Фиона Вуд

Дикая жизнь

Посвящается А.Дж. У.

«Ребята, все играть пойдем!

Луна взошла, светло, как днем». Уильям Кинг, 1708 г.

1

На каникулах, перед началом жуткого семестра, в горном лагере нашей школы произошло два из ряда вон выходящих события.

Моей фотографией заклеили огромный рекламный щит на перекрестке у Сент-Килды.

И я поцеловалась с Беном Капальди.

Как минимум дважды в год моя крестная, известный продюсер в сфере рекламы, приезжает в Мельбурн из Нью-Йорка повидаться с родными и давними друзьями, такими как мы.

Ее имя Биби, как сигнал машины, но мы зовем ее Биб.

Детей у нее нет, поэтому все внимание, которое она могла бы уделять им, достается мне, и если уж совсем начистоту, его не очень-то много. Но это, что называется, «качественное время». И такие же качественные подарки. Особенно это было заметно в моем детстве. Когда мне исполнилось пять лет, она организовала мое усыновление пупса в «Шварце». И сфотографировала меня в «яслях» – у них и вправду продавщиц одевают нянями, – а я потом показывала эти снимки в школе.

Тогда-то и началась моя дружба с Холли. Когда она смотрела на мою куклу Мэгги Макгрегор – у которой была своя бутылочка, памперсы, дизайнерские одежки, свидетельство о рождении и автокресло, – я видела, как в ее душе идет борьба. Между собой боролись ревность-ненависть и восхищение-зависть, и, к счастью для меня, победу одержали восхищение-зависть. С Холли хорошо дружить, но наживать такого врага, как она, опасно.

Мы блаженствовали в домике на пляже, окутанные приятным флером съеденного лимонного кекса с маком и выпитого чая, и болтали о том, что надо бы отыскать мокрые купальники и устроить пронзительно-холодное весеннее купание, и вообще, есть ли у акул предпочтительное время приема пищи? Я валялась на полу, задрав ноги на кресло. Ногти, накрашенные «Титаниумом» – темно-лиловым! – сохли как надо.

Я только что отложила «Отелло», чтобы сыграть разок в «Энгри бердс». Моя сестра Шарлотта, все еще вредина в свои тринадцать, нарочно громко расхохоталась над какой-то эсэмэской – наверное, надеялась, что кто-нибудь из нас спросит, что там смешного. Папа разгадывал какой-то мудреный кроссворд. Мама отвечала на электронные письма на ноутбуке, хоть и считалось, что она на отдыхе. «Венерические болезни не дремлют», – ответила она, когда я напомнила ей, для чего существует отпуск. Жуть.

Раньше она была обычным лечащим врачом, получала все больше каких-то непонятных сертификатов, потом ударилась в политику и сферу общественного здравоохранения, и вот теперь практически правит миром из клиники «Освободим мир от ЗППП» в Фицрое.

Если вам кажется, что есть место, куда еще стыднее приходить к маме на работу, чем в венерологическую клинику, – напрасно, потому что такого места нет вообще.

Но Холли обожает это место. Мы ходили туда после уроков в последний день семестра – срочно понадобились деньги на мороженое, чтобы хватило сил прочесывать «Сейверс»[1], – а когда вышли оттуда на улицу, какую-то старушку при виде нас аж перекорежило. Холли невозмутимо припечатала ее: «Ну мы хотя бы лечимся».

Биб сидела на уютном диване, обитом красивой тканью в «турецких огурцах» из Гильдии дизайнеров, купленном мамой по ее настоянию лет десять назад, а теперь уже слегка потертом и поблекшем, и листала в сети каталог какого-то модельного агентства, комментируя: «Никакая, никакая, унылая, как с панели, так себе, фу, тощая, никакая…» Потом застонала и вытянула ноги в черных джинсах.

– Куда девались интересные девчонки?

– После вас двоих разбили форму, – отозвался папа, имея в виду Биб и маму. Папе комплименты никогда не даются – он просто не настолько обаятельный.

– Ну спасибочки, – сказала я, думая, что «интересные» – это вообще-то не бог весть что.

Хоть я и не думала обижаться, прозвучало это, наверное, так, что, когда я подняла голову от экрана, все взгляды были устремлены на меня. Да еще перевернутые, ведь я лежала на полу. А когда я расплела ноги и села, меня как будто окружили вспыхивающие лампочки и стрелки. Все по-прежнему смотрели на меня. Таращились во все глаза. А я пожалела, что не промолчала, потому что мама наверняка сейчас вспомнит, что я еще не разгрузила посудомойку, и если у меня есть время валяться здесь, играя в «Энгри бердс» – что по маминой универсальной иерархии задач стоит намного ниже Чтения Обязательной Литературы к Следующему Семестру, – значит, и на посудомойку время найдется, и вообще, я должна помнить, что семья – это сообщество, и чтобы это сообщество функционировало…

Биб поднялась.

– Иди-ка сюда, детка, – позвала она и подвела меня к окну. И присмотрелась ко мне, как-то странно хмурясь и щурясь. – Чем это ты убрала все свои прыщи?

– Роаккутаном, – ответила я. – Только все сохло – кожа, глаза и рот.

– Пока не отрегулировали дозу, – вмешалась доктор Мама.

– А где «арматура», которую ты носила во рту? – продолжала расспросы Биб.

– Сняли на прошлой неделе, – я провела языком по зубам, до сих пор удивляясь, какие они гладкие и скользкие.

– Сними-ка очки.

Я сняла.

– Ты же красавица. Как я раньше этого не замечала?

Потом она сказала, что это был момент истины.

– Может, потому, что тебе был дорог даже темный облик мой, – предположила я, исковеркав «Отелло».

– Вот именно, лапочка, – подтвердила Биб.

– У нее нос острый, как у ведьмы, – заявила Шарлотта.

– Нормальный у нее нос, – возразил папа, которому, похоже, невдомек, что «нормальный» – это почти оскорбление.

– Только если тебе нравятся огромные носищи, которые никто не любит, – возразила Шарлотта.

– У нее есть харизма, – заявила Биб. – Именно это мне и нужно.

– Ты точно про нее говоришь? Про мою сестру? Сибиллу Куинн? – недоверчивый голос Шарлотты стал пронзительным. – Да она же буэ! Полное буэ!

– Не смей так говорить, – заявила мама, которая сама лишь недавно узнала, что значит «буэ», да и то потому, что сама так сказала, вот я и решила объяснить ей. Она ответила: «Да? Какая жалость! А я думала, это что-то вроде необидного способа сказать «страшненькая». Ничего странного, ведь раньше она считала, что «лол» – это «люблю, обнимаю, люблю». И ставила его в подпись ко всем текстам подряд, пока я несколько лет назад не просветила ее.

– Мне не нужны миленькие подделки, я хочу своеобразия. Мне нужна личность! – продолжала Биб.

– Для чего?

– Для запуска в продажу парфюма. На рекламный щит и кампанию в журналах. Jeune Femme Sauvage[2], – она рылась в новейшей дизайнерской версии волшебной сумки, куда у нее помещался целый офис. Вытащила фотоаппарат, сфотографировала меня несколько раз и уставилась в экран. – То что надо. Господи, как же ты похожа на свою маму!

– Что, такая же старая и замученная? Бедняжка, – сказала мама.

Мы посмотрели на нее. У мамы высокий лоб, тонкий нос и большой рот (в обоих смыслах). Волосы она не красит. Они подстрижены прямо и причесаны на косой пробор. Такого же цвета, как мои. То есть мышиного. Только она зовет его «крысиным», она ведь такая юмористка. А улыбка у нее правда классная. И она улыбнулась.

– Снимай. Дольше сохранится, – сказала она.

Биб сфоткала меня вместе с мамой. Мы обе улыбались. И я увидела, что, хотя я совсем не старая и не замученная, мы с ней правда очень похожи.

Мама обняла меня и шепнула мне на ухо:

– Посудомойка.

2

пятница, 28 сентября

После того как Фред…

суббота, 29 сентября

После того как Фред умер…

воскресенье, 30 сентября

После того как Фред умер, все мое время отнимали тупое неверие, бессмысленный хаос и терапия.

Психиатр Эстер говорила: ведите дневник, Лу, как насчет дневника, может быть, все-таки начнете вести дневник, Лу, подумайте об этом…

Мы постепенно готовились к переходу от преимущественно терапии к моему возвращению в школу. Подумать только: оказывается, нельзя просто взять и выйти из терапии. По крайней мере, взять и выйти из терапии не рекомендуется. И неважно, как бы тебе ни хотелось наконец покончить с ней.

Предстоит еще официально передать меня из рук в руки школьному психологу, имени которого я пока не знаю. Я окажусь новенькой, начну учиться с четвертого семестра. И весь семестр, целых девять недель, буду учиться в закрытой школе среди дикой природы.

Все время, пока продолжалась терапия, я злилась, – наверное, чтобы вытеснить свое чувство вины (горя?депрессии?) из-за всей этой истории с Фредом. Мы не пользуемся словом «депрессия» в привычном смысле, потому что, вот честно, если уж у меня нет причин для депрессии, понятия не имею, у кого они есть.

Наверное, Эстер, которая как-никак психиатр-специализирующийся-на-скорби-и-ее-воздействии-на-душевное-здоровье-молодежи, все-таки права насчет дневника.

Вот я и решила: и правда, почему бы не пописать что-нибудь?

Не хотите писать о своих Чувствах – пишите просто о Реальном Мире, что вы видите, что слышите… факты, предметы, все такое. Господи, значит, выворачиваться наизнанку необязательно? И обрекать себя на медленную смерть от миллиона крошечных порезов бумагой? Вот спасибо так спасибо.

Целыми ночами я ничего не делаю, только жду. Жду чего?

Можно сказать, что я слишком долго проводила в одиночестве много времени. Пожалуй, и правда уже пора начать общаться с тетрадкой. Дневник, ночник… ножник, ручник, вечник-свечник. В сущности, это то же самое, что разговаривать с самой собой, но это даже к лучшему, потому что мое сердце все еще в своей стране злости, куда нельзя больше никому.

* * *

«Изрежь его на маленькие звезды». С трудом верится, что это написал мужчина; настолько все хрупко.

Я целиком и полностью понимаю эту легкомысленную самоуверенность, эту влюбленность. Смех, когда оказываешься в объятиях отсутствующего возлюбленного. Если писать сочинение, скорее всего, ахнешь, заметив, что эту строчку можно прочитать, как предвосхищение смерти Ромео. Знамение.

Обожаю этот дробный ритм и угасающий присвист звезд. Представляю, как выдохнули эти слова, как записали их стремительно и твердо на толстой замусоленной бумаге, как пахли дегтем и плевались черными брызгами чернила. Настолько мощный смысл, заключенный в таком изысканном образе – это риск, взрыв, катастрофа.

Но если нет ни опасности, ни риска, это ведь не любовь, да?

Эстер я ни единым словом об этом не обмолвилась.

Мы с Фредом говорили об этом так же, как обо всем на свете, и решили, что до секса мы еще не доросли. А потом, строго говоря, им и занялись.

Потому что, конечно, разум говорит одно – «Пожалуй, все-таки не стоит», а тем временем душа – другое: «Я же тебя знаю», а тело – «Иди ко мне». Двое против одного.

Во всяком случае, мы были старше Ромео и Джульетты.

* * *

Фред провел исследования. Все по науке, как обычно. Презервативы чаще всего подводят из-за неправильного использования или в результате случайности. Мы решили, что тогда сразу же примем таблетку, какие принимают на следующий день. Еще мы решили, что никаких случайностей у нас не будет, и их у нас не было. Презервативы мы покупали по очереди. Ни в коем случае не рядом с домом.

Перейти на оральную контрацепцию означало бы вызвать бурные обсуждения. С моими мамами, чрезвычайно ответственными и в конечном итоге понимающими и толерантными – с тремя миллионами предостережений и оговорок. И с семейным врачом. Умора. Нет уж, не хватало только, чтобы вся эта компания держала метафорическую свечку у кровати. Незнакомый врач – может быть, но от этого не легче. В нотациях я не нуждалась.

Резинки иногда рвутся потому, что кто-то действует слишком грубо, или потому, что девушка не готова, и это звучит так ужасно. По-моему, больше похоже на изнасилование, чем на секс. Это было не про нас. Мы истекали от томления и желания. Смешно это и забавно – начинать вместе. Такое бывает только раз. Понадобилось некоторое время. Мы ведь как-никак осваивали новый язык.

Если бы нам вздумалось отпроситься на выходные вдвоем, родители, в том числе мачеха Фреда, нахмурились бы и принялись совещаться.

Но мы просили только разрешения пару раз в неделю делать вместе уроки и встречаться ненадолго по выходным. Так что это было легко. И мы действительно делали уроки, нас не только тянуло друг к другу, мы были полностью совместимы, как ботаны из какого-нибудь спецкласса. Нам крупно повезло. Согласитесь.

На следующей неделе я уезжаю в прикольный школьный лагерь под названием «Маунт Фэрвезер», где учат быть прикольными, прикольно полагаться на себя, бегать по прикольным горам, правильно определять, где север, как развести костер, и, наверное, как зажарить на нем прикольные зефирки-маршмеллоу.

Эстер говорит, там мне будет хорошо. Говорит, что все это пойдет мне только на пользу. Ну и в чем она, эта польза? Уж точно не в том, чтобы торчать на какой-то горе с оравой клонов из частной школы.

Дэн, Эстель и Джейни учатся по обмену в Париже. Уехали на прошлой неделе. Снова слезы. Снова расставания.

Психолог сказал Дэну, что там ему будет хорошо. Может, даже добавил, что это пойдет ему только на пользу. Наверное, Париж и есть то место, где все только на пользу.

Я правда стараюсь жить настоящим, но что-то не особенно получается.

В стене окно. На окне штора. За окном луна. В дневнике можно писать даже белиберду, было бы желание; все равно это связь со страницей или хотя бы с мыслью об общении. Вроде бы.

Иногда я буду писать тебе, Фред; иногда буду писать себе. Иногда буду писать просто что вижу, ибо когда я вижу серпик месяца в меркнущем небе… я вижу не только его, но и тебя.

3

Понадобилась целая куча уговоров – в основном для мамы, – чтобы я перенеслась с пола гостиной на тот самый рекламный щит. Биб знала маму слишком хорошо. Выклянчить у нее согласие удалось четырьмя доводами:

– Я с нее глаз не спущу.

– Никто ее не узнает.

– Посыл – не «секси», а «волшебная сказка».

– Она сможет отложить деньги на путешествия.

Первые три предназначались для мамы с папой, четвертый – вообще-то для меня. Для моих родителей деньги, к сожалению, не стимул. В отличие от меня. Мне их вечно не хватает. А гонорар ожидался гигантский – это же глобальная кампания. (Со своими нынешними подопечными мне пришлось бы нянчиться до глубокой старости, чтобы заработать столько же, потому что платят бебиситтерам[3] самое большее двенадцать долларов в час.)

Деньги на путешествия я начала откладывать давным-давно. Еще несколько лет назад я условилась с родителями, что на летних каникулах между школой и университетом поеду не в Байрон-Бей на неделю, а присматривать за квартирой Биб в Нью-Йорке (в Верхнем Вест-Сайде, всего в двух кварталах от супермаркета «Зейбарс», так что с голоду не помру), пока тетя гостит здесь, в Мельбурне. Но пока что я, работая приходящей няней, подрабатывая во время школьных каникул и откладывая все, что могу, сумела скопить около трехсот долларов, а их не хватит даже на дорогу в один конец.

Даже когда мама наконец согласилась, было ясно, что от затеи с рекламным щитом она не в восторге.

Когда я заявилась домой с крашеными волосами – кстати, выглядели они шикарно, – мама чуть не закатила истерику.

Биб перевела все в шутку, разговаривая с ней в стиле газетных заголовков:

– Новые исследования показали: краска для волос не приводит к химической нейтрализации политической грамотности. Феминистка выжила, несмотря на профессиональную коррекцию бровей. Макияж: он смывается!

– Все это в былые времена считалось тяжким преступлением, – в порядке разъяснения сообщила мне Биб. Как будто я не слышала все феминистские лозунги, какие только есть, как будто сама не выдавала их при необходимости и когда было не влом.

– И постскриптум, мама: в нашем классе я единственная никогда не красила волосы, – сказала я.

– Уже нет, – ответила она, вскинув брови.

В студии фотографа устроили большое предварительное совещание, на котором Биб «консультировалась» с арт-директором, тот «консультировался» с визажистом, а тот, в режиме ожидания, – с колористом. Послушать их, так мои волосы – проблема глобального значения. Но что бы они ни делали, сразу стало ясно, что такой прически я еще никогда в жизни не видела.

Речь шла о каком-то «послойном» окрашивании, «текстурном» окрашивании и «секционном» окрашивании. И самое удивительное: хоть выбрали штук десять разных цветов и красили пряди по отдельности, заворачивая в фольгу, волосы по-прежнему выглядели, как мои, только будто бы их отдельно подсветили целым набором гламурных прожекторов.

Но пока профессионалы занимались волосами, скучища была ужасная. На «пробные» прическу и макияж ушел целый день. Вообще-то я бы и в десять раз дольше вытерпела, лишь бы увидеть, как Шарлотта позеленеет от зависти, когда я вернусь домой.

– Ты сама на себя не похожа, – выдавила она из себя и утопала к себе дуться.

* * *

Делая вид, будто ничего особенного не произошло, я ушла наверх и заперлась в ванной. Прямо насмотреться на себя в зеркало не могла. Выглядела я потрясающе. Глаз не отвести. Впервые за свою коротенькую никчемную жизнь Шарлотта оказалась права: я действительно была не похожа сама на себя. Как будто мне на лицо налепили произведение искусства.

Моргая, я таращилась на собственное отражение в зеркале. И видела сначала себя, а уже через мгновение – красивую маску. Лет на пять старше меня. Будь я в страшном кино, получился бы идеальный момент для первого нервного срыва. Может, маска заговорила бы со мной. Как мое уже спятившее и повзрослевшее «я». Из будущего. Меня передернуло. Я сама себя накрутила. Собрав волосы в конский хвост, я открыла кран и пустила воду.

Съемки состоялись перед самым концом третьего семестра, а рекламу на щит повесили в последний день каникул, когда мы уже собирались уезжать из города на четвертый семестр в «Маунт Фэрвезер» – так называется лагерь для выездных программ частной средней школы Кроуторн.

«Сроки жесткие, как рыбья жопа», как выразилась Биб.

Ругается она, будто живет с диагнозом. Говорит, это оттого, что слишком много времени проводит в коллективе.

* * *

Как только рекламу повесили на щит, она разошлась по всему Фейсбуку. Холли запостила ее первой, еще даже клей высохнуть не успел. Один клик клавиши – и превращение старшеклассницы совершилось. Была пустым местом, а стала загадкой.

Как только новость облетела Фейсбук, Холли надавила на кое-какие кнопки, и я тут же получила приглашение на пати к Лоре Дженкинс. Об этой вечеринке Холли протрещала мне все уши еще пару недель назад. Она хорошо понимает: я предпочитаю знать, когда из меня делают социального изгоя. Я нажала «Принять» (а что такого? Все равно заняться больше нечем) и закрыла ноутбук, как раз когда ко мне заглянула мама, проверить, уложила ли я вещи, а я вроде как уже справилась.

– Сибби, что это? – Она уставилась на мой многофункциональный, кроваво-красный швейцарский армейский нож особо крупных размеров. – Ты берешь с собой оружие? – Мама нахмурилась, несомненно, напоминая себе: не забыть бы выяснить, нет ли в моем классе малолетних правонарушителей.

– Это по желанию. Но да, я теперь почти гангстер.

Она засмеялась.

– У меня такое чувство, будто я посылаю тебя назад в прошлое, в каменный век.

– А может, так оно и есть, – и я театрально расцеловала свой мобильник. – Прощай, мое сердце, моя жизнь!

– Девять недель без эсэмэсок! Да у тебя большие пальцы атрофируются.

– Зато будут рубить дрова.

– Кажется, принято говорить «колоть дрова».

– Ага, точно.

– Обещаешь писать письма как можно чаще?

– Это принудительно. Но я бы все равно писала. Все твердят, что лишь Письмо Домой не дает свихнуться в одиночном походе с ночевкой.

Мама с сомнением окинула взглядом мои сумки и кавардак вокруг них.

– Может, тебе помочь?

– Мне полагается целый семестр быть самостоятельной, или тебе вернут деньги, так что, думаю, справлюсь.

– Трусы не забыла?

– Мам!

Она рассмеялась, направляясь к двери.

– Шутка!

Я и вправду несколько раз забывала что-нибудь важное, собираясь в поездки. Ну и что, подумаешь! Все недостающее всегда можно найти прямо на месте. Но на всякий случай на этот раз я начала со списка.

Ко мне прибежал Леони – он всегда волнуется, когда видит, что мы укладываем вещи: обычно это означает, что скоро за ним приедет симпатичный парень из собачьей гостиницы. Я успокоила пса, почесала ему спину и почувствовала себя виноватой за то, что приласкала его наспех, в последнюю минуту. Слишком уж я привыкла принимать его как должное, то есть чаще всего просто не замечать.

Он покладисто завилял хвостом-обрубком. Собаки – прелесть, они вообще не знают, что значит обижаться. Двенадцать лет назад имя «Леони» мне казалось самым красивым, какое я только могла придумать. Как гибрид «Леи», имя моей подруги, и «пони». Мама спросила, знаю ли я, что это женское имя, а наш щенок – мальчик. Не желая уронить свое достоинство, я, четырехлетняя, сделала вид, что в курсе этого. И нисколько не сомневалась, что Леони все равно. А папа из мужской солидарности всегда звал его Лео.

Перед тем как завернуть мобильник в толстые носки и уложить с остальными вещами – удобства ради, не вспоминая о том, что подписала обязательство не привозить в лагерь мобильники, – я отправила Майклу эсэмэску: «Скайп»?»

Майкл – самый давний и странный из моих друзей. Мобильнику он предпочитает «Скайп» – говорит, что роль голоса в разговоре определяет до пятидесяти процентов коммуникации в целом. А еще он считает, что выйти в «Скайп» – все равно что выбраться в люди, а значит, необходимость по-настоящему выбираться в люди для него отпадает. К тому времени, как я дошла до стола, он уже был на месте.

– Еще не в себе после смены часовых поясов? – спросила я.

– Немного.

– Как там Рим?

– Древний.

– Что смотрел в самолете?

Я советую Майклу, что посмотреть из попсы во время долгих перелетов.

– «Огни ночной пятницы». Ты была права.

– Так вот, реклама уже на щите.

– Видел.

– Большая, да?

– Большая-пребольшая. Огроменная.

– Огроменная. Хорошо хоть ее снимут к тому времени, как мы вернемся.

– Зато им удалось поймать облик настоящей Сибиллы.

– Это все из-за рассеянного взгляда, потому что мне хотелось удрать.

– И очевидно, что все это удачно отражает мысль… – Он задумался, подыскивая подходящий посыл рекламы.

– Видимо, «я хорошо пахну».

– В самую точку. А ты еще будешь браться за такую работу?

– Меня взяли только из-за Биб. Можешь себе представить, чего я наслушалась – мама до сих пор в ужасе. И кстати, об ужасах: сегодня я иду на вечеринку к Лоре.

– Начинается жизнь звезды. А тебе не хочется?

– И да, и нет.

– Потому, что будет и хорошо, и нет?

– Типа того.

Он кивнул.

– Что читаешь?

Он виновато улыбнулся и показал «Уолдена» Генри Дэвида Торо. А кого еще ему читать, если не Торо, перед отъездом в глушь? Он же Майкл.

– Ну ты кремень, Майкл.

Он просиял.

– Сибилла, а ты – сила!

– Спрашивать тебя, что мне надеть, бесполезно, так что, наверное, я звоню, просто чтобы сказать, что нервничаю.

– Надеюсь, там будет скорее хорошо-плохо, чем плохо-хорошо. Вот тебе немного Торо, – он нашел нужную страницу в книге и прочитал мне: «Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил»[4].

– Хм-м, значит, если заменить «лес» словом «вечеринка»… ну вот, сомнений и колебаний сразу стало меньше.

Он улыбнулся и отключился, и на экране осталась только я с прощально поднятой рукой и думой о самом насущном вопросе всей жизни: что надеть?

Я закончила укладывать вещи, и мне еще хватило времени примерить пять-шесть вариантов в стиле «очень кэжуал» для вечеринки. Если тебя пригласили в последнюю минуту, не стоит выглядеть так, будто наряжалась изо всех сил.

Вот там, на вечеринке, я и поцеловалась с Беном Капальди, самым популярным парнем в нашем классе, а я-то думала, он меня в упор не видит. Да ладно, о чем я вообще? Я же знаю, что меня на его карте мира никогда не было. Со мной его карта даже рядом не лежала.

А о картах я задумалась потому, что боялась заблудиться, ведь я же знаю, что у меня топографический кретинизм, а скоро я уеду туда, где нет никаких ориентиров, где для городской девчонки все выглядит одинаково – ни зданий, ни указателей, где без карты не обойтись никак… словом, куда-то в дикую глушь.

4

воскресенье, 7 октября

Все вещи уложены. Все галочки проставлены.

Спроси печаль: а может, здесь побудешь, печаль?

Да, дурацкий вопрос. Сама знаю.

Печаль уложена.

Молнии на сумках застегнуты.

Соберись, чтобы держаться бодрячком за последним ужином дома перед лагерем.

Улыбочку.

5

На вечеринках я чувствую себя не в своей тарелке. Нет, мне правда хочется, чтобы меня приглашали. Когда меня не приглашают, мне грустно, и вообще ужасно слышать, как все предвкушают до и обсуждают после то, к чему ты никаким боком не причастна. Хватит и того, что приходится улыбаться и делать вид, будто я уже пресытилась вечеринками. Но когда меня приглашают на вечеринку, я сразу же начинаю паниковать.

Как только я попадаю туда, где со всех сторон визг, хиханьки, алкоголь, оглушительная музыка, беспорядочные половые связи и разнузданные танцы – все, я мрачнею. И все это меня ничуть не прикалывает. Я вообще не «прикольная». Я серьезная. Ответственная. И я беспокоюсь, что мои подруги напьются, что им в спиртное подсыплют какой-нибудь гадости, что они поранятся и перепачкаются, что их используют, что они забеременеют, подхватят венерическое и захлебнутся в собственной рвоте.

В довершение всего я никогда не знаю, что надеть.

И пить я не люблю, а приходится делать вид, что я пью, чтобы хотя бы казалось, что я «прикольная» и что «прикалываюсь».

Раньше мне нравилось танцевать, пока я не услышала от одного мальчишки, Билли Гардинера, что танцую как тарантул-паралитик. Так что теперь я танцую, только когда вокруг почти темно и народу так много, что меня все равно никто не увидит.

* * *

Так что типичная вечеринка для меня – это безуспешные попытки разговориться с теми, кто уже успел выпить, зависание возле еды, болтовня с родителями, походы в туалет в надежде, что к тому времени, как я выйду, явится побольше знакомых, поиск в саду или в кухне удобного места, чтобы проходящие мимо перебрасывались со мной парой слов, а позднее – патрулирование окрестностей и проверка, что с моими подругами все в порядке и они в состоянии добраться до дома. Холли говорит, я больше похожа на секьюрити, чем на гостью вечеринки.

Но вечеринка сразу после рекламного щита прошла по совсем другому сценарию. Началось с того, что, когда я прибыла, весь народ смотрел не сквозь меня, а прямо на меня.

Холли встретила меня громким «привеетиик, муа-муа», потащила обниматься с Гэб и Авой и раздула из истории с рекламным щитом настоящую сенсацию. Обычно мне неловко оказываться в центре внимания, но поскольку я уже все рассказала Холли, а она успела выпить три стопки водки с клюквенным соком, в центре внимания очутилась скорее она, и это нас обеих полностью устраивало.

А несколько часов спустя, когда Бен Капальди, похоже, успевший надраться, нарисовался, шатаясь, в пределах видимости, и сказал (мне!): «В твою пульхритудо даже не верится», я… не нашлась с ответом. Только трезво вскинула бровь. Когда я репетировала перед зеркалом, поднимая только одну бровь, мне бы и за миллион лет не пришло в голову, что это умение мне понадобится на людях. Я улыбнулась и отвела глаза. Но так и не придумала, что сказать. А мое сердце трепыхалось, как рыба на крючке, и я гадала, случалось ли хоть когда-нибудь такой девчонке, как я, отвернуться от такого парня, как Бен.

Может, это было неправильно – затрепетать, когда я мельком заметила его изумленный взгляд? Этого красавчика? Парня, в которого влюблены все поголовно? Хоть с моей стороны такой жест и выглядел как поигрывание мускулами, на самом деле это была просто-напросто паника. Стратегия «сомневаешься – прячь голову в песок». Супер.

И потом, он что, думал, я не знаю, что значит «пульхритудо»? Естественно. Где уж ему было заметить, что Последние Три Года мы с ним сидим на латинском в Одном и Том Же Классе. Вообще-то стремный комплимент. Такое корявое слово, а означает красоту. И потом, это он у нас «пульхритудный». Он у нас ходячая иллюстрация мужской красоты.

И я целовалась с этой иллюстрацией.

Уснуть сегодня без шансов. Мой внутренний будильник застрял в режиме повышенной боеготовности. Я психую, думая, что уже утром мне ехать в лагерь, и от этого воспоминания о поцелуе крутятся в голове нон-стоп. Терпеть этого не могу. Хочу послушный мозг. Хочу мозг, которому скажешь «пора спать», а он тебе – «слушаюсь!». Ну-ка, мозг, сидеть! Катись! Умри. А мой мозг заявляет: да пошла ты, мне по приколу. Сегодня он ведет себя, как те подопытные крысы, которые приходят за новой дозой кокаина и никак не могут остановиться, хотя на самом деле им нужна еда.

Хм, еда. Есть уважительная причина наведаться к холодильнику, к самой секретной родительской заначке с темным шоколадом. И прихватить стакан ледяного молока.

1:47 ночи. Мозг по-прежнему наотрез отказывается подчиняться хозяйке. Свершилось. Нет, это был не сон: я вообще не спала. Но как? Недоверчивый взвизг вырывается из моего солнечного сплетения и глохнет в подушке, которую я прижимаю к лицу.

Почти наверняка тут не обошлось без Холли. Она ловкая манипуляторша, с восьмого класса убеждающая меня, что в моей жизни недостает мужчины. (Стратегия обороны: закатить глаза, заявить – нет, спасибочки, ни за что, никогда, не интересуюсь, пока тебя не обсмеяли, не отвергли, не перестали приглашать).

Не прошло и часа после того, как я, нарочно игнорируя его и изобразив равнодушие, заметила неладное.

Сибилла Куинн и Бенджамин Капальди?

Да вы шутите.

Сиб и Бен?

Быть того не может.

На нас оборачивались. У него был вкус пива, улыбок и популярности, от него пахло свежим потом после танцев, и он, похоже, так и не понял, что я целовалась впервые. А если и понял, то промолчал.

* * *

Так что, наверное, Земля слетела со своей оси и понеслась, очертя голову, к новой вселенной, расплескивая и проливая океаны, роняя ледяные шапки с полюсов, выворачивая с корнем деревья, потому что я каким-то образом сумела перешагнуть черту и встать в один ряд с популярными девчонками. Вот только ничего я не перешагивала. Это черта, должно быть, передвинулась, а я и не заметила. И растерялась. А заодно и от того, как на меня смотрели после поцелуя с Беном. Эти взгляды говорили: «ты?!» А потом меня оценивали заново. Тасовали колоду. Как будто даже аккомпанемент вдруг сменился: если на вечеринку я заявилась под непритязательное «ля-ля-ля», то уходила под триумфальное «ба-бум-чака-бум-чака».

Сигнал эсэмэски вырывается из моего мобильника, а он уложен в ботинок. Холли? Если только не… да нет, не может быть! Бен? Сердце скачет в груди, я откапываю мобильник и вспоминаю: Бен даже не знает мой номер. Ну конечно, это Холли. Она пишет: сцуко, ты что, в постели с ним?

Я: крыша поехала?

Холли: еще скажи, что не любишь его.

Я: нет.

Холли: тогда ты еще дурее, чем я думала, а значит, совсем дурная.

Я: спать иди.

Холли: быть может…

Я: быть может, заткнешься уже.

6

понедельник, 8 октября, 4 часа утра

Нет вестей – вовсе не хорошая весть.

Я-то знаю.

Случиться может что угодно, и единственная правда жизни – это смерть.

Коротко получилось. Зато уже третья запись в дневнике.

Конец.

7

Сексуальное воспитание раньше называлось «Жизненные факты». А что, уместно: строгий тон выпуска новостей с оттенком газетного заголовка. Выглядит и вправду грозно, предвещает что-то грандиозное.

Если почитать статистику, а ею наш дом битком набит, – полно подростков начинают сексуальную жизнь очень-очень рано, как только переходят в старшую школу, но в маленьком мирке среднего класса, где я живу, есть много подростков, намного больше половины, которые в свои шестнадцать или даже семнадцать лет еще ничего не пробовали ни разу. Это я по опыту знаю (ясно же, что я из таких).

И все равно в шестнадцать лет эти пресловутые «был у тебя секс или нет» порой ощущается как принадлежность к другому миру. Друзья, которые раньше были лучшими, не то чтобы исчезают, – просто эмигрируют в другую страну.

Тогда уже сколько ни тверди себе, будто бы ничто не изменилось, на самом деле все-таки изменилось. Страшно, что про все твои дурацкие давние секреты будут шептаться на чужой подушке или же их вытеснят чужие секреты, получше твоих.

Такая же широкая, как пропасть между «был секс» и «не было секса», бездна разделяет мою жизнь в фантазиях и мою жизнь в реальности, вымышленных парней и реальных парней.

Точнее, разделяла до прошлого вечера, когда я поцеловала героя моих фантазий. Это было потрясение основ и столкновение миров.

Очень досадно и, по-моему, нелогично, что можно знать все, что только можно знать про секс во всех его видах, вариациях и отклонениях – теоретически, и все-таки не знать ровным счетом ничего, если у тебя не было его. Его. ЕГО!

Из-за девственности я чувствую себя неопытной, инфантильной, неотесанной, беспонтовой.

Положа руку на сердце, это все равно что в Рождество сидеть за детским столом, пока мои ровесницы вовсю пьют шампанское из высоких бокалов и пользуются настоящими столовыми приборами.

Прибавьте к этому необходимость вести себя, будто это круто… тоже мне проблема… это мой выбор…

К тому же это ведь я, а я даже у ровесников авторитетом не пользуюсь.

Моя девственность ощущается не как чудесный дар, который однажды достанется какому-нибудь счастливчику, – скорее, как что-то такое, от чего обязательно надо избавиться, как от брекетов, и вот тогда-то начнется настоящая жизнь.

Но страшно бесит то, что я, хоть мне и не терпится вычеркнуть «секс» из списка дел, нисколько не чувствую в себе готовности снять перед каким-нибудь парнем хоть что-нибудь из одежды, кроме самой верхней. Вот почему еще до того, как я успела проснуться толком, все мои мысли были поглощены сложностями и явной маловероятностью секса с Беном Капальди в полностью одетом виде.

Каково это будет – увидеться с ним сегодня? Губы все еще саднят, подбородок поцарапан. Но ведь предполагался просто поцелуй, верно? Обычное дело для тусовки? Пожалуйста, фея тусовочного интима, умоляю, явись ко мне и объясни, какую маску мне надеть сегодня утром. Дружелюбную, но отчужденную? Небрежно обняться в знак приветствия? Игнорировать его, пока он не успел проигнорировать меня?

О чем я только думала? Мы ведь пробудем вместе в дикой глуши целых девять недель.

8

понедельник, 8 октября, 5 часов утра

Лу, не хочешь писать о чувствах – пиши о фактах.

Я встретила Фреда в прошлом году.

Нас познакомил наш общий друг Дэн Серейл.

Мы посмотрели кино, съели по рожку мороженого с ежевикой, поцеловались и договорились встретиться снова.

В конце третьего семестра девятого класса я пригласила его к нам на вечер.

Это был сюрприз.

Парня я не искала.

Мы пробыли вместе пять идеальных месяцев.

Он умер, попав в аварию на велосипеде. Умер прямо на месте, его не удалось реанимировать, говорили, что он скончался мгновенно от черепно-мозговой травмы.

Потом были похороны.

Развеяли прах.

Когда начался учебный год, в школу я не вернулась. Я чуть не сошла с ума. Все остановилось.

В этом семестре я должна была участвовать в чудесной новой программе обмена студентами для государственных школ.

Трое моих друзей, Дэн, Эстель и Джейни участвуют в этой программе обмена по французскому.

Когда пришло время, я не смогла оставить Фреда.

Я решила остаться в той же стране, где он.

Об этой причине я не сказала никому, кроме Дэна.

Может, это и похоже немного на шизу, но мне надо было так поступить.

Дэн не мог дождаться, когда уедет из города, который убил Фреда.

Мы оба прекрасно понимали, что наши решения растут из одного и того же корня. Из того места, где пол вдруг проваливается у тебя под ногами, и все уже никогда не будет таким, как раньше.

С тех пор как не стало Фреда, я дважды в неделю ходила к психиатру по имени Эстер, специалистке по подросткам и горю.

Я сплю так себе.

Я бодрствую так себе.

Первые три семестра этого года я пробыла на домашнем обучении. Отметки у меня превосходные.

Сегодня начинается четвертый семестр в новой школе.

Мне незачем рассказывать другим про Фреда, разве что я сама захочу.

Эта новая школа – частная, называется «средняя школа Кроуторн», и в десятом классе ее ученики отправляются жить и учиться в другое место. Едут они в школьный лагерь под названием «Маунт Фэрвезер» на целый семестр – открывать для себя, что на самом деле значат самостоятельность и лидерство, и приобретать опыт.

Это лагерь в горах.

И этот уютный лагерь обещает самый настоящий, суровый опыт жизни на лоне природы… умение приспосабливаться… вечные ценности… практические навыки для… факультативных… занятий… и тэдэ, и тэпэ… обучение как приключение… воспитание… бла-бла… узы… бла-бла… испытания.

Каждый ученик проводит в «Маунт Фэрвезер» целый семестр, то есть четверть десятого класса. И я – одна из тех, кому предстоит с удовольствием приобретать опыт жизни в лагере весь четвертый семестр.

Там будет множество замечательных мероприятий, в которых я поучаствую, в том числе (но не только) прогулки пешком, кроссы по пересеченной местности, групповые и одиночные походы, скалолазание, сплав на каноэ, верховая езда и исследование окружающей среды прямо на месте.

Уроки будут идти пять дней в неделю, с четверга по понедельник. Включительно. А вторник и среда будут нашими выходными, чтобы мы могли блуждать в глуши, не сталкиваясь с туристами, приезжающими на обычные выходные, и не досаждая им, и чтобы они, в свою очередь, не досаждали нам.

Это пойдет мне на пользу. Таков приказ.

Здорово будет начать все заново.

Здорово уехать из дома.

Здорово познакомиться с новыми людьми.

Здорово подышать свежим воздухом.

Здорово прийти в форму.

Здорово пообщаться с отличным психологом.

Так здорово, что аж самой не верится в мою гребаную удачу.

9

Родителям настоятельно посоветовали попрощаться с нами дома. В школе правильно сообразили: истерия заразна. Так что я успела пошушукаться с Холли, пока все бродили туда-сюда с возбужденным, подавленным или похмельным видом, а подтянутые и спортивные учителя помогали грузить вещи в автобусы.

Бен неподалеку ржал в компании своих дружков-качков, глаза бы мои их не видели. Среди них выставлял напоказ загорелые, накачанные на спортпите мускулы звезда гребли и футбола – белобрысый Билли Гардинер. С другой стороны, если к тебе в друзья набиваются все подряд, тут уже не до контроля качества.

– Ничего же не было, так, ерунда, – я делаю вид, будто сама в это верю.

– Да вы чуть было сексом не занялись, а это уже не ерунда.

– Ничего подобного. Просто поцеловались. Может, хватит об этом?

– Когда с Беном Капальди такое случилось в последний раз – ну, то есть раньше, – с ним была Лора, и они встречались… какое-то время.

– Все, проехали. Он даже не в моем вкусе, – я грызу заусенец. Всегда мечтала этак небрежно заявить насчет «не в моем вкусе» – хотя это наглая ложь, о чем прекрасно знает Холли.

– Не в твоем вкусе? В твоем – это помесь ботана с придурком, дорогуша, а этого тебе и даром не надо.

– Ну спасибо.

– А что такого? Что есть, то и говорю, – заявляет Холли. До меня доходит, что иметь откровенную подругу – та еще палка о двух концах, но я же в отношениях ни черта не смыслю, а она умеет все разложить по полочкам.

– Да нет, ты права, а значит, такой парень, как Бен Капальди, не про мою честь.

– Ты что, не врубаешься? Дело не в том, кто ты. А в том, кем ты хочешь быть. Тебе решать. И все из-за того рекламного щита. Никто уже не знает, кто ты такая. Весь класс в непонятках.

– Щит – это вообще не я.

– Можно подумать, ты уже все перепробовала. Откуда тебе знать?

– Я Дарья[5]. У меня даже доставучая младшая сестрица есть.

– Это раньше ты была Дарьей. А теперь можешь быть Ханной Монтаной[6].

– Она ведь даже не из мультика.

Мы обе задумались о дефиците достойных образцов для подражания женского пола в популярных мультсериалах. По крайней мере, в эти мысли погрузилась я.

– Сибби, ты же можешь одним махом перескочить из грязи в князи. Можешь стать няшей, а это не каждому дано, – иногда Холли выражается так, будто репетирует карьеру своей мечты в мире модной журналистики.

– Слово-то какое – ня-яша! Бр-р! Не хочу, чтобы меня опекали или относились, как к ребенку…

Холли вздыхает, стараясь не раздражаться.

– А ты считай это просто турпоездкой в Няшаленд. Не понравится – уедешь.

– Понравится? Еще чего!

– Ты понятия не имеешь, ты ведь там раньше никогда не бывала. А такие парни, как Бен Капальди, всем по вкусу. Всем хочется умных, прикольных, спортивных и симпатичных.

– Если это правда, тогда я точно в пролете.

– Зато у тебя есть секретное оружие, которого нет у других девчонок.

– Какое?

Она что, опять про этот дурацкий рекламный щит? Не могу же я повсюду таскать его за собой!

Холли улыбается.

– Твоя лучшая подруга – это я.

10

Хоп!

«Мягчитель».

Хоп!

«Аберрация».

Хоп!

«Лучезарно».

Хоп!

«Еженощный».

Хоп!

«Предиктор».

Хоп!

«Одуванчик».

Хоп!

«Незыблемо».

Слова из девяти букв.

Эту головоломку каждый день публикуют в газете: сколько слов можно составить из девяти перемешанных букв, вписанных в квадраты три на три, и какое слово получится, если использовать все девять букв. «Хоп!» – вот сколько времени требуется Майклу, чтобы увидеть слово из девяти букв: ровно столько надо, чтобы моргнуть глазом.

Только один раз я видела, как он задумался над словом «превенция» и сказал: это может быть только одно слово, но я никогда не видел, чтобы им пользовались. Да ты что! Потому что меня зацепило само его удивление – то, что он никогда не встречал такое слово. Я удивилась бы, если бы его хоть когда-нибудь видела я. И удивлюсь, если вообще увижу. Я даже не надеюсь хотя бы раз в жизни увидеть это слово. Кроме как в разделе головоломок.

Он говорит, все дело в том, насколько быстро мы читаем, потому что мы скользим взглядом по буквам и строчкам постоянно, прочитываем множество слов, целые матрицы из букв так же быстро, как моргаем. Но, по-моему, важно и то, насколько ты начитан и какой у тебя словарный запас, потому что давайте уж начистоту: сколько у вас знакомых, которым хотя бы раз в жизни понадобилось слово «превенция»? Не то чтобы очень много. Наверное, по пальцам можно пересчитать.

Может, даже девять.

Вот я и стараюсь не думать о том, что в автобусе он сел впереди, почти рядом с учителями.

11

понедельник, 8 октября

В аварии автобус не разбился.

Сидела рядом с какой-то тихоней, не помню, как зовут, ну и ладно. Проезжали мимо большого озера, в котором, не дрогнув, тонули деревья.

Лагерь. Выглядит точь-в-точь как в рекламном буклете.

Указатель гласит: «Средняя школа «Кроуторн», лагерь «Маунт Фэрвезер». О прибытии сообщите администрации».

Архитектурный стиль – псевдоутилитарный, а может, и просто утилитарный. Что в переводе означает: функциональный, но с прицелом на то, чтобы казаться ОЧЕНЬ функциональным, иными словами – демонстративно-функциональный.

Пахнет – зашибись. Лимоном от эвкалиптов и ангофор.

Полный рот еды – омном-ном. Что ела, не помню. Подогретое по последнему слову техники.

Холодно, здесь гораздо холоднее, чем в городе.

Когда я вижу синеву далеких гор… Я вижу ее и для тебя, Фред.

Когда я вижу, как девушка с затаенной тоской смотрит на симпатичного парня…

Вокруг только и разговоров что о вон той рослой девчонке, Сибилле. Она что, какая-то знаменитость? А мне-то какое дело?

О скорби написано очень много, слишком много.

Психотерапия, помогающая справиться со скорбью и горем, – процветающая отрасль, а также маленький персональный ад для тех, кто через нее проходит. Она кажется совершенно неуязвимой для глобальных финансовых кризисов. Наверное, как пищевая промышленность.

Скорбь с удобством паразитирует в условиях почти любого питающего ее организма, и сама представляет собой непрестанно мутирующий деятельный организм с постоянно пополняющейся клиентурой. Она порождает нескончаемый голод, нескончаемую боль, неутолимые муки для новых сердец, мозгов, кишок – ежеминутно, ежедневно, ежегодно.

Это как бритвенно-острый край сломанного зуба, вновь и вновь вонзающийся в мягкую, истерзанную розовую десну.

Туннель с односторонним движением без гарантий второго выхода.

То, через что приходится пройти. Пережить. То, что надо спрятать в прошлом. Такое широкое, что невозможно… такое низкое, что никак нельзя… такое высокое, что нипочем не… такое… то, что сдавливает легкие, наполняет слезами глаза, питает темное время суток, раньше предназначавшееся для сна. Только не утонуть в ней. Не дать ей раздавить тебя зловещей тяжестью. Не погрязнуть в ней. Не дать ей одержать победу. Надо работать над ней, встретиться с ней лицом к лицу, размять ее, как пластилин, превратив в то, чем можно обработать рану, поплевать, разжевать, придавить, и сердце исцелится, у него появится щит и целебный бальзам. Это место, чтобы прятаться, выть, касаться сокровенных воспоминаний, будто они – пугливые птицы, мелькающие тени, которым нельзя, никак нельзя исчезнуть.

Так где же здесь найдется место моей великой и ужасной печали? Куда ее девать в этой светлой комнате – творении дизайнера интерьеров с шестью койками и пятью незнакомыми и странными девчонками плюс я сама – естественно, самая странная из всех? Надо найти для нее место, темный и глубокий укромный уголок.

Надо попытаться выглядеть общительной и не привлекать излишнего внимания лагерного психолога – которая всегда начеку! Полностью в курсе моих особых потребностей! Готова прийти на помощь по первому моему зову! В любое время дня и ночи! Не стесняйся. Не надо.

* * *

Если бы ты не умер, если бы не потерял головы, – да, я все еще злюсь на тебя, – мне не пришлось бы тратить время на некую Эстер, которая носит дрянную обувь и деликатно отводит взгляд, когда рыдания жгут меня изнутри, но я держусь, обуздываю их дыханием и длинными паузами, потому что рыдать в присутствии доброжелательной Эстер было бы слишком чудовищно. Что бы ни случилось, никак, ни в коем случае нельзя дать ей повод придвинуть большую, специально для клиники выпущенную коробку бумажных платков без рисунка поближе ко мне по тиковому журнальному столику, на котором даже при свете солнца не видно ни единой пылинки. Хорошей пациентки из меня не вышло, Фред.

Зато наедине с собой я преуспела в искусстве скорби.

Если бы ты только не… тогда мне не пришлось бы готовиться к игре в кошки-мышки с лагерным психологом. Ее зовут… Боже, не помню, но не Эстер. Надевать уместную, правильную маску специально для замечательного лагерного психолога… понятное дело, невеселую – после всего, через что я прошла и продолжаю идти, но мало-помалу прихожу в себя, понемногу открываюсь новому жизненному опыту. Взаимодействую с окружающими. Постепенно исцеляюсь. Ага. Урок я заучила наизусть. Я справлюсь. Ведь справлюсь же, да?

Но на самом деле я застряла, Фред. Застряла на третьей стадии горя – или это уже четвертая? На ненависти к себе и злости к тебе. А может, тут примешалась и пятая – или она шестая по счету? Депрессия? Но шестой пока и в помине нет – или она на самом деле седьмая? Осознание. Тестирование новой реальности. Их нет.

Только тоска по тебе.

Вообще-то психиатры не приветствуют попытки разделить горе на стадии. Я сама нашла их классификацию, распечатала и потеряла. Идея препятствий утешает. Даже если не удается преодолеть ни одно из них.

Страшнейшая мука в мире – момент после пробуждения. Вспоминать заново, когда сознание дает пощечину с первым же утренним вздохом. Вновь раздирает незатянувшуюся рану.

Стоит ли рассказать кому-нибудь о запутанных сновидениях, в которые снотворное изредка утаскивает меня в страшные места на несколько часов, недостаточных для сна?

12

В столовую нас погнали сразу после приезда – слушать зажигательную приветственную речь директора, доктора Квонг. Ким Квонг. Миниатюрная, неглупая, элегантная, она, конечно, мигом получила кличку Кинг-Конг. Никто ее, разумеется, не слушал – все перевозбудились, и толпа бурлила, как в «Разрушителях легенд», когда собирают кучу таблеток «алка-зельтцер» в замкнутом пространстве, добавляют воды и вышибают таким способом дверь. Помню только привычные слова – «возможность», «ответственность», «лидерство», «трудности», и пошло-поехало.

А теперь распределяют нас по корпусам. Этого все и ждали. Совсем как в «Гарри Поттере», только освещение здесь ярче и шляпы нет.

Мою фамилию прочитали в списке корпуса «Беннетт», после Холли и Элайзы, я воскликнула «й-есть!», а Софи Уоткинс съязвила: «Было бы чему радоваться!»

Шесть человек на корпус, и даже койки уже распределены – на каждой свой номер. Никаких споров, никаких обменов.

Мне повезло: досталась нижняя койка у стены. Как раз то, что надо. Я – ученица номер тридцать пять.

Свой номер полагается выкрикивать, если мы соберемся на спортплощадке в экстренном случае. Но какая разница, у кого какой номер, если в буше начнется пожар или в лагере взорвется бомба? Представляю, что будет, если все начнут выкрикивать номера одновременно или забудут свои. Дикая мешанина из цифр! Как будто больше заняться нечем, кроме как орать номера.

Такая здесь система – их здесь, похоже, любят. Если мы откроем дверь после того, как все карточки-пропуска уже провели через щель панели возле двери, раздастся сигнал тревоги (не для нас). Они бы нам и микрочипы вживили, если бы думали, что родители согласятся.

* * *

По пути к выходу встречаю Майкла.

– Какой у тебя номер, Сибилла? – спрашивает он.

– Тридцать пять. А у тебя?

– Сорок девять. Я надеялся, что будет простое число, но поменять же не попросишь.

И он гримасничает так, что сразу ясно: он сам знает, что даже заикаться о таких вещах стремно, но со мной можно, и он этому рад.

Только Майкл способен расстроиться, что ему не досталось простое число. У него есть аж несколько книг об одних только простых числах. Когда я вижу на лице Майкла мечтательную и туманную улыбку и спрашиваю, о чем он задумался, он обычно отвечает, что о простых числах. А на моем лице то же выражение означает, что я размечталась о еде. Или, после вчерашней вечеринки, о Бене Капальди. Нет уж, с этим пора завязывать.

А если у Майкла встревоженный вид, скорее всего, он размышляет о сложностях государственного управления или о природе сущего. Мой встревоженный вид обычно значит, что меня не покидает ужасное ощущение, будто бы я забыла что-то важное, или посеяла мобильник, или ключи, или очки (опять!), или хочется есть, и неизвестно, когда удастся перекусить в следующий раз.

Когда Майкл спокоен и расслаблен, как правило, это потому, что он только что закончил длинную изнурительную пробежку, решил длинное и трудное уравнение или разучил длинную и сложную пьесу на фоно. Я выгляжу расслабленной чаще всего после того, как удалось вздремнуть на йоге, или с чувством, не торопясь, почитать роман девятнадцатого века, или найти мобильник, ключи или очки.

Мы выходим на непривычно будоражащий свежий воздух, и у меня вдруг начинает щемить сердце от тоски по дому. Долгие недели мы строили планы, готовились, покупали немыслимое снаряжение, гадали, с кем нас поселят, – и вот на тебе, начинается кошмар.

13

понедельник, 8 октября (позже)

Сразу после прибытия, пока остальные прямо-таки пищали и визжали от избытка чувств, я с трудом сдерживалась, чтобы не броситься с воплем за уезжающим автобусом, умоляя: заберите меня отсюда, пожалуйста, я передумала!

Я старалась не замечать взгляды «кто эта новенькая?». Вместо этого я сосредоточенно дышала и спокойно разбиралась, что к чему.

А автобус я бы все равно не догнала, даже если бы попыталась.

Двенадцать спальных корпусов. Снаружи – широкая тенистая веранда; внутри – одна спальня с тремя двухъярусными кроватями; одна кухня – кухонный стол, раковина, маленький холодильник, большой стол, шесть стульев; одна ванная – две умывальных раковины, два унитаза, две душевых кабинки, одна хозяйственная раковина, один большой встроенный сушильный шкаф.

Горстка других зданий, размером побольше. Одно – для учителей, живущих при лагере; еще одно – учебный корпус с классами, библиотекой, студией, мультимедиа-аудиторией; одно – зал для собраний, он же столовая, он же общая комната отдыха для учащихся, и при ней – кабинеты для занятий музыкой; а дальше – административный корпус, изолятор, учительская и комната отдыха для учителей, кабинет психолога, помеченный крестиком на моей карте. В еще одном здании – бойлер, прачечная, сушилка, склад с запасами еды и постельного белья, сбоку – гаражи, второе строение для садового инвентаря, спортивного снаряжения, каноэ, велосипедов и тому подобное. Единственный дом сравнительно давней постройки – коттедж директора, само собой, отремонтированный.

Длинная извилистая дорожка ведет от столовой к огромному саду, огороду и грядкам с зеленью, окруженным живой изгородью, так что пока не видно, где нас будут нагружать работой. И ухоженная спортивная площадка.

Территория огромная, много акров земли, по периметру – широкая кольцевая дорога для защиты в случае лесного пожара.

Корпуса искусно вписаны в пейзаж с продуманно расположенными тенистыми деревьями, благоухающими кустами, вьющимися тропинками, и все строения обращены фасадами к большому участку в центре с многочисленными столами для пикников, скамейками и несколькими красивыми группами деревьев. Здесь в хорошую погоду можно учить уроки и обедать.

Все здания построены из мореного дерева, крашенного в серебристо-серый цвет, с малиновыми дверями в качестве оживляющего штриха – в тон цветущим каллистемонам и эвкалиптам.

Теперь все, что мне остается, – слиться с окружающей обстановкой, забыться и начать зачеркивать дни на стене моей камеры.

14

Я думала, мне много чего не понравится в здешней жизни – перебор со спортом, отстойная кормежка, все эти мероприятия на свежем воздухе, – но чего я не учла, так это того, что все время придется быть на виду. Как бывает, когда тебе надо по-большому и приходится ждать, когда вокруг никого не будет. Или когда хочешь выдавить прыщ. А здесь все слишком открыто.

Я привыкла к моей широченной, как мир, двуспальной кровати, где можно разложить что я хочу и где хочу – ноутбук, книги, журналы, тарелки, чистое белье, которое все равно потом придется убрать… А эту узкую койку я видеть не могу. Как в тюрьме (наверное). Каждый раз просыпаюсь, поворачиваясь во сне и натыкаясь на стену. Еще есть паршивый узкий шкафчик для одежды и большой общий шкаф для обуви и рюкзаков.

Встроенные полки за кроватью – единственная территория, которая по-настоящему моя. На моей полке три окатанных морем стеклышка. Три ракушки. Мой айпод. Книги. Фото нашей семьи. Мое фото с мамой, которое сделала Биб. И цветы – это маме пришло в голову дать мне с собой вазочку. Я думала, это как-то глупо, а оказалось, что здорово. Вдобавок я захватила плакат с Тейлором Китчем, чтобы каждый вечер желать ему спокойной ночи.

После того, как все несколько месяцев психовали, гадая, кого где поселят, распределение по корпусам прошло гладко. Мы попали в корпус «Беннетт». С нами новенькая – Лу. Она до сих пор не разговаривает и никем не интересуется. На лице у нее написана то скука вообще, то какая-нибудь конкретная скука. Она возится со своим фотоаппаратом. Потом убирает его и начинает сосредоточенно катать шарики из голубой замазки, при помощи которой клеят на стену плакаты. Определенно социопатка. Может, даже с приветом.

Холли занимается ногтями, включив на айподе Сию, и время от времени фальшиво мычит, подпевает.

Пиппа читает пятикилограммовый французский Vogue и говорит, что это для домашки, biеn sûr[7].

Энни, у которой нет режима регулировки голоса, на полную громкость настаивает в ванной, что надо спасти паука, которого Элайза уговаривает ее прибить. Элайза объясняет:

– Глупая, у них же есть друзья. Они размножатся, вернутся и упадут на нас с потолка. Тебе-то хорошо, а я на верхней койке.

Пиппа переходит с Vogue на какую-то книжку про солнечные знаки, восклицая: «Божечки мои, все правильно… ужас… ни за что бы не подумала… вот-вот, именно… ну прямо как в зеркале себя вижу… упс, не тот знак… вот он, мой… божечки, а тут вообще в самую точку!»

Энни, которая была бы большущим лабрадором, родись она собакой, выходит из ванной и просит Пиппу прочитать про Стрельца, но послушать не останавливается – вся в делах: жалуется, что ей досталась нижняя средняя койка, строго предупреждает нас, чтобы не вздумали пользоваться ею, как общим диваном, и грозит Элайзе (миниатюрной борзой-уиппету, звезде собачьих бегов на длинные дистанции), чтобы не наступала на ее кровать по пути наверх, на свое удачнее расположенное, престижное ложе на верхнем ярусе.

Здесь слишком много внимания уделяют фитнесу и всякой физической активности под открытым небом. Против свежего воздуха я ничего не имею, но разве это не чересчур? Хотя бы чуточку? Вчера я пробежала первый обязательный кросс длиной в три мили. Лицо у меня разукрасилось оттенками гибрида свеклы с помидором, о чем Холли, покатываясь со смеху, заявила так, чтобы слышали все. Весь семестр мы будем бегать как минимум два таких кросса в неделю. Сегодня каждая моя мышца-связка-сухожилие ноют и жалуются, все у меня болит. Я вся болю.

Сегодня Холли сообщила, что перед отъездом сюда сделала лазерную эпиляцию. Целых шесть сеансов(!), а мне ни слова не сказала. Я думала, здесь мы зарастем, как дикарки. Теперь, видимо, зарасту я одна. Могла бы и пораньше сказать.

По утрам жуткий дубак. Бетонный мозаичный пол у нас в ванной холодный, как лед. В каждом корпусе есть открытый камин. В наши обязанности входит самим возить дрова для него, а колоть их – уже нет, после инцидента в конце прошлого семестра: какой-то кретин чуть не оттяпал себе ступню.

Корпус «Беннетт» дежурил по столовой в первую неделю – это называется «вахта «Камбуз». Есть и другие не менее грязные работы, их будем выполнять поочередно: вахта «Территория» (борьба с сорняками), «Грядки» (работа в саду и огороде), «Социум» (общественная волонтерская работа в Хартсфилде) и «Техобслуживание» (проверка запасов топлива для каминов, покраска и починка изгородей, чистка курятника). Вахта «Корпус» – бессменная: целый список задач, чтобы содержать наши жилые помещения в чистоте, заниматься стиркой, убирать в кухне, стелить постели и тому подобное. Наши корпуса инспектируют на предмет «чистоты» и «порядка» каждое утро после завтрака – кстати, только завтракать нам можно или у себя в корпусе, или в общей столовой.

Вахта «Камбуз» омерзительна и скорее всего сопряжена с риском для здоровья. Сначала надо накрыть столы – это еще полбеды. Но после еды приходится отскребать тарелки – буэ, целая гора биотоксичного блевотного месива, – и вдобавок отделять остатки овощей от огрызков мяса: первые – в компост, вторые – в мусор. Холли валила все в одну кучу и надулась, когда я велела ей сортировать объедки как полагается.

Парням и девчонкам не разрешается общаться – это писаное правило, – и строго-настрого запрещено встречаться в любое время «после наступления темноты». На уроках и в столовой мы сидим все вместе, но наши корпуса стоят отдельно и в походы мы тоже ходим сами по себе. Можно подумать, о существовании геев и лесбиянок в лагере не догадываются.

Во внеурочное время я видела Бена вблизи только один раз. Он приветствовал меня улыбкой, которую я назвала бы отчужденной или сдержанной. Значит, между нами все-таки ничего серьезного не было. Вот и хорошо, ни на что другое я и не рассчитывала. Подумаешь. Холли говорит, что он проводил меня взглядом. Верится с трудом. Она просто хочет утешить меня.

Домой пока что не пишу – слишком устала и вдобавок мне очень грустно. Я скучаю по нашим, даже по Шарлотте – кто бы мог подумать! А раньше я даже оценить не могла, насколько это здорово – постоянно иметь под боком человека, на которого можно разозлиться по-настоящему. Нелегко быть милой и приветливой круглосуточно.

Здесь чего только нет, лишь одного не хватает: камеры со звуконепроницаемыми стенами, где можно как следует проораться.

А может, для этого и существует буш. Не все же ему вырабатывать кислород и служить обиталищем для животных.

15

четверг, 11 октября

Заберите меня отсюда. Даже затычки в ушах не помогают.

У кого хороший дом, у кого весь дом вверх дном.

Мисс Мэри Патни-атни-атни ходит в черном платье-атье-атье с серебром застежек-стежек-стежек с головы до ножек-ножек-ножек. Просит Мэри маму-аму-аму…

Сколько там у нее этих пуговиц-застежек?

Ужасно люблю «Хор». Ужасно ненавижу «Хор».

Двенадцать пуговиц на спинке черного платья. Двенадцать серебряных кружочков.

Кто занимается или наслаждается рукоблудием – где, когда: претензии прямые и ответные, пустые сплетни обо всех подряд.

Если мисс Мэри Патни-атни-атни встанет спиной к тебе в своем черном платье-атье-атье на фоне сумеречного неба, при определенном освещении будет казаться, что в ней двенадцать сквозных дыр.

И выглядеть она будет двухмерной.

Выглядеть будет бесплотной.

Кому жарко, кому не жарко. Кто в кого втюрился: обвинения и отрицания.

Фантом, сон, видение, кошмар, призрак.

Заплатить монетку-нетку-нетку, чтоб взглянуть как слон-лон-лон прыгнет на балкон-кон-кон.

Так мы что, корпус девственниц? А она как же? Шутишь, что ли?

Мисс Мэри Патни-атни-атни ходит в черном платье-атье-атье…

Заберите меня отсюда.

16

Уходить в одиночку никому не разрешается. Но если я не схожу прогуляться и не сбегу от болтовни, толкотни, запахов, смешков, жалоб и молчания Лу, у меня поедет крыша. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. И самый близкий, а потому безопасный укромный уголок, какой я только знаю. Холодно, но я как следует утеплилась. Многослойная одежда. Пуховик. У всех они одинаковые, от одного и того же поставщика спортивной одежды, только по биркам с фамилиями можно различить, где чей.

Солнце почти село. Время делать уроки, но я придумала себе головную боль и официально ушла отлеживаться в корпусе. Фокус с головной болью обычно прокатывает, особенно с учителями-мужчинами. Они боятся отказать, на случай, если вдруг «голова болит» на самом деле означает «месячные», и потом придется разбираться со страшной психологической травмой и чудовищной протечкой прямо в классе. Свет падает с неба, как вздох, окрашивая его в разные цвета от синего до лавандового, украшая звездами. Воздух такой холодный, чистый и эвкалиптовый, что ощущается как нечто лечебное. И только я вздыхаю свободно и проникаюсь чувством, что я наконец-то одна, как рослая угловатая фигура вырастает откуда-то, будто из-под земли.

– Знаешь, чем это здесь так хорошо пахнет, Сибилла? – Майкл всегда начинает разговор так, будто продолжает предыдущий, который мы не закончили. Так что наша беседа, в сущности, длится целых двенадцать лет. – Землей. Это запах земли – насыщенный. Зрелый. Плотский.

– Прямо как у Лоуренса[8].

– Да, этим словом он злоупотребляет. Так ты заметила?

– Землю я еще не нюхала, – я поворачиваюсь и принюхиваюсь. Неплохо. Даже здорово. Сочный, грибной, густой запах. – Пахнет темно-коричневым.

– Точно, – Майкл в восторге. Приятнее всего знать, что он может мне довериться – это как быть самой собой, даже не думая притворяться.

– А каким бы словом ты описала этот запах?

Еще раз старательно принюхиваюсь.

– «Землистый», – говорю я и смеюсь. – «Землянистый». «Землянутый». Как твой корпус? Все в порядке?

– Да. А твой? Ты с Холли?

– Угу.

Мы до сих пор толком не знаем, кто где живет. За все время было лишь меньше десятка отчаянных просьб о переселении в другой корпус, и только если соседями оказывались заклятые враги. Остальные знают, что придется смириться.

– А ты с Хэмишем… и Беном Капальди? – я проглатываю его имя, надеясь, что Майкл не заметил, как дрогнул мой голос в попытке говорить беспечно.

– Ты ведь на самом деле не собираешься встречаться с ним, да? – спрашивает он.

– Конечно. Ты что, шутишь? Ни в коем случае.

– Так, значит, это правда?..

– Да, – умираю, как хочется спросить, упоминал ли Бен обо мне. Вдруг Майкл впервые в жизни прислушался к пустому трепу. Но я сдерживаюсь.

– Странный выбран момент, – он бьет каблуком в одно и то же место, выдавливая в земле полумесяц.

– Думаешь, он поцеловал меня из-за того щита?

Друг пожимает плечами.

– До щита же не целовал.

– Да это была просто дурацкая выходка на вечеринке. Она ничего не значит.

Майкл смотрит на меня так, будто заглядывает в душу. Он прекрасно знает: я произношу реплику, которую считаю наименее рискованной с точки зрения публичного унижения. С каждой секундой становится все темнее.

– Просто он недостаточно умен для тебя.

– Он умный.

– Не согласен.

– Майкл, у него весь класс по струнке ходит. Даже не знаю, кто его обожает сильнее – девчонки или парни.

– Тошнотворный портрет будущего лидера класса. Слишком уж он рвется во всеобщие любимчики.

– Это еще не значит, что он болван. Просто он прагматик.

– Решение вести себя глупо ради популярности – дикость, значит, он все-таки болван.

– Да не ведет он себя глупо, скорее никого не хочет обидеть.

– Обидная для меня точка зрения.

– Он ладит со всеми, даже с теми, кто сечет в математике.

– Он обхаживает ботанов и азиатов, чтобы получить их голоса. Примитивная и очевидная тактика.

– Только для тебя. А по-моему, он знает, как вести себя с людьми, чтобы в его присутствии никто не смущался. Он никому не угрожает.

– Это слабость.

– А я бы назвала это гибкостью.

– Увидим.

– Звучит зловеще.

– Нет, я в прямом смысле: мы же будем наблюдать за ним с близкого расстояния весь семестр.

– Верно.

– Знаешь, Холли часто на него поглядывает.

– Она на всех поглядывает. И на тебя тоже.

– Но недолго. Я смотрю на нее в ответ. И обыгрываю ее в гляделки.

Точно, я вспоминаю: «Этот твой странный дружок, – говорит Холли, – чего это он на меня уставился?» Может, ты ему нравишься. «Заткнись! У него что, не все дома?» Просто он очень умный. «Очень странный». Хватит повторять одно и то же. Признайся, он симпатичный. «Может быть».

– А я до сих пор не могу опомниться после того, как увидел тебя на перекрестке.

– Вот и я тоже. По крайней мере, здесь его нет.

– Тебе хотя бы понравилось?

Вопрос в точку. Толпы народу, сплошные «дорогуши», макияж, жара, ожидание, всюду так и сыплются слова с корнем «греб» – глаголы, существительные, прилагательные, – но небрежно, по-дружески, и единственный островок спокойствия в этом хаосе – Биб, да и то большую часть времени она приклеена к какому-нибудь девайсу. Скажу прямо: это был самый странный день в моей жизни, я находилась в центре внимания, но вместе с тем меня как будто там вообще не было. Как будто я могла разодрать на себе кожу, вылезти из нее, отойти в сторону, осмотреться, и никто бы ничего не заметил.

– Было замечательно – если тебе нравится, когда тебя тянут, дергают, толкают, расчесывают, брызгают лаком, пудрят, а затем заставляют сидеть смирно, пока все вокруг еще миллион лет суетятся и настраивают свет. В общем, игра на вылет между скукой и смущением.

Неужели только сегодня утром я рассказывала Холли (уже в который раз – она прямо наслушаться не может!), Пиппе и Тифф Симпсон, как это было шикарно? Как визажистка хранит все свое добро в огромном трехъярусном металлическом сундуке. Как у нее нашлись всевозможные оттенки основы «Бобби Браун», и она смешивала их на тыльной стороне собственной руки. Как банкетная служба доставила потрясающие суши, крошечные тарталетки с заварным кремом и маракуйей и мини-бейглы с ростбифом; как платье, в которое меня нарядили, разрезали сзади и склеили тканевой лентой, чтобы оно лучше сидело; как из-за фена, которым ассистент, лежа на полу, раздувал мои волосы, я вытянулась во весь рост и распрямилась; как стилист предложила мне сходить на перекур, а визажистка заявила: «Никуда ты не пойдешь», а потом сжалилась и рассказала, что лучше всего ходить в «Угар» и «Каталину», как будто я знатная тусовщица, а не жалкая лузерша, не окончившая десятый класс.

Невероятно, но обе версии были почти на сто процентов правдой.

– А ресницы у тебя стали темными.

– Это тинт, краска такая. Ты что, все-все замечаешь?

Мы направились обратно в быстро меркнущем свете.

– Биб – ну, крестная, – сказала, что ни в коем случае не отпустит меня в лагерь без накрашенных ресниц.

– Чудеса.

– А Холли сделала лазерную эпиляцию ног. И подмышек. И линии бикини.

– Еще чудесатее, – Майкл втихомолку удивляется девчачьей суете вокруг одежды, макияжа и внешности, но ему хватает ума, чтобы не распространяться об этом.

– А ты чем занимался?

– Бегом, правда, немного. Подумал, что приехать сюда подтянутым не повредит.

– Да уж, полезнее эпиляции. Умираю, как есть хочется. Тебе здесь хватает еды, которая сама на себя похожа?

– Хватает. Но аппетита она не вызывает.

Он всегда предпочитает еду, которая похожа сама на себя. Например, жареную картошку – ест, пюре – нет; куриную ножку – да, карри с курицей – нет.

Вот так мы с Майклом общаемся настолько долго, что я уже не помню, насколько именно. Обычно мне нравится видеться с ним. Только иногда начинает немного не хватать свободы. Фоном всегда точит беспокойство: с ним все в порядке? Лекарства принимает? Обходится без лекарств? Общается с людьми? Надо ли позвать его? А его пригласили? Не слишком ли далеко вперед он ушел на уроках? Может, напомнить ему: притормози, пусть остальные хоть немного тебя догонят?

В детском саду он всегда здоровался со всеми, держа меня за руку. А меня охватывало важное и взрослое чувство: рядом со мной кому-то спокойнее. Он доверял мне полностью, всем сердцем. А я понимала, что так и должно быть. Ему нужен кто-то, чтобы за ним приглядывать. Я очень дорожила его доверием, словно оберегала маленькое и хрупкое яйцо.

Больше мы не держимся за руки. В лагере он – один из самых рослых парней. И подтянутых тоже. С его мозгами и странностями по-другому нельзя – иначе он был бы идеальной мишенью для школьной травли. И вдобавок он осложняет положение, наотрез отказываясь вступать в школьные спортивные команды. Он выполняет самый минимум обязательной программы и бегает на длинные дистанции. Его вполне устраивают одиночные занятия в тренажерном зале, но он ненавидит принципы, действующие в элитных частных школах в отношении спорта, особенно спортивные стипендии – иными словами, покупку спортсменов, выигрывающих всякие призы, которые так красиво выглядят в рекламных материалах школы.

А я? Я вообще не удостаиваю спорт ни единой лишней мыслью. Я не люблю его, и моя нелюбовь взаимна, поэтому мы просто стараемся друг друга не трогать. Я занимаюсь по минимальной программе, где не требуется скорость, чувство мяча (или еще чего) или дух соперничества. До приезда сюда нам предлагали в качестве одной из программ йогу – вот это как раз моя тема. Помедитировать для меня все равно что подремать.

Майкл смотрит на меня, и на его лице отражается душевная борьба – он решает, сказать что-то или промолчать.

– Выкладывай.

– Теперь для тебя все будет по-другому.

– Из-за рекламного щита?

Он с озабоченным видом кивает.

– Вследствие щита.

Помню, когда мы начали учиться, я спросила у мамы, что не так с Майклом, потому что уже сама к тому времени поняла, что он не такой, как остальные. Она объяснила, что он очень умный и немного паникер. С годами я уточнила этот диагноз: настоящий гений с патологической, порой изнурительной тревожностью. Но это всегда казалось логичным: тот, кто так много понимает, и тревожиться должен пропорционально своему пониманию. Может, взгляд и упрощенный, но вот так обстоит дело с моей точки зрения.

17

воскресенье, 14 октября

Я продержалась в лагере «Кромешный ад» почти неделю.

Мне предстоит восстановить отношения…

С людьми в целом.

Итак, люди в моем корпусе. О, да, к ним я испытываю прямо-таки теплые товарищеские чувства.

Сибилла. Красивое имя. Первая Сибилла в моей жизни. Почти все ее зовут Сиб. Она вроде не против. Улыбается. Может, и я когда-нибудь улыбнусь в ответ. Шумиха вокруг нее, которую я заметила в первый день, – из-за ее фото на гигантском рекламном щите. Видела я его. Это реклама парфюма, и из-за прически, макияжа или какой-то хитроумной компьютерной графики кажется, будто она опутана плющом. Кожа у нее очень белая – и на фото, и в реале. А мечтательный и немного не от мира сего взгляд в рекламе очень похож на тот, который довольно часто появляется у нее в жизни.

По-моему, она из тех, кто любит бывать наедине с собой, а здесь такой роскоши негусто.

Видимо, она не модель. Просто один раз снялась для рекламы.

Она очень высокая и гибкая. И я, честное слово, так и не могу понять, красотка она или уродка. Может, и то и другое? Определенно очень интересная внешность, пожалуй, даже прекрасный образец французской jolie laide[9] – потрясающее понятие.

Холли, которая живет в нашем корпусе, считается лучшей подругой Сибиллы.

Она шумная, любит покомандовать, у нее есть свое мнение обо всем, что должны делать и как выглядеть другие, а в случае Сибиллы она, похоже, толкает ее к ранним отношениям с каким-то Беном. Зачем? Кто он такой, пока не знаю.

Меня, новенькую, Холли воспринимает в штыки, все ждет, когда я сделаю неверный шаг (долго ждать не придется), и всем видом дает понять «хочешь мне понравиться – постарайся». Она ждет, что я захочу ее одобрения, буду бояться, жаждать признания и добиваться ее дружбы, но ничего подобного не будет. Если бы она знала, насколько я не заинтересована в том, чтобы вписаться в ее компанию, то поберегла бы силы.

Вечно она лезет со своим честным мнением. Честным до откровенного хамства. «А кто еще тебе скажет правду, если не я?» Хоть бы объяснил ей кто-нибудь, что далеко не все стоит говорить вслух. Иногда могла бы и заткнуться.

Если бы меня хоть сколько-нибудь интересовало общение с этой компанией, я бы сама ей так вчера и сказала. Она остановила какую-то девчонку возле учебного корпуса и во весь голос, совершенно не думая о том, кто может ее услышать, спросила, не пора ли ей заняться эпиляцией. «Чем?» – растерялась та девчонка.

Холли расхохоталась. Сделала вид, что собирается отойти, потом обернулась и крикнула: «Усами своими, говорю, займись! Хоть бы при свете на себя в зеркало посмотрела, что ли».

А другой девочке, которую угораздило сесть на то место, которое облюбовала для себя Холли, она сказала: «Ну-ка, подвинься – как тебя там, Ван? Ту? Фри?» Это она так с Ван Уок обошлась, лучшей в моем классе по математике. Она в десять раз умнее Холли, но тихая и застенчивая. Само собой, Ван Уок сразу же пересела.

Крепкую и рослую Энни по виду можно принять за деревенскую девчонку. Вот только она не из деревни, а из города, живет к югу от реки, как и все остальные здесь, кроме меня. Похоже, любит насекомых. Выглядит чуть полноватой, говорит слишком громко. И постоянно угощает нас шоколадом, предлагает свой шампунь или еще что-нибудь. Требует внимания. Или я слишком цинична? Может, просто ведет себя по-дружески.

Элайза вроде бы ничего. Вот только, кажется, сдвинута на фитнесе. Всегда не прочь лишний раз выйти на пробежку. А еще постоянно чавкает жвачкой, и за это я когда-нибудь все-таки вгоню ей в сердце кол.

Есть еще Пиппа. Судя по ее вещам, она избалована донельзя, но, в сущности, девочка она милая. Несмотря на часы от «Картье», носки из кашемира, тщательно уложенные локоны, французские фразы и поклонение памяти Александра Маккуина, она счастлива и всем довольна, и по-моему, это состояние не имеет ничего общего с облачком роскоши, на котором она парит. Сюда, в лагерь, до нее приезжали уже две ее сестры, так что она знает тут все.

Холли не спускает с нее глаз, завидует ее шмоткам. Пиппа в блаженном неведении ничего не замечает.

18

Нам с Холли надо посплетничать вдали от чужих ушей, поэтому мы нарушили правила и уединились в прачечной, она же сушилка. Корпус «Беннетт» стоит к ней ближе остальных, и мы ухитрились к вечеру оставить засов на двери сушилки открытым и улизнуть от всего мира через легко отвинчивающуюся вентиляционную панель за бойлером в тесном сушильном шкафу нашего корпуса. Мой перочинный нож уже оправдал потраченные на него деньги. Наш план побега, прямо как из шпионского кино, был проработан во всех деталях; соседки должны были прикрывать нас, делая вид, что мы спим, если кто-нибудь из учителей сунется с проверкой, мы убедились, что снаружи нет никого, совершили стремительный рывок до дверей сушилки и взорвались сдавленным хохотом, едва очутившись внутри. Ради такого блаженства, как уединение, стоило рискнуть суровым наказанием в случае провала.

Пока я разворачиваю наши контрабандные и совсем чуть-чуть подмокшие припасы – хлеб с помидорами и сыром, припрятанные с обеда, – Холли переходит прямиком к своей излюбленной теме: к Бену.

– Тебе обязательно надо увидеться с ним с глазу на глаз.

– А по-моему, незачем. Даже представить себе не могу, как будет неловко.

– Ну, если ты только не облажалась по полной, он наверняка захочет снова тебя поцеловать.

– Да он меня, что-то мне подсказывает, вообще не узнает, – я не шучу. На уроках я самой себе кажусь невидимкой – для Бена. Значит, во время первого поцелуя я все-таки облажалась.

– Брехня! Он на тебя глазеет. Я сама раза три видела.

Я невольно улыбаюсь. Потому что Майкл был прав: Холли держит Бена под пристальным наблюдением. И поскольку никакой драмы тут нет и не предвидится, подруга сама ее состряпает буквально из ничего. Я вот о чем: Бен три раза посмотрел на меня? Всего-навсего?

Я поднимаю крышку тостера и сую под нее бутеры. Мэдди, наш друг, провела здесь предыдущий семестр и припрятала тостер специально для нас.

– Сегодня за ужином я к «карбонаре» даже не притронулась, – Холли многозначительно закатывает глаза.

– Это еще почему?

– А ты подумай, – взгляд посвященного.

– Не знаю.

– Из-за соуса… такой склизкий… как сопли… или еще похлеще… кстати, прошел слух: Брайан…

– Да уж прямо. Зачем ему что-то делать с едой. Это же чудовищно. И глупо. А кто так говорит, сам извращенец.

– Ну, как знаешь, а я к нему больше не прикоснусь.

– Да с какой стати? Кому такое вообще могло прийти в голову?

Холли меряет меня взглядом «наивная!».

– Моя тетя в Квинсленде однажды подрабатывала на каникулах на заводе, где делали ананасовый сок. Так вот, парни там часто мочились в него.

– В сок? Ты уверена?

– Ага. Как услышала об этом, с тех пор в рот его не беру.

– Но разве в то время качество пищевых продуктов не проверяли? Неужели нет?

Вид у Холли становится скептическим. Бутеры подрумянились и превратились в нечто волшебное под шкворчащей сырной корочкой. Райское удовольствие!

– Угощайся, – приглашает она с мрачным кивком, пока я вынимаю их. – Может, нам вообще придется только ими одними и питаться.

Холли с чего-то взяла, что повар Присцилла, раньше работавшая в тюрьме (это правда), хотя сама она называет ее «оборудованным по последнему слову техники исправительным заведением для преступников из числа «белых воротничков», вместе со своим дружком Брайаном мухлюют с продуктами, скармливают нам некачественные, а разницу в цене кладут себе в карман. Брайан водит наш лагерный микроавтобус, он бывший заключенный (может, это и неправда, но с виду очень похож).

Мы зовем их Силли и Брейн – Глупышка и Башковитый. И строим догадки насчет их половой жизни. Вот как мы деградировали в отсутствие телевидения и Фейсбука. Брейна мы доставали вчера всю дорогу до Хартсфилда – хлопали в ладоши и орали песни, когда он отказался включить молодежное радио «Трипл-Джей». И звали его Брейном, а он орал, что он Брайан. БРАЙАН! Мы сделали вид, будто бы притихли, пока кто-то не сказал: «Извини, Брейн».

– Как думаешь, Бен жалеет, что так вышло? Или просто не вспоминает? – спрашиваю я.

– Вспоминает. Тебе просто надо остаться с ним наедине.

На следующий день после ужина Холли подсаживается за столик Бена поболтать. В руках у нее посудное полотенце – знак, что она на дежурстве, и это весь ее вклад в вахту «Камбуз» на сегодня. Я поглядываю на них, стараясь делать это незаметно, и соображаю, годятся ли бумажные салфетки для компоста. Кажется, об этом что-то говорили…

Майкл приносит тарелку и поворачивается следом за мной, выясняя, куда я смотрю.

– Она говорит с ним обо мне, – поясняю я, забирая у него тарелку.

– Никогда не слышал, чтобы она говорила хоть о ком-нибудь, кроме самой себя.

– До цинизма ты еще не дорос.

Вернувшись в корпус, Холли отчитывается: Бену я нравлюсь. Она так и пышет волнением. А мне все равно не верится.

– Что ты ему наговорила, чтобы вытянуть из него такое?

– Просто сказала: он тебе нравится.

– Но ведь это значит, что ты буквально вынудила его на ответные чувства.

– Вынудила – Бена Капальди? Ты серьезно?

– Я тебе вообще-то не разрешала. Я сама еще не знаю, нравится он мне или нет, – я чищу зубы и от возмущения пачкаю пеной пижамную кофту.

– Конечно, нравится, – у Холли довольный вид, но тут она замечает, что на нас обратила внимание Лу, до недавнего времени что-то писавшая на кровати. – Чего уставилась?

– На тебя смотрю.

– Даже не мечтай.

– Ты тоже, – говорит Лу. Вид у нее скучающий, а не испуганный и не смущенный.

– Не обращай внимания, – говорю я ей. – Просто она вот такая.

Холли третирует всех новеньких, для них у нее действует презумпция неприязни. Пусть сначала докажут, что их есть за что любить. Попрыгают через невидимые обручи.

– Да, я заметила, – отзывается Лу. Она невозмутимо опускает голову и продолжает писать.

– Кто что выбрал для сочинения по мифам? – спрашивает Энни.

– Без понятия, – бубнит Холли.

– Икара, – это я.

– Персефону, – это Лу.

– А я собиралась писать про Минотавра, а потом вспомнила динозавра, и не могу решить, которого из них взять, – объявляет Энни и грызет зеленую резиновую вставку карандаша.

На минуту становится очень тихо: мы не верим своим ушам. Холли подводит итог ухмылочкой.

– Вот только они не из мифов, – говорит Лу.

– Ну ладно, из мифологии, – соглашается Энни с таким видом, будто Лу придирается или вдается в тонкости. – Без разницы.

– Она считает, что они были на самом деле, дебилка, – вмешивается Холли.

– Очень смешно, – фыркает Энни.

– Ты что, не помнишь – эволюция, и все такое? – спрашиваю я.

– Так то обезьяны, глупая!

– А как же экскурсии в музей, все эти кости? – возражает Элайза. – Нет, ну ты вспомни.

– Так это воссозданные мифические существа, – с преувеличенным терпением втолковывает Энни. – А вы что думали, дурочки? Что «Парк юрского периода» был на самом деле? Очнитесь и посмотрите правде в глаза.

Она так возмущена, что все взрываются. Мы буквально заходимся от хохота. Даже Лу улыбается, хоть и еле-еле.

Энни продолжает негодовать:

– Ну что? Что тут смешного? Говорят, башню срывает только на четвертой неделе… ну чего вы? – И тут ее тоже разбирает смех. – Что такое? И у меня крыша поехала?

Каждый раз, когда мы умолкаем, смех снова прорывается наружу, и мы опять ржем.

Нет ничего лучше здорового смеха, когда надо на время отвлечься от догадок насчет Бена.

19

понедельник, 15 октября

Моя первая почта – письма от Дэна, Эстель и Джейни. Бесценно. Я пообещала Джейни, что сниму здесь фильм, который ее рассмешит. Рехнулась? Но я уже решила, о чем он будет, этот фильм. Выбрала тему. Убью одним выстрелом двух зайцев. Только снимать придется долго, так что надо начать пораньше.

Холли заметила на моих письмах французские марки, и в ней взыграло любопытство. Но я ей ничего не скажу, не дождется.

Судя по письму Дэна, у него все в порядке. Вдобавок Эстель не спускает с него глаз ради меня (и ради самой себя), и сообщает, что во французской семье, в которой живет Дэн, есть не только Анри, но и трое его младших братьев и сестер, так что Дэн попал в самую гущу семейных дел – как раз то, что надо. Мать Анри он поразил тем, что разбирается в еде и немного умеет готовить. А Анри устраивает себе пробежки, как Дэн. В общем, вздыхаю с облегчением и успокаиваюсь.

Он спрашивает, как обычно проходит здесь день, и я пишу в ответ.

Дорогой Дэн,

вот типичный день из жизни мятежных узников:

7:00 Пробуждение, стон, душ, одежда.

7:30 Завтрак.

8:30 Проверка корпуса. Унижения. Замечания, напоминания, предупреждения.

9:00 Первый урок. В напоминание о том, что это уникальный семестр школьной жизни (и о том, что учителей здесь не то чтобы очень много), предметы преподают в странном виде: например, как «Мифы, язык, перспективы» – это что-то вроде истории-драмы-английского. Это называется ИУМ – интегрированные учебные модули.

11:00 «Одиннадцатка» – то есть легкий второй завтрак: кексы, пирожки, фрукты. Без балды. (Название вымышленное – как и «семерка», а это уже форма наказания, лишняя работа, которую приходится делать – ну да, правильно, в семь утра).

11:15 Второй урок.

12:30 Обед.

13:45 Третий урок.

15:00 Четвертый урок.

16:15 Пробежки/работа.

18:00 Ужин.

19:00 Подготовка к урокам под надзором (домашка).

20:15 Обратно в корпус. «Блокировка» – это когда наши электронные карточки-пропуска благополучно вставлены в прорезь справа от входной двери. Перепалки, перекусы, музыка, пение, жалобы, остатки домашки, чтение.

21:30 Отбой, гасим свет. Все, больше никаких разговоров.

Наши выходные – по вторникам и средам – отведены для мероприятий на свежем воздухе: групповых турпоходов с ночевкой, одиночных пеших походов, длинных пробежек, работы пчелками – иначе говоря, снова каторжного труда, и времени (краткого) для занятий живописью и музыкой.

Скучаю по вас безумно. С любовью, Лу.

20

Хоть нам и не полагается оставаться наедине, это запросто можно устроить, и проще всего это сделать – когда наступает официальное время пробежки после уроков (перед ужином). Бегать можно по двое, а заниматься ходьбой – по трое. Потому что ходьба предполагает, что уходишь ты дальше от лагеря. Логика на случай худшего сценария из возможных такова: один получает травму, второй остается с ним, третий бежит за подмогой. Но все это понадобится, только если случилось еще одно самое худшее – потерялся или сломался спутниковый телефон.

Для того чтобы побыть наедине, нужны напарники, готовые ненадолго исчезнуть. Со мной Холли, она крепко хлопает меня по спине между лопатками. На нынешней стадии моих отношений она взяла на себя роль мамаши. Решительная – это еще мягко сказано, и она наверняка потом потребует подробностей.

* * *

Холли назначила время и место, и точно: он здесь, ждет меня.

Шагая к нему, я чувствую себя глупо и неловко, и все еще несу на себе свое симпатичное «я», как рубашку, которая не подходит мне по размеру. Нет, скорее просто не существует. Вот именно: так что самой себе я кажусь голой и беззащитной. Мы пробыли здесь уже целую неделю, а он что-то не горел желанием увидеться со мной наедине. А он – само спокойствие. Протягивает руку и с ходу целует меня в щеку. Явный признак – чего? Чувств? Близких отношений?

– Не знаю, что наговорила Холли…

– Кучу всякого-разного, – перебивает он. – Но я запомнил только важное – время и место.

– Потому что… надеюсь, ты понимаешь… я не хотела, чтобы она все это устроила.

Я так старательно готовилась, а теперь, хоть убей, не помню, что хотела сказать. И звучит все так фальшиво, напыщенно, как будто старушка говорит или училка. Ну кто так выражается – «надеюсь, ты понимаешь»?

– Но… ты же здесь, – Бен улыбается: подловил. – Только затем, чтобы сказать, что я тебе не нравлюсь?

– Нет, – произношу я.

– Значит, нравлюсь?

– Вообще-то я не настолько хорошо тебя знаю… – а вот это ложь во спасение, цель которой – выглядеть нормальным человеком, а не чокнутой сталкершей, потому что на самом деле я знаю его так хорошо, как только можно знать человека, чтобы он об этом не подозревал.

Он пожимает плечами.

– А я тебя знаю – хотя бы по урокам. И слышал твое мнение о… всяких вещах.

– Понятно.

Спорим, он ни одной из них не вспомнит?

– И ты слышала мое.

А вот я могу цитировать его практически дословно. И моя одержимость Беном тут почти ни при чем: просто я хорошо помню, что говорят другие.

Но знать, какого он был мнения о «Ромео и Джульетте» в прошлом году, или об изменении климата, или о том, как талантливо он выкручивается, опаздывая на урок после тренировки по гребле, еще не означает «знать» его самого.

– А еще я знаю, что тебя как минимум половину времени где-то носит, – продолжает он. По-моему, рановато для оскорблений, даже будь между нами реальные отношения, – мог бы хоть для приличия подождать до завтра.

– Неправда.

– Я же видел, как ты читаешь: открыла книгу – и все, привет… пропала, – объясняет он. – Даже если рядом подружки, ты как будто исчезаешь.

Может быть – ну ладно, это правда, но при мысли о том, что Бен или еще кто-нибудь следит за мной, когда я об этом не подозреваю, меня коробит.

И я понятия не имею, что еще сказать. Но я точно знаю: ни в коем случае не то, что я сейчас думаю, а думаю я, ни с того ни с сего, «смотришь-смотришь, как медведь…» Не только потому, что он сейчас признался, как глазел на меня, но и потому, что сейчас я тоже на него глазею. Отворачиваюсь в надежде, что выгляжу задумчивой или просто оглядывающейся по сторонам, а не просто тупой. Ужасно странная штука – разговоры парня с девушкой. Пытаюсь придумать, что сказать, желательно, что-нибудь легкое и остроумное, а меня как заклинило.

В голове всплывает мысль о Холли – беспечной и расслабленной, всегда готовой сострить или отшутиться. Ну почему я не такая? Почему я совсем растерялась и понятия не имею, как теперь быть? Может, спросить Бена, нюхал ли он землю? Нет уж, лучше не надо.

– Почему я?

Вопрос вырывается сам собой.

Хорошо еще, он хотя бы не притворяется, что не понимает меня.

– А не какая-нибудь… тусовщица?

Нам обоим известно, кто ему идеальная пара – какая-нибудь цыпочка, всеми признанная красотка. Блондинка. Девчонка в лейблах, умеющая ходить на шпильках. Вроде Пиппы, Лоры, Тифф, Габи и – да, и Холли, если уж на то пошло.

– Ага.

– Потому…

– Скажи, что дурацкий рекламный щит тут ни при чем.

– Ни при чем, – лицо у него открытое, как небо, и я ему верю. Он пожимает плечами. – Может, в том все и дело, что ты не такая, как они. Или в том, что когда ты, ну, отключаешься – не знаю, как сказать, – мне вроде как любопытно узнать, где ты витаешь, – он наклоняется, чтобы лучше видеть мое лицо. – Хочешь узнать другие причины? – Он в пределах досягаемости для поцелуя. Стараюсь не забывать дышать и качаю головой. – Так вот, когда Холли заявила, что мне надо встретиться с тобой здесь… – продолжает он.

– Я не говорила, что хочу…

– Ага. Уже проехали. Я подумал, что тебя бросает в крайности – ты же меня в полный игнор поставила с тех пор, как мы сюда приехали. Может, подведем итог? – Он берет меня за руку. Голова кружится, и это как-то не согласуется с… эээ… бухгалтерской терминологией? В общем, мало обнадеживает. Но дышать легче. – Так что, думаешь, стоит попробовать – пока мы вместе? Если нас застукают, нам влетит по полной. И потом, здесь же вообще некуда выйти.

Что он несет? «Выйти» можно куда угодно. А вот «зайти» некуда. Или я понимаю все «тупо буквально», как иногда говорит папа, когда сердится? Или такой у парней шифр, который фиг разгадаешь, – может, риторическое отрицание или просто намек, чтобы я сказала «нет»? Дать ему сорваться с крючка и без обид расстаться друзьями? И официально завершить то, что толком даже не начиналось?

Его взгляд меня смущает – в нем чувствуется издевка.

– Так что, будем играть по правилам или развлечемся?

И он только что заявлял, что знает меня, пусть даже немного? Чего я терпеть не могу, так это когда меня вынуждают принимать решения. Я из тех, кто плывет по течению. И старается не раскачивать лодку без крайней необходимости. И уж, конечно, не из тех, кто нарушает правила. Или любит развлекаться. Или рисковать. Просто слишком уж осторожна по натуре. Строго говоря, пессимистка. В вечном поиске одобрения окружающих. И вдобавок жуткая трусиха.

Смотрю на свои ноги. На что я надеюсь – что пальцы ног знаками подскажут мне ответ? И вообще, кто я такая? Модель с рекламного щита; неуклюжая прыщавая страшилка, закопавшаяся в книги; потенциальная феминистка в вечной ссоре с лучшей подругой; зубрилка; недовольная, но любящая дочь; девчонка, которой хочется целоваться с мальчиками? Неужели правда то, что сказала Холли, – теперь у меня есть право выбора?.. Вряд ли, это было бы слишком просто. Наверное, я веду себя так, будто у меня избирательная немота, но, по крайней мере, ему приходится продолжать самому.

– Короче, – говорит он, – для меня плюсы очевидны… – Как-то у него слишком гладко получается, даже не верится, или это его врожденное обаяние? – А ты как думаешь?

«Ты как думаешь?» Ха! «Сомневаешься – не рискуй». Он смотрит на меня в упор.

– Я что хочу сказать: тебе правда не нравится классный парень, единогласно избранный лидер класса, капитан гребной команды? Весь мир у твоих ног, разве мы чем-то рискуем?

И он широко улыбается.

Упс, если вспомнить, как развивалась его школьная карьера, ясно, что меня ему прямо-таки поднесли на блюдечке! Я деловито подвожу итог, чтобы немного отрезвить его:

– Вот и я о том же – похоже, ты кое-чем рискуешь. Так что логично будет, если решение примешь ты.

– А что, давай, – его улыбка сияет удовольствием, осознанием власти и наглостью.

– Тогда ладно.

«Ладно» – ну и кто я после этого? Тряпка.

– Ладно, – повторяет он за мной. – Знаешь, ты когда улыбаешься, сама на себя не похожа.

А то! Скорее похожа на девчонку, которой хочется целоваться.

– Мне на каникулах сняли брекеты.

– Я не об этом.

– Да, наверное, я не совсем в себе, – я прислоняюсь спиной к дереву. – Как сама не своя с тех пор, как мы сюда приехали.

Он наклоняется и целует меня. Перед глазами мелькают кадры старой кинохроники: девчонки-битломанки в истерике. Мои мозги вопят «а-а-а-а-ах!», а губы Бена Капальди перемещаются от моего рта до мочки уха, подбородка и шеи, отчего меня передергивает.

– Замерзла?

Он смотрит на меня так, будто действительно заметил это и ему не все равно. Глаза у него ореховые с очень белыми белками. Кожа оливковая, волосы темные, такие длинные, как только разрешают носить в школе, свисают свободными завитками, которые он закладывает за уши. Такой симпатичный, аж смех разбирает. Может, надеется, что я протащу его в модельный бизнес? Ну нет, не настолько же он пустоголовый. Ого, я демонстрирую чудеса многозадачности: одновременно целуюсь, обвиняю и защищаю – и держу его под тайным наблюдением настолько долго, что понимаю: своей внешности он не стесняется.

– Нет, просто… нет, не замерзла.

Мне страшно. Потому что ты (не кто-нибудь, а Бен Капальди!) целуешь меня, и я как будто отдала тебе ключи от моего тела, не успев даже проверить, есть ли у тебя водительские права. С другой стороны, сейчас, на нашем втором выезде, мне уже совершенно ясно, что твои ученические права – давняя история, а я свои только-только получила. И, кстати говоря, я не замерзла – совсем наоборот: горю и плавлюсь.

– Наверное, лучше никому про это не рассказывать, – говорит он и теперь уже целует запястье. Я всем весом опираюсь на дерево, надеюсь, что оно выдержит и что на нем нет ни муравьев, ни клейкого сока.

Моя мама – доктор Сексперт (так мы ее прозвали), потому я и насмотрелась, и начиталась материалов про все, что связано с сексуальностью, – чудовищно наглядных учебников, нудных отчетов, пособий, которых полным-полно у нас дома. Но я ни разу не видела схемы, на которой была бы показана прямая связь между шеей, запястьями и клитором, и эффекта, который вызывает ощущение, будто твои колени растворяются и возникает сильная одышка. А я, между прочим, – живое доказательство тому, что такая связь существует. Я – ходячее наглядное пособие по биологии. Находка для экспериментатора.

– Кроме Холли? Она ведь уже знает, – напоминаю я, стараясь выровнять дыхание.

– Ага, кроме нее.

Мы никому не рассказываем? Скрытность. Он не хочет, чтобы кто-нибудь узнал? Стесняется? Отпирается? Я не гожусь в официальные подружки? Стоп! Хватить параноить. Мы ведь уже выяснили, что это будет секретная спецоперация с учетом школьных правил общения парней и девушек здесь, в лагере.

Вдох. Выдох. И еще раз.

21

вторник, 16 октября

Еще один комбо – предмет из числа тех самых ИУМов, который нам преподает мисс Ладислав, – гибрид физкультуры, спортивного ориентирования, курсов первой помощи, уроков географии и биологии, и называется он «Теория и практика окружающего мира». Сама по себе мисс Ладислав ничего, но страдает острым носогубным тиком. Она постоянно, подчеркиваю: постоянно трогает свое лицо вокруг носа. Шмыгает, почесывает, быстро вытирает тыльной стороной ладони, поковыривает, а потом снова почесывает, вытирает и оглядывает костяшки пальцев. Однажды я попыталась вести счет ее тикам, но сбилась, дойдя до пятидесяти двух примерно за десять минут. Высморкаться, вытереть, шмыгнуть, вытереть, почесать, вытереть, осмотреть костяшки – весь этот процесс может занимать считаные секунды.

Но свое дело она знает. Она неглупая, подтянутая и преподает здесь уже лет десять, так что уважать ее начали еще до первого урока – по рассказам старших братьев и сестер. А еще она печально известна карательными мерами в виде физической нагрузки для тех, кто нарушает правила. По этой причине, а также потому, что ее предмет необходим всем, кто планирует выжить в этом аду, с ней стараются ладить.

Так что мы теперь умеем читать карту, ставить компас как полагается (на север), растапливать переносную плитку (нашу верную «Трангию») и укладывать в гигантские рюкзаки столько еды, сколько требуется на несколько дней похода. Мы знаем, на что смотреть на ночном небе и как расценивать положение солнца. И даже если солнца нет, а мы разбили или потеряли компас, можно ориентироваться, так сказать, невооруженным глазом, обращая внимание на то, с какой стороны камни или стволы сильнее обросли мхом – тенистая сторона, а значит, юг. А если знаешь, где юг, найти север и так далее – раз плюнуть.

Жаль только, что нет никакой пользы от карт. Например, куда ведет моя прошлогодняя карта – карта моего сердца или мозга? Хоть куда-нибудь, где не было бы больно? Только бесконечными кругами по горам.

22

– По этому маршруту мы будем идти примерно час, – объявляю я и тычу пальцем в карту, разложенную на столе, надеясь, что не промахнусь. – Или не по этому?.. Точно не знаю.

– А нельзя нам самим выбрать маршрут? – спрашивает Холли. – Какой полегче?

– Выбрать надо сейчас и сообщить остальным, чтобы они знали, с какого скального карниза мы свалились, если не вернемся, – говорю я.

– Сначала выкладывай, что сказал Бен.

– Я же тебе все выдала вчера вечером.

– Постарайся вспомнить, как именно он это сказал. Слова «девушка» или «парень» произносил?

– Нет.

– По-моему, это плюс, – вмешивается Лу. – Может, теперь вернемся к карте?

– А тебя кто спрашивал? – поворачивается к ней Холли.

– Я говорю что хочу и когда считаю нужным, – отвечает она. – Так что не трудись спрашивать.

* * *

Я постепенно проникаюсь симпатией к Лу. Не знаю, в чем прелесть флегматичности, но мне нравится, что шпильки Холли на нее, похоже, не действуют. А они больно ранят даже меня, ее лучшую подругу.

– Мы, кажется, будем «встречаться». Я почти уверена. Этого достаточно?

– Абсолютно, – кивает Холли. – А какой день ты выберешь как годовщину – вчерашний или день первого поцелуя?

Лу смотрит на Холли в упор.

– Ты что, серьезно?

– Памятные даты – это очень важно, – объясняет та.

– Ты наняла ее как менеджера по отношениям? – спрашивает меня Лу.

– Она оказывает помощь безвозмездно.

Даже не знаю, кто вызывает у Лу меньше восторга – я или Холли.

– А Бен в эти выходные идет в поход? – интересуется подруга.

– Не знаю.

Холли тяжко вздыхает.

– Придется тебе научиться подстраивать ваши графики, а то ничего не выйдет.

Лу тяжко вздыхает.

– Может, все-таки выберем маршрут?

Целых десять секунд мы глазеем на карту.

– А где тут верх? То есть мы вот здесь, а… – Холли медленно поворачивает карту и хмурится. – Как вот это соотносится с тем? – Она кивает в сторону реального мира.

– Ты что, не ходила на занятия по выживанию? – спрашивает Лу.

– Ага, – кивает Холли.

– Вот там Ладислав все и объясняла, – говорю я. – На интенсиве на прошлой неделе. Как выжить, компасы и все такое.

– Без разницы. Вы-то двое слушали? – Мы с Лу киваем. – Хоть что-то, – подытоживает Холли.

– Надеюсь, ты хотя бы готовить умеешь, – отзывается Лу.

Слегка отвернувшись от нее, Холли кривится.

– Я все вижу, – объявляет Лу. Она настоящая мадам Выдержка. Ни злости, ни улыбки.

Следующее дело в списке подготовки к походу – забрать наши пайки. Мы с Холли и Лу плетемся в столовую, где их выдают.

Там уже сидит Майкл с Хэмишем и Дугом. Они тоже собираются в двухдневный поход. Значит, Бен никуда не идет. В поход отпускают только по одной группе из корпуса.

– Есть что-нибудь приличное? – спрашиваю я Майкла.

Он недоволен.

– Почти все консервированное, в вакуумной упаковке, сушеное или вяленое, и вся еда не похожа сама на себя.

– Есть свежие фрукты, бекон, стейк и сыр на первый день, – это уже мисс Ладислав отзывается. – И «горные хлебцы». Только не забудьте пробить дырки в консервных банках перед тем, как греть их на огне, а то взорвутся. Что будет? – Она приставляет одну ладонь к уху, а тыльной стороной другой руки проводит под носом – может, у нее сенная лихорадка?

Примечания