книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Вадим Саралидзе

Легенда о Коловрате

О светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!

Отсюда до угров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев, до немцев, от немцев до карелов, от карелов до Устюга, где обитают поганые тоймичи, и за Дышащее море; от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы – то все с помощью Божьею покорено было христианским народом, поганые эти страны повиновались великому князю Всеволоду, отцу его Юрию, князю киевскому, деду его Владимиру Мономаху, которым половцы своих малых детей пугали. А литовцы из болот своих на свет не показывались, а венгры укрепляли каменные стены своих городов железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что они далеко – за Синим морем. Буртасы, черемисы, вяда и мордва бортничали на великого князя Владимира. А император царьградский Мануил от страха великие дары посылал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не взял.

И в те дни – от великого Ярослава и до Владимира, и до нынешнего Ярослава, и до брата его, Юрия, князя владимирского, – обрушилась беда на христиан…

Слово о погибели Русской земли

Глава первая

Ай да снежок нынче выпал! Хорош выдался януарий лета 6731![1] Так и скрипит под копытами поджарых коней и полозьями небольших санок. Любо-дорого слегка покачиваться в седле, словно ты уже настоящий, взрослый гридь из старшей, а не из мизинной дружины, слегка уставший, но все равно собранный и в любой миг готов отразить нападение степняков! Хотя – чего им тут делать, степнякам, среди рязанского леска? С половцами мы давно задружились, мордву тоже усмирили… Владимирцы нынче тоже друзья, а новгородцам тут делать нечего…

Но все равно высматриваешь супостата за каждой заснеженной ракитой, и рука сама ложится на рукоять булатного меча.

Так и ехал Евпатий, молодой сын рязанского боярина, Льва Романовича, гордый, что доверили ему в этот раз настоящее оружие, – пара отличных острых клинков, недавний отцовский подарок, висела у него на поясе, а светлые внимательные глаза то и дело зыркали из-под косматой волчьей шапки на старших товарищей-ратников: так же он удал и грозен, как они? Так же крепко и ладно держится в седле своей пегой кобылки? Так же готов сразить любого врага? Евпатий насупил брови, придавая своему лицу суровое выражение, и направил лошадь в голову отряда, который вел отцовский друг, Ратмир, опытный дружинник, из старших, младший брат рязанского воеводы, тысяцкого Добромира – друга и соратника Льва Романовича. Ратмиру в отряд и отдал боярин любимого сына, чтобы понабрался молодой гридь ума-разума и науке военной обучался.

Небольшой отряд еще утром отправился из Рязани в Муром, сопровождая ценный груз, – в широких санях, запряженных гнедой парой, укрытая теплыми медвежьими шкурами, ехала Настенька, старшая дочь знатного купца рязанского, Родиона Волкова. Везли девицу в Муром на смотрины к важному жениху – боярскому сыну. Не поскупился купец на добрую охрану для любимой своей кровиночки – в отряде ехали и княжьи дружинники, и боярские ратники из Мурома, все как на подбор – воины смелые и могучие, иней серебрит им бороды, а низкое зимнее солнышко играет на шеломах с высокими шпилями. Только и слышно в притихшем лесу, как скрипят подпруги да кони похрапывают.

Евпатий поравнялся с санями и, гордо приосанясь, поехал рядом. Настеньку он сызмальства знал – дворы их были по соседству, и были они вечными товарищами в детских еще играх. Что же, пускай теперь посмотрит – не на сопливого босоногого мальчонку, а на воина, настоящего взрослого ратника. Евпатий нахмурился пуще прежнего и невзначай положил руку на рукоять меча. В ответ из саней послышался заливистый девичий смех. Евпатий с досады поджал губы и посмотрел на Настеньку. Та, зарывшись в медвежью шубу по самые голубые яркие глазки, озорно глядела на друга детства. Молодой дружинник обиженно отвернул нос и принялся внимательно осматривать ельник – не спрятался ли где разбойник. Не обнаружив никакой опасности, он хмыкнул и ударом пяток в бока направил норовистую пегую кобылку на широкую лесную прогалину, чуть в стороне от санного пути. Некоторые дружинники с интересом проводили его взглядом.

Евпатий остановил лошадь, опасливо переступавшую по хрупкому насту, и сделал плечами движение, словно собираясь размяться. Парень украдкой глянул в сторону саней, убедился, что Настя внимательно смотрит на него, и, глубоко вздохнув, одновременно извлек из ножен оба меча. Среди отряда послышались насмешливые переговоры и гогот, кто-то крикнул:

– Давай, Евпат! Покажи удаль! Закрути петли!

– Заплети заплетушки!

Остальные поддержали его одобрительным ревом. Евпатий остановил дыхание и принялся раскручивать мечи, описывая в морозном воздухе широкие восьмерки. Молодой воин, словно в трансе, глядя пристально перед собой, все ускорял и ускорял движения, сияющая на солнце сталь звонко гудела. Быстрее и быстрее, теперь он был окружен, словно серебряным коконом, стремительно мелькавшим булатом. Казалось, что в каждой руке у сына воеводы была дюжина мечей, каждым из которых он рисовал вокруг себя солнечный круг. Лошадь замерла, в испуге навострив уши. Среди ратников стоял гомон, кричали «То-то крутится, как коловрат!» и гулко стучали мечами в щиты. Даже Ратмир, незаметно ухмыляясь молодецкой удали, в полглаза поглядывал на данного ему в обучение молодого дружинника.

Но сам Евпатий всего этого не видел и не слышал, среди мелькания клинков ему неожиданно ярко вспомнился отец. Как тот первый раз обучал его рубиться двумя руками разом. Лев Романович, опытный воевода, любимец старого князя, в рубахе, расстегнутой на могучей груди, чтобы потешить сына, играючи подкидывал в воздух пару тяжелых прямых мечей, ловил их и принимался раскручивать, рисуя сталью смертоносный узор. Он легко управлялся с оружием, словно играл с парой веревочек. Руки опытного бойца, привыкшего рубиться и один на один, и один на дюжину, чувствовали сталь клинка, как свое продолжение. Евпатий стоял, опершись на свой деревянный тренировочный меч, и открыв рот смотрел на отца. Тот улыбался в ответ, показывая крепкие белые зубы, и поучал сына, сопровождая каждое слово взмахом меча:

– Секи с родного плеча и чтоб от плеча до бедра прорубил, а меч своим ходом и вернется к шуйце, и руби дальше, чтоб неповадно было, а если вдруг и уклонился от удара – ты в голову секи, да следом – от макушки до земли самой! А рука сама поведет, коли не зажмешься. Плечи расслабь, а силу удару телом давай! Ногами не стой как вкопанный! От живота идет движение, от жизни, волною. Поймешь это – и в сече обоерукому воину цены не будет.

Ну, теперь пригодится отцовская наука! И в руках уже не скомороший деревянный меч, а пара отличных острых клинков. Ну, теперь напади какой враг – уж он-то!.. В этот момент кобылка вздрогнула и попятилась, неудачно споткнувшись об скрытый под снегом корень. Евпатий качнулся в седле, но, чтобы удержаться от падения, ему пришлось бросить один из мечей и схватиться за уздечку. Лошадь попятилась задом и несколько раз взбрыкнула, а брошенный меч описал в воздухе широкую дугу и воткнулся в сугроб, саженях в пяти дальше по прогалине. Евпатий, краснея от досады, но виду стараясь не подавать, подобрал оружие, убрал оба меча в ножны и под дружный смех воинов вернулся к отряду.

Ратмир слегка обернулся и махнул Евпатию рукой в кольчужной перчатке. Юноша торопливо догнал старого дружинника и поехал рядом. Ратмир пригладил русую с проседью бороду, хмыкнул и обратился к подопечному:

– Ловко ты научился с двумя мечами управляться, ловко. Только смотри, уши себе не отсеки ненароком, а то за что тебя Лев Романыч будет таскать, когда в Рязань вернемся? – он хлопнул парня по плечу. – И бросай ты эти увертки! Нам твоя обоерукость с двумя мечами без надобности, щит да меч – твоя обоерукость! Вот что, Евпатий, мало только удальство свое показывать, нужно еще и службу свою знать. Ты же поставлен Настю охранять, верно? Так скачи быстро к саням и ни на шаг от нее больше не отходи!

Евпатий виновато кивнул отцовскому другу и развернул лошадь, выискивая глазами запряженную в сани пару. Ратмир посмотрел ему вслед и улыбнулся. Сыну боярина от роду было двенадцать лет, любого другого мальчишку таких лет и на выстрел бы не подпустил к дружине. Но Евпатий был и ростом не по годам высок, и ума хватало, а на мечах рубиться он учился, еще когда его ровня без штанов в гуделки играла. А главное, не мог не уважить верного товарища по ратным делам, Льва Романыча. Больно тот хотел сына сызмальства в дружину отдать, обучить порядкам и не в меру буйный норов немного остудить. А где найдешь рубаку опытней и у дружинников почетней, чем Ратмир?

Евпатий пристроил лошадь идти вровень с санями и заносчиво глянул на Настю. Однако вместо насмешки он неожиданно увидел серьезный и внимательный взгляд светлых глаз. Девушка дала ему знак подъехать поближе и сказала так, чтобы он один слышал:

– А мне понравилось, как ты с двумя мечами управляться умеешь, красиво! Точно – Коловрат! И зря они смеялись. Я же видела, ты не виноват был, это лошадь оступилась.

И добавила уже своим обычным голосом, звонким и насмешливым:

– А у меня и плата для ратника есть – за охрану. Наклонись-ка поближе!

Евпатий послушно свесился с седла, и Настя, потянувшись из саней, надела ему на голову тяжелый душистый венок из елового лапника, которым было выстлано дно саней. Молодой дружинник буркнул благодарственное слово и, поспешно отвернувшись, принялся деловито копаться с ослабшим седельным ремнем, наклоняясь пониже, чтобы Настя не разглядела его смущенную, довольную улыбку.

Ратмир, во главе отряда, вел спокойную беседу со своим десятником, Пересветом. Пересвет, здоровенный молодой детина, небывало широкий в плечах, поправил за спиной тяжелый боевой топор, поскреб рыжеватую бороду и продолжил мечтательным тоном прерванный разговор:

– А воздух-то тут какой по морозцу-то! Чисто благодать Божья, а не воздух. А в такую погоду всего больше любили на речку бегать, с ледяной горы кататься. Летишь вниз, как стрела, ветер в ушах свистит, а как доедешь – полная пазуха снега. Да…

Пересвет внезапно помрачнел, вглядываясь в темный еловый бор, после поворота обступавший дорогу крутыми, покрытыми снегом кряжами.

– А теперь говорят, в тех местах конников чужих видели.

– Каким чужакам здесь быть? – спросил старший дружинник.

Пересвет покачал головой и бойко продолжил:

– То есть безбожные моавитяне, их же никто ясно не знает, кто они, и откуда пришли, и каков язык их, и какого племени они, и что за вера их. И зовут их татары. А иные говорят – таурмены, а другие – печенеги. Пленили они ясов, обезов, касогов и половцев безбожных избили множество, а теперь дошел и до нас черед… (Пересвет цитирует Повесть о битве на реке Калке, это анахронизм, но отражает рассуждения современников Евпатия об ордынском нашествии. Отметим, слово «монголы» или «ордынцы» в летописи не используется, на Руси и в Европе монгольских захватчиков именовали «татарами», что некорректно, но отражает язык эпохи средневековья. Автор будет придерживаться исторической достоверности, описывая речь персонажей.)

Ратмир в ответ нахмурился и пустил коня шагом.

– Молчи, накликаешь еще…

Старый дружинник сплюнул в снег и прищурился. Впереди, над оврагом, по дну которого проходила дорога, упала огромная вековая ель и теперь лежала с вывороченными могучими корнями, как верхняя балка великанских лесных ворот. Не нравилось Ратмиру это место. И тишина какая-то нехорошая, и птицы вспорхнули вдруг, словно зверя испугались. Только нет тут никакого зверя. Недобро тут все. Ратмир, не спуская глаз с узкого прохода в овраге, остановил коня и поднял правую руку. Отряд замедлил ход. Среди дружины пробежал беспокойный ропот, но почти сразу настало тревожное молчание. Ратники, озираясь по сторонам, ощупывали рукояти мечей и топоров.

Такое же молчание царило и в ельнике наверху, по краям оврага. Предводитель монгольского отряда, судя по поясу из нефритовых пластин и яркой изумрудной серьге в мочке уха, был из богатого и знатного рода. Несмотря на свою молодость, отсутствие бороды, усов и боевых шрамов, багатур спланировал засаду с хитростью степной лисы. Он еще раз осмотрел солдат. На поваленном над дорогой дереве неподвижно замерли воины, сжимая в руках короткие кривые луки и сеть с привязанными по краям камнями. Лучники сидели вдоль всей дороги, присыпанные снегом и накрытые ветками. В бору, с обеих сторон дороги, притаилось еще с полсотни воинов. За камнями на повороте ожидал сигнала отряд пехоты, еще один сейчас должен был заходить всадникам в тыл.

Чуть в стороне, на возвышении, за ними наблюдал всадник в роскошном шелковом халате поверх шубы и мягком панцире – хатангу деель, с листовидными оплечьями и металлическими пластинками. Старейшины, окруженные нукерами-телохранителями, – сегодня они увидят славу монгольского оружия, они будут довольны молодым сотником-джагуном.

Воин неотрывно, щелками глаз на неподвижном лице, следил за приближающимся отрядом. Впереди ехали могучий седобородый ратник и рыжий здоровяк с огромным топором за спиной. Рыжий что-то оживленно рассказывал своему спутнику. Внезапно один из монголов на склоне поежился и глухо чихнул в рукав. Стая черных птиц испуганно взмыла из придорожных кустов и, сделав в воздухе петлю, с криками унеслась за верхушки елок. Седобородый сразу же насторожился и остановил отряд. Урусы всполошились и схватились за оружие. Сотник недовольно сжал тонкие губы. Нужно запомнить воина, поднявшего шум, и вечером сломать хребет за его глупость. Нужно было атаковать немедленно. Монгол сделал знак открытой ладонью.

Нукер, стоявший поблизости, кивнул и резко поднял в воздух высокое древко с маленьким черным флажком. Мгновенно весь овраг пришел в движение, как ожившая муравьиная куча. Из ветвей поваленного дерева и с краев лесистой расщелины на рязанцев обрушился ливень из стрел, одновременно со склона заскользили желтолицые пехотинцы в легких доспехах, вооруженные саблями и короткими копьями.

Воин, ехавший рядом с Пересветом, внезапно захрипел и упал. Из его горла торчало черное оперение короткой стрелы степняков. Пересвет чертыхнулся, закрываясь щитом, в который сразу же застучал стальной град, и заревел во всю силу легких:

– Засада! Поднять щиты!

Дружинники сгрудились в кучу, не зная, откуда ожидать атаки. Вокруг ржали и падали раненые лошади. Ратмир ревел, отдавая приказы. Вражеские пешие воины навалились на ратников с обеих сторон. Пересвет взмахнул топором, начисто срубив голову одному из нападавших. Рязанцы оборонялись строем, закрываясь от стрел стеной круглых широких щитов, рубили мечами и крушили кистенями, бойцы получали раны, но оставались стоять, поддерживаемые плечами товарищей. Снег на дороге потемнел от крови, по нему, оскальзываясь, ступали в красно-бурых лужах сапоги дружинников и монгольские унты. Пересвет размахивал огромным боевым топором направо и налево, и от каждого удара наземь падал кочевник, разрубленный до середины груди.

Сотник следил за боем с края оврага, не отрывая глаз, его лицо напоминало хищную злую маску со шлема-дулги. Увидев, что урусская дружина берет верх над нападающими, он, не оборачиваясь, вскинул ладонь с оттопыренными двумя пальцами. Нукер у него за спиной безмолвно поднял древко с белым треугольным флажком. Воины внизу, повинуясь приказу, поспешно отступили под прикрытие лучников, оставив на снегу два десятка изрубленных окровавленных тел. В воздухе снова засвистели стрелы.

Евпатий крутился вокруг саней на своей пегой кобылке, не находя себе места. Там, вдалеке, за еле видной стеной щитов и кольчужными спинами ратников, кипела сеча, звенели мечи и звучал боевой клич. Но ему велели охранять Настю, и ослушаться приказа он не мог. Неожиданно девушка привстала в санях, силясь получше разглядеть битву.

– Евпатий, смотри! Нешто наши верх берут?!

В этот момент мимо прозвенела случайная стрела и вонзилась в сани посреди шкур. Настя охнула и, схватившись за шею, осела на дно саней. Евпатий соскочил с лошади и через мгновение был рядом:

– Что там?! Покажи!

Он осторожно отвел ее руку в сторону и, нахмурясь, осмотрел рану. Кровь залила шею и сарафан, но сама рана была не опасна, так, царапина. Евпатий огляделся, силясь найти глазами Ратмира. Опытный рубака орудовал мечом, подбадривая окружающих ратников.

– Навались, други! Руби их с плеча!

Завидев растерянный взгляд юноши, он обернулся и прокричал:

– Евпат! Настю уводи, споро!

Парень, словно проснувшись, качнул головой и принялся усаживать Настеньку на свою лошадь. Девушка хотела что-то сказать на прощание, но он плашмя шлепнул кобылу мечом по узкому крупу и крикнул вслед удалявшейся всаднице:

– В Рязань скачи, за подмогой!

Евпатий проводил ее взглядом, достал второй клинок и, тяжело дыша от волнения, кинулся на помощь старшим дружинникам.

– И ты тут? – насупился Ратмир. – Ножичками баловаться? Езжай за Настеной, пока цел! Тут не ярмарка, чтобы вертушки скоморошьи крутить! Эх ты, Коловрат!

Евпатий надулся от незаслуженной обиды, но в этот момент Пересвет отер забрызганное кровью лицо и плюнул вслед отступающим.

– Ну! Бегёте, псы поганые, сыроядцы? Это вам не из засады стрелы пулять!

Дружинники, что остались в седле, немедля кинулись в погоню. Ратмир, зная подлые повадки степняков, пытался остановить горячных молодых дружинников.

– Стойте, дурни! Это нехристи нас заманивают!

Но было уже поздно. Из кроны поваленного дерева на них полетела сеть с привязанными по краям камнями. Воины и кони падали и беспомощно барахтались в ловушке, пока лучники пронзали их стрелами почти в упор. Часть всадников прорвалась вперед, с гиканьем преследуя врага, но впереди ждала еще одна засада – с тугим звоном натянулись между деревьями доселе спрятанные под снегом канаты, которые удерживало по десятку желтолицых воинов. Пара всадников, оторвавшихся вперед, налетела на препятствие и кубарем свалилась с коней. Остальные остановились, кружа на месте. Раздался оглушительный скрип и за спинами у дружины повалились на дорогу заранее подсеченные деревья, теперь и путь назад тоже оказался закрыт. Всадники крутили головами, а кони вставали на дыбы. Внезапно по обочинам дороги, прямо из сугробов, выросли воины с арбалетами, и ратников с двух сторон накрыл стальной град.

Багатур следил за уничтожением конницы урусов и едва заметно кивал сам себе головой. Наконец он дождался, пока седобородый командир повел за собой остатки отряда на помощь товарищам. Ломая строй, пешие воины двинулись вперед по оврагу. Глупцы. Теперь они все погибнут. На лице знатного монгола заиграла самодовольная улыбка, и он поднял вверх сжатый кулак. В воздух взвился желтый флажок. Из леса, тяжело ступая, двинулась тяжелая ордынская пехота. Латники, в прочной броне, закрывшись обитыми металлом щитами и выставив вперед копья, наступали со всех сторон. Багатур жестом приказал вести его коня. Настало время лично поучаствовать в разгроме.

Ратмир отбросил в сторону утыканный стрелами щит и взял меч покрепче двумя руками. Вокруг продолжали биться дружинники, всего их, считая Евпатия и самого Ратмира, осталось не больше десятка. Пересвет, тяжело дыша, метнул копье в наступавший строй. Один из степняков отлетел назад чуть не на две сажени, но его место сразу же заняли, и щиты опять сомкнулись. С тыла на рязанцев наступал еще один отряд, окружая их полукругом. Пересвет покачал головой и снова взялся за зазубренный топор.

– Со всех сторон обложили, собаки татарские! Силушкой их бери! Вперед!

И дружина пошла в последнюю атаку.

Евпатий и Ратмир, вдвоем, стоя на камнях, отбивались от наседавших монголов, когда за спинами сражавшихся появился богато одетый молодой всадник с изумрудной серьгой в ухе. Он отдал несколько кратких приказов. Степняки ринулись в атаку, разбивая строй ратников и окружая их по одному. Целый десяток воинов облепил Пересвета, пытаясь свалить ревущего великана с ног. Один за другим падали дружинники, но Евпатий продолжал отчаянно махать двумя клинками, прикрывая спину старшего товарища. Уже сквозь кровавую пелену он увидел неспешно подъезжавшего к месту сечи старика в разноцветном шелковом халате. Старца сопровождал отряд отборных телохранителей на косматых коренастых лошадях.

Молодой командир с изумрудной серьгой и бесстрастным хищным лицом, минуя убитых и раненых, которых торопливо добивали монголы, подъехал вплотную к паре выживших бойцов и с интересом всмотрелся Евпатию в лицо. Казалось, он был всего на пару лет старше молодого дружинника. Парень поднял клинки, шатаясь от усталости, и оскалился в ответ. Откуда-то сбоку послышался голос старика:

– Ты хорошо провел свой первый бой, молодой багатур. Теперь покажи-ка себя. Зааркань этого урусского волчонка.

Всадник коротко кивнул и принялся раскручивать кожаный аркан. Петля стремительно мелькнула в воздухе и туго затянулась на шее. В глазах у Евпатия потемнело, и он рухнул с камня навзничь, прямо в мягкий снег. Он все проваливался и проваливался в снег, глубже и глубже, пока вокруг не стало окончательно темно и тихо.

Глава вторая

Желтоватый, почти незаметный, лучик солнца мазнул из беспросветного мрака по ресницам, опаляя глаза раскаленным железом. Евпатий сцепил зубы и напрягся всем телом, силясь сдержать стон, – поганые не увидят его слабость. Он слышал, что бой еще идет, он где-то совсем близко. Там гибнут товарищи… А Ратмир, что с ним? Жив ли?

Настя… Сердце сжалось от ужаса. Хоть бы она успела уйти, потому что если ордынцы ее схватят… О таком даже думать было страшно. Сердце зашлось пойманной птицей. Нельзя этого допустить. Никак нельзя. Ни за что!

«Чего же ты валяешься, как куль с мукой? Вставай, ну! Вставай!» – кричал юный дружинник внутри, напрягая все силы, чтобы прийти в себя. Но тело подводило. Казалось, что-то связало его и держит, не пускает ринуться на помощь товарищам. Даже шевельнуться не получалось. Даже пальцы согнуть. Тело предало своего хозяина, отказалось ему повиноваться. Боли почти не ощущалось, но страшно было не это – вместе с болью ушли и все другие чувства. Будто молодой воин стал бесплотным духом. Слабым, бесполезным и неспособным более ни на что… Как же так?!

Отчаяние обожгло глаза слезами, и Евпатий крепче сжал веки. Негоже слезы врагам показывать. Чай он не мальчик уже – дружинник. Не напрасно же отец его Ратмиру в науку отдал, в рязанскую дружину – лучшую на Русской земле. А в ней не место соплякам да плаксам. «Богатырь слабости не выказывает», – говаривал отец, когда маленький Евпатий начинал хныкать, получив палкой на тренировке или разбив коленку во время игры с соседскими ребятишками. Перед внутренним взором встали спокойные глаза Льва Родионовича. Уж он-то никогда не отступил бы, никогда бы не позволил вшивому степняку себя одолеть. А даже и случись такое, ни за что не отчаялся бы и не сдался на потеху врагам.

У отца были могучие плечи и шершавые ладони, затвердевшие от ратного труда. И не было на свете человека, более крепкого духом, мудрого и отважного, чем рязанский воевода. Евпатий боготворил отца. И хотя заповедь Христова гласит: «Не сотвори себе кумира», юный дружинник не видел греха в своем благоговении. Ведь отец и правда был исключительным человеком, это все признавали. И походить на него стремился не только сын, а чуть ли не каждый ратник в дружине.

Нельзя посрамить отцовское имя в первом же бою! «Я тоже не сдамся!» – упрямо повторил про себя Евпатий, сделал пару глубоких вдохов и постарался успокоиться. Нужно было трезво поразмыслить и найти выход. Лев Родионович поступил бы именно так. «В битве побеждает не удаль, а холодная голова и твердая рука». Все верно, отец, все верно…

Но шум близкой битвы разрывал молодому дружиннику душу. Хотелось вскочить, бежать туда – на подмогу, сечь проклятых степняков, вызволять товарищей… Только чернота, как болото, обволакивала члены, не давала двинуться. Что ж за напасть такая? Ноздри разъедал запах крови и железа. Пока он лежит здесь, там гибнут его земляки, его братья.

«Никогда мне не стать таким, как ты, батюшка. Прости», – с горечью подумал Евпатий и снова рванулся из оков черного бессилия. Он рычал и метался, пытаясь разорвать путы, которые удерживали его, будто гвозди, вбитые в запястья по самую шляпку… А перед глазами плыли лица дружинников: у Ратмира русая борода забрызгана вражеской кровью, в глазах Пересвета красноватый отблеск топора, залепленного багровыми сгустками, у того воина, что громче всех смеялся, когда Евпатий меч уронил, на губах выступила розовая пена… Держитесь, родные! Я уже… Я иду…

Юный дружинник все силы вложил в последнее усилие и ринулся к еле-еле пробивающемуся свету. Если удастся до него добраться, значит не все еще потеряно и хватит сил подсобить своей дружине напоследок. В висках бешено барабанила кровь, запястья пронзила острая боль, мышцы напряглись так сильно, что, казалось, вот-вот порвутся. «Терпи, Евпатий! Раз боль чувствуешь, значит жив еще».

Свет приближался, ширился. И когда наконец-то удалось прорвать пелену мрака, из горла вырвался звериный рык.

Но вокруг было что-то не так – лицо не обожгло холодом от снега, а свет вокруг казался каким-то тусклым и рассеянным. Пелена понемногу спадала, однако Евпатий ничего не узнавал. Взгляд уперся в бревна потолка. Темница! Только откуда же тогда свет? Где я?

Дружинник повел мутным взглядом: стены, беленая печь, окно, беспокойные пылинки пляшут в луче света. Нет, на темницу не похоже. Под головой подушка. Пахнет чистотой и травами. С трудом повернув голову, Евпатий увидел на стене множество рисунков. Боевые порядки десятка воинов. Было в этих изображениях что-то смутно знакомое. И дружинники-то – русские. Значит, он точно не в плену у мунгалов. Так где же?

Евпатий снова напрягся и попытался сесть. Тщетно. Что-то удерживало руки. Скосив взгляд, он увидел, что запястья накрепко привязаны к лежанке кожаными ремнями. А сами руки казались чужими. Большие, в сухих мозолях, поросшие курчавым русым волосом. Да что за…?! С натужным хрипом раненый рванул путы, но безуспешно. Он пробовал снова и снова, чувствуя, как от натуги к голове приливает кровь. В ушах снова зазвенела сталь боя. Надо подняться!

– Чш-ш-ш. Тихо, тихо, – раздался тихий голос. Сбоку протянулась тонкая рука и аккуратно протерла влажным полотенцем горячее и потное лицо Евпатия. – Тебя ранили. Но рана зажила.

Дружинник с трудом повернул голову и встретился с теплым взглядом голубых глаз. На него смотрела незнакомая девушка лет двадцати с небольшим. Светлые волосы убраны в косу – на лицо спадает только пара игривых прядок, ровные, изогнутые красивой дугой брови, длинные ресницы, маленький, чуть вздернутый нос, полные губы. Чем дольше Евпатий на нее смотрел, тем роднее казались ему все эти черты. Он знал девушку, знал хорошо, но не мог вспомнить…

А она глядела на него, будто все понимала. И улыбалась:

– Видишь, крови нет.

Мокрое полотенце снова коснулось лица, лба, который он рассек, когда мунгал арканом сдернул его с камня, на котором они бились вместе с Ратмиром.

Евпатий вздрогнул от этого прикосновения и нахлынувших воспоминаний. Разве бой закончился? Ведь он только что слышал звон мечей, свист ордынских стрел, хрипы умирающих в предательской засаде дружинников…

Будто прочитав его мысли, девушка заглянула в глаза раненому и сказала:

– Это было давно. Тринадцать лет назад.

Что?!

В голове безумным хороводом замелькали разрозненные образы. Вот он летит с камня, лицом в сугроб. Острая боль пронизывает лоб, в глазах темнеет. Он кубарем катится куда-то вниз, больно ударяется плечом о тонкий ствол молодого деревца – снег с редких веточек сыплется в рот и нос. Нестерпимо болит голова. Все плывет. Тут к нему скатывается еще кто-то, наваливается сверху, зажимает маленькой холодной ладошкой рот, не позволяя застонать. Голубые, распахнутые на пол-лица глаза умоляюще смотрят на него. Они совсем близко. Прямо перед ним, еще чуть-чуть – и длинные светлые ресницы защекочут по коже. Тяжело дышать. Она лежит прямо на нем, напряженная, как натянутая тетива лука.

– Чш-ш-ш, – шепчет едва слышно, склоняясь прямо к уху, и Евпатий чувствует горячее, прерывистое дыхание.

Голова раскалывается, мир затянут пульсирующим туманом. Откуда-то сверху слышатся резкие голоса и окрики, топот лошадей, звон оружия. Мугалы. Они перебили весь отряд, грязные твари. А теперь ищут его… и Настю. О, Господи! Зачем же ты вернулась, глупая девчонка? Ну почему не уехала назад в город? Пусть подмога подоспела бы только похоронить дружину Ратмира, зато ты сама жила бы… Какая же ты, Настя, дуреха. Какая дуреха… Если с тобой что случится, я никогда тебе не прощу… и себе не прощу.

Напрягая последние силы, Евпатий посмотрел в лазоревые глаза девочки, стараясь выразить все, о чем болела сейчас душа. И Настя поняла – она моргнула, все еще зажимая ему рот ладошкой, и прижалась щекой к его щеке.

Так они и лежали на дне оврага, припорошенные снегом, и робко надеялись на чудо.

Время тянулось, как сладкая кулага (кисло-сладкое блюдо из ржаной муки и солода, мучная каша. По внешнему виду кулага напоминает густую кашу – ее можно резать ножом), превращая каждый удар сердца в долгий гул колокола. Степняки все еще рыскали там, наверху, и юный дружинник не заметил момента, когда силы окончательно его покинули. Стало очень холодно. Мороз пробирал до костей сквозь лохматую шубу и плотный кафтан, который сшила как раз перед этой зимой мама. Тепла больше не осталось ни в теле, ни в мыслях. Он хотел сказать Насте прощальное слово, как положено сильному воину, но не смог – оглушающая чернота резко накрыла его, не позволяя сделать следующий вдох. А дальше не осталось ничего…

Вынырнув из омута воспоминаний, Евпатий еще раз внимательно посмотрел на сидящую рядом девушку.

– Ты… – слова застряли в горле, перешли в надсадный кашель.

Она опять погладила его и улыбнулась. Он хотел дотронуться до ее лица, убедиться, что это не морок, не козни лукавого. Но руки были связаны. Плотные куски свиной кожи врезались в запястья.

Что ж его, как зверя…?

– Погоди, – остановила его Настя и развязала правый наручник. Ее пальцы были теплыми и быстрыми. Видать, не первый раз она его от пут освобождает.

Со дна памяти снова стали подниматься образы. Только теперь они были совсем обрывочные, размытые.

Горница в доме рязанского воеводы. Священник, вышагивающий из стороны в сторону и машущий кадилом. Заплаканное лицо матери. Какие-то незнакомые лица, сменяющие друг друга. Одно из них он хорошо запомнил: крючконосый дедок с длинными седыми волосами сыпет землю прямо ему на лоб, на грудь и шепчет что-то непонятное. Пахнет от него жареным луком, квашеной капустой и старостью.

Но самым ярким воспоминанием были боль и слабость.

– После того, как тебя домой привезли, ты долго лежал в беспамятстве, – говорила между тем Настя. – Совсем плох был. Ничего не помогало. Подле тебя отец Лука много дней дежурил, псалмы читал, наказал матушке твоей святые молитвы на плащанице вышить и тебя ею укрыть. Все без толку. И знахарей звали, и шептунов, прости Господи. Думали, уж не выкарабкаешься.

Девушка улыбнулась и посмотрела на Евпатия долгим нежным взглядом:

– Но ты сдюжил. Со временем на поправку пошел. Только с тех пор часто память теряешь. Снова будто с дружиной Ратмира в том леске бьешься, вот и приходится…

Настя отвязала второе запястье молодого мужчины и сжала его ладонь в своих. Долгую минуту они молчали, чувствуя, как смешивается тепло их рук. Затем девушка встрепенулась, лицо ее снова озарила улыбка, она поднесла руку Евпатия к его лицу и положила на подбородок.

Он с удивлением ощутил густую окладистую бороду.

– Теперь ты в старшей дружине у князя Юрия.

– Князя Юрия…

– Да. Учишь дружинников биться слаженно, а не вразнобой.

Еще не вполне понимая, что происходит и о чем говорит девушка, Евпатий встал с кровати и, пошатываясь на слабых ногах, подошел к окну. Из него открылся вид, который был хорошо знаком, отчего на душе тут же полегчало.

– Это Рязань, – обернулся он к Насте и улыбнулся.

– Да, мы в Рязани.

Бросив взгляд за окно еще раз, мужчина кивнул своим мыслям и пошел по горнице, цепляясь взглядом за знакомые мелочи. У кадки с водой он остановился, взглянул на свое отражение. С водной глади на него смотрел крепкий статный молодой дружинник с густыми вихрами и светлой бородой. Лицо было знакомое, но в то же время какое-то чужое.

– После той раны ты, бывает, как проснешься, многое забываешь, – послышался из-за плеча голос девушки.

– Этот дом помню.

– Это твой дом, Евпатушка.

– Там блины, – ткнул Евпатий пальцем в сторону стола и быстрыми шагами направился к тарелке, накрытой вышитым льняным полотенцем, сдернул его и улыбнулся еще шире. – Я помню.

Внезапно брови взлетели вверх.

– А батюшка? Лев Романович? Матушка?

Красавица жена опустила голову.

– Батюшка твой пошел биться с черниговским князем Мстиславом Святославичем на реку Калку – воевать безбожных татар. Так назад и не возвратился. И матушка его ненадолго пережила – уж очень тосковала.

Настя подошла и стала рядом:

– Дети тебя любят. У тебя двое детей: Ваня и…

– …и Ждана.

– Правильно. А еще тебя Коловратом в дружине зовут. Так Ратмир тебя прозвал за то, что с двумя мечами лихо управляешься. Помнишь? Теперь все тебя так и называют.

Коловрат… Это слово будто выбило заглушку, которая перекрывала поток воспоминаний, и они накатили на Евпатия сплошной волной. Лица и события закрутились вокруг него вихрем: белозубая улыбка отца, Ратмир, дружинники, суровый взгляд князя, распахнутые голубые глаза Насти, ее мягкие губы…

– Ты… – повернулся он к девушке, провел пальцами по маленькому шраму на шее. – Настя?!

– Доброе утро, – рассмеялась она в ответ.

Он хотел обнять ее, приголубить, но тут раздался громкий стук в дверь и зычный мужской голос прогремел:

– Евпатий! Проснулся?

Настя мотнула головой в направлении шума и выгнула бровь:

– Это…

– Каркун, – вспомнил после секундной заминки Коловрат, и девушка с улыбкой кивнула.

– Евпатий, князь зовет! Чужие к городу скачут, – пророкотало из-за двери.

В сенях послышались еще чьи-то шаги и женский голос с досадой произнес:

– Ты б хоть снег отряхнул! Натоптал тут…

Голос красивый, распевный. Перед глазами Евпатия нарисовался образ молодой женщины с дерзкими темными глазами. Это Лада, ключница. Ей палец в рот не клади – боевая.

Каркун насмешливо крякнул:

– Гляди, не пролей.

Видать, Лада воду принесла, а тут незваный гость в сенях.

Настя выглянула из горницы как раз в тот момент, когда Лада пыталась обойти Каркуна и не зацепить коромыслом кадушку у входа, однако изворот не удался – ведро стукнулось об стену и вода выплеснулась на пол.

– Тьфу! Опять накаркал! – в сердцах бросила ключница.

Посмеиваясь в усы, дружинник помог ей опустить коромысло и обернулся на скрип двери.

– Скоро выйдет, – кивнула Настя на невысказанный вопрос, прикрыла дверь и взяла с полки берестяную книжицу. Задумчиво погладив ее кончиками пальцев, она подошла к Евпатию и протянула ее со словами:

– Вот. Это твое. Записываешь, чтобы не забыть.

Он стал перелистывать страницы, а память все охотнее подсказывала ему детали написанного. Жизнь возвращалась. Но медлить было нельзя – его ждал князь.

Коловрат быстро оделся, принял из рук Настеньки пояс с мечом и, улыбнувшись, провел ладонью по ее гладкой щеке. Девушка прижалась на секунду к его ладони и тихо напомнила:

– Князь ждет.

Пока Коловрат с Каркуном спускались по лестнице, дружинник без умолку болтал:

– Неужто татары? Ты ведь воеводу предупреждал, что беда рядом ходит.

Каркун явно ждал ответа, но его спутнику было совсем не до досужих разговоров. В голове теснились воспоминания, которым нужно было занять свои места. Сейчас это было самым важным. Ведь, если правда, что к Рязани приближаются ордынцы, будет битва. А он теперь десятник, и значит, от него жизни людей зависят. Голова должна быть ясная, а думы верными. О пустом поговорим после.

Но Каркун не унимался. Ему, похоже, говорливый собеседник и не требовался – идет рядом человек и ладно, уже слушатель. Хватит.

– А Добромир рвется с врагами в чистом поле биться. Ну не дурень? От него тоже толку никакого! Ещё и старый!

Добромир? Коловрату было знакомо это имя. Приятных чувств оно не вызывало, скорее – глухое раздражение. И определенное уважение тоже. Что за человек? Ничего, увижу – узнаю.

Прежде чем сесть на лошадь, Евпатий сунул берестяную книжечку за пазуху и огляделся. Каждый камушек был ему здесь знаком. Рязанские дворы и улицы отзывались теплом в сердце. И впервые с момента пробуждения он почувствовал себя дома.

Когда Евпатий ушел, в горницу заглянула Лада и вопросительно поглядела на Настю. Та всплеснула руками:

– Ой! Про крестины сказать забыла.

Но бежать за мужем было уже поздно – он бодрой рысью скакал ко двору рязанского князя.

Рязань всегда пробуждала в Евпатии какие- то неведомые чувства. А и как тут не взбудоражиться, когда город дышит полной грудью, воздух становится густым и сладким как медовуха, а по синему небу плавают важные толстопузые облака, почти задевая золотые репы куполов. Пьянящая, дурманящая красота! Евпатий шагал по улице, по обеим сторонам которой выстроились добротные рубленые избы с нарядными кружевными наличниками, и все вокруг казалось ему таким же нарядным и торжественным. Много городов повидал он на своем веку, но такого благообразного, как Рязань, не встречал. Мостики из березовых бревен, резные крылечки, стройные часовни, ладные бани и витые заборы – все здесь сделано с любовью и на совесть, а сами горожане пригожи собой и смотрят на могучего воеводу приветливо. Девки – те и подавно глаз с него не сводят – так и норовят, проходя мимо, задеть подолом, звякнуть стеклянным браслетом, откинуть белой ручкой косу русую за спину, лишь бы видный богатырь их ласковым взглядом одарил.

Город бурлил тысячей голосов: топоры стучали, молоточки звенели, воробьи чирикали, лотошники нахваливали товар, а ребятишки носились туда-сюда, топоча своими маленькими пятками по первому снежку. Может, оттого все были так безмятежно веселы, что лето выдалось на редкость урожайным и запасов наготовили столько, что не то что одну – три зимы можно пережить, не покидая стены Рязани. Даже местные телята, казалось, щипали травку только из озорства, а вовсе не для того, чтобы жить-жить, пузо наесть, а потом отправиться на убой.

Коловрат скакал по узким рязанским улочкам вслед за своим ратником и не ведал, что скоро всем здесь на убой идти придется – и лотошникам, и попам с дьяконами, и боярам с их свитою, и мастеровым, и юродивым, и ребятишкам с девками. Что косы русые в пепле за угли запутаются, молодцы удалые на куски будут изрублены, а святые алтари кровью русской залиты. И что останутся от града богатого да чудного только дым да пепел.

Глава третья

Всю дорогу до южной стены Каркун не замолкал ни на миг. Все напоминал и напоминал Евпатию про его жизнь да про рану, от которой он по времени забывал и становился как дикий зверь, так, что его связывать приходилось. Дружинник подъезжал на своем низкорослом коньке то слева, то справа, тыкая толстым пальцем и объясняя, словно дитяти, как кого из встречных зовут, да где что, да как все в городе Рязани устроено.

Евпатий в ответ все хмурился и морщился с досады, отчасти оттого, что про Рязань он все уже и без Каркуновых подсказок вспомнил и коня знал куда вести, отчасти потому, что надоел ему Каркун за эти полчаса хуже навозной мухи. Все мелет и мелет языком, словно мельничный жернов, да зыркает своим левым, дурным, глазом. Глаза у Каркуна были разные – один обычный, серый, а другой черный, как у ворона. Вот за этот глаз и за манеру каркать добрым людям под руку Каркуном его и прозвали. Не любили его в народе за привычку лезть всем в печенки и поговаривали, что бабка его ведунья была, даже пару раз крепко поколачивали за злую болтовню и сглаз. А однажды, припоминал Евпатий, не вступись он за непутевого дружинника, наверняка прибили бы до смерти.

Так, по утреннему холодку и прискакали к южному городскому пределу. Рязань – город большой, бойкий, торговый да ремесленный. Ярмарки в нем шумные, церкви высокие, а стены крепкие. А стоит на самой кромке, на русских земель границе. Там, дальше, за стеной начинается степь – владения кочевых народов. Там люди лютые живут. Да и живут не по правде, не по добру – по звериным законам.

У стены дружинники спешились, привязали коней и поспешили наверх. Пока они топали по заснеженным ступеням, Евпатий в который раз подивился и порадовался городскому укреплению. Стена была добротная, выстроенная на срубах, на высоком земляном валу, местами поднимаясь до десяти сажен, с тремя ярусами стрелковых площадок и остроконечными башенками-вежами, с круговым боем. Об такую крепость любой супостат зубы поломает. Но все же как-то неспокойно было на сердце. Тревога была в глазах у дружинников, что попадались встречными на сходах, и стрелки на башнях натягивали спешно тетивы, пристально глядя в снежную степь. А вот, на смотровой площадке, и сам великий князь Рязанский, Юрий Игоревич, с племянником Олегом, указывают куда-то в сторону Дикого поля и тихо переговариваются. Каркун, по своей привычке, начал было объяснять, что, мол, вот он, князь, но Евпатий шикнул на него и отгреб надоеду с дороги в сторону. Князя он и так сразу признал, да и кто бы не признал!

Дело было не в гридях в богатых доспехах и боярах в меховых шапках, которые окружали Юрия Игоревича. Даже стой он один и в простой одежде, любой бы сказал, что перед ним правитель, потомок Рюрика. Видно было это и по гордой осанке, и по взору, властному и пытливому. Еще до свету принесли дозорные весть, что незнакомые всадники, без стягов и без знаков на щитах, направляются к Рязани. И теперь великий князь стоял на стене, дыша на озябшие пальцы, и думал думу тревожную. Уж больно обнаглели ордынские разъезды в последнее время, больно страшные вести с самой весны приходили из Волжской Булгарии, а теперь, выходит, и половцы Орде покорились. Тут на горе ему еще эти всадники. Что им в Рязани нужно? Всего два года Юрий княжил в Рязани, после смерти брата Ингваря, и годы все выходили один беспокойнее другого.

Когда Евпатий поднялся на стену, дружинники почтительно расступились и, кланяясь, приветствовали боярина любезно и уважительно. Смутившись от этого, он поскорее принял на себя хмурый и серьезный вид и, отвечая на поклоны кивками, направился прямиком к князю.

– Здравствуй, княже, Юрий Игоревич!

Князь обернулся и, удивленно выгнув бровь, глянул на Коловрата, словно не ожидал его увидеть. Потом посмотрел в глаза пристально и пытливо, так, что Евпатий не без труда выдержал взгляд, но, оставшись, видимо, доволен, кивнул и ответил:

– Здравствуй и ты. Взгляни-ка на гостей непрошенных. Что скажешь?

Евпатий вгляделся в степь. Со стороны Дикого Поля к стенам быстро приближался конный отряд в десять всадников. Ни стяга, ни какого другого знака было не видать, да еще на конниках были шеломы со стальными масками. Один из бояр, стоявших рядом, полный и статный старик с кустистыми бровями, не выдержав, буркнул гулким, как из бочки, басом:

– Да что тут гадать, княже? Таурмены наглодушные (еще одно из наименований воинов Монгольской империи, Новгородская летопись) – это и думать нечего. Дай такому волю – захочет и боле! Надобно им острастку дать. Ты, Юрий Игоревич, прикажи конную дружину на них послать – враз собак порубаем! Или можно поближе подманить, а потом со стен пострелять их, как зайцев…

Князь поморщился и, не оборачиваясь, жестом остановил боярина.

– Со стен палить, Добромир, – это мы всегда успеем, это затея нехитрая.

В ответ на эти слова стрелки, выстроившиеся у бойниц, приготовили луки и арбалеты и выжидательно смотрели на князя.

Добромир. Сегодня Евпатий уже слышал это имя. Ну конечно, старый Добромир был другом его отца, воеводы Льва Романыча, и Евпатия знал с раннего отрочества. Добромир всегда к нему был ласков, но лишь до поры до времени. Особенно взревновал Добромир к новому князю, который Евпатия сильно к себе приблизил, а Добромира, напротив, невзлюбил за ворчливый нрав и особенно за привычку всех поучать не к месту. Вот и теперь он смотрел на Евпатия из-под кустистых бровей надменно и горделиво, словно он не искусный ратник, а босоногий пятилетний мальчонка.

– Ну что, Евпатий, твое слово, – нетерпеливо напомнил князь. Теперь неизвестных всадников от стены отделяло каких-то сто саженей, и стрелки, задержав дыхание, следили за ними не моргая. Евпатий покашлял в рукавицу и отвечал скоро, но стараясь говорить тихо и учтиво. Кто его знает, сколько еще вокруг его недругов, о которых он не помнит?

– По доспеху, князь, такое не понять. Мало ли у кого такой – у половцев, например, да хоть у литовцев. Ты на коней лучше глянь. В Орде кони сплошь низкорослые да косматые, а эти, смотри, красавцы вороные, на таких впору Рюриковичам скакать. Да и в седле степняки не так сидят, те сидят словно к лошади приросшие, а эти, сразу видать, к долгой езде непривычны. Нет, князь, не мунгалы это.

Князь согласно кивнул и сделал лучникам знак, чтобы те опустили оружие. Воины с облегчением исполнили приказ, но по-прежнему не сводили глаз с пришельцев. Всадники, поднимая снежную пыль, беспрепятственно приблизились к самой стене. Они остановились перед рвом, и пока кони в нетерпении кружились и топтались на месте, один из незнакомцев отпустил богато украшенную серебром уздечку и снял скрывавший лицо шелом. Среди воинов на стене пробежал радостный ропот – всадник был совершенно не похож на кочевника. У него были русые волосы, густая борода, покрытая инеем от дыхания, а в светлых глазах сиял удалой блеск. Он рассмеялся, показывая белые крепкие зубы, и, поклонившись в седле, весело обратился к князю:

– Здравствуй, княже! Пустишь дорогих гостей на порог?

Юрий Игоревич облегченно выдохнул и еще раз взглянул на гостя, словно не веря своим глазам. Наконец, очнувшись, он поспешил вниз со стены, на ходу махнув ратникам рукой, приказав громким голосом, чтобы его было слышно за стеной:

– Ну что, окоченели?! Открыть ворота! Впустить князя Муромского! Живее! Живее!

Удельный князь муромский, Олег Юрьевич, был сыном Юрия Юрьевича – младшего из трех братьев-князей, что правили муромскими землями последние годы. Младшего по годам, но не по ратной славе. Ходил князь Юрий походами и на половцев, и на волжских булгар и сына своего, княжича Олега, везде с собой брал ратной науке учить. Был теперь Олег Юрьевич в муромских пределах первый мастер меча и первый удалец в сече, не пропали отцовская наука и слава великих князей, приходившихся ему дядями. Теперь, когда Олег въезжал в рязанские ворота, народ встречал богатыря в великой радости, приветствуя криками и бросая шапки в холодное серое небо. А он улыбался весело и все подмигивал рязанским девицам, которые, зная его славу, не спускали с княжича глаз.

Пока дружинники, согласно гикая, крутили тяжелый коловрат подъемного моста, князь подозвал к себе Евпатия и долго посмотрел на него своим пытливым взглядом голубых глаз, словно просвечивая все нутро. Наконец, закончив испытание, он нетерпеливо спросил своего дружинника, словно продолжая какой-то начатый разговор:

– Чего же молчишь, Евпат? Нешто до сих пор не надумал?

Тот, с трудом выдержав взгляд и не зная от смущения, что ответить, промямлил:

– Да это… Что же не надумать… Надумал…

Князь вмиг радостно оживился и, хлопнув воина по плечу, с надеждой спросил:

– Стало быть, пойдешь?

– Куда пойду? – поскреб бороду Евпатий.

– Да в воеводы! Что ты, опять память на радостях потерял? – нетерпеливо крикнул Юрий Игоревич. – Сколько уже талдычили, что Добромиру пора на покой, а тебе войско рязанское принимать!

Евпатий оторопел от такого предложения. Видать, много он еще не помнил. Он, нахмурившись, отвел взгляд и протянул:

– Аааа… В воеводы… Нет. Не надумал еще.

Юрий Игоревич еще пару мгновений пристально посмотрел на своего сотника, потом плюнул на снег и, с досады махнув рукой, ушел прочь, встречать муромского князя, который, окруженный радостной толпой, уже въезжал в городские ворота. На полдороге он обернулся и крикнул Евпатию:

– До завтра тебе даю сроку на раздумье! И помни: отказа не приму!

Дружинник посмотрел ему вслед, почесал под шапкой и, обернувшись, чуть не споткнулся об Каркуна, который давно уже стоял рядом, ожидая внимания.

– Тебе еще чего? – со зла прикрикнул Евпатий.

– Так это… Велишь ратников строить?

Каркун преданно смотрел своими разноцветными глазами, зябко переминаясь с ноги на ногу, и в ответ на недоуменный взгляд объяснил:

– Ты ж вечор хотел дружину учить строй держать и перестраиваться, как эллины да ромеи. Велел с утра десяток, которым Емеля командует, построить на зорьке…

– Ах да… Ближний бой…

Поморщился Евпатий.

– Давай, строй бойцов. И смотри, поживее!

Дружинники выстроились на утоптанном снегу площади, рядом торчали припорошенные снегом чучела в изрубленных доспехах и столбы, обмотанные коровьими шкурами для отработки силы и точности ударов, по бокам ежами топорщились соломенные мишени, утыканные стрелами. Сама площадка – большой квадрат земли рядом с княжьим двором – была обнесена забором наподобие клетки, чтобы во время ратной учебы не зашибить ненароком никого из праздного люда, который всякий раз собирался поглазеть, как тренируются дружинники. Евпатий медленно перечел бойцов, вглядываясь в лица и стараясь припомнить, кого как зовут. Насчитав только девятерых, он вопросительно глянул на Каркуна.

– Княжича нет. Изволил заспаться с молодой женой, – отчитался Каркун, преданно уставившись на сотника черным, дурным глазом. Ратники переглянулись, понимающе усмехаясь и перешучиваясь. Евпатий строго посмотрел на рослого безбородого детину, бывшего в десятке за старшего, видать, это и был Емеля. Емеля кивнул в ответ и рявкнул зычным голосом:

– Тихо!

Дружинники разом замолкли и подобрались, глядя прямо перед собой. Евпатий удовлетворенно покачал головой и негромко приказал:

– Ближний бой в малом строю.

Емеля тут же заревел, как медведь-шатун, подгоняя ратников:

– На чет-нечет разбились! Ближний бой в малом строю!

Дружинники торопливо разобрали деревянные мечи и палицы и принялись отрабатывать бой в строю: прикрывать товарищей щитом, бить дружно, а не вразнобой, и снова защищаться. Топали сапоги по затвердевшему снегу, гремели под ударами щиты и шеломы, словно бойцы исполняли грозный ратный танец. Евпатий смотрел, как ладно и стройно бьется десяток, и одобрительно покачивал головой. Все-таки на пользу им пошла его наука.

Внезапно крепкая пятерня хлопнула Евпатия по плечу. Тот вмиг обернулся, положив руку на рукоять меча и грозно глядя по сторонам. Позади него стоял молодой, богато одетый воин и довольно улыбался. Евпатий отпустил меч и спросил сурово.

– Ты кто таков?

Улыбка у молодца быстро сползла, сменившись на досадливую гримасу, а голубые глаза глянули с укором.

– Евпатий, братец, кончай! Опять, что ли?!

Евпатий лихорадочно вспоминал, где он уже видел сегодня это лицо. Эти же светло-русые волосы, эти же ясные глаза. Только вот лицо было старше. Князь Юрий! Стало быть, это…

– Доброго утречка, Феодор Юрьевич! Как спалось?

Уже успел подскочить ухмылявшийся до ушей Каркун. Евпатию стало неловко оттого, что он не признал княжича, и от этой неловкости он заговорил неприветливо:

– Отвечай, чего опоздал. Десяток должен вместе обучаться, все десять.

Молодец в ответ только всплеснул руками, указывая на Коловрата, дескать, смотрите, люди добрые, какая несправедливость творится.

– Отчего опоздал? Неужели забыл! Нечего сказать, хорош крестный!

– Чей крестный? – не понял Евпатий, от удивления заломив шапку на затылок.

– Да сына моего, Иванушки!

Федор шлепнул себя по лбу пятерней и принялся объяснять:

– Сегодня же крестины! А ты – крестным должен быть! Неужели и вправду забыл!? Эх! Постой, тебе ведь и самому готовиться надо!

Евпатий посмотрел на бойцов, которые стояли за деревянной решеткой в ожидании приказа. Княжич проследил его взгляд и продолжил, высоко подняв голову:

– А если ты так переживаешь, что я ратный урок пропущу, я тебе вот что скажу – не нужны мне все эти твои половецкие пляски с притопами и поучения, как драться в лад надо, тоже ни к чему. Не по-нашему это. На Руси, знаешь как говорят? Богатырь один раз бьет – четверых мнет! Давай уговор, выставляй своих четверых, пускай слаженно бьются, как эллины, как ромеи, как татары-нехристи, а уж я их по-русски на снежок положу! Только после в эту клетку ни ногой. Идет?

Евпатий медленно кивнул, неотрывно глядя Федору в глаза, и дал знак Емеле. Тот довольно осклабился в предвкушении потехи и немедля принялся строить четверку дружинников:

– Найдён! Мал! Снегирь! Вьюн! Круговой бой на малых палицах. Начали!

Названные ратники кинулись выбирать деревянные палицы и шестоперы, а Федор уже успел скинуть тулуп, оставшись в тонкой работы кольчуге поверх рубахи, и, весело гикнув, запрыгнул за решетку. Улыбаясь и поводя широкими плечами, княжич поднял с земли тяжелый длинный шест и, лихо размахнувшись, кинулся на дружинников, которые торопливо старались построиться спина к спине. Шест просвистал над самой землей, и двое ратников повалились на землю, как снопы. Оставшаяся на ногах пара бойцов ухватилась за шест с двух сторон, стараясь обезоружить противника, но княжич только весело оскалился, крякнул, наперев на шест широкой грудью, и сбил дружинников с ног, словно это были соломенные чучела. Свистая и помахивая шестом, словно ребенок палочкой, Федор отошел в сторонку и потешаясь смотрел, как воины пытаются встать с земли. Четверка дружинников недолго сквернословила, потирая ушибленные места, уже через пару мгновений суровые оклики и брань Емели помогли им построиться, сомкнув щиты сплошной стеной. Топая сапогами, они напирали на дерзкого противника, словно горный оползень. Федор только рассмеялся в ответ:

– Коловрат! Меня бабьими плясками не напугать! Смотрите, это я только щелчки раздал! Могу ведь и до кулаков дойти!

Он, рыкнув, взмахнул шестом и налетел на строй, но, встретив отпор, отскочил обратно. Попробовал обойти слева – не вышло. Зашел с правой стороны – но куда бы ни бил богатырь, всюду его встречали стена щитов и ответный удар палиц, метивших ударить по руке или разбить голову. Княжич, тяжело дыша, крутился вокруг дружинников, как волк вокруг загородки, но никого достать своим оружием не мог. Они же шаг за шагом теснили соперника в угол, прижимая его к решетке, где несподручно было махать длинным шестом. Федор пятился, защищаясь уже с трудом, пока, наконец, не пропустил удар, обрушившийся на правое плечо. Шест полетел на снег, и в следующий миг деревянная булава так хватила безоружного богатыря по уху, что он рухнул наземь, раскинув ноги. Под дружный хохот ратников княжич поднялся на ноги, помотал гудящей словно колокол головой и прислонился спиной к решетке.

– Ну как тебе наши пляски? Головушка не закружилась? – ехидно спросил Емеля, незаметно давая дружине знак остановиться.

– Да разве ты не видел, что я оскользнулся?! Иначе бы у них не вышло!

Федор, сам не свой от досады, напоказ принялся натягивать съехавший сапог. Но Каркун и тут умудрился влезть, над решеткой высунулось его лицо, сияющее от гордости, как медная деньга:

– Видали мы, как ты оскользнулся! Бык на бойне так оскальзывается! Так что приходи, свет наш Федор, завтра на зорьке с десятком строиться, да не опаздывай…

Княжич успел незаметно слепить крепкий, тяжелый снежок и теперь ловким броском сшиб Каркуна с забора, метя ему в черный, дурной глаз. Пока Каркун взывал к Евпатию о справедливости, Федор перемахнул наружу из площадки, подобрал тулуп с шапкой и, расталкивая зевак, отправился прочь. На полдороге он остановился и обернулся на Евпатия, собираясь что-то сказать, но, увидев, что его крестный брат силится сдержать смех, лишь махнул зажатой в кулаке шапкой и крикнул в сердцах:

– Да ну тебя!

Евпатий поглядел ему вслед с улыбкой на устах, припоминая про себя и Федора, и про их дружбу, и про жену его – красавицу Евпраксию, дочку никейского царя Иоанна Третьего (это лишь предположение автора, в летописях сказано: «Спустя немного лет князь Федор Юрьевич сочетался браком, взяв супругу из царского рода именем Евпраксии», царями же назывались только греческие императоры).

Глава четвертая

В чисто убранной светлице вкусно пахло едой. От натопленной изразцовой печи широкими волнами распространялось тепло. У стола напротив друг друга стояли Настасья и Лада. Болтая о пустяках, смеясь и напевая, они помогали кухарке готовить начинку пирогов.

Обе женщины были молодыми, статными, красивыми. Только совсем разными – будто луна и солнце. Настя тянулась вверх томной березкой. У нее были изящные руки, узкие плечи, тонкая талия, которая не раздалась даже после родов. Русые волосы спрятаны под повойником, как пристало замужней женщине, а голубые глаза смотрели внимательно и ласково. При взгляде на нее в душе наступал покой и умиротворение. Мужчины это очень хорошо чувствовали – пока Настя не вышла за молодого боярина Евпатия Львовича, многие засылали к ней сватов. Да и теперь на ладную молодуху заглядывались на улице.

Лада же статью и формами больше походила на цветущую липу. Все в ее фигуре было округлым и пышущим здоровьем. Про таких на Руси говорили «кровь с молоком». Очень светлые, почти белые волосы выдавали в ней северянку. А темно-серые глаза смотрели дерзко и с вызовом. Судьба Лады складывалась непросто, отчего и характер у нее был не сахар. Евпатий частенько посмеивался, что такую колючку никто замуж не возьмет, но девушка на это только фыркала. Заглядывались на нее многие, и она прекрасно это видела… только сердце белокурой северянки было уже занято.

Рядом на табуретке примостилась пятилетняя Ждана. Она увлеченно помогала – лепила из небольших кусочков теста разные смешные фигурки, от усердия перемазав мукой лицо и волосы. Мама обещала, что их тоже испекут и поставят на стол. Вот тятенька удивится, когда домой придет, – дочка стряпать научилась, совсем как взрослая.

Настя с улыбкой посмотрела на девочку:

– Какие красивые у тебя зверюшки выходят. Это кто? Котик?

– Это наш Снежок, – с гордостью ответила Ждана, приклеивая фигурке длинный хвост. Пушистый белый кот как раз спал у нее на коленях и при звуке своего имени дернул ушами.

– Похож. А это?

– Папин конь.

– А почему у него такой большой живот?

– Скоро жеребеночек родится.

– Конь жеребяток не приносит, это только лошадки могут.

– Почему?

– Потому что он мальчик.

– У мальчиков деток не бывает?

– Бывают, конечно, – Настя умоляюще глянула на Ладу, ища помощи.

– Только сначала мальчик должен вырасти, – вступила та, не прекращая месить тесто. – Найти себе пару по сердцу. И тогда уж избранница родит ему деток.

– А сам он не может? – допытывалась Ждана, недовольно глядя на вылепленного конька – столько трудов и все зря.

– Нет, милая, сам не может.

Девочка тяжело вздохнула и принялась переделывать «папиного коня», сердито бубня:

– На что тогда мальчики вообще нужны?

Тут из сеней, которые отделяли женскую половину дома от постельной, высунулась возмущенная физиономия, обрамленная непослушными русыми кудрями, совсем такими же, как у главы двора. Ваня был всего на год старше сестры, но, как и всякому шестилетнему, ему казалось, что пятилетняя Ждана – несмышленый ребенок. Сам же он, конечно, – умудренный опытом великовозрастный муж и знает все на свете. Ну, может, не все, но уж точно побольше, чем эта малявка.

Иоанн Евпатиевич опалил гневным взглядом хлопочущих у стола женщин и авторитетно заявил:

– Мальчики – будущие мужи! Опора и защита земли русской… А бабы только рожать горазды.

Последние слова он выпалил скороговоркой и с опаской глянул на мать.

– Ваня! – Настя строго посмотрела на сына и нахмурилась. – Ты где таких слов понабрался?

– А что?! Старый Михей говорил.

– Старый Михей уже сто лет как из ума выжил. Нечего его глупости повторять.

– И не глупости никакие, – буркнул Ваня, нетерпеливо глянул на дверь в сени и надулся как сыч. Только обидно ему было совсем не оттого, что мама отругала, а Жданка сидела и хихикала. Отец должен был вернуться к обеду, но за окном уже вечереет, а его все нет. Так и ужин пройдет, а там и спать пора. Нечестно!

Мальчик снова спрятался за занавеской, растянулся на полатях и уставился в потолок. Через пару минут по горнице разлился красивый голос Лады, к которому вскоре присоединились и Настя, и Ждана:

Зоря-зоряница по небу гуляла,

По небу гуляла, собирала звезды.

Звезды собирала во подол во алый,

Звезды собирала, в копанец ссыпала…

Песня отвлекла Ваню от тяжких дум, и, даже не заметив, он стал подпевать.

Ранний вечер подернулся сиреневатой дымкой. Открыв дверь в сени, Евпатий услышал пение из светлицы, аккуратно прикрыл дверь и, стараясь не шуметь, подошел к серебряному зеркалу. Собственное отражение все еще вызывало удивление. Вместо двенадцатилетнего мальчишки, которого он всякий раз ожидал увидеть, на Евпатия смотрел взрослый человек. Со знакомыми чертами, но тем не менее совсем чужой.

В сотый раз за сегодня воин притронулся к своей бороде, внимательно посмотрел в глаза отражению. Нет, подвоха не было, это и вправду его лицо, его русая короткая борода, его руки. Нужно просто привыкнуть.

Да и не это сейчас важно.

Из-за двери продолжала литься песня. Как же хорошо поют! Прямо на душе светлеет. Коловрат улыбнулся и вошел в горницу. Женщины его не заметили, а маленькая Ждана собралась уже было сорваться с места, но он приложил палец к губам и заговорщицки подмигнул. Дочка ответила радостной улыбкой.

Евпатий с преувеличенной осторожностью подошел к лавке, сел и снова встретился взглядом со смеющимися глазами Жданы. Девочка гладила свернувшегося на коленях кота и корчила смешные рожицы. Настя с Ладой продолжали петь.

Мужчина вздохнул и расстегнул ворот тулупа. Сзади за занавеской кто-то завозился на полатях, но Коловрат сделал вид, что ничего не слышит.

– Ррррр! Я вурдалак! Сейчас укушу! – крикнул Ваня, напрыгивая на отца сзади и хватая его за шею.

Песня оборвалась. Женщины обернулись, недоумевая, что стряслось, но, увидев хозяина дома, тут же заулыбались. Лицо молодой ключницы залила краска, но кроме Насти этого никто не заметил.

– Ой-ой-ой! Не кусай меня, вурдалак, – с притворным ужасом взмолился Евпатий, подхватывая сына и сажая к себе на колени. – Я принес подарок.

– Что за подарок?! Что за подарок?! – разом завопили Ваня и Ждана. Девочка вскочила, сбросив на пол недовольного Снежка, и подбежала поближе.

Коловрат поставил сына на ноги и полез за пазуху. Через секунду горница огласилась дружным детским визгом радости – на широкой мужской ладони сидел маленький ежик, настороженно сверкая глазками-бусинками.

– Чуть не раздавили! Вот… У крыльца был… Собаки, видно, нору разрыли. Пропадет ведь…

– Не пропадет, – Лада вытерла руки о полотенце и осторожно взяла зверька. На один короткий миг ее темно-серые глаза встретились с глазами Евпатия, и девушка покраснела еще сильнее. – Я ему сейчас молока налью.

Коловрат с благодарностью улыбнулся. Кто бы мог подумать, что запуганная девочка, которую он с дружиной княжича Федора отбил от новгородских ушкуйников, вырастет в такую завидную невесту? К нему уже приходили молодые удальцы просить дозволения посвататься к Ладе. Он разрешал, да сама девка нос воротила – никто ей был не люб. И какого принца дожидается? Всякий раз, как заходил разговор о женихах, Лада только густо краснела и убегала прочь. А в остальном – глядеть и радоваться.

Родителей своих девушка не помнила, где жила раньше – тоже. В памяти сохранились только смутные обрывки, по которым мало что можно было понять. Какой-то оживленный город. Дом, вроде как довольно богатый. Жемчужное ожерелье на шее матери… Может, и правда, она дочь знатных родителей, а может, все это примерещилось в горячке.

Приступы еще долго мучили Ладу и после того, как молодой десятник взял спасенную девочку к своему двору, – ушкуйники морили ее голодом, чтоб не буянила, подолгу воды не давали, держали в клетке, как дикого зверя. Вот горячка и прицепилась. Хорошо хоть почти не били – не хотели шкуру ценному товару попортить. И не насильничали. С них бы сталось, но у бусурман малолетняя русинка «чистой» стоит куда дороже. Не встреться им тогда ладья княжича на открытой воде, доживать бы Ладе век бесправной рабыней. Но Бог миловал. Выросла свободной, умелой, хозяйство ведет – Настя не нарадуется… Хотя жена ключницу недолюбливает. Скрывает, но со стороны видно. Однако обижать сироту себе не позволяет – грех это, да и повод какой?

Евпатий встретился с Настей глазами и заметил, как она сразу расслабилась, улыбнулась. Ох, женщины! Что ж вы из-за каждого пустяка мечетесь?

Между тем Ждана с Ваней не унимались, галдели и тянули руки к зверьку, который от страха свернулся в колючий колобок.

– Будете смотреть, как ежик молочко пьет? – спросила Лада и пошла к дверям, уводя за собой прыгающих от нетерпения детей.

Когда они остались одни и в светлице сделалось непривычно тихо, Коловрат встал с лавки и подошел к жене.

– Для тебя тоже подарок есть, – сказал он, вытаскивая из кармана деревянную свистульку.

Настасья с теплотой посмотрела на мужа, поднесла деревянную птичку ко рту и заиграла мелодию, от которой у Евпатия по спине побежали мурашки, – именно ее юная красавица насвистывала в зимнем лесу перед нападением мунгалов.

Чувства нахлынули горячей волной. Коловрат нежно провел пальцами по щеке жены, а она в ответ обняла его за талию и прижалась всем телом. Он обхватил ладонями ее лицо, приподнял, заглянул в глаза… и утонул в лазоревом омуте.

– Настя… Настенька…

Тонкие руки обвили его шею, и манящие губы оказались так близко, что сопротивляться было невозможно. Евпатий стал жарко целовать жену, с упоением вдыхая ее запах, а она прыскала смехом, когда он щекотал ей шею своей жесткой бородой.

– А про крестины не забыл ли кто? – крикнула из-за двери Лада, и волшебство момента рухнуло.

Настя мягко отстранилась от мужа и со вздохом сожаления произнесла:

– Нам и вправду уже пора.

– Ладно.

– Сейчас, только подарок твой уберу. А ты причешись, а то разлохматился весь.

– Слушаюсь, барыня-боярыня.

У входа висело на стене небольшое зеркальце, и Евпатий подошел к нему. Только расчесываться не стал, а проводил взглядом Настасью, которая открыла небольшой сундучок. На две трети он был заполнен одинаковыми деревянными свистульками.

Закрыв крышку, Настя обернулась к мужу. Они долго смотрели друг на друга и улыбались. Слова были не нужны. А сердца переполняло такое тепло и ликование, что впору было начать скакать, как давеча Ваня со Жданой вокруг ежика. Видимо, эта мысль посетила обоих, потому что сначала прыснула Настя, а за ней рассмеялся и Евпатий. Они стояли лицом к лицу и хохотали до слез, а весь остальной мир остался где-то далеко.

Только идиллия не длится долго. В горницу вошла Лада, недоуменно поулыбалась, глядя на смеющуюся парочку, и снова напомнила про крестины. Негоже заставлять себя ждать.

Церковь была празднично убрана, всюду пылали свечи, а народу собралось – не протолкнуться. В первом ряду у самой купели стояли родители малыша – княжич Федор с супругой Евпраксией. Рядом возвышался князь Юрий и муромский посол Ростислав, подле него Коловрат, Настя с детьми и давешний слуга Федора, который и сейчас бросал на Евпатия косые взгляды.

– Младенец-то, говорят, уж поститься начал – в постный день молока не вкушал! – шептали в толпе. – Святым человеком вырастет! Прославит Рязань подвигами духовными Иоанн Постник!

Батюшка в богатой ризе аккуратно держал княжьего внука, и его зычный голос эхом отражался от стен:

– Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь. Крещается раб Божий Иоанн, – священник взял младенца поуверенней и трижды окунул его в купель, приговаривая:

– … во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь. Ныне и присно и во веки веков, аминь.

Крестным отцом Евпатий выступал впервые, и когда батюшка повернулся и протянул малюсенького хнычущего сынишку Федора, десятник заволновался.

– И веруеши ли Ему?

– Верую Ему, яко Царю и Богу, – услышал Евпатий собственный голос, доносящийся будто со стороны.

– И поклонися Ему.

Перекрестившись, Коловрат поклонился алтарю и с облегчением передал младенца Евпраксии. Та посмотрела на него отрешенным взглядом и принялась вытирать свое чадо полотенцем из тонкого сукна. У женщины был точеный, будто высеченный из розового мрамора, профиль, а отблески свечей играли на гладкой коже, одаривая ее ярким румянцем. В этот миг, прижимая к своей груди младенца, Евпраксия показалась Коловрату сказочной красавицей, каких не бывает в реальном мире. Он вздрогнул и быстро отвернулся, уставившись перед собой невидящими глазами.

– Отдал бы ты его мне, – послышался сбоку басовитый шепот Ростислава, и краем глаза Евпатий заметил, как муромский гость кивает в его сторону.

Говорил он, само собой, князю, но явно хотел, чтобы и тот, о ком идет речь, его услышал:

– Тут он у тебя старший дружинник, а я его в Муроме воеводой сделаю.

Юрий нахмурился, пристально посмотрел на Ростислава, а затем и на Коловрата. Ответить, однако, рязанский правитель не успел – Евпраксия надела на малыша крестильную рубашку, и священник снова возвысил голос:

– Облачается раб Божий ранее Иоанн в ризу правды, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь.

За ним вступил хор, и для дальнейших разговоров возможности уже не осталось. Иконы смотрели на столпившихся в храме людей, и хотелось верить, что святые не обделят горожан своей благосклонностью.

«Нужно будет заказать сорокоуст за упокой души раба Божьего Ратмира, в крещении Петра», – внезапно подумал Евпатий и сам удивился подобной мысли. Праздник же кругом, чего ж ему погибший наставник вспомнился?

Чистые голоса хора плыли над головами прихожан, пахло ладаном и воском. Коловрат глубоко вздохнул и посмотрел на Федора. Надо о хорошем думать. Княжич его в крестные для своего сына позвал – чем не повод порадоваться? Улыбка получилась не совсем такой, какая подходила к случаю, но Федор Юрьевич тут же расплылся в ответ.

Глава пятая

Внезапно, из-за тяжелых, окованных золоченым орнаментом церковных дверей раздался шум. Кто-то бранился с гридями, стоявшими для порядка у входа, потом по каменному полу – тяжелые сапоги, и створка, украшенная изображением святого Георгия, разящего змия, с грозным коротким скрипом отворилась. Евпатий узнал вошедшего, и тревожное предчувствие, словно кончиком каленой стрелы, кольнуло его сердце.

В церковь ввалился молодой краснощекий ратник, бывший дозорным на южной башне. В первый миг он оробел, увидев Юрия и князя муромского и всю княжью семью, занятых таинством крещения, но страх, заставивший его бежать сюда бегом от самой стены, пересилил робость. Дозорный стянул с головы шапку и крикнул так, что эхо загудело в церковных сводах:

– Орда! Орда пришла, княже! На берегу Узы лагерем встают! Посольство отправили!

Не прошло и получаса, как Юрий Игоревич, великий князь рязанский, глядел с дозорной площадки на юг, сжимая и разжимая кулаки. Только что он говорил с дозорным, прискакавшим на взмыленном коне со стороны Дикого поля. Тот рассказал, что дальний разъезд видел несметное войско Орды, разбивавшее лагерь в тридцати верстах, на берегу реки Узы, и что степь вся была черна от коней и людей. Сейчас там, за рекой, возводили шатры в монгольском лагере, в наступающих сумерках курились дымы походных костров, варилась похлебка, рабы, погоняемые щелканьем нагаек, разгружали обоз.

Никогда еще русская земля не носила на себе такого войска, такой страшной, черной силы. Князь нахмурился от тяжелой думы и хватил кулаком по бревнам стены. Афанасий Прокшич, по прозванию Нездила, бывший при князе толмачом, глянул на него с опаской. Нездилу призвали как знатока половецких и татарских наречий, а главное, как человека сведущего в обычаях степняков, чтобы толмачить с послами или отвечать на вопросы, если таковые будут спрошены. Но послов было не видать, а сам Юрий Игоревич за все время так и не вымолвил ни слова. Отчаявшись прочитать что-нибудь в посуровевшем лице князя, толмач тихо вздохнул и вновь уставился за стену. Наконец он не выдержал тишины и проговорил своим красивым певучим голосом, успокаивая то ли князя, то ли самого себя:

– Что-то посольства все нет… Может, все-таки стороной пройдут? Вдруг они на мордву шли? Али на булгар?

Юрий пристально глянул на него в ответ, недобро хохотнул и, прищурив глаза, ответил:

– Конечно! Просто мимо шли, глядь – у князя рязанского крестины, надобно гостинчик привезти! Нет давно ни мордвы, ни булгар…

И в сердцах плюнув в бойницу, принялся расхаживать по площадке, пока снизу не послышались шаги и знакомые голоса. Князь с облегчением всплеснул руками, мол, наконец-то! Евпатий, Федор и Олег Муромский поднимались к нему, на ходу подпоясываясь мечами и тревожно переговариваясь. Поднявшись наверх, все трое молча встали вдоль стены, силясь разглядеть что-нибудь вдали. Никто не знал, что ждать от этого посольства, знали одно – хорошего ждать не приходится. В тишине было слышно, как за стеной, в Рязани, громко и уныло бил колокол, народ в смятении носился по улицам, пряча добро и стараясь спрятаться самим.

Наконец, когда от тревожного ожидания уже не было сил, вдалеке показался небольшой отряд всадников и двинулся по направлению к стене. Все подались вперед, пристально вглядываясь сквозь наступавшие сумерки.

– Знаменосец. С ним еще трое, все богато одеты. Посольство, братцы! – разглядел муромский князь. Нездила поторопил призадумавшегося Юрия:

– Ворота открывать надобно. Встречу для послов готовить, хоромы, угощения.

Но князь только покачал головой.

– Не надобно, чтобы враг за воротами шастал, вынюхивал да высматривал, как оборона устроена. Нет. Я им навстречу поеду. В поле лишних ушей нету. Федор! Со мной поедешь. И ты, Афанасий Прокшич. Толмач мне хороший нужен, чтобы какой ошибки не вышло.

Нездила со вздохом согласился и сказал:

– Беречься тебе нужно, князь. А что, если они худое задумали? Темно уже, лучники со стен помочь не смогут.

Юрий нахмурился и поискал глазами Евпатия.

– Коловрат! Понесешь стяг. Случись какая измена – на вас с Федором вся надежда. Седлать коней!

Два отряда съехались в поле, в трехстах саженях от стены. Ордынцы сбавили шаг лошадей, надменно рассматривая русичей, приближавшихся скорой рысью.

Среди монгольских послов выделялся рослый воин, багатур, в богатых, искусно сделанных доспехах. Рядом с ним ехал худой старик в голубом шелковом халате, сидевший в седле так прямо, словно проглотил аршин.

На третьей лошади, как показалось Евпатию, ехал то ли ребенок, замотанный в шкуры, то ли вовсе какая-то нечисть. Но когда они оказались ближе, стало видно, что третьим послом была старуха-шаманка, древняя, как вековое дерево, сухая и скрюченная. Но черные глаза блистали из-под мохнатой шапки грозно и зловеще, а беззубый рот кривился в глумливой усмешке. Евпатий вздрогнул и тайком осенил себя крестным знамением, но в тот миг сердце его замерло, словно холодный ветер задул ему под доспех. Он увидал зеленую искру на мочке уха у багатура. Изумрудная серьга! И это лицо, словно злая темная маска, теперь оно иссечено шрамами, отметинами сотни битв, но он узнал его легко, по самодовольному, безжалостному выражению. Вмиг белый вихрь воспоминаний закружил княжьего сотника. Он разом вспомнил все – и запах снега, смешанного с кровью, и стоны погибающих друзей, и это же монгольское безжалостное лицо-маску, только гораздо более молодое, и свист аркана, затягивавшегося вокруг горла.

Евпатий сглотнул и потянулся к шее, чтобы ослабить невидимую другим удавку, и рязанский стяг в его руках пошатнулся. Юрий глянул недовольно, мол, что там еще? Федор скоро приблизился к другу и тихо окликнул:

– Евпат! Что ты?

Евпатий, очнувшись, сжал крепче древко стяга, в глазах его закипал пламень. Теперь и татарский воин узнал своего давнего соперника, и лицо его показало единственное известное ему выражение – жестокую усмешку.

Тем временем два посольства уже стояли друг против друга. Два стяга развевались на холодном ветру, и кони с двух сторон переступали ногами, чувствуя напряжение седоков. Наконец, мурза провел рукой по усам и начал говорить сухим скрипучим голосом, словно нараспев, при этом неотрывно глядя в глаза Юрию. Князь в сомнении покосился на толмача, но Нездила был уже тут как тут, переводя слова мурзы и прыгая суетливым взглядом с одного отряда на другой:

– Сын великого Джучи, внук Чингисхана, отца мунгал и Потрясателя Вселенной, покоритель булгар и кипчаков и еще тьмы тем народов, завоеватель земель, великий хан Бату через меня свою волю вещает.

Федор, не выдержав, хохотнул от важности речей тощего старика, но князь коротко глянул на него, и тот вмиг затих. Нездила, сглотнув, продолжил переводить:

– Великий хан повелевает урусскому коназу Гюрге покориться и положить своему новому хозяину дань должную. Десятую часть от всего. Десятину от земель и от людей, и от князей, и от доспеха, и от оружия, и от коней, и от всего, что имеете. Тогда даст урусам жизнь. Великий хан, покорив булгар волжских и князей половецких, ныне пирует, встав лагерем на реке Узе. Там он ждет от князя послов с решением. И пусть пред ответом вспомнит князь, что владения Бату простираются от моря до моря, что воинов у него по числу, как песчинок в пустыне, и что милость его к склонившим перед ним колени велика.

Мурза умолк, переводя дыхание, и полез за пазуху. Усмехаясь беззубым ртом, он передал Нездиле три серебряные таблички с уйгурскими письменами и печатью Батыя и жестом велел раздать витязям. Федор покрутил табличку так и эдак, брезгливо морщась от вида языческих букв. Толмач вполголоса объяснил:

– Это пайцзы, ханская грамота, большая честь. С такой грамотой ты почетный гость у Батыя.

Старик добавил еще что-то, скрипуче расхохотался и самодовольно уставился на Юрия.

– Это чтобы вас никто не тронул, когда повезете дары для хана, – перевел Афанасий. Повисло тяжелое молчание, прерываемое только всхрапыванием коней и глухим бормотанием шаманки, перебиравшей свои амулеты. Федор, распираемый гневом, глядел на отца, с трудом удерживаясь, чтобы не схватиться за оружие и не отрубить десятую часть от этого наглого старика, пропахшего конским навозом. Евпатий так и не смог отвести взор от своего старого недруга.

Только Нездила ждал ответа, с надеждой взирая на Юрия. Великий князь рязанский направил свой светлый пытливый взгляд сначала на мурзу, потом на дальние огни костров у него за плечом, потом назад, на рязанские стены, откуда, он знал, глядели сейчас сотни ратников с тревогой и надеждой. Наконец, он жестом подозвал толмача подъехать поближе и негромко передал ему ответ. Афанасий Прокшич враз побледнел, а его красивое приветливое лицо приняло выражение большого испуга. Однако вскоре он сумел вернуть своему голосу твердость и громко перевел слова князя для татарских послов:

– Русский князь молвит, что когда нас не будет, тогда и все ваше будет.

Мурза выслушал эти слова, и глаза его разгорелись гневом, как два угля, но посольство русичей уже поворотило коней назад к Рязани. Только Федор обернулся, чтобы показать степнякам белозубую насмешливую улыбку. Воины проскакали уже десяток саженей, когда мурза крикнул им вслед на ломаном русском:

– Великий хан Бату ждет ответ в лагере. Великий хан не будет долго ждать, пока ты одумаешься, глупый коназ! Но поторопись, пока наши багатуры не разодрали тебя своими бешеными конями!

Старуха-колдунья тоже выкрикивала что-то на наречии степняков и бешено смеялась, не то выла, не то плакала, гремя амулетами и поднимая скрюченные руки в темное небо. Юрий, поравнявшись с Нездилой, спросил у него:

– Афанасий, чего это старая ведьма скрипела, как кривая калитка?

Толмач долго посмотрел на князя с тревогой во взгляде и ответил:

– Она кричала, что мы все умрем.

Юрий Игоревич ничего не сказал в ответ, только крепче сжал поводья и пустил коня вскачь.

В хоромах князя Юрия, в большой гриднице, где обычно принимали знатных гостей и потчевали дружину, за широким столом собрались мужи рязанские на совет. И сам князь, и племянники его, и муромский князь, и сотники княжеские думали думу тревожную.

Ни улыбки не было в гриднице, ни шутки, ни праздного словца. Речь держал Афанасий Нездила, так как служил он при дворе черниговского князя Михаила толмачом и в повадках и обычаях ордынских хорошо понимал. Был Нездила ростом высок, хорош собой, волос длинный, черный с рыжинкой. Обучался он в самом Царьграде, знал и по-гречески, и по-латыни, и на гуслях играть умел изрядно. Потому когда после свадьбы он перебрался из Чернигова вслед за Евпраксией, молодой женой княжича Федора, вместе с челядью и всем своим домом, все при дворе рязанского князя были рады, и был он всем люб. Вот и теперь Юрий слушал его певучую речь с большим вниманием, покачивая головой.

– Я, князь, в ратном деле не советчик, но как человек, с ордынскими порядками знакомый, так скажу, – опершись на резную спинку стула, начал толмач. – Орда золото любит даже больше, чем кровь людскую проливать.

– Продолжай, Афанасий, – кивнул князь, жестом остановив Федора, который хотел Нездилу перебить.

– Нельзя нам, княже, с ордой биться. Сильны наши воины рязанские, но мунгалская сила несметная, рать великая. Зазря животы положим и город погубим.

– И что же скажешь нам делать? – спросил князь, прерывая поднявшийся ропот.

– Надобно к Батыю послов отправлять, с дарами и речами ласковыми. А самим дань готовить. Тем спасемся и город сохраним. Ведь лучше десятую часть потерять, чем со всем распрощаться да еще и голову сложить…

– И честь потерять?! – не выдержал Федор, вскочив с места, и, ударяя могучим кулаком по столу, горячась продолжил:

– Я одно знаю: когда волк в овчарню повадился, пока всех овец не перетаскает – не отстанет, только если убьют его. Вот и нам надобно нехристей бить, пока нас по кускам не разорвали.

Олег Муромский, известный ратными подвигами, горячо встал за Федора:

– Чую, князь, лихо татарове задумали. С данью или без дани, все одно – битвы не избежать. Не лучше ли со славой и честью на бранное поле выйти?

– Но как биться? Ведь мало нас! – поморщился Юрий. – Сторожи донесли, их там многие тьмы, ажник со счету сбились!

– Пусть мало, зато каждый рязанец десятерых стоит! – возвысил голос Федор, ударяя себя в грудь, но его отец только покачал головой:

– Так-то оно так, но нельзя нам без подмоги. Надобно гонцов отправлять в другие земли.

Юрий обвел взглядом гридницу, заглядывая всем в глаза.

– Ты, Романе, отправляйся во Владимир, ко двору князя Георгия Всеволодовича, ратной помощи просить. Ты же, Ингварь, – обратился он ко второму своему племяннику, – спеши в Чернигов, к князю Михаилу. С тобой, пожалуй, и Евпатия отправлю. Он и охраной тебе будет, и в переговорах подмогой. Батюшка его, Лев Романович, с черниговцами против татар на Калке бился и буйну голову сложил – должны они за доброе отплатить.

Княжичи поклонились и переглянулись друг с другом. Дело им дали важное и почетное, а все же тяжко было оставлять Рязань в такой темный час. Юрий тем временем перевел взгляд на Нездилу.

– А ты, Афанасий Прокшич, как и хотел, собирай дары богатые и отправляйся в стан к Батыю. Делай что хочешь, торгуйся, речи любезные говори да хоть на гуслях им играй! Главное, время протяни, хоть пару дней, пока мы рать соберем да подмога от князей прибудет.

Нездила разом побледнел лицом и скороговоркой отвечал:

– Так нельзя же мне одному, я не княжеских кровей, хан небось и слушать-то меня не станет… Да и ждет он тебя, княже…

Олег Муромский перебил его:

– Никак нельзя Юрию Игоревичу сейчас Рязань оставлять. В городе неспокойно, люди в страхе великом пребывают. Да и кто рать готовить будет? Нет, нельзя так.

Юрий, коротко подумав, согласился:

– Верно молвишь, Олег. Федор! Ты вместо меня с Афанасием поедешь, ты мой сын, ты один заместо меня можешь с Батыем речь держать, а Нездила будет толмачить и совет тебе давать.

Федор встал, посмотрел отцу в глаза и низко поклонился, благодаря за оказанную честь.

Когда сыскали Евпатия, занятого боевыми перемещениями со своим отрядом, и передали, что князь его зовет, был уже глубокий вечер. Тяжкая, неотвязная дума терзала его после встречи с давним врагом, воспоминания ворошились в голове, как угли в костре, все черные воспоминания, жгущие изнутри. Он скакал через объятый страхом город, где повсюду люди, кто как мог, готовились к беде. То и дело навстречу попадались вооруженные ратники, из всякой избы слышались тревожный разговор и плач.

Когда Евпатий достиг терема, палаты уже опустели, и он нашел князя в постельных покоях, играющим с внуком. Евпраксия и его Настенька сидели рядом на лавке и о чем-то шептались, а великий князь Рязанский катал своего наследника на спине, играя в коняшки, и приговаривал веселым голосом:

По ровненькой дорожке,

По ровненькой дорожке,

По кочкам, по кочкам,

По ухабам, по ухабам,

Бултых в яму!

Маленький Ваня заливался от смеха, а Евпраксия, невесело улыбаясь, косилась на сына.

Увидав боярина, Юрий переменился в лице. Он, гикнув, подкинул Ванюшу в воздух и спешно передал его матери, сделав той знак уходить, и ласково прибавил:

– Ну давай, Ванюшка, к мамке. Пора и баиньки, завтра до свету в Красный поедете, там вам покойнее будет.

Евпраксия с ребенком на руках, выходя из покоев, столкнулась в дверях с Нездилой, который проводил ее жадным взглядом и, просунув голову внутрь, вопросительно посмотрел на князя.

– Позже, Афанасий Прокшич, позже!

Отмахнулся от него Юрий, и толмач, с готовностью кивнув, тихо затворил дверь.

– И ты, Настасья Родионовна, пойди пока в сени, нам с твоим мужем потолковать надобно.

Настя неохотно пошла к дверям, и князь, не дожидаясь, обратился к Евпатию:

– Вот, что. Собирай дружинников, выбери десяток самых удалых. Поедешь с Ингварем в Чернигов, у князя Михаила Всеволодовича подмоги просить. Ты и речь держать умеешь, и охраной молодому княжичу будешь. В степи теперь неспокойно. Седлай сей же час, не мешкай.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

1

6731 год – дата «от сотворения мира» – такая датировка была принята на Руси до Петра I. Это 1223 год от Рождества Христова. У историков нет единства относительно того, как соотносятся между собой даты первых столкновений с монголами «от сотворения мира» и «от Рождества Христова». Причина не только в изменениях хронологии за последние столетия, но и в том, что летописные источники тоже часто противоречат друг другу. Поэтому называют и 6730, и 6731, и 6732 годы. – Прим. ред.