Я осторожно сгрузил на руки паладина Квинтариминиэля. Весил он не то чтобы очень много.

– Ваша ноша, Скареди.

– Святая Барбарилла! Я слеп, ровно крот!

– Это принц. Вы его не уроните. Самантий!

Трактирщик, задыхаясь, подковылял ко мне, грохнув сковородкой о стену.

– Будешь его сопровождать. Придерживай под локоть. Ты его глаза. Голубые очи.

– Ясно, Фатик. Это справедливо!

Эк тебя переклинило на справедливости, приятель.

– Тулвар! Пойдешь следом за ними. И молчи! Молчи!.. Молчи, я сказал! Крессинда, клади руки на плечи Тулвара. Монго – на плечи Крессинды, Имоен – на плечи Монго. Если кто-то уберет руку – значит, он хочет снять повязку. Если он хочет снять повязку – значит, он и есть предатель. – Так я сказал, разумеется, блефуя: руку можно снять с плеча по десятку причин и поводов. Но припугнуть моих бывших праведников – а ныне вполне сложившихся лжецов – стоило. – Олник – замыкающий. Да, черт подери, я приказываю тебе охранять наш тыл! Если кто-то снимет руку – закричишь!

Так мы и двинулись – самый нелепый отряд в истории посещений Оракула. Я шел рядом с братом, Виджи спала на моих руках сном младенца, немного приоткрыв рот. Я мог бы нести ее вечно (и любить – тоже).

– Нам долго идти, Шатци?

– Нет, Фатик. – Он снова заговорил шепотом: – Будь спок, прорвемся, и всем по черепку настучим, кто захочет, а кто не захочет – тех мы за ноги подвесим. Гритт, что за шепот имел в виду Талиэль?

Понятия не имею, Шатци. Я знаю, что иду в Зал Оракула, где тебе обещана смерть. И я рад, что наследником престола оказался ты, мой сводный брат. Я бы не справился. А тебе и справляться не нужно – дуракам сопутствует удача.

Мы продвинулись шагов на сто, редкие светильники освещали наш путь. Дважды мы встречали трупы аколитов, некоторые были изрублены с особой жестокостью – это явно постарались посланники Вортигена. Затем впереди показался изгиб коридора, мы повернули и увидели туман, устеливший пол серовато-желтой периной. Тот самый туман. Его просто не могло тут быть. Однако он был.

Теперь я понял, о каком шепоте толковал Шатци.

Чуждое явилось. Оракулу, как и храмовой горе, осталось недолго.

Когда варвар чувствует приближение смерти, ему надлежит убежать.

3

Я охнул.

– Туман… – проронил мой брат, шумно потянув носом. – Не дым, нет. Вообще не пахнет. Морок явный.

– Всем стоять, – успел сказать я, и тут Виджи изогнулась с протяжным хриплым вздохом. Это случилось так внезапно, что я едва не выронил ее; тень птицы со сломанными крыльями метнулась по гладко отесанной стене. Затем эльфийка обвисла на моих руках, запрокинув голову. Я подставил под ее затылок локоть, взглянул на лицо. Его исказила застывшая гримаса боли, однако в сознание Виджи так и не пришла. Только теперь это был не сон, нет, болезненное забвение с полузакрытыми глазами.

Терпи, лисьи ушки… Я знаю, что чуждое давит на тебя, на всех эльфов.

– Самантий, как раненый?

Трактирщик шумно завозился в полумраке.

– Доходит. Сердчишко едва-едва… Несправедливо это… Ох, несправедливо!

Великая Торба, нужно торопиться!

– Да, справедливостью здесь и не пахнет. Она, Самантий, в наших руках.

Трактирщик кивнул со значением:

– Да, да, Фатик, как же ты прав! Справедливость всегда в руках простого человека, и он воплощает ее как может, в меру своих сил!

К чему ты это плетешь, Самантий? Смерть Альбо, кажется, помутила твой разум…

– Всё. Тихо. Пошли!

Чуждое выпивает жизнь и магию, стало быть, час, обещанный мне принцем, надо ужать вполовину, а лучше – минут до двадцати. Но я справлюсь. Главный вопрос теперь – успеем ли мы убраться до того, как смерч уничтожит храмовую гору. Вернее, не так. Успеют ли убраться все, кому надо убраться, после того, как Фатик Мегарон Джарси сиганет в провал Оракула? И нужно ли будет им убираться, если новый бог моего мира все-таки надумает родиться и прекратит все безобразия?

– Шатци, сколько еще?

– Скоро придем, Фатик.

– Быстрее.

– Скорострел ты, братец. Хе-хе, хы, го!

А ты бездарный зубоскал с волшебной удачей. Но сейчас я рад, что ты рядом. А еще, повторю, я рад, что жребий тяжкой ноши лидера Альянса выпал тебе, а не мне. Я бы такое не потянул. Я бы сломался.

Наверное, сломался. С приставкой «бы».

Просто одним суждено побеждать, а другим – разгребать дерьмо за победителями. Я из вторых, это очевидный факт (и не смейте говорить, что я неудачник!).

Туман поднялся выше лодыжек. Шатци нагнулся и взбаламутил морок плоской стороной топора.

– И чего это он тут? Мнэ-э…

Крессинда сказала гулко:

– Мастер Фатик. Туман… тот самый?

Умная гномша.

– Тот самый, Крессинда.

– Это плохо.

– У нас еще есть время. – Я сказал это и сам не поверил. – Шатци, вперед.

– Как тут мерзко и гадко! – проговорил Тулвар сиплым фальцетом. – Я примерно накажу настоятеля Чедаака за то, что позволил этой трижды отвратной желтой мгле запятнать наши ноги! Фатик, будь ты навсегда проклят, мразь, негодяй, подонок, сын драконьей суки и говорящего осла с вялой пипкой, ответь, пожалуйста, дружочек, ты точно уверен, что туман не ядовит?

– Самантий, – сказал я. – Если эта девица еще хотя бы пискнет, хряпни ее по лицу сковородкой. Помнится, нос у нее кривой, ты подправишь.

Чтобы снять напряжение, я начал считать шаги. Через тридцать шагов нам повстречался поперечный коридор. Он поднимался вверх полого, в тусклом пятне света ярдах в десяти от горловины мне померещились две тени в свободных одеждах типа бурнусов. Я напрягся, но Шатци только хмыкнул довольно:

– Не трясись, Фатик, это свои. Нам прямо. Путь к Оракулу мы выстлали для тебя лепестками роз.

Я снова посмотрел вбок – желтое отражение светильника на стене чуть заметно подрагивало. Так бывает, когда кто-то быстро перемещается, и ток воздуха тревожит пламя. Кстати, тумана в поперечном проходе не было. Жаль, как жаль, что я не додумался захватить в поход боевого пса Джарси… А ведь мог, не поленившись, обзавестись в Хараште одним из потомков Катинки Мегарон Джарси. Такая собачка сбегала бы наверх и аккуратно прихватила того, кто прятался в тени, за сокровенное. А уж там мы разобрались бы – друг он или враг.

– Великая Торба, как вам вообще удалось взять Зал Оракула, поясни? Сколько вас здесь? Ты, Джальтана, эльф, гномы, несколько людей? А кто еще? Может быть, ты встретил по пути нескольких Джарси?

Шатци издал смешок, который я мог бы охарактеризовать как «хитрый». Все-таки как же меня бесила эта его кипучая самоуверенность!

– Нас тут чуток больше, чем «немного», и намного больше, чем «маленечко». Терпение, братец, явимся в Зал, и все уразумеешь. Гарантирую тебе удивление… приятное.

Ох… Только открытий чудных мне и не хватало. Может быть, брат нанял местных орков? Этим отморозкам все равно, кого убивать, только плати. Но все же, а что, если, кроме Шатци и Джальтаны, в Зале Оракула есть еще Джарси? Мог же дедушка Трамп… м-м-м, мой отец Трамп, отправить к Оракулу помощь? Учтем, что с эльфами Витриума у него налажены самые тесные связи, и все расклады он, очевидно, знал заранее. То, что он пожертвовал мной – это правильно и верно, ведь на благое дело посылал, а то, что не сказал правды – еще вернее, иначе я начал бы дергаться и наломал дровишек. Но это не избавляет меня от прилива злости – к нему и к своим праведникам-обманщикам.

Итак, что же ждет меня внутри?

Зайди – и сам увидишь.

Туман, густея, поднялся до середины голени. Я вновь начал отсчитывать шаги.

Проклятие, а куда делись крысы? Предчувствуя беду, они драпанули из Ридондо первыми. Или нет в этом храме крыс? Но тут аколитов за сотню человек, имеются кухни и кладовые. Могу предположить, что крысы бежали из горы через парадный вход.

Шатци спросил шепотом:

– То, что потребно от тебя магам, оно с тобой?

– Угу.

– Береги его и никому не отдавай!

Удивительно ценный совет.

Крессинда подала голос:

– Мастер Фатик, я хочу высказать личное мнение!

– Не сейчас.

– Мастер Фатик, я точно знаю, что я не шпион! Позвольте мне развязать глаза и взять в руки оружие! У меня скверные предчувствия, мастер Фатик!

Черт!

– Крессинда! Если твои руки уберутся с плеч Тулвара, я велю тебя связать. И пока не выяснится, кто шпион, я буду считать тебя таковым!

– Я готов связать Яханного Офура и вести его на веревочке! – заявил Олник. – А если начнет рыпаться, дам пинка под зад. Он такой большой, даже в темноте не промахнешься!

– Ах ты… неблагодарный мозгодуй! Мне, своей невесте… После того, что между нами было… Все дни и ночи, что я тебе посвятила…

– Крессинда, молчать! Олник, закройся! – Я стал вполоборота, пытаясь разглядеть что там, позади, в желтоватом полумраке, но фигура Скареди перекрывала обзор. – Тулвар, руки гномши на твоих плечах?.. Почему не отвечаешь? Говори!

– Ты же сам запретил ей говорить, – мягко напомнил Самантий.

Яханный фонарь троллю через огрово колено! Я с ними со всеми с ума сойду в этих пещерах!

– Тулвар, разрешаю ответить – один раз. Руки все еще на твоих плечах?

– Да, бесконечно отвратительный Фатик, чтобы ты сдох.

– Хорошо. Ты скажешь мне, если хотя бы одна рука уберется.

– Да, ужасный и мер…

– Больше ни слова. Молчи, Тулвар! Молчи, Крессинда! И улыбайтесь! Улыбка помогает.

Помогает не двинуться рассудком, следовало бы мне добавить.

– Я вам повинуюсь, мастер Фатик, – сказала гномша тихо. – Но только до Зала Оракула. Я давала слово.

Похоже, мой поступок оставил скверную зарубку у нее в памяти.

– Я не требую большего.

– Вы же слышали слова брата: чем ближе к магам, тем больше власти у них над шпионом!

– Я это знаю.

– Он может сделать что-то…

– Я знаю, Крессинда! Тот, кто уберет руки – может быть шпионом! Олник следит за всеми вами. Он даст знать, а Самантий не сплохует со своей сковородкой. Так ясно?

Гномша издала звук, похожий на всхрап норовистой кобылы, которую вдруг определили под хомут.

Мы двинулись вперед. Мы шли, а туман поднимался и густел на глазах.

Я попытался вспомнить, когда же начал слышать в Ридондо потусторонний шепот, и не смог. Кажется, когда туман полностью поглотил город. Таков уж у меня разум – не слишком восприимчивый к тонким материям и вибрациям.

Значит, есть еще время. Да, есть.

Вновь поперечный коридор. Беспокойная тень от светильника на стене. Тут я поймал себя на мысли, что в недрах горы удивительно тихо. То есть я прекрасно понимал, что каменная толща глушит любые звуки, но ощущения... Ощущения были таковы, что любое шевеление в Храме Оракула прекратилось, все и вся погрузились в тревожное ожидание. Осознав эту мысль, я даже замедлил шаги. Братец сказал с ухмылкой:

– Двигай, Фатик, дверь уже рядом, за этим поворотом. Пропущу тебя вперед, ты же с дамой, хе-хе, хы, го! Для тебя всегда открыто, входи!

Я прошел за поворот и увидел дверь – потертую, приземистую и широкую.

Черный вход в зал судьбы.

* * *

Я стою перед дверью в зал Оракула. Моей женщине осталось жить месяц. Моему миру – меньше года. Я все еще пешка в чужой игре. Был пешкой, и ею остался. Но, Гритт подери, я приложу все усилия, чтобы стать ферзем!

Дверь. Оракул. Час истины. Моя судьба.

Сейчас я открою дверь и войду.

* * *

Я пнул дверь без всякого почтения и вошел.

Мы вошли.

Мы все.

Дверь звучно захлопнулась, и тут же за моей спиной раздался странный шум. Не успел я оглянуться, как мою шею обожгло льдом топора – острая кромка оцарапала кожу сбоку, где проходит артерия.

Голос брата – чужой, мертвый – сказал:

– Больша-а-ая ошибка.

Откуда-то сбоку вырисовался мой старый знакомец – Кварус Фальтедро, маг из Талестры, умыкнувший у меня маску Атрея.

Маг был бледен, измотан, по лбу его стекал пот. Он приветствовал меня кратким кивком.

– Молодец, Фатик, ты принес то, что нам нужно, вовремя. Теперь отдай.

Путь варвара – путь непрерывных испытаний.

Проваливать их нельзя.

Или, во всяком случае, нежелательно.

4

Старый подлец выглядел по-прежнему молодцевато и подтянуто, и даже печать усталости не изменила его величавой осанки. Декан кафедры Духовного просветления Тавматург-Академии Талестры слегка обкорнал свою окладистую бороду и сбросил фунтов десять, что только пошло на пользу его аскетичной фигуре. Все такой же глубокий взгляд, все такой же любопытный заостренный нос. Внешность безупречно респектабельная, сразу и не скажешь, что ее обладатель – законченный жулик.

Придушенно пискнул Тулвар. Самантий что-то промямлил. Сковородка брякнула о камни.

– А!.. – сказал голос Крессинды. – О… Хр-р…

Шмяк!

Кажется, ретивой гномше врезали под дых.

– Фа… А чего происхо…

– Несправедл… ой…

За спиной происходило шевеление: моих спутников вязали.

Шмяк! Бамс!

– Эркеш…

А это угостили тумаками Олника.

– Святая Ба…

– Скареди, положите принца… осторожно!

Ноги и все тело сковала слабость, мне пришлось напрячься, чтобы не уронить Виджи. Внезапное нервное потрясение, вот как охарактеризовал бы мое состояние любой из мозгоправов Харашты, у которых я пытался найти смысл жизни, чтобы затем, разочаровавшись, устроить им дефенестрацию, то есть выбрасывание из окна против их воли. Дурак, что поделать. Мозгоправы не могут найти даже собственный… м-м-м… не буду конкретизировать, особенно если мозгоправ женщина, в общем, деньги, припасенные на поход к такому горе-доктору, вы можете смело пропить в ближайшем кабаке – пользы будет значительно больше.

Туман поднялся уже до груди – необычайно плотный, хоть режь на куски. Нижняя часть Зала Оракула была укутана им настолько тщательно, что я не мог разглядеть яму Оракула, находящуюся почти точно посредине, но зато хорошо различил головы кверлингов, маячившие там и сям, как огромные перезревшие репки. Верхняя кольцевая галерея тоже была заполнена ими. На неподвижных лицах, источенных хищными штрихами татуировок, играли желтые тени светильников. Бурнусы темных тонов, сабли, луки… Несколько кверлингов сопровождали Фальтедро. Позади же, судя по звукам, их было чуть больше, чем «несколько».

Шатци Мегарон Джарси привел мой отряд прямиком в западню, а я шел как баран на бойню, и сомнений у меня не возникло…

Я покосился на брата – и увидел статую с пустыми глазами. Маги опередили нас, переиграли по всем пунктам, поймав отряд Шатци в ловушку и пересадив его личность в какого-то хмыря с помощью маски Атрея. Если бы у меня было чуть больше времени на размышления, если бы события не развивались столь бурно…

Фальтедро подтянул рукава свободной серой хламиды и покачал коротко стриженной головой:

– Нет-нет, Фатик, это не маска. Шатци наш давний шпион. Видишь ли, он, как и ты, посещал в свое время Талестру, где нам удалось поработать над его разумом. Щепотка сонного зелья в вино – и вот он уже в распоряжении нашей академии… Глубокое внушение и настройка на ведущего, слияние разумов, после которого ведущий обретает способность слышать ведомого на огромном расстоянии, и чем ближе оказывается ведомый, тем большей властью начинает обладать над ним ведущий. На расстоянии в несколько сотен футов ведущий превращается в кукловода, а ведомый принимает его мысли за свои, но ведет себя как обычно, полностью подчиняясь внушению. Например, твой брат искренне считал, что Зал Оракула захвачен его людьми – и сказал тебе об этом. И это не магия, а всего лишь силы разума. Вспомни, как мы работаем с кроутерами. Ментализм, Фатик. Силы продвинутого разума.

Заткнулся бы, гнида. Лекций проникновенным голосом мне только не хватало!

Шатци соврал, когда говорил, что шпион не может ничего сделать. Вернее, соврал маг, говорящий его устами. Как оказалось, вблизи от ведущего шпион превращается в покорную марионетку.

По лицу Фальтедро прошла судорога – болезненная и страшная, глубокая сетка морщин вдруг состарила его лет на тридцать. Чуждое воздействовало на мага куда сильнее, чем на меднолобого варвара Фатика М. Джарси.

– У меня очень мало времени, Фатик. Этот шепот начинает сводить с ума… Отдай предмет, спрятанный в твоем поясе. Пожалуйста.

– Подойди и возьми.

Фальтедро пожал плечами и уставил взгляд на моего брата. Шатци, зажав топор между ног, схватился за мой хитрый пояс и, поработав пальцами, расстегнул тайную застежку.

А я все стоял, удерживая на руках беспамятную Виджи.

Шатци подал Фальтедро Бога-в-Себе – яркую, играющую огнями рубиновую жемчужину.

Фальтедро начал баюкать ее на ладони, поглаживая указательным пальцем, и я изо всех сил пожелал ему уронить новую игрушку, так, чтобы она, подпрыгивая, подкатилась к яме и рухнула туда.

– Магия… прекрасная утерянная магия… Да, да, да, как сладко ощущать давно забытое…

Кви…

Интересно, где Джальтана, эльф по имени Талиэль и прочие из окружения брата? Мертвы или пока живы? Смертоносцев, похоже, кверлинги вырезали, как и аколитов. А сколько правды в словах брата? Он – наследник? Или Монго Крэйвен? Прыгал ли эльф в пропасть, услышал ли отряд слова Оракула? И кто в моей команде – шпион?

…и-иши-и-и…

Синекожая богиня сказала, что наследник Гордфаэлей умрет в зале. Похоже, ее слова грозили сбыться.

Думай, что делать, Фатик. Думай, что делать!

Я осторожно уложил добрую фею на каменный пол, выпрямился и совсем не героическим жестом подтянул штаны.

Фальтедро все еще играл с жемчужиной, ее мерцающий свет дробился рубиновыми искрами в его карих глазах.

Кви-и-и-ши-и-и…

А вот и шепот. Легок на помине. Теперь до появления смерча осталось немного.

Думай, Фатик!

Метнуться к Фальтедро и вырвать у него жемчужину? А потом, одним рывком, кинуться в пропасть? А если Бог-в-Себе просто соскочит с ладони мага и ухнет в провал? Ну а я следом, в качестве бесплатного довеска? Зерно нерожденного бога должно быть при мне, только тогда оно сможет защитить меня от смерти. Если же я разобьюсь, кто доставит зерно к Источнику?

Слишком рискованно. Впрочем, что я теряю? Не думаю, что Фальтедро собирается оставить нас в живых.

Я почти примерился метнуться к чародею, как Фальтедро поднял голову и, взглянув на меня, строго покачал головой. Тут же руки Шатци заключили меня в железные объятия.

– Но-но, Фатик. Я вижу, что у тебя на уме. Не стоит, расслабься. Я считаю, что должен тебе кое-что пояснить, прежде чем уйду. Прежде чем уйдет твой брат. Я вижу в том свой моральный долг. Тебя обманывали как-то слишком нагло, и много, и мне тебя, скажу я честно, жаль… Итак, слушай…

– Времени у меня маловато тебя слушать, – буркнул я.

Маг улыбнулся – бледно так, иронично.

– У всех у нас маловато времени, Фатик. У тебя, у меня, даже у мира, в котором мы сейчас пребываем. Но кое-что отныне изменится.

Снова лекции. Сквозь удивление и ярость я ощутил нечто похожее на скуку. Слишком банально услышать оправдания злыдня; они всегда оправдываются перед тем, как тебя прикончить, если имеют интеллект чуть выше табуретки. Впрочем, Фальтедро не считает себя злыднем. Он блюдет свои интересы, я – свои, и вот они пересеклись – и чародей, приложив умение и хитрость, одержал победу.

Кви-и-и-ши-и-и…

Фальтедро передернул плечами и спрятал зерно нерожденного бога куда-то в складки своего наряда. Пот крупными каплями покрывал его лоб.

– Ты привел к нам Тулвара. Это правильно. Совершенно бесполезный субъект, однако же своим бегством доставивший нам беспокойство. Живое шельмование идеи абсолютизма… Дагеста… м-да, все равно не любила свой прежний облик… А маска делает нас фактически бессмертными – переход из оболочки в оболочку происходит мгновенно…

Он замолк, погруженный в свои мысли, – видимо, однажды проводил эксперимент с маской Атрея и на себе, но все-таки вернулся в свое тело – еще крепкое, годное к длительной службе.

Отрывистые предложения, которыми он меня потчевал, раскрыли главное – в живых ни меня, ни Тулвара, ни кого-либо из моего отряда он оставлять не намерен. А что касается Шатци и его окружения?

Сердце отчаянно стучало в груди.

Кви-и-и-ши-и-и…

Туман охватил уже плечи Фальтедро. Пока он думал, полуприкрыв глаза, я осмотрелся украдкой, не особо крутя головой. Напротив меня, по другую сторону невидимой ямы Оракула, виднеется циклопическая арка центральных ворот, чем-то похожих на врата Боевой Арены в клане Джарси. Створки закрыты. Проходы на кольцевую галерею затянуты туманом, их не видно. Между ними находятся каменные ниши, похожие на книжные шкафы – там, в свитках, хранятся записи посещений Оракула за все время его существования. Много пергамента с регистрациями смертей и именами тех, кто посетил Оракул, пусть даже зачастую эти имена выдуманы, ибо посетители стремятся соблюдать инкогнито. Где же Джальтана и прочие из отряда Шатци? Здесь, скрыты туманом, или давно отдыхают на дне ямы, списанные Фальтедро за ненадобностью?

Я уставился в перевернутую чашу потолка, рассматривая выцветшие от времени фрески с изображением Аркелиона и самого Рамшеха – роскошно одетого бородача с огромными глазами. По-моему, бог страдал хворью, от которой выпучиваются гляделки.

Амок был готов взорваться в моей голове.

Но я держал его на привязи – понимал, что из объятий Шатци мне не вырваться.

Затем я ощутил, как меня давит чей-то взгляд. В кольцевой галерее, над аркой ворот, в глубокой тени стоял некий скрытный господин. Он взирал на меня с живейшим интересом, так голодный лев смотрит на ягненка.

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Фальтедро встряхнулся и сказал, утерев пот:

– Я помню, Фатик, как в нашем путешествии за маской по земле клана Амброт-Занг мы говорили с тобой об устройстве государств и о том, что любой строй, каким бы он ни был, изначально порочен, и превращает жизнь маленького человека – да, это твои слова! – в ад.

– Было дело, – сказал я. – Ты показался мне весьма подкованным умником, прямо как один мой знакомый абортмахер.

Он улыбнулся чуть заметно.

– Сейчас я стал мудрее. Да, это правда: какое бы устройство государства ни было, нельзя добиться справедливости для всех. По правде говоря, справедливостью и большинством благ пользуется кучка тех, кто присвоил себе власть – не важно, кто это, аристократы, священники, демократы.

– Или маги.

Он не купился на подначку, кивая в такт своим словам и мыслям. Пот струился по его лицу. Ему было плохо от чуждого, но фонтан его красноречия пока не иссяк. Скрытный господин взирал на меня неотрывно. Видимо, очень хотел есть.

– Академия Талестры, Фатик, давно экспериментирует с социальным устройством, но до сих пор любой наш эксперимент оканчивался неудачей. Поставленные на вершину власти начинали жрать материальные блага. У них открывались бездонные желудки. Мы ставили на место королей и прочих правителей лиц самых достойных. Мы давали власть людям из народа, играя в демократию… Мы пытались… сколько раз мы пытались создать общество, справедливое для всех, но постоянно, раз за разом, терпели неудачу…

Над моей головой вздохнул Шатци. Я подумал, что он продал душу чесночному дьяволу.

– Вы вроде как тайное общество? – сказал я. – «Черная рука справедливости», как в Хараште? «Кровавый молот чести», как в Хлеберине? Или «Баран расправил плечи», как в Фаленоре до воцарения Вортигена? Или фемический суд, как в Дольмире и Одируме? В Турне была еще секта этих… которые не хотят работать, а только думают о судьбах родины, плюя в потолок и обрастая бородой… энти лигенты. Все они забавные ребята – но ни черта у них не получается. Они преуспели в одном – в производстве сотен глупостей и духовного дерьма.

Кви-и-и-ши-и-и…

Туман поднялся выше подбородка Фальтедро – густой, но все же я увидел, как тонкие губы сложились в улыбку.

– Не ставь нас на доску с примитивами, Фатик. Магия это необоримая сила. Смешно думать, что обладающие магией будут смиренно нести службу при дворах таких, как Тулвар, или даже самых достойных правителей. С самого начала разумного мира мы незримо правим многими и многими странами. Пытаемся учить и направлять. Но знаешь, к какому выводу мы со временем пришли? Мы не видим прогресса. Человек остается необучаемым животным. Жрать, сношаться, спать и давить слабого – все, чего он по большей части хочет. А к животным не может быть снисхождения…

Красиво – назначить себя выше большинства людей и тем самым лишить себя части моральных ограничений. Так делают дворяне и попы. Первые по праву рождения, вторые – потому, что служат высшей силе.

– Мы стали действовать жестче. Особенно с тех пор, как магия начала утекать из мира и диапазон наших возможностей существенно сократился.

Я тщетно подергался в объятиях Шатци, склонил голову и нашел свою эльфийку.

Виджи подтянула ноги к животу, свернулась калачиком; веки, насколько вижу сквозь туман – подрагивают, дыхание прерывистое. Кажется, вот-вот очнется. А как там мои горе-праведники? Молчат… Кверлинги скрутили их надежно. Самое время появиться богу из машины, потому что я не знаю, кто еще может нас спасти.

Скрытный господин смотрел неотрывно; я напряг зрение и разглядел колеблющуюся тень – черную, как вакса для ботинок, на фоне теней серых. Тень дышала, тень текла, меняя очертания – то растягиваясь жирным пятном, то сжимаясь до размеров тощего доходяги.

Кви-и-и-ши-и-и…

Скрытный господин был, очевидно, сверхъестественным существом.

– А как в вашу схему вписываются боги?

– Никак. Бог этого мира мертв, о чем нам достоверно известно от нашего нового друга. А человеку изначально дана свобода воли. И человек виноват, что направляет свою волю на то, чтобы превращать все вокруг себя в дерьмо. Человек занял доминирующее положение среди иных рас этого мира, но остался диким и жадным ублюдком. Скажи, разве я не прав?

Пожатие плечами в моем положении было невозможно, потому я просто кивнул.

Фальтедро кивнул мне в ответ.

– Тогда ты должен нас понять. Жемчужина – великий артефакт, из которого мы сможем зачерпнуть силу. Фактически она будет питать всю магию Академии Талестры, а также позволит насытить мощью предметы, которых нам хватит на долгое время. В мире, откуда магия почти исчезла, мы станем почти всемогущи и сможем… да, сможем многое… Недавно мы потерпели ряд болезненных неудач. По странному стечению судьбы виновником их был ты. В Арконии, Фрайторе, Мантиохии… а также в Дольмире, ты вмешался в наши дела и победил, расстроив наши планы создать из поименованных государств новый Альянс, способный противостоять возросшей мощи Вортигена. Мы видели все глазами нашего соглядатая, но не могли тебе противостоять. У тебя талант, Фатик, баламутить воду и побеждать. Всегда побеждать.

У меня? Талант? Побеждать? У меня, Фатика Мегарона Джарси, который постоянно получает оплеухи судьбы? Не смешите мои подштанники!

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Туман запахнул голову Фальтедро, окончательно превратив его в дымного призрака. Финальные слова монолога прозвучали сухо.

– Фактически мы полагаем тебя, Фатик, опаснейшим врагом Тавматург-Академии и считаем, что ты должен быть немедленно уничтожен. А также все, кого ты с собой привел. Да, Шатци Мегарон Джарси – истинный наследник Гордфаэля. После того, как мы дополнительно поработаем с его разумом в Академии, он под нашим руководством соберет силы Альянса и разобьет Вортигена. Мне слегка жаль, что наследником оказался не ты. Твой брат глуп и занудно прямолинеен, а ты гибок и умен, но такой правитель нам не нужен. Сейчас я уйду и заберу с собой отряд твоего брата и его самого. В Талестре мы поработаем с ними со всеми, и они станут проводниками нашей воли, когда вернутся в Фаленор. Они подтвердят право Шатци Мегарона Джарси на престол. Мы сокрушим зарвавшегося выскочку. Затем, когда с Вортигеном будет покончено, мы снова начнем эксперименты по улучшению мира.

– Это называется утопия, – сказал я. – Вы глупцы. Мир распадается. Мне нужна жемчужина, чтобы…

– Ты получил артефакт от внемировой сущности, Фатик. Сущность заперта в пещере силой или законом еще более сильным. Артефакт настолько силен, что поможет удержать мир от распада. Фактически…

Очень он любил это слово – фактически.

– …мы договорились с нашим новым другом о том, что он поможет справиться с напастью. Нужен только артефакт… и пара мелких услуг. Новый друг, – он вновь сделал акцент на этих словах, – знает, как наложить на нашу реальность новые крепи. Но хватит разговоров.

Он отдал приказ на боевом языке кверлингов.

Мои руки связали за спиной. То же самое, судя по звукам, проделали со всеми из моего отряда. Но Виджи не тронули – Фальтедро, по-видимому, знал, как действует чуждое на эльфов.

Кви-и-и-ши-и-и…

Шепот нарастал. Шепот бился в мозгу клубком яростного багрового пламени.

– На той стороне ямы – Охотник Борк, – сказал Фальтедро, прерывисто дыша. – Мы пленили его и усыпили. Он интересный экземпляр смертоносца, и в другое время я бы не отказался с ним поработать, но не сейчас. Сейчас в него вольют бодрящее зелье. Через несколько минут после нашего ухода он пробудится. Смертоносец знает, что ты, Фатик, на этой стороне ямы. Он очень интересно умеет чуять ауры, особенно если прочитает ее слепок с предмета, некогда принадлежавшего владельцу… Например, с твоего топора, варвар… Борк думает, что ты наследник. Он придет за тобой и убьет. Ну а затем убьет всех, кто пришел вместе с тобой. Возможно, у тебя хватит времени и сил распутать веревки… Это небольшой шанс, который предоставляю тебе я и наш новый друг.

– Последнее слово, – сказал я; туман поднялся выше моих глаз. – Кто шпион в моем отряде?

– Монго Крэйвен. Он когда-то посещал Талестру, надеялся стать магом, но оказался слаб талантами. Мы приготовили его впрок. Мы многое делаем впрок, Фатик. Но с тобой мы просчитались. Ты ведь тоже бывал в Академии и, более того, прослушал начальный курс по магии. Но мы не взяли тебя в расчет – тогда ты показался нам не слишком… перспективным.

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Фальтедро направился к арке центральных ворот. С ним ушел Шатци, взяв мой топор в обе руки. И кверлинги. И еще несколько теней, в одной из которых я опознал свою бывшую любовь – Джальтану.

Тень скрытного господина тоже исчезла – утекла, растворилась между камней.

Наследник Гордфаэлей не умер в зале Оракула.

Талаши ошиблась.

Если варвар встретил врага сильнее себя – да убежит варвар, забыв о приличиях.

Ну, или пусть дерется. На его усмотрение. Но иногда проще убежать.

Интерлюдия I (Десять лет назад, горы Джарси, варварский клан Мегарон.)

Шатци сдает экзамен, я ревную, страсти кипят

Ворота Боевой Арены со скрежетом начали раздвигаться; подростки тянули обитые сверкающей медью створы, скользя ногами по песку.

– Гро-о-о-о-о! – раздалось из проема. Горячий вихрь пронесся над нашими головами. От вихря разило пивом.

– Запомни еще раз, – произнес я, чувствуя, как мурашки разгуливают по моей коже. – Не подставляй под его дубину даже край меча – выбьет. Попадет в руку – покалечит. Угодит в голову – сплющит. Видал Хромого Бью? Ему досталось по полной.

– Хе-хе, – сказал Шатци Мегарон Джарси, подмигнув кому-то за моей спиной. – Хе-хе, хе, хе… Не учи, знаю, хе-хе.

– Ладно, – сказал я. – Используй смекалку… Или боло. Да что я тебе говорю… Это предпоследнее испытание. Пройдешь его, а потом экзамен на знание Кодекса, да по письму и чтению – и добро пожаловать к нам, боевым варварам. Дедушка Трамп тебя заметит и… благословит, хм. И начнется у тебя другое житье – будешь бегать по горам и весям, зарабатывая деньги для клана.

– Да помню я, хе-хе, – прогудел Шатци, встряхнув запыленной гривой рыжеватых волос. – Не обижай сиротинушку, с памятью у меня – ха-ха, хе, хо!

Он был спокоен, как скала, а вот я нервничал. Он взял со стойки тяжелый деревянный меч без гарды и выпрямился – выше меня почти на голову и почти вполовину шире в плечах. Хитрая смазливая физиономия со свежей ссадиной на выпяченном подбородке. Боло – свинцовые шары на стальной цепочке, пристегнуто к наборному поясу. Пояс – и короткая набедренная повязка из кожи, вот и все, что было на моем братце.

Он был лучшим из молодых варваров и прекрасно это знал. Медвежьи манеры – это было врожденное. Он гордился ими очевидно и явно, выпячивал, холил. Ни я, ни дедушка Трамп, что воспитывал Шатци еще ребенком, не могли их укротить. Не могли – и все тут. Трепка, порка и прочие наказания малолетнего сироты – дедушка выкупил его у странствующих эльфов в свое время, а те подобрали малыша на пепелище крестьянского дома, который сожгли каратели Вортигена – не заставили его отказаться от гыгыканья, хехеканья, гаканья, грохочущего смеха и даже ковыряния в носу. Его повадки были как бы негативным приложением к выдающимся военным талантам. Он рос настоящим, могучим боевым варваром. И удачливым к тому же. Эта дурашливая ребячливость, с которой он брался за дело и достигал успеха, больше всего меня раздражала. Он относился к делу несерьезно, и все у него получалось!

– Вишь, какой меч! – воскликнул он, обдав меня запахом чеснока. – У меня побольше твоего, хе-хе, гы-гы, го!

Я чуть не отвесил ему подзатыльник: последние экзамены на носу, а этот хлюст вздумал перед кем-то рисоваться!

– Хорошая шутка, – сказал я. – Но у меня стальной топор. Соберись!

Он фыркнул и снова подмигнул поверх моего плеча. Кому это он раздает авансы?

– Гро-о-о-о! – В воротах застыла массивная фигура горного тролля, в основном состоящая из плеч, ну и брюха, если взглянуть на тролля в профиль. Для такого массивного туловища голова была слишком маленькой. Голубовато-сизая, с массой черных пигментных пятнышек, она была похожа на грязноватое яйцо, которое отложила меж плеч тролля исполинская галка. Обычно у троллей имеется комплект из двух ушей-трубочек, напоминающих фанфары, но левую фанфару Зелмо Верхогляду кто-то отжевал. Он еще раз взревел, повел маленькими черными глазками и шандарахнул дубиной по Арене. Дубина у тролля была знатная, охваченная кольцами из вороненого железа с заклепками размером с виноградину.

Переваливаясь, тролль вышел на солнце. Эти топтыги запросто переносят прямые солнечные лучи. Так же хорошо они переносят смесь пива, вина и эля в своем брюхе. Единственное, что они плохо переносят, это голод. А, ну да – меч в брюхе они плохо переносят.

На Верхогляде были драные портки скорбного серого цвета с вкраплением бурых пятен.

– Он не слышит на левое ухо, учти! – сказал я.

– Ага, – сказал братец.

Тут я посмотрел через плечо – проследил взгляд Шатци до каменных рядов амфитеатра.

Там сидели старейшины, все, кроме дедушки Трампа, ребятня и клановые мужчины. И Джальтана. Мне хватило секунды, чтобы проследить ее взгляд, направленный – верно, на Шатци. Сверху вниз, поверх моей головы.

К моим ушам прилила кровь.

Арена и трибуны амфитеатра запретны для девушек и женщин. Им нельзя учиться навыкам боевых варваров и смотреть на испытания мужчин. Такие уж в кланах Джарси порядки. Мужчинам – мужское, женщинам – женское, хотя женщины кланов Джарси легко управляются с луком и копьями, а кое-кто запросто может отходить кланового мужчину (бывали случаи). Так вот Джальтана была единственной девочкой, которой сам дедушка Трамп, главный старейшина клана, страдавший углубленной мизогинией[7], разрешил – вы не поверите! – учиться рядом с мужчинами, а позднее возвел в ранг боевого варвара.

Мотивов он не разглашал, а Джальтана, рядом с которой учился и я, своими талантами затмила почти всех мужчин. Кроме меня, гм.

Мы были близки в свое время. Наш роман то вспыхивал, то затухал, а потом Джальтана уехала – «отбыла зарабатывать деньги для клана», как сказал бы мой дедушка Трамп. Мы не виделись год, и, наконец, позавчера она возвратилась, и… и…

Она пялится на моего сводного брата! Смотрит, прищурясь, а вернее, жмурясь, как сытая довольная тигрица, и между бровей ее вновь пролегла знакомая мне саркастичная складка.

Вот почему она старательно избегала меня вчера: этот ушлепок, этот обезьяний царь, этот… Он успел встретиться с ней раньше!

За этот год мой братец подрос и раздался вширь, а еще в нем проснулся великий врожденный талант: привлекать женщин, ничего для этого не делая. Есть мужчины, обладающие своего рода животным обаянием, которое действует на женщин – не на всех, однако на многих – как манок на уток. Такой мужчина может просто поплевывать на них, унижать, а то и всячески притеснять, больно шлепать по попе, таскать за волосы, не обращать внимания, не мыться, не бриться, даже завести блох в одежде и вшей в бороде, но женщина – даже суровая варварша, Гритт ее маму за ногу! – пойдет за ним на край света.

«И ты, Джальтана!» – мог бы сказать я. Но не сказал. Тролль рыкнул, вернее, рыгнул, распространив по Арене запах горелого солода (перед дракой он накачался дармовым пивом). Джальтана перебросила боевое копье, установленное между ног, с одного бедра на другое, тряхнула упругим хвостом светлых волос и удостоила меня мимолетного взгляда. «Останемся друзьями», – вот что говорили ее глаза. Знаменитый, классический эвфемизм выражения «Пошел на хрен»!

– Гро-о-о-о! – заревел тролль нетерпеливо: мол, да что вы там, уснули?

– Ладно, – сказал я Шатци, ощутив новый взгляд Джальтаны меж лопатками, – двигай.

Сводный брат плавно перебежал на середину Арены, держа меч «острием» книзу.

– Утю-тю-тю-тю! – обратился он к троллю. – Откуда ты такой хороший? А глазки-то, глазки!

От топота Верхогляда Арена заходила ходуном. Он впечатал дубину туда, где только что был Шатци. Однако мой ученик давно прянул вбок и врезал деревянным мечом по ляжке тролля. В настоящей схватке такой удар едва поранил бы прочную шкуру, но брат знал, что делает: унижение порой жалит сильнее острого меча.

Я вскинул ладонь:

– Порез засчитан!

Еще три пореза – и будем считать, что тролль начал истекать кровью. Даже такая туша может истечь кровью и врезать дуба – то есть окаменеть. Так умирают тролли. Причем наши, северные тролли каменеют сразу, южные же, в силу неких загадочных причин – спустя несколько минут, и иные могут не каменеть и до получаса. Если какой-нибудь падальщик умудрится за это время попробовать мясо тролля, то вскоре сдохнет от камней в желудке.

Зелмо издал хрюкающий рев, разворачивая свою тушу. Несмотря на значительную массу и связанную с ней инерцию, тролли умудряются двигаться очень и очень быстро. К тому же у них отменный глазомер, а равновесие они умудряются сохранять лучше, чем люди. Шатци присел – дубина Верхогляда пронеслась над головой. Ткнул мечом в пузо тролля, но топтыга запросто отбил удар свободной ручищей; деревянный меч запрыгал по Арене. Шатци клубком перекатился в сторону меча, успел подхватить, распрямиться и отпрыгнуть, прежде чем – бух-бух-бух! – дубина опустилась ему на темечко.

– Слепоглазый одноух!

– Гро-о-о-о!

– А на заднице дырка!

– Не-е-ету-у-у! – Бух-бух-бух!

– Да есть, ты, голодранец!

Бух-бух-бух!

Шатци все делал правильно: сперва «раскачать» тролля, вывести из себя настолько, что тролль потеряет контроль над собой, потом выждать момент и атаковать.

Троллю не очень страшны скользящие удары даже стальным заточенным клинком – шкура прочная, и «истекать кровью» тролль будет весьма долго. Я же, как честный судья, не допущу для Шатци поблажек. Чтобы решить дело тролля по-быстрому, нужен смертельный укол пробойником. Глубокий укол в чувствительное место – в брюхо, шею, поясницу. В нашем случае – просто ткнуть тупой деревяшкой в нужное место. Однако пока задеть тролля уколом не удавалось. (Добавлю в скобках, что тролля можно завалить и с помощью топора – но это высший класс боевого мастерства, на который сподобились только дедушка Трамп и… Фатик Мегарон Джарси, то есть я.)

– Второй порез!

Мало-помалу Арена пропиталась пивным духом, окуталась облаками песчаной пыли. Тело Шатци покрылось липкой коркой из налипших песчинок; струйки пота чертили на ней извилистые дорожки. Тролль – существо, практически не подверженное усталости, а человек – слаб. Я начал волноваться за сводного брата, хотя в глубине души меня преследовала навязчивая мысль: было бы хорошо, если бы Шатци проиграл.

Два пореза – слишком мало, чтобы присудить победу. Необходимо хотя бы четыре – в разных, наиболее «кровоточивых» местах. И обязательно, как я уже говорил, нужно выждать время, потребное на то, чтобы тролль «истек» кровью. А за это самое время случиться может что угодно, ведь тролль имеет право действовать дубиной почти в полную силу. Ну а человек – устает, устает, устает… Впрочем, он может нанести еще несколько порезов, и тогда я, как судья, могу присудить победу. Однако Шатци больше не использовал меч для нанесения порезов.

– Ах ты мой косоглазенький!

– Гро-о-о-о!

Шатци водил тролля по Арене, даже не думая прибегать к помощи боло, которым достаточно легко спутать ноги тролля. Несколько раз брат чудом уклонялся от могучих ударов Верхогляда. Я волновался и ждал. Когда мне показалось, что братец сейчас выдохнется и признает поражение, Шатци вынудил Зелмо стать против солнца, выманил на себя и сделал «поцелуй в пустоту»: убрался с дороги разогнавшегося тролля в последний момент. Это, пожалуй, был единственный способ – кроме боло и подножки, что грозила Шатци сломанной голенью и проломленным дубиной черепом – заставить тролля потерять равновесие.

Арена вздрогнула: Верхогляд издал раскатистый рев и умостился мордой в песок.

Шатци прыгнул на выпуклую пупырчатую спину, бросил руку с мечом к тролличьему затылку, обозначив укол, и что есть духу проорал наш варварский клич (я не стану его озвучивать, иначе вы оглохнете).

– Победа! – в свою очередь крикнул я. – Ты – лучший!

Великолепный, чудесный, максимальный результат.

На скамьях захлопали.

Я оглянулся и скрипнул зубами: Джальтана аплодировала стоя.

– Фати-и-ик! – подал голос Верхогляд, откашливая песок. – Ы-ы-ы-ы! Мы так не договаривались! Это станет клану в лишнего поросенка!

В пылу победного восторга Шатци сдернул с тролля портки, нацепил их на меч и размахивал этим «флагом» над головой.

* * *

Шатци любил побеждать и не любил проигрывать. А еще – он терпеть не мог, когда на него сваливалась слишком большая ответственность вроде той, что придавила его в Зале Оракула. Придавила слишком сильно.

Конец первой интерлюдии, мы возвращаемся в Зал Оракула.

5

И наступила тишина.

Я стоял в Зале Оракула, куда так стремился попасть, со связанными за спиной руками. Скрытые туманом, мои спутники хранили стоическое молчание. Смело, что и говорить! Затем, однако, я услышал не вполне стоическое мычание знакомой мне гномши (она уже мычала так на поле Хотта) и скулеж знакомого мне монарха, после чего сообразил, что спутникам моим попросту заткнули рты. Это – чтобы не сжевали веревки. Фальтедро, впрочем, сделал милостивый реверанс в сторону тупицы-варвара – мой рот он оставил свободным: жуй чужие веревки, авось да пережуешь за отпущенные тебе минуты. Если учесть, что Монго по-прежнему был их ушами и глазами, магам предоставлялась возможность славно поразвлечься, наблюдая (больше слушая, конечно) мои суетные попытки освободиться и бесславную кончину от рук смертоносца.

Кви-и-иши-и… шии-и-и мо-о-о ква-а-ай…

Шепот снова возник в голове – яростный, злобный.

Я напряг запястья, но веревки (и узлы) были сделаны на совесть.

Все наше оружие забрали кверлинги. Интересно, какие у меня шансы победить Охотника Борка голыми руками? Меньше, чем если бы я решил убить ежа голым задом.

Мысли мои сковал паралич. Я впал в прострацию, мой скромный гений, помогавший ранее выбираться из передряг, убыл в бессрочный отпуск, подхватил там моровую язву и помер.

Я попытался вызвать амок, чтобы на сверхчеловеческом усилии порвать веревки, но и он спрятался, скукожился до размера ореха где-то в желудке.

Из глубин зала донесся странный звук, похожий на шуршание крыс в старых пергаментах: «Сноф, сноф!» – примерно так.

Что за чертовщина…

Я напрягся.

Кто-то, прохрипев «уф-ф-ф!», дернул меня за запястья.

Я подпрыгнул, наверное, выше собственной головы и упал на камни Зала, неловко выставив локоть. Перед моим носом возникло окровавленное лицо эльфийского принца. В руках он сжимал маленький серебряный ножик-чинку. Боевое оружие эльфийской аристократии, не иначе.

– Тион… крентенел… псс-ха-а-а…

Кверлинги не связали принца! Фальтедро счел его покойником, у которого по странному недоразумению все еще билось сердце.

Я извернулся, скрежеща зубами от боли в ушибленном локте, и подставил запястья под ножик эльфа. А перед глазами стояло его лицо – с неподвижными, стеклянными, черными как ночь глазами. Счет времени жизни Квинтариминиэля пошел на мгновения.

Кви-и-и-ши-и-и…

Как же достал этот безумный издевательский шепот! Эй, вы там, на верхотуре, закройте свои рты, иначе пробью дыру в потолке!

Я разнял руки, стряхнул с запястий остатки веревок.

Принц смотрел на меня пустеющим взглядом.

– Брось… нашу… прелесть… время… истекает… аллин тир аммен!

Великая Торба…

Нет времени размышлять, он сейчас умрет, и что я тогда скажу Виджи? Прости, родная, я не смог убить твоего отца, хотя он так просил.

Время, Фатик…

– Уклончиво ночная морда, – прохрипел Квинтариминиэль. – Аллин тир а… а… а…

Я взял и бросил.

Затем отступил от края (провал не был защищен даже хилым парапетом) и вздохнул.

Успел – или нет?

Принял ли Оракул жертву?

«Сноф-сноф!»

Ближе… Что за звук?

Добрая фея, известная также как эльфийская ведьма, все еще пребывала в болезненной летаргии, но сознание, кажется, постепенно возвращалось к ней. Держись, все будет хорошо! Фатик гарантирует это!

– Брутально, мастер Фатик! Вы его убили!

Принц успел разрезать веревки на Крессинде, и бойкая гномша занималась освобождением… Олника (бедняга, горный карачун тебе обеспечен), при этом поглядывая на меня через плечо. Гномы видят в тумане и полумраке намного лучше людей. Я же различал лишь ее размытый профиль с носом-пуговицей и круглую голову Олника.

– Он просил… сам!

– Но вы… вы его убили!

Только не вздумай читать мне мораль!

– Вы, мастер Фа… ох-х!

«Сноф-сноф!»

Сбоку надвинулась высокая тень, и я, повинуясь инстинкту, отпрыгнул от нее испуганным зайцем. Удар огромного топора вышиб из пола каменную крошку. Борк!

Он приближался, издавая странные сопящие звуки. Я не видел лица, не видел маски, не видел ничего, кроме тени высотой в семь футов. Острые плечи, словно за спиной сложены крылья. Оплывшая, лишенная волос голова…

У меня нет оружия. У нас нет оружия. Судя по звукам, кверлинги забрали даже сковородку Самантия. Сдохнуть – или бежать?

Борк перешагнул Виджи. Топор взметнулся над головой.

Виджи ему без надобности. Главная цель – я.

Я начал удирать. Рванул к ближайшей стене что было духу. Смертоносец настроен на меня, буду считать, что до моих спутников ему пока нет дела. Помотав Борка по Залу, я дам им шанс уйти – Крессинда ведь не спит, развязывает веревки!

«Сноф-сноф-сноф!»

Борк ускорился, сопение ударило в плечи. Я увидел перед собой стену, в которой до самой кольцевой галереи, на пять ярдов вверх, пробиты полки для манускриптов, и прыгнул. Раненое плечо екнуло, локоть ахнул, правая ступня заорала, когда я вцепился в полки, как паук. Елозя подбородком о камень, обдирая пальцы до крови, я полез вверх. Пальцы погружались в старые манускрипты с описаниями смертей и грехов, соскальзывали, но я лез, каждый миг ожидая удара топором. Лез, вдыхая вековую пыль и трухлятину разложившейся от грибка кожи. Вынырнул из тумана, который поднялся уже на три ярда.

Внизу что-то бряцнуло.

«Сноф… сноф!»

Я бросил взгляд вниз и обомлел. Смертоносец лез за мной, оставив, по всей видимости, топор на полу. Лез быстро. Лицо, скрытое равнодушной серебряной маской, взглянуло на меня. Из белого сумрака вырвалась костлявая рука, покрытая отвратительной дряблой кожей, и я едва отдернулся – меня почти сцапали за лодыжку. Безволосое темечко Борка, серое, будто пролежавшая на солнце кость, оказалось слишком хорошей мишенью, и я саданул по нему каблуком ботинка – раз, другой, третий!

Борк свалился на пол. Со звоном отлетела маска. Я мог праздновать частичную победу.

Кви-и-и-ши-и-и…

Ага, победа, как же. Тварь вскочила (я видел только громадный, костлявый силуэт), она не думала о том, что в пятнадцати ярдах справа на первом этаже находится лестница на кольцевую галерею. Признаться, и я не думал об этом, когда пытался вскарабкаться по стене. Прыжок – и вот Борк снова там, где мы закончили первый раунд.

Я отдернул ногу, вцепился в полку повыше, подтянулся. До балюстрады галереи полтора ярда.

Я посмотрел вниз, охнул и изрек непристойность.

Борк был слеп. Лицо-череп, голая кость с круглыми провалами глаз, обнаженными кривыми зубами и заостренным подбородком. Вместо носа был бледный кольчатый хоботок, живший как бы отдельно от хозяина. Он поднялся и уставился на меня круглым отверстием, которое пульсировало, сжималось и разжималось.

«Сноф-сноф!»

Он очень интересно умеет чуять ауры…

Я понял, что хоботок не просто странсмутировавший нос, это орган зрения, который даже в тумане может различить больше, чем обычные глаза.

Демонов, с плотью которых смешали человека по имени Борк, зачали в самых гнусных преисподних Агона.

Взметнулась рука, похожая на ветку умершего дерева. Я вскарабкался на галерею быстрее, чем самый ловкий кот. Если мне повезет, на галерее будут трупы аколитов, у которых кверлинги не додумались забрать оружие.

Я пустился бегом, мимо запертых дверей, мимо балюстрады. Никаких трупов, никакого оружия.

Позади раздалось сопение. «Сноф-сноф», и всё. Ни тебе рева, ни воплей, ни угроз. Сплошное джентльменское молчание. Фатик, сказал я, увеличивая скорость, чтобы добраться до второго спуска с галереи как можно быстрей, этот хрен с горы разберет тебя на кусочки руками-ветками быстрее, чем ты произнесешь «промискуитет первобытного племени пентюхов» (все слова на «п», ревнители стилистики бьются в истерике), а потом сожрет каждый твой кусок, потому что именно это приказал ему сделать безумный узурпатор Тавро Вортиген. Борк с Гродаром, очевидно, соревновались, кто первым доберется до меня в храмовой горе. Борку не повезло, он оказался пленником магов, а вот Гродар прорвался прямо ко мне.

Сколдинг Фрей, Гродар, а теперь еще Охотник Борк. Каждый новый смертоносец оказывается опасней предыдущего. И уродливей. До того гнусные твари, что принуждены носить маски.

В моем мире личинами никого не удивишь – в них ходят прокаженные, или существа, которые стремятся сохранять инкогнито. Разумеется, маски приветствуются не во всех странах, но Охотник Борк промышлял, скорее всего, в границах Империи, и только острая нужда заставила Вортигена отправить ближайшего помощника за море вместе со свитой. Свиту кверлинги перебили, а Борка пленили чародеи Талестры, чтобы… использовать оружие Вортигена против меня.

Кви-и-и-ши-и-и…

Галерея имела два выхода на первый этаж, и я оказался у второго примерно за тридцать секунд заполошного бега. Вспомнилось: именно сюда, наверх, я отступал с Чедааком в облипку, когда вместе с рабынями пытался пробиться из Храма. Давно было дело. И отвратительно было.

«Сноф-сноф!»

Сопение настигало, смешивалось с дьявольским шепотом, сверлящим мою несчастную голову. Я оглянулся – Борк мчался ко мне, черное пятно в сумраке тумана.

Где-то на галерее есть выходы в коридоры Храма, но двери, безусловно, заперты, да и не побегу я по коридорам, где все еще бродят маги – не оставлю своих праведников и утконосую эльфийку. Пока я помотаю Борка по Залу, авось, да и удастся, исхитрившись, сбросить его в пропасть.

Я бросился вниз по лестнице, отметив по пути, что из провала явился синюшный лик Оракула. Он был соткан из странной непрозрачной субстанции, блестящей и текучей, как ртуть, имел два черных глаза без зрачка и радужки, круглый выступ носа, лишенный ноздрей, и некое подобие рта. Он висел в воздухе на тонкой завитой ножке и в целом напоминал творение начинающего скульптора.

К топору!

Лик воззрился на меня, как показалось, с удивлением.

Он всегда повернут к тому, кто принес жертву.

На сей раз это был я.

Лик ждал вопроса.

Прости, дружок, вот конкретно сейчас у меня нет времени. Чуть позже, ага?

Я нырнул в туман, чуя смерть за своей спиной, и ринулся к топору Борка.

Успею – или нет?

Шаги за спиной подсказали: не успею. Борк сграбастает меня раньше, чем я нагнусь и подниму топор. Да черт подери, это уже не смешно!!!

Я снова прыгнул на стену. Человек, мать его, паук!

Борк метнулся следом за мной – ну никакой фантазии.

«Сноф-сноф!»

– Крессинда, топор! – заорал я, карабкаясь вверх, как нашкодивший кот. – Топор!

Бросив руку в нишу, я заграбастал полный кулак пергаментной трухи, паутины и дохлых жучков. И тут меня осенило. Я нагнулся и швырнул жменю грешного праха в рыло Борка. Нет у меня мешочков с «огненной смесью», ничего! Вдыхай, скотина, вдыхай!

Он вдохнул – как Гродар. Вдохнул и чихнул. Резко и сильно. И еще раз. И еще.

Я влупил по его рылу ботинком. Читай ауру кожаной подметки, сволочь!

Смертоносец с именем, похожим на отрыжку великана, разжал руки и, упав, звучно ударился о камень. Я прыгнул следом – обеими ногами на грудь твари. Ва-банк! Все – или ничего. Смерть или жизнь Фатика!

Хрустнуло под подошвами ботинок.

В тот же миг меня столкнула тяжелая рука смертоносца. Я откатился до самого края пропасти и услышал звук, с каким топор врубается в кость. Я приподнялся и увидел, как Борк отбрасывает Крессинду.

Топор Борка – здоровенный, с лезвием в виде полумесяца – увяз в бедре смертоносца на добрую четверть. Борк чихнул – громогласно, и начал выдирать топор. Раздался гнусный скрежет (Крессинда достала до кости), но Борк даже не вскрикнул. Я начал вставать, но понял, что не успею. Что мне конец.

Тут к Борку подлетел Скареди. Паладин не стал играть в доброго малого и ударил ногой в гнусное рыло смертоносца. Имоен вцепилась в правую ногу, Монго – в левую, а Олник что было сил вмазал Борку промежду оных (и ушибся, кстати). Крессинда схватила рукоять топора, пытаясь перебороть дьявольскую силу твари. Мои праведники облепили существо, как муравьи гусеницу.

– За справедливость!

Сбоку налетел Самантий, повис на свободной руке Борка. Тулвар у дверей черного хода визжал что-то непотребное.

Я все-таки встал и, шатаясь, как хмельной, подковылял к Крессинде. Вместе мы, переборов силу одной руки Борка, выдрали топор, который размерами едва не превосходил гномшу. Я схватил его обеими руками, и тут на меня накатило – темнота заволокла взгляд, пчелы в голове устроили шабаш. Сквозь тьму я услышал крики моих праведников. Олник бесконечно орал «Эркешш махандарр!», Крессинда визжала совершенно по-женски. Вопли Имоен, Скареди и Монго смешались. Я стоял и шатался, мне хотелось звучно проблеваться и прямо тут, на камнях, устроиться спать. Часов на десять, не более.

Борк начал деловито хрустеть костями. Чужими костями. Костями моих спутников. Многоголосый вопль поднялся к потолку.

Яханный фонарь!

Я разогнал тьму, поднял топор, который весил примерно сто тысяч фунтов, и обрушил на грудь смертоносца. Хряск костей. Я ударил еще дважды. Четвертый удар не получился, ибо Борк перехватил топорище и попытался выкрутить его из моих рук. Смертоносец распластался подо мной, похожий на скелет с лохмотьями плоти – так выглядела теперь его хламида, сквозь дыры в которой проглядывали выпуклые кости. Хоботок все еще шевелился, панически дергался, выгибался. Самантий обрушил на него каблук сапога. Борк захрипел от боли и разжал пальцы. Отлично! Как говорил один знакомый убийца, втыкая нож в жертву – «Без боли нет победы».

Истину глаголил!

Я взялся за топор двумя руками и начал рубить Борка, как заправский дровосек. Тварь имела плотные кости. Я рубил, а она дергалась и сопротивлялась, даже когда Самантий наступил каблуком на тонкую сморщенную шею.

Наконец я отрубил правую ногу, затем – левую, затем – руку. Крови почти не было, да и та растеклась по камням маленькими почти черными лужицами с отвратным запахом.

Шепот гулял в моей голове, наполняя ее безумием. Я оттолкнул Самантия и примерился отрубить Борку голову.

– Не нужно… – сказала тварь голосом пятилетнего ребенка. – Нет, нет, оставь!

Святые небеса!

Я ударил топором ровно три раза – до того плотный хребет был у чудовища, и пинком спровадил голову в яму Оракула, а затем сбросил туда все еще трепыхающееся тело.

Затем безумие схлынуло. Я взбежал по ступенькам до середины лестницы. Синий лик взирал на меня с очевидным изумлением. Не знаю, видел ли он нашу схватку сквозь туман, но что-то, очевидно, его задело.

– Моей женщине отпущен месяц жизни. Как спасти? Можно спасти? Говори?

По лику проходили волны. Туман, густея, почти захлестнул черную дыру рта.

Раздался глухой, безжизненный, равнодушный всему живому голос:

– Другой эльф… Ты вытянешь из него жизнь своей жены. Он будет рядом, когда потребуется.

– Кто?

Это был уже второй вопрос, лик растаял. И возник снова – Оракул принял душу Охотника Борка! Видимо, тварь была настолько живуча, что рухнула в пропасть с бьющимся сердцем. Ну а что по частям – так извините, так вышло.

Я открыл рот, чтобы задать второй вопрос, но меня опередили.

Виджи! Она очнулась, я видел в тумане на полу тонкий силуэт. Она спросила что-то на эльфийском, выкрикнула тонко, пронзительно, как раненая птица.

Лик ответил.

На эльфийской дивной речи, будь она неладна трижды три раза.

Я ни хрена не понял.

Виджи снова опала на камни, и лик растаял.

Черт! Черт! Черт!

Шепот разразился глумливым хохотом. Я спустился вниз и с помощью топора Борка одержал верх над дверью черного хода.

Имею топор – готов путешествовать, да?

Под безумный яростный шепот, раздиравший наши головы, мы выбрались из Храма тем же путем, каким в него вошли. Топор Борка я зашвырнул в яму Оракула. Это было тошнотворное оружие.

* * *

Мы ковыляли вниз, несли покалеченных Борком, пыхтели, потели, торопились (Монго стонал на закорках Крессинды, а Скареди – на закорках Самантия, я же нес Виджи, без конца вглядываясь в ее искаженное гримасой лицо), а над головой сгущались тучи смерча – точного близнеца того, что поглотил Ридондо. Мы успели спуститься до того момента, как из смерча принялись выстреливать молнии. Спустились, чтобы обнаружить, что повозки исчезли.

Маги умыкнули все наше имущество, включая мой гарем и деньги Фаерано.

И было кое-что еще, что меня встревожило.

Улепетывая, мы увидели труп Гродара и грязно-серое пятно, оставшееся от чорона.

Однако труп Альбо пропал.

Варвар, если дверь закрыта, ломись в окно.

Если окно слишком узко – попробуй выбраться через дымоход.

Если ты застрял в дымоходе, значит, дальше хода нет.

6

Ну и скажите теперь, что такое – настоящий герой? Уничтожитель чудищ? (Парочку монстров я и правда уничтожил.) Ниспровергатель злодеев? (Ниспроверг – было дело.) Освободитель красавиц? (Кто сказал, что Виджи – красавица по общепринятым меркам?) Человек, который добровольно воздерживается от выпивки? (Тоже хрень – от выпивки меня «избавила» богиня.)

Банально, все банально.

Герой – это человек, который принял обязательства помочь своим искалеченным спутникам. И плевать, что спутники кормили его разваристой лапшой всю дорогу, использовали как приманку для убийц, чтобы отвлечь внимание от отряда, в котором находился истинный наследник Империи. Что эльф, которого я спровадил в пропасть, решил отравить лошадей, дабы задержать отряд-приманку, привязать его к Сколдингу Фрею, нацеленному на убийство старины Фатика. Гуманные эльфы! Высокие отношения!

Эльфы не лгут, да-да, разумеется. А вот полукровки эльфов – лгут и не краснеют!

А сейчас я, высокий (в духовном смысле) герой Фатик, чьи подвиги будут воспевать нетрезвые потомки, по вечерней зорьке вместе с говорливым гномом иду нанимать повозку. Голова моя лопается от боли, расцарапанные о камень пальцы и локти саднят, раненое плечо токает, в душе все кипит и клокочет.

Однако – по порядку.

* * *

Маги сперли наши фургоны. Нам пришлось удирать от чуждого на своих двоих. (Кто-то, я не скажу кто, ибо не отличаюсь склонностью к распространению сплетен, драпал на четвереньках, завывая о царском неудовольствии.)

У меня сложилось впечатление, что смерч выпустил нас.

Смутно помню, как мы бежали, а камни под ногами вспыхивали красным от молний. Мы волокли на себе покалеченных Борком, земля стонала и вздрагивала, а затем – так мне показалось – пошла волнами.

– Боги, начинается! – взвизгнула Крессинда, окончательно утратив весь надуманный лоск Жрицы Рассудка.

– Вперед и не оглядываться! – гаркнул я (разумеется, оглянувшись). Виджи на моих руках вздрогнула и застонала протяжно.

И правда, началось.

Земля раскачивалась, я качался следом за ней, рискуя уронить Виджи.

Назад я более не смотрел, разнузданной бранью подгоняя братство хранителей Фатика М. Джарси.

Смерч творил вакханалию разрушения, засасывая в ненасытную утробу часть плоти моего мира.

Началось и кончилось, с пронзительным свистом и горячим ветром, ударившим в наши спины.

Как и в прошлый раз, я ощутил, что меня внимательно разглядывают сверху.

От храмовой горы не осталось и следа. На ее месте теперь красовалась каверна, уходящая в непроглядную тьму. Гладкие края, почти идеальный круг, дыра в бесконечность. Хаос выел кусок моего мира, не спрося на то разрешения Фатика. Город у подножия тоже был уничтожен. От нас до края дыры было ярдов пятьсот – промедли мы внутри горы еще немного, и остались бы от нас только дурацкие воспоминания, слезливые мемуары и скучные записки.

Стена каверны, освещенная заходящим солнцем, напоминала слоеный торт. Почва. Камень. Снова камень – но уже другого цвета, и так до тех пор, пока все не растворяется в первобытной подземной тьме. Во все стороны от каверны паучьими лапами разбежались трещины, и ближайшая оканчивалась у подножия нашего холма.

Глядя на это непотребство, я подвел краткий итог.

Бог-в-Себе похищен. Мир, если верить словам Лигейи-Талаши, обречен. С какой скоростью чуждое будет вертеть в нем дыры, надо будет уточнить у богини. Надеюсь, она явится ко мне во снах. Только спать мне уже не хочется. Хочется лечь и сдохнуть. Это бы разом решило все проблемы.

Мы находились примерно на середине пологого спуска, ведшего в храмовую долину. Собрав остатки сил, я завязал Монго глаза и велел всем подняться повыше, с целью затеряться среди кустарников.

Предосторожность, если надумают вернуться маги. Перспектива сражаться с кверлингами и моим братом-зомби меня не прельщала.

Один день из жизни Фатика! Хотите хорошо провести время? Спросите меня – как!

Мы нашли лощину, по дну которой протекал ручей. Тулвар после живительных пинков набрал олеандровых дров, мы вскипятили на них чай, надышались ядовитым дымом и умерли.

Ну ладно, никаких дров царь, разумеется, не набрал, да и чайник у нас свистнули. По сути, мы остались только с тем, что на нас было. Ни денег, ни оружия. Выжить любой ценой, Фатик!

М-да, уж это я умею – и в тундре, и в тайге, и даже в борделе без денег. Главное, чтобы никто со мной не одичал, пока я буду блуждать по пустыне.

Для начала я разобрался с травмами праведников: наложил лубки на переломы, перемотал полосками ткани, оторванными от наших одежд (и надежд, увы, тоже). Навыками костоправа я владел, совмещал отломки костей умело, а что до стонов и воплей, то опыт научил меня сохранять спокойствие, пока я обрабатываю чужие не смертельные раны.

Борк мастерски крушил конечности и ребра. Скареди досталось сильнее всего – смертоносец сломал ему плечо правой руки и ключицу левой. У Имоен пострадали два ребра и запястье левой руки. Фальшивый наследник – да-да, я имею в виду Монго – долгое время не сможет действовать правой рукой. При случае нужно посоветовать ему работать левой, и плевать на волосы, что густо покроют ладонь. И дышать ему будет больно, пока не срастется ребро. Легче всего отделалась Крессинда – Борк выбил ей большой палец на руке, коий я запросто вправил. Синяк на пол-лица гномша не считала чем-то серьезным. Олник и Самантий не пострадали. Тулвар… этот бесполезный хмырь только криком поддерживал нашу схватку.

Далее я закрыл спиною солнце и открыл совещание. Однако сперва отвел Монго на тридцать футов вниз и связал по возможности аккуратно.

– Извиняй, уши чародеев, так нужно.

Он не протестовал. Он при всем желании не смог бы вымолвить и слова, так как я заткнул ему рот, чтобы он случайно не сказал ничего чужими устами.

Имоен попыталась замолвить за него словечко, но я пообещал сломать ей второе запястье.

– Он – шпион магов. Хороший человек, признаю, но шпион. Я не хочу, чтобы через Монго чародеи услышали наш разговор. Будет так, как я сказал.

Разумеется, я знал, что Имоен все поведает Монго. Но в этом случае маги будут доверять моим словам больше, чем если бы я распинался прямо перед их шпионом.

Я вернулся к лощине, забрав с собой Имоен. Виджи продолжала спать. Я пристроил ее в тени деревьев. Скоро ночь, укрыть ее нечем. Накормить – тем более. Мы голодранцы. Закономерный итог всех искателей приключений.

Я обвел всех взглядом и заговорил.

* * *

Нет ничего хуже обвинений после того, как раскрылся обман. Ты или принимаешь его и уходишь, или начинаешь обвинять, начинаешь беситься, изливая тонны филиппик в лицо обманщика. В худшем случае ты пытаешься мстить.

Я не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Я просто подытожил наше положение, не прибегая к скользким уловкам. Я рассказал все без утайки, осветил дела с Оракулом и Богом-в-Себе. Коснулся версий Талаши и Альбо, пророка Гритта-миротворца, заметив, что склоняюсь больше к версии богини. Да, я говорил в том числе и для ушей магов Талестры – пусть знают всю подноготную, теперь уже терять нечего. А узнав нюансы и истинную природу Бога-в-Себе, они, возможно призадумаются, сделают определенные выводы, которые позволят мне – при определенном стечении обстоятельств – с ними договориться.

Бесполезные надежды. Но попытка – не пытка, верно?

Ахи, вздохи, шепоты и бессвязные восклицания я опущу. Все пересуды – тоже. Раздавив праведников вестью о скорой гибели мира, я взял быка за рога и узнал, кто же, в конце концов, отравил лошадей в таверне (вопрос этот не давал мне покоя).

Оказывается, лошадей отравил принц с именем, похожим на кваканье лягушки. Это, значит, чтобы как следует задержать подсадных уточек для погони из Харашты. Ах ты ж гребаный…

В какой-то момент самообладание оставило меня, и я начал расхаживать вдоль ручья, размахивая руками и бросая словесные перлы, в которых преобладали верблюжьи ерки, кошачьи тестикулы, яханные фонари и прочие чудеса моего мира. Затем я увидел, что добрая фея проснулась от воплей и наблюдает за мной вполглаза.

Я сбавил тон и взял себя в руки.

– Отлично. Я принял решение. Мой контракт выполнен, и я свободен. На мир мне уже плевать, на брата-предателя тоже. Я беру в охапку свою супругу и еду в Витриум, к эльфам, это не женский монастырь, где мне всегда рады, но тоже неплохо. Оракул сказал, что я смогу избавить свою жену от проклятия с помощью другого эльфа, а эта синяя морда, насколько мне известно, не лжет. Имоен, Монго, Скареди – продолжать путь вы не сможете по очевидным причинам. Я найду место, где вы залижете свои раны… и средства, которые позволят вам с комфортом находиться в этом самом месте. Даю слово Джарси.

Я поймал вопросительный взгляд Самантия и хитро подмигнул – мол, не верь всему, что слышишь, старый прощелыга.

Тулвар ахнул.

– Ты же обещал вернуть мне тело, гнусный негодяй и трижды гнидозвон Фатик! Как мне жить с этими грудями и без екра, скажи?

Я пожал плечами и скорчил подлейшую рожу.

– Мало ли что я обещал. Хочешь – вали отсюда и закончи жизнь в портовом борделе. Хочешь – оставайся со мной. У эльфов тебе, по крайней мере, не придется работать. Мне за Оракула обещан немалый гонорар. Даю слово, я разделю его с тобой.

– А…

– Теперь заткнись, я еще не все сказал. Для начала нам потребен фургон, чтобы отвезти раненых в ближайший город. У кого-то есть припрятанные деньги? В противном случае мне придется идти на большую дорогу и добывать средства на фургон действиями подлыми и преступными.

Молчание. Ясно.

Э-э-эхх, нищеброды!

Внезапно меня дернули за штанину. Олник.

– Я… Фатик, у меня есть немножечко денег…

– Немножечко?

Бывший напарник склонил голову – багрово-красную от ожога.

– Ну-у-у… у меня в поясе три хараштийских золотых реала.

Я сдавленно зарычал.

– Хочешь сказать, когда мы сидели без гроша… когда я снес в ломбард свой топор… когда последний кусок черствого хлеба вырвали из наших рук эти эльфы…

Олник хитро прищурился.

– Вот ты сейчас на меня орешь, а я приберегал деньги на самый черный день. И вот этот день наступил. Так почему ты орешь, если прав – я?

Не найдя слов для атаки, я повернулся к Виджи, но добрая фея сделала вид, что погружена в глубокий сон.

* * *

И вот в сопровождении гнома я иду к ближайшему городу за фургоном. Память у меня хорошая, я могу воссоздать перед глазами карту Облачного Храма и окрестностей. Вернее – теперь уже только окрестностей, без всякого Храма. Ближайшее местечко в девяти милях. Девять миль по закатному солнцу – красному и без меры горячему.

Не успели мы пройти и четверти мили, как из кустов на дорогу выскользнула добрая фея. Она была смертельно бледна, под глазами залегли круги.

– Фатик!

– Да, Виджи?

– Все, что ты сказал там…

– Разумеется, ложь. Имоен передаст мои слова Монго, а именно Монго – шпион чародеев. Дальше, я думаю, пояснять нет смысла. Я планирую двигаться в Талестру и взять магов внезапностью… Ну, или хотя бы испугать их до полусмерти зверской рожей. Бога-в-Себе и маску Атрея я должен у них отобрать, брата и всю его шатию, включая Джальтану – освободить. А еще я должен спасти тебя.

Виджи молча зашагала рядом со мной.

Когда я начну бой против всего мира, она встанет за моей спиной и будет подавать стрелы, не спрашивая, сколько денег у меня в кошельке.

Редкая порода женщин.

Варвар, помни: иногда терпеть полезно.

7

Иная порода женщин встречалась мне гораздо чаще. Более того, сейчас, подскакивая и немилосердно скрипя, битый жизнью и временем фургон (два золотых реала, хриплые торги с дракой) нес меня по ночной дороге именно к такой дамочке.

Еще один призрак былого. Не слишком скверный, скорее – поучительный. Я надеялся, что он, вернее конечно же она, по-прежнему заведует в Ирнезе кредитной конторой. Немного унижений, и я получу деньги, которые помогут сбагрить моих праведников, закупить оружие и выдвинуться в сторону Талестры.

Немного? Как обычно, я ошибся.

Два дня путешествия до границы с Одирумом прошли скверно. Я устал, мои праведники, вповалку лежащие на устланном соломой дне фургона, стонали. Каргрим Тулвар выл и жаловался на приход месячных – как и всякий мужчина, месячными он был недоволен. Дважды нам попались лагеря беженцев из Селибрии – растерянные люди, серые лица. Я боялся, что Ирнез, всполошенный слухами о чуме, которые распустил мой брат, дабы посеять смятение в рядах защитников Храма, закроет свои ворота, и потому подгонял дохлых лошаденок.

Монго я транспортировал, завязав ему глаза. Приходилось надзирать за ним постоянно и не распространяться о том, куда именно я везу отряд. Тулвар и Самантий, знавшие Дольмир, были предупреждены не трепаться о возможном направлении нашего движения.

Самантий постоянно вспоминал свое заведение и кипел жаждой мести.

– За сковородку они мне ответят! – повторял он. Фальтедро и правда не стоило отбирать у Самантия последнее, что осталось от постоялого двора.

Питались мы полбой и сухарями, запивая эту радость кипяченой водой. От такой пищи я хотел выть на луну.

Талаши не пожелала явиться мне во снах. Возможно, потому, что спал я с Виджи – а Талаши хотя и была богиней, тем не менее оставалась женщиной.

Я ехал и размышлял, Виджи обычно сидела рядом со мной, молча смотря вдаль и изредка сжимая мое запястье тонкими, но необычайно сильными пальцами. Когда она уходила в фургон, место на облучке занимал гном, прятавшийся таким образом от Крессинды.

Пару раз я пытался подступиться к Виджи с вопросом о том, что она такое спрашивала у Оракула. Оба раза меня проигнорировали. На вопросы о Митризене также не последовало ответа.

Я ехал и размышлял. Я подбивал общие итоги. По ним выходило, что старина Фатик М. Джарси проиграл почти все, что можно, и сейчас, собрав остатки средств, готовится сделать финальную ставку. Выигрыш, как водится – это жизнь. При этом не только моя, но и всего мира. Однако закавыка в том, что провал Оракула уничтожен, значит, врата в верхний мир потеряны. Как мне поступить теперь? Положим, я отберу у магов и маску, и Бога-в-Себе. Но что я буду делать дальше? Без Источника Воплощения Бог-в-Себе – ничто, или, во всяком случае, ничто в моих руках. Фальтедро обещал, что с помощью нового союзника и зерна нерожденного бога маги Талестры смогут наложить на мир крепи, которые удержат его от распада. Если же я отберу зерно – то обреку мир на гибель.

Закавыка. Нестыковка. Засада. Нерешаемо без советов богини или такой же компетентной личности.

Как водится, я решил во всем разобраться на месте. Во всяком случае, я должен забрать у магов то, что им не принадлежит – моего брата, Джальтану и прочих из первой команды. И маску. Ее обладатель становится, по сути, бессмертным, а бессмертие в мире смертных, одержимых страстями, приводит к быстрой деградации и сумасшествию. От мысли, что моим миром будет править кучка бессмертных (и, в перспективе, душевнобольных) магов мне становилось не по себе – если так случится, мой мир быстро станет филиалом Агона, куда творец заключил сбрендивших от бессмертия эльфов.

Маску нужно отобрать любой ценой.

Дело, в общем, было за малым – добраться до Талестры, проникнуть в Тавматург-Академию и навести там шороху. Просто? Еще бы! Любой план выглядит просто на бумаге – не говоря уже о планах, которые складываются в голове.

Для того чтобы проникнуть в закрытую часть Академии, нужна команда профессиональных преступников – абсолютно отмороженных личностей. Пока из таких личностей у меня был только я сам. Но один в поле не воин, а на команду необходимы средства, которых у меня, разумеется, нет.

Оставалось надеяться, что Вирна будет на месте. Призрак прошлого…

* * *

Есть такая порода женщин, которые оценивают привлекательность мужчины исключительно по толщине его кошелька. Однажды в молодости я задержался в Ирнезе, проматывая свою часть гонорара. Я не умел тогда разбираться в женщинах (лукавлю – и сейчас у меня с этим плохо), и Вирна показалась мне богиней, в которой сосредоточились все женские достоинства. Ласковая, игривая, без меры страстная, о, какой же она была! Любовь, чувства, Фатик развесил ослиные уши.

Как часто мы принимаем грааль скверны за средоточие света…

Любовь и страсть Вирны начали слабеть по мере того, как худел мой кошелек. Дальше, думаю, разжевывать нет смысла? В конечном итоге старине Фатику дали отставку. Самое мерзкое, что ее любовь была искренней – я ощущал это в полной мере.

До тех пор, пока я тратил на нее деньги.

Отношения обогатили мой опыт и прибавили ранней седины на висках. Хорошо, что заикаться не начал. Но страдал, о да, молодой и глупый болван, как же я страдал! Я убрался из Ирнеза под покровом темноты, пьяный, в слезах и соплях, подгоняя лошадь, и гнал до самой Семеринды, где нанялся простым матросом на корабль и уплыл в Харашту.

Деньги были фетишем Вирны, мужчины с деньгами – ее страстью. К несчастью, она, как нередко случается у южан, быстро расплылась, и, превратившись в крупную девочку с усами, больше не могла привлекать мужчин с соответствующими средствами. Карьера куртизанки не задалась. Тогда она организовала ссудную контору, которой пользовались в том числе и кое-кто из Джарси. Я узнал об этом лет через пять, когда она через одного из Джарси передала мне привет. Нашего брата она всегда охотно ссужала деньгами, поскольку мы скрупулезно платили долги. Позднее, бывая в Ирнезе, я не раз и не два порывался заглянуть к Вирне, но всякий раз что-то останавливало меня. По-моему, это были усы.

Утром третьего дня, хмуро любуясь на пятьдесят оттенков серого рассветного неба, я подъехал к воротам Ирнеза. К закрытым воротам. Стражи были осведомлены о чуме. Они заглянули в фургон, где осмотрели моих праведников на предмет бубонов. Скрипя зубами, я заплатил припрятанный золотой, чтобы избавиться от докучливых расспросов о ранах и переломах. Вдобавок я выторговал немного воды и пищи и место у крепостной стены на два часа.

Поставив фургон в тени и велев Самантию надзирать за Монго, я в сопровождении гнома отправился на поиски конторы Вирны. Не прошло и минуты, как с другой стороны неслышно возникла Виджи – без моих напоминаний повязавшая голову платком, чтобы скрыть светлые волосы и острые уши. Словно маленькая девочка, она нашарила мою руку и крепко ее сжала.

Примечания