Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов, сохранение в поисковой системе или передача в любом виде каким-либо способом – электронным, механическим, записи или иным образом, за исключением кратких извлечений с целью обзора содержания, – запрещены. Полная или частичная продажа или передача в аренду материалов возможна лишь с письменного разрешения издателя. Название Lonely Planet и логотип Lonely Planet являются фирменным знаком Lonely Planet и зарегистрированы в Патентном ведомстве США и в других странах. Lonely Planet не допускает использования своего названия и логотипа коммерческими учреждениями, такими как розничные магазины, рестораны или отели. Пожалуйста, сообщите нам о всех ставших вам известными злоупотреблениях: lonelyplanet.com/ip.
Эндрю МакКарти – пишущий редактор в National Geographic Traveler. Он также работает с The Atlantic, Travel + Leisure, Men's Journal, Slate, Afar, The Wall Street Journal и многими другими печатными изданиями. В 2010 году он получил премию Лоуэлла Томаса как трэвел-журналист года. На его счету более двадцати ролей в фильмах, в том числе «Милашка в розовом», «Меньше нуля», «Уик-энд у Берни», «Клуб радости и удачи» и «Спайдервик: Хроники». Он играл на Бродвее (мюзикл Side Man), часто появлялся на телевидении (сериал «Помадные джунгли») и стал режиссером многочисленных телесериалов («Сплетница»).
Дон Джордж – бессменный редактор антологий Lonely Planet. Он также написал книгу Lonely Planet Guide to Travel Writing. Дон был редактором отдела всемирных путешествий в Lonely Planet, редактором отдела путешествий в San Francisco Examiner & Chronicle и основателем и редактором раздела Wanderlust онлайн-журнала Salon.com. В настоящее время он является пишущим редактором и ведущим колонки обзора книг в National Geographic Traveler, редактором и блоггером в Gadling.com и редактором литературного туристического онлайн-журнала Recce (www.geoex.com/recce). Дон часто появляется в телевизионных и радиопрограммах как специалист в области путешествий и организует беседы с известными писателями. Он также является соучредителем и председателем ежегодной конференции авторов книг о путешествиях и фотографов книжного магазина Book Passage.
Основная идея этого сборника проста: актеры выступали рассказчиками еще во времена древних греков. И с тех пор как Голливуд вышел за пределы павильонных съемок, эти рассказчики посещали отдаленные уголки мира, чтобы потом поведать нам свои истории.
Это «типичные представители Голливуда» – настоящие бродяги, чего от них требует работа и зачастую характер. Актеры всегда путешествуют, широко открыв глаза и навострив уши (иногда неосознанно, но чаще осмысленно). Они высматривают образы, особенности поведения или интонации речи, которые можно запомнить, сохранить на будущее, чтобы в нужное время использовать в роли. Сценаристы путешествуют, прислушиваясь к диалогам, которые помогут раскрыть тот или иной характер, а режиссеры погружаются в атмосферу с целью создать на экране особенный и правдоподобный мир. Большинство кинематографистов скажет вам, что съемки фильма в павильоне, конечно, проще, но «на колесах» – гораздо увлекательней.
Мы подумали, что было бы полезно (и занятно) попросить некоторых из этих бродяг поведать нам самые личные, вдохновляющие, забавные, досадные и добрые истории о том, что происходило с ними в пути. Результат намного превзошел наши ожидания: мы получили 33 яркие, пронзительные и очень откровенные заметки от знаменитых актеров, режиссеров и сценаристов со всего мира. И хотя эти истории происходили в самых разных уголках планеты, они отличаются настроением и сюжетами, через них красной нитью проходит одна общая тема – связь с внешним миром через путешествие может быть не только приятной, познавательной, вдохновляющей, но и вполне способна изменить жизнь.
Примерно половина этих рассказов вращается вокруг впечатлений, связанных с фильмами. Вторая половина историй не имеет отношения к кинематографу, некоторые описанные случаи произошли еще до начала карьеры рассказчика, другие – в момент затишья между триумфами или во время недолгих перерывов в работе.
Мы постарались расположить рассказы в хронологическом порядке и разбить по тематике. Мы начали с пары историй из далекого прошлого – с удивительно теплого и мечтательного воспоминания о Лос-Анджелесе Алека Болдуина и проникновенного описания эпического тура вокруг света, совершенного Малкольмом МакДональдом, когда он был юношей и путешествовал в сопровождении своей флейты и подруги по имени Флют[1].
Эти истории плавно переходят в более романтические воспоминания о Бразилии, Австралии и Гавайях. Далее мы представляем пять рассказов, посвященных теме возрождения – благодаря противостоянию трудностям пути.
Начиная с выразительного рассказа «В поисках могилы дельфина» Билла Беннетта, вас ждут 14 историй, связанных с кино. Они вращаются вокруг съемочной площадки, актеров, сценаристов и режиссеров, потчующих друг друга байками о «славных днях» и знаменитых провалах, нередко со свойственным публичным людям тщеславием. Наши рассказы передают эту атмосферу: некоторые касаются приключений и открытий, с которыми герои сталкивались в процессе сбора информации для написания сценария или съемок фильма. Другие поведают о трудностях съемочного процесса в отдаленных, диких местах и неожиданных богатствах и откровениях, которые могут стать результатом их изучения.
В последнем действии нашего эпоса, состоящего из нескольких частей, мы представляем блок семейных историй, заметок, затрагивающих темы выполненных и нарушенных обещаний, преодоленных препятствий, извлеченных уроков, противостояния смерти и стремления к возрождению. Последний рассказ книги, «В Индии жизнь – река» Бретт Пэсел, прекрасно иллюстрирует мысль, что путешествие может преподнести нам разнообразные дары, если мы открыты миру и доверяем тому, кого мы любим, и самим себе.
Находясь в павильоне или на краю света, работая по сценарию или импровизируя, в этих историях рассказчики показывают, что на самом деле они ничем не отличаются от нас: они такие же люди, по-своему уязвимые, страстные и привлекательные. И их, как и нас, может тронуть и преобразить путешествие в неизведанный мир.
Воспоминания о Лос-Анджелесе
Алек Болдуин
Алек Болдуин снялся в 40 с лишним фильмах. Среди его работ «Битлджус», «Деловая женщина», «Майами Блюз», «Охота за «Красным октябрем»», «Гленгарри Глен Росс», «Готова на все», «Присяжная», «Тормоз» (премия Национального совета кинокритиков США «Лучший актер второго плана»; номинация на «Оскар»), «Авиатор», «Отступники» и «Простые сложности». Кроме того, Болдуин снимался вместе с Тиной Фей в сериале «Студия 30» телеканала NBC, получившем три премии «Эмми» как «Лучший комедийный сериал» (в 2007, 2008 и 2009 годах). Болдуин получил пять премий Гильдии киноактеров США, три «Золотых глобуса», премию Ассоциации телевизионных критиков и две премии «Эмми» как «Лучший актер в комедийном сериале». В 2010 году он принял участие в постановке «Эквус» Питера Шеффера (режиссер Тони Уолтон) в культурном центре «Гилд-Холл» (Ист-Хэмптон). Он играл и в других спектаклях, в том числе в постановке пьесы Джо Ортона «Развлекая мистера Слоуна» (2006 год, режиссер Скотт Эллис), театральной компании «Roundabout», в спектакле «Краденые деньги» (Бродвей, 1986 год; Театральная премия мира), в «Больших деньгах» Кэрил Черчилль (Бродвей, 1988 год), в «Прелюдии к поцелую» (Circle Repertory Company, 1990 год; Офф-Бродвейская премия), в «Трамвае «Желание» (Бродвей, 1992 год; номинация на премию «Тони»), в «Макбете» (Нью-Йоркский шекспировский фестиваль, 1998 год) и в «Двадцатом веке» (театральная компания «Roundabout», 2004 год). Он также является автором книги «А Promise to Ourselves», вышедшей в 2009 году. В 2011 году Алек получил свою звезду на голливудской «Аллее славы».
Для меня Лос-Анджелес всегда был местом страданий.
Я могу абсолютно точно сказать, что большая часть плохого в моей жизни произошла в Лос-Анджелесе, в то время как большая часть хорошего случилась в Нью-Йорке. Стоило мне только приземлиться в Лос-Анджелесе, как я чувствовал себя подавленным.
Я слышал всевозможные объяснения. Мой дядя Чарльз говорил, что «если ты действительно один на миллион, то таких, как ты, в Нью-Йорке семь». Мой друг Кен сказал мне, что Нью-Йорк – река с собственными естественными течениями, и кажется, что они несут тебя в каком-то направлении, в то время как Лос-Анджелес – озеро. Без течений. Если ты хочешь куда-то добраться, придется грести. Еще один приятель сказал: «Лос-Анджелес подвергнет испытанию все, что ты любишь, и друзей, и интересы, потому что тебе придется слишком далеко ехать, чтобы добраться до них!» Другой друг посоветовал мне открыть в себе путешественника. Заняться дельтапланеризмом. Сходить в поход в Национальный заповедник Анджелес. Но я больше тяготею к метро.
Я слышал и другую чепуху. На самом деле Лос-Анджелес не город, а «шикарнейший пригород в мире». Меня убеждали, что в «Лос-Анджелесе есть великолепный театр». Посредственная пицца. Лучшие суши. Женщины. Кино. Я был одним из самых больших ненавистников Лос-Анджелеса всех времен. Особенно меня донимало дорожное движение. Автострада Сан-Диего, словно красная ковровая дорожка, ведущая прямиком в ад. Помню, как в 1983 году я ехал на север по шоссе 405 на своем кабриолете «Карманн-Гиа». Я направлялся на пробы в Бербанк; воздух над долиной напоминал горчичный газ, от него слезились глаза. Как-то раз я прочитал в LA Weekly, что залив Санта-Моника настолько загрязнен стоками, что у бывших пляжных спасателей развивался рак. С 1983 до конца 1985 года я постоянно жил в Венисе. Как же я хотел выбраться оттуда.
Теперь Лос-Анджелес кажется мне другим. Конечно, с возрастом я стал более терпимым. Но вот он, мой Лос-Анджелес, во всяком случае, мои воспоминания о нем. То, как я вижу его сейчас.
Моя первая квартира находилась на улице Ларраби, сразу к северу от бульвара Сансет. Мы с моим другом и соседом по комнате Таком проехали через страну в январе и отморозили задницы на пути через Техасский выступ. Квартира располагалась за углом от ресторана Spago. И от старого музыкального магазина Tower Records. Иногда по вечерам я часами стоял в Tower, размышляя, смогу ли я когда-нибудь заработать достаточно денег, чтобы купить там всю музыку, которую хочу. Я сошелся с группой сценаристов, работавших на Гарри Маршалла. Все они жили за городом. Мы частенько заходили в Orient Express Лью Митчелла, в районе «Миля чудес», и ели «китайскую еду для гурманов» задолго до того, как появились рестораны Mr. Chow[2]. Моя подруга Дана заказывала голубят в горшочках. Затем мы возвращались в квартиру на Сансет-Плаза-Драйв, допоздна пили и занимались разными противозаконными вещами. По утрам мы приходили в себя, играя в теннис у Даны. Или звонили с Таком в La Cienega Reservoir Courts и представлялись выдуманным именем, чтобы забронировать корт. «Звонит доктор Кац. Я бы хотел зарезервировать корт на одиннадцать утра». Когда мы регистрировались на входе, парень в будке ни разу даже не взглянул на нас.
Через несколько месяцев мы с Таком переехали в Венис. Поселились между улицей Сансет и скоростным шоссе. Напротив нашей квартиры была пустая неасфальтированная парковка. Автомобили постоянно застревали в песке, и водители просили нас вызвать для них эвакуатор. Ночами там постоянно устраивали вечеринки. Мы кидались в непрошеных гостей яйцами, прячась, как снайперы, за стенкой нашего балкона на втором этаже, до тех пор пока они не начинали психовать и не уезжали.
С утра по понедельникам в Венисе появлялась армада муниципальных уборочных машин. Это были огромные, просеивающие песок агрегаты, которые собирали мусор и делали пляж почти таким же ухоженным, как поле для гольфа. Еще один агрегат очищал скамейки, уделанные за выходные бог весть чем. Я ходил в «Lafayette Cafe» за лучшими уэвос-ранчерос[3] в Калифорнии. Повара смотрели на посетителей с робкой улыбкой. Они знали, что готовят лучшую и самую качественную еду в вашей жизни. Они знали, что сейчас вам нужно именно это место. И вы тоже знали это. Местные жители любили повторять, что когда закроется «Лаф», старый Венис умрет. Здесь я чувствовал себя персонажем фильма «Яркие огни, большой город». Звук струи горячей воды, которой проходились по деревянным скамейкам после обеззараживающей чистки. Жужжание просеивающих песок машин. Птицы, смакующие последние кусочки объедков перед тем, как их вывезут. Запахи «Лафа» и стоическое выражение лиц поваров.
Гарри Перри на своих роликах. Кафе Figtree. Антрепренер-чудак по имени Джинглс, хорошо знакомый со всеми уличными торговцами и актерами на набережной Вениса. Сначала он был музыкантом в прикиде сержанта Пеппера. Потом массажистом. Потом хиромантом. Думаю, что он обошел своим вниманием только одну популярную халтуру в Венисе – не рисовал портреты Джонни Деппа.
Через три года я перебрался обратно в Нью-Йорк. Я вернулся и встретился со своей женой (ныне бывшей). Женился и переехал в долину Сан-Фернандо. Возненавидел ее. Потом начал любить ее за отсутствие претенциозности. Мы с моей бывшей частенько катались на выходные в Малибу. Долго ехали по зеленому шоссе Энсинал-Каньон. Останавливались в разных местах, вытянувшихся цепочкой над дорогой Кэнан-Дьюм и чем-то напоминающих ожерелье, образованное пляжами Матадор, Пескадор, Ла-Педра и Николас; это было до того, как власти заасфальтировали парковки и поставили счетчики. Мы сидели на крутом берегу, смотрели вниз на серферов на пляже Николас и читали воскресный номер New York Times. Мы заходили пообедать в Geoffrey’s. Или в старый Malibu Adobe. Или в Moonshadows.
Или в Neptune's Net, где зависали байкеры в блестящей на солнце кожаной одежде.
Даже сейчас я думаю о великолепной мексиканской еде в Tia Juana в Западном Лос-Анджелесе. О том, как смотрю старый фильм в New Beverly. О Johnston's Yogurt Farm в Беверли-Хиллз. О музее Гетти, старом и новом. Ресторанах Patrick's Roadhouse и Madeo. Садах Дескансо. Заведении Duke's. О покупке рубашек в Citron на улице Монтана. О ресторане Tommy Tang's. О Vine Street Bar and Grill. О концертном зале имени Уолта Диснея. О том, как я сижу в ноябре на берегу на пляже Зума, завернувшись в плед. Теперь, когда я еду по Тихоокеанскому шоссе, поднимаясь вверх у пляжа Лео Карилло, чтобы полюбоваться закатом, я думаю, что… я больше не испытываю к Лос-Анджелесу ненависти. Совсем не испытываю.
Я, Флют и флейта
Малкольм МакДональд
Малкольм МакДональд превратил свою давнюю страсть путешественника к новым людям и местам в профессию (к своему большому удовольствию и удивлению) – он стал кинорежиссером. Проекты приводили его во многие экзотические места, от Коста-Рики до Северной Африки и Океании, где он снимал эпизоды Family Footsteps (для Australian Broadcasting Commission). Позже он посвятил себя историческим художественно-документальным фильмам, в том числе рассказывающим о таких невероятных личностях, как Дуглас Моусон, Джон Монаш и Уильям Бакли, снятым для ABC TV. Он также выступил как второй режиссер картины Питера Уира «Хозяин морей: На краю Земли». Фильмы Малкольма демонстрировались по всему миру и завоевали многочисленные награды, например, Watch the Watch (фильм о гипнозе) и Gumshoe (о частных детективах) получили премии Австралийского института кино и АТОМ, а Mawson; Life and Death in Antarctica — премии Жюля Верна за «Лучший фильм» и «Лучшую режиссуру». Жизнь на планете меняется, и Малкольм стремится это понять и отобразить.
Когда на дворе начало 1970-х годов, ты юн и находишься в удивительных краях (Детройт, штат Мичиган), живешь у своей тети и размышляешь, как бы погостить подольше (потому что еда и проживание отличаются в лучшую сторону от того, что ты пробовал в Европе, впервые прибыв туда из Австралии), а затем, пьяный, стоишь наверху лестницы загородного клуба Grosse Pointe, где проходит чья-то свадьба, и видишь интересную девушку – итог, казалось бы, очевиден. Но нет, я не скатился по ступеням! Я лихо спланировал вниз и влюбился.
Назовем ее П. Ей оставался один семестр до получения диплома в Мичиганском университете в городе Энн-Арбор (знаменитом своей футбольной командой и Партией Людей Радуги, которую часто посещал Джон Леннон). Она жила в доме горохового цвета, обитом сайдингом, вместе с другими студентами, а я делил с ней кровать, занимающую три четверти комнаты, в которой жила еще одна девушка.
В доме обитало немало музыкантов, и пока П. была на лекциях, я решил освоить флейту, чтобы играть в их труппе. Один из парней как раз играл на саксофоне и флейте и учил меня – зима была в разгаре, и мне надо было убить шесть месяцев. Однажды днем мы с П. воспользовались тем, что ее соседка по комнате была на лекции. Наша вспышка страсти закончилась пронзительной и довольно музыкальной эмоцией восхитительной П.
Тем вечером за общим ужином одна из девушек сказала: «Парень, а ты и вправду начал неплохо играть на флейте». Я ответил, что вообще не прикасался к ней в тот день, а П. подавилась спагетти. С тех пор П. и прозвали Флют.
Когда Флют закончила университет (ее специализацией была психология – это важно), мы отправились с ней в путешествие по Европе на фургончике «Фольксваген», который мы купили в Афинах. Несколько месяцев мы жили у одной семьи на острове Скопелос, так как в то время я начал писать о своих путешествиях. Флют готовила мусаку и, бредя по узким переулкам с белеными домами, относила ее в пекарню. Когда же она возвращалась домой с готовым блюдом, ее постоянно останавливали встречные женщины, которые хотели посмотреть, потрогать и попробовать кушанье и высказать свое мнение о ее кулинарных умениях. На закате мы любили проводить время с рыбаками – где еще можно попробовать такого вкусного осьминога на гриле, как не в Греции?
Потом мы устроились на работу в Австрии, на горнолыжном курорте Санкт-Антон-ам-Арльберг. Я целый день мерз на подъемниках, а Флют работала горничной в доме, где мы жили. Но однажды ее попросили убирать за слабоумным дедулей, и тогда мы решили, что жизнь слишком коротка!
Когда мы получили голландские номера для своего фургона, то решили отправиться в Амстердам, чтобы его продать. Но стоило нам проехать всего 23 километра, как нас остановили полицейские. Они осмотрели машину и вынесли вердикт: днище слишком ржавое, так что они доставят автомобиль в ближайший город и уничтожат его! И сделали это. Мы тоже сели на поезд до Амстердама, и эта поездка мне особенно запомнилась, потому что когда мы зашли в купе к бэкпекерам, я впервые услышал Walk on the Wild Side Лу Рида.
Это было замечательное туристическое комбо из мест, людей и песен. Увы, они проигрывались снова, и снова, и снова…
Не выручив денег за фургон, мы с Флют оказались почти на мели, так что вернулись в Энн-Арбор, чтобы найти работу. Мы устроились воспитателями в реабилитационный центр для психически больных женщин. Да, нам было всего по 23 года, но в Мичигане была весьма прогрессивная политика в области помощи при психических заболеваниях. В центре одновременно находились восемь пациенток в возрасте от 17 до 60 лет, Флют и я (к слову, я был там единственным мужчиной). Некоторые из женщин пытались совершить самоубийство, другие были молоды и никому не нужны, и все это было довольно страшно. Я начал писать небольшие пьесы, разыгрывающие их ситуации, а пациентки ставили их. Мы провели там почти два года, и я многое узнал о женщинах. Правда теперь, много лет спустя, я понимаю, что многое – это далеко не все.
После этой работы, скорее напоминавшей тюремное заключение, мы с Флют решили потратить накопленные деньги на путешествие из Стамбула в Австралию и отправились в путь. Как нам повезло! Перед нами были открыты почти все двери на так называемом «маршруте хиппи»: Иран, Афганистан, Пакистан, Гиндукуш, Кашмир, Бирма – нам было доступно все, правда, кроме Вьетнама, так как там все еще шла война, но в Лаосе и Камбодже мы тоже побывали.
Я так рад, что мне удалось постоять у ног огромных каменных Бамианских статуй Будды, которые потом были взорваны «Талибаном», и почти так же доволен нашей автобусной поездкой по Лаосу. Мы ехали из Вьентьяна (в то время сонного французского колониального городка) в Луангпхабанг (еще более сонную деревню). В автобусе были только местные жители. Где-то в горах все пассажиры (я вижу только одно объяснение этому – не требующее выражения коллективное предчувствие) нагнули головы, а затем мы услышали автоматную очередь. Некоторые окна выбило, но еще до первого выстрела мы все лежали на полу. Нам сказали, что это было дело рук организации «Патет Лао». Никто не пострадал. Но для меня и по сей день является загадкой, как мы все почувствовали неладное.
В Европе я использовал флейту в качестве портативного «ледокола», помогающего снять напряжение, и с нетерпением желал присоединиться ко всем музыкальным культурам, которые встретятся нам на пути. До нашего отъезда из Энн-Арбора мой учитель Сэм рассказал, что джазовый музыкант Пол Хорн играл на флейте в Тадж-Махале, и каждая нота звучала четырнадцать секунд. «Ты должен сделать это для нас обоих», – сказал он (в тональности ми-бемоль).
Первое, что мы увидели у входа в Тадж-Махал, – табличку «ИГРАТЬ НА ФЛЕЙТЕ ЗАПРЕЩЕНО!» Уверен, что теперь там установлен специальный детектор, который реагирует на флейты, но тогда мы без труда прошли внутрь с разобранным музыкальным инструментом, части которого спрятали в складках одежды.
Я втихаря собрал флейту и начал играть второй Браденбургский концерт № 2 Баха. Я никогда не забуду те первые звуки, дополненные великолепным эхом от купола. Конечно, к нам подбежали охранники, но потом произошло нечто удивительное. Туристы стали просить их не трогать нас и даже предлагали им за это деньги; охранники взяли их и дали понять, что я могу поиграть несколько минут. К тому времени я перестал играть по нотам и просто импровизировал с эхом. Я и сейчас улыбаюсь, вспоминая те драгоценные мгновения.
Мы заметили, что многие туристы подхватывали самые различные болезни, от дизентерии до гепатита. У нас с Флют было правило: мы можем сколько угодно есть любую уличную еду, но ни в коем случае не пить воду (даже из непальских горных ручьев). В те времена после 24-часовой поездки по Афганистану мы могли раздобыть лишь теплую «Кока-Колу» или «Фанту» – бутилированной воды не было. В столовых мы использовали йодные таблетки, на вкус это было ужасно, но за все наше путешествие Флют ни разу не заболела, а я расклеился лишь однажды – меня прошиб жуткий понос во время перехода из Афганистана в Пакистан через Хайберский проход. (Вот такая вот ирония!) Нас предупредили о присутствии боевиков в том районе, но я заставил автобус остановиться и побежал за холм, чтобы облегчиться. Удобно устроившись на корточках, я посмотрел вверх и на соседнем гребне увидел мужчин, державших в руках ружья и смеявшихся до колик. Я стремглав побежал обратно к автобусу.
К сожалению, сегодня туристам недоступна и долина Сват в Пакистане. Мы с Флют передвигались на автобусах на север вдоль реки Сват. Мы не встретили там ни одного другого уроженца Запада. Дорога вилась вместе с рекой, шла через ветхие деревянные подвесные мосты, и во время этих опасных поездок мы никак не могли отделаться от мысли, что пришел и наш черед. Через несколько дней Флют сказала: «Ты обратил внимание, что чем дальше мы продвигаемся вверх по долине, тем больше в каждой деревне становится мужчин с выкрашенными хной волосами?» Со временем мы достигли верхней части долины и забрались в Гиндукуш. В последней из деревень, где мы останавливались, количество мужчин с красными головами достигло примерно 80 % от всего населения. Объяснения этому я так и не нашел.
Мы с Флют решили добраться из Сингапура до Восточной Малайзии на грузовом судне (три дня мы ели только вонючий рыбный суп), а затем поплыли на резиновой лодке вверх по реке Раджанг в штате Саравак, потому что слышали, что в огромных общинных домах на сваях живут люди племени ибан (бывшие охотники за головами), и они гостеприимно встретят нас, как только мы туда доберемся. Ночь мы провели на лодке, поспав на мягких резиновых бортах, а потом целый день шли в глубь неизведанной территории. Далеко за полдень мы наткнулись на общинный дом. Ибаны явно недоумевали, а капитан нашей резиновой лодки лишь усмехнулся, перед тем как отправиться в обратный путь вниз по реке.
Никто не знал, что делать (очевидно, нам были не так уж и рады), и мы просто стояли, чувствуя себя не в своей тарелке – возможности поговорить у нас не было: мы не знали языка. Дом был огромного размера, в нем жила вся деревня, более пятисот человек. Жилище со стенами из дерева и бамбука и соломенной крышей, казалось, было бесконечным. Флют уже немного преуспела в общении, расспрашивая местных женщин на языке жестов об их украшениях, как вдруг мы услышали тихое звучание деревянной флейты. Я достал из рюкзака футляр со своим инструментом, а когда открыл его, все так и ахнули: три серебристые части флейты засияли в тающих лучах солнца, и это привело ибанов в восторг. Я собрал инструмент и начал играть нечто похожее на то, что только что услышал. Местные были в экстазе – то, что эти серебристые палочки соединились и теперь играют музыку, было чудом, да и я сам был покорен этим волшебством. Люди сбегались отовсюду. Наконец, нас пригласили в дом.
Нам предложили очень простую еду – рыбу с рисом; общий дом был освещен свечами и лампами. После ужина в нем собрались музыканты с флейтами и разнообразными ударными инструментами, мы вместе играли, а Флют танцевала с женщинами. В золотистом свете она казалось невероятно красивой! Когда пришло время ложиться спать, нам нашли место у главного опорного столба и оставили одних.
Через некоторое время мимо прошел мужчина, он показал на верхушку столба и пошел дальше. Мы с Флют взглянули за столб и обнаружили на нем опоры для ног, затем вскарабкались наверх и уселись на поперечных балках. Оттуда мы могли видеть весь дом: семьи были отделены друг от друга занавесками из грубой ткани. Мы просидели там несколько часов, наблюдая за людьми, слушая звуки, создаваемые детьми, любовниками и храпящими. Мы чувствовали ночной пульс деревни.
Мы путешествовали почти два года, посетили 17 стран и в какой-то момент добрались до Бали.
Дома, в Мичигане, брат Флют собирался жениться, и ее мать купила ей билет на самолет из Бали. Думаю, она опасалась, что если Флют доберется до Австралии, то уже никогда не вернется домой. В те времена даже курорт Кута состоял всего лишь из нескольких лачуг, и я хочу, чтобы в моей памяти Бали остался именно таким.
А я продолжил путь в Австралию и стал режиссером.
У меня до сих пор есть флейта, но я никогда на ней не играю. В последний раз на ней играла моя племянница на похоронах своего дедушки.
А что с Флют? Ну, это уже другая история.
Дельфинья любовь: бразильская романтика
Дана Дилейни
Дона Дилейни пять раз номинировалась на «Эмми» и получила две статуэтки за главную роль в сериале «Чайна-Бич». Она также снималась в фильмах «Тумстоун: Легенда Дикого Запада», «Чуткий сон» и «30 Маршрут», телесериалах «Отчаянные домохозяйки», «Пасадена», «Настоящие женщины» и «Дикие пальмы» и играла в спектаклях «Ужин с друзьями» и «Переводы». Ее также можно увидеть в сериале «Следствие по телу» телеканала АВС и фильме «Фрилансеры» с 5 °Cent. Ее страсть – актерская игра, искусство и путешествия. Отправьте ей билет первого класса, и она встретится с вами где угодно.
В 1985 году я только что переехала в Лос-Анджелес, чтобы поучаствовать в одной постановке в крошечном театре в Санта-Монике. Я уже сыграла в этом спектакле в экспериментальном театре в Нью-Йорке, и драматург, Ник Казан, любезно попросил меня принять участие в лос-анджелесской версии. Я подумала: почему бы нет? По сути, я попаду в Голливуд, уже имея работу.
И все сложилось еще удачнее. Несколько человек, занимавшихся кастингом, пришли посмотреть пьесу, и после череды проб я получила роль в кино. И не просто в каком-то фильме, а в фильме, который снимался в Бразилии. Я с детства любила путешествовать. И до сих пор чувствую приятное волнение, подъезжая к любому аэропорту. Наплевать на службу безопасности, на очереди, на людей в тренировочных штанах. Я куда-то еду! Да здравствуют романтика и приключения.
Кинокартина называлась «Там, где река становится черной». В основе сюжета лежала бразильская легенда о маленьком мальчике, ребенке красивой молодой женщины и амазонского дельфина. Мальчик рос в диких условиях у реки Амазонки и умел плавать, как дельфин. Я должна была играть монахиню в сиротском приюте, куда забрали мальчика.
Полет в Бразилию на самолете авиакомпании Varig был верхом роскоши. А я чувствовала себя героиней фильма «Полет в Рио». Это было все, о чем я только могла мечтать: кино, экзотические места, первый класс! Потом мы пересели в маленький самолет до Белена, столицы штата Пара, который находится в устье Амазонки. Когда я вышла из самолета и пошла через посадочную полосу, я почувствовала нечто, что повторилось годом позже во время моей следующей работы в Бразилии, с Полом Мазурски. «Когда ты выходишь из самолета, жар от земли поднимается тебе до пояса», – сказала я ему.
Я слышала, что с тех пор Белен пережил строительный бум и стал довольно современным мегаполисом. Но в 1985 году он все еще был сонным колониальным городком с красивыми манговыми деревьями и бросающейся в глаза нищетой. Несмотря на то, что я жила в Нью-Йорке, я никогда не сталкивалась с таким количеством попрошаек на улицах. Энергия Белена била через край. А еще это довольно целомудренный город. Из-за влажного климата местные жители носили минимум одежды, но то, что было на них надето, было ярким и почти детским. И повсюду были дети. Это был городок, полный семей. Я видела, как матери отводили малышей к краю тротуара, чтобы те пописали на улице. И никого это не беспокоило. Это было удивительно, и я чувствовала себя особенно свободной.
Актеры жили в American Hilton — оазисе с кондиционерами, стоящем прямо на Амазонке. На такой жаре невозможно было находиться больше часа. Отель также располагал полутемным баром и бассейном. Выяснилось, что на протяжении месяца я буду совсем мало занята в съемках, поэтому у меня было свободное время, что меня более чем устраивало. Мне повезло работать с Чарльзом Дёрнингом (игравшим священника), считавшимся танцором мирового класса. После Второй мировой войны он преподавал бальные танцы в Нью-Йорке. Он часто выходил прогуляться, поесть фейжоаду и выпить кайпиринью, а потом танцевал. Я никогда не встречала человека, который так изящно исполнял самбу.
Днем я гуляла по морскому порту, где на пристани выкладывали свежие, только что выгруженные из лодок морепродукты. Как-то в выходные я отправилась на Маражо, небольшой остров, расположенный в том самом месте, где Амазонка встречается с Атлантическим океаном. Я с удовольствием загорала обнаженной на белом как сахар песке, когда вдруг услышала стремительно приближающийся шум. С Атлантического океана надвигалась приливная волна, которая запросто могла меня смыть. Я чудом догребла по-собачьи к более высокому берегу, держа одежду над головой.
Но самое романтичное ждало меня впереди. Я проводила достаточно много времени у бассейна в «Хилтоне» в ожидании новостей, буду ли я работать в этот день. Я лежала на солнце (напоминаю, на экваторе) в своем слитном купальнике с леопардовым рисунком от Нормы Камали, готовая быстро натянуть монашеские одеяния. Еще никогда в жизни я не была такой бронзовой, да и с тех пор я больше так сильно не загорала. О чем я думала? Наверное, о Рио. Или о Белене.
Как-то днем я подняла взгляд от книги и увидела греческого бога со встрепанными золотистыми волосами. Он вышел из бассейна и лег на шезлонг. Я вернулась к чтению. Потом бог встал и опять пошел в бассейн, а я никак не могла найти себе места. Я заметила, что вместе с полотенцем он оставил на шезлонге открытую книгу. И я как ни в чем не бывало встала, чтобы посмотреть, на каком языке он читает. На английском, это был «Улисс» Джеймса Джойса. Кто вообще будет читать такое у бассейна? Он вышел из воды, и я удрала на свой шезлонг. Когда неизвестный красавец собирал перед уходом свои вещи, я решила, что если он пойдет в мою сторону, я буду считать это хорошим знаком и что-нибудь скажу.
С сожалением должна признать, что моя фраза для начала знакомства была слабоватой:
– Вы откуда?
– Из Ирландии.
– Правда? Вы говорите не как ирландец.
– Вам стоило бы послушать меня после пары пинт «Гиннесса».
– Ха-ха-ха!
Не могу вспомнить, кто из нас предложил позже выпить в баре. Надеюсь, что он.
Освежившись в душе, я пришла в назначенное место и увидела его издалека, он стоял у бара в синей хлопчатобумажной рубашке – ослепительно великолепный. Я почувствовала себя Хаббеллом (из фильма «Какими мы были»). Мы заказали напитки и начали расспрашивать друг друга. Выяснилось, что он в одиночку путешествовал вдоль Амазонки на мотоцикле.
Белен был его последней остановкой, потом он должен был отправиться в Рио, а затем вернуться к учебе.
– К учебе? – спросила я. – Сколько тебе лет?
– Двадцать один.
– О господи!
– Ну, а тебе сколько лет?
– Двадцать девять.
– Что? Я думал, шестнадцать. А ты дерзкая девчонка!
Так и начались мои вечные отношения с мужчинами моложе меня.
Кэмерон отдыхал от учебы в Оксфорде и должен был вернуться к занятиям через пару недель. Он на самом деле был ирландцем, причем довольно известным – его отец был крайне преуспевающим бизнесменом. Следующие несколько дней мы провели, вместе наслаждаясь Беленом. Как я уже сказала, город отличался удивительным сочетанием целомудрия и чувственности. Мы ходили на местный карнавал и катались на колесе обозрения. Помню, как я сидела наверху, глядя на городские огни, и думала о том, что не может быть более сладкой жизни, чем эта. Или более странной.
Одной из местных достопримечательностей была придорожная закусочная, куда субботними вечерами приходили все здешние семьи. Там стоял большой проигрыватель, и молодые девушки танцевали под хит Every Time You Go Away Пола Янга. А потом они частенько сбрасывали с себя одежду. Всю. А семьи аплодировали. Думаю, что это кафе, возможно, являлось еще и борделем.
И, конечно, мы понимали, что все это закончится, как и любая киношная романтика, и это делало наши отношения еще более пронзительными. Он отправился в Оксфорд через Рио, а я закончила сниматься очень загорелой монахиней. Именно об этом я мечтала в детстве. Экзотическое место, роман с симпатичным незнакомцем, приехавшим из джунглей на мотоцикле, и шанс сыграть с Чарльзом Дёрнингом! В то время я еще не знала о том, что большая часть моих зарубежных съемок будет проходить в Канаде. А это тоже довольно красивая страна.
P.S. Мы с Кэмероном продолжили общаться. Я провела Рождество с его семьей в Ирландии, некоторое время мы встречались. Теперь он счастливо женат, последний раз мы разговаривали прошлой весной. Бразилия до сих пор является одной из моих любимых стран, и я часто туда приезжаю.
Медовый месяц с акулами
Рик Марин
Рик Марин сначала был журналистом, а потом взялся за кино и телевидение. Он написал автобиографию-бестселлер Cod: Confessions of a Toxic Bachelor, работал в New York Times и Newsweek. Рик живет в Лос-Анджелесе с женой и соавтором своей книги Илей Розенцвайг и двумя сыновьями, Диего и Кингсли.
Ш-ш-шлеп!
Свежие брызги крови испачкали беленые стены нашего убежища в джунглях.
– Достала! – закричала Илей, стоя на плетеном кресле. Она чем-то напоминала наемного убийцу. В нижнем белье. Это была моя кровь. Ублюдок. Он заслуживал смерти.
– Убей их всех! – скомандовал я, сжавшись под одеялом, пока моя новоиспеченная жена свернула журнал Hello! взяла на прицел комара размером со слона – и… хло-о-п!
Упомянул ли я о том, что безумно боюсь комаров? Это моя комната 101 (что это такое, почитайте в романе Оруэлла «1984»). Когда я слышу над ухом их жужжание, то начинаю психовать. Их укусы оставляют огромные следы. Они жаждут моей плоти. Когда мы приехали на экокурорт, расположенный в тропическом лесу на реке Дейн-три в Австралии, дожди лили уже девять дней подряд, так что «комарики» появились в большом количестве. Как только мы прибыли, директор курорта окатил нас убойным репеллентом. Или напалмом. Или еще каким-то токсичным ядохимикатом, который здесь вовсю использовали, чтобы отогнать кровососущих вредителей, мучивших эту землю еще с тех времен, когда ее населяли аборигены.
Интересно: когда Ницше написал «Что не убивает меня, то делает меня сильнее», он имел в виду медовый месяц в Австралии? Или к тому времени он уже сошел с ума из-за сифилиса?
После трудного и эмоционального дня свадьбы большинство новобрачных удовлетворяется тем, что лежит на пляже, блаженствует, пьет коктейли с зонтиками и поглощает деликатесы.
Но не моя жена.
Мы поженились в Италии. В аббатстве XVI века недалеко от Портофино. Мы могли бы сесть на поезд и на пару недель уехать в Тоскану.
Но нет. Нам надо было пролететь через полмира ради «экстремального медового месяца», который должен был проверить на прочность не только наш брак, но и меня в роли мужчины с большой буквы.
Илен всегда была недостижимой. Такую репутацию она себе создала, и мне потребовался весь арсенал, только чтобы уговорить ее прийти на свидание. А это далеко не то же самое, что провести вместе остаток жизни. Но это сработало. И теперь она носит мое кольцо. Ну, на самом деле не носит, но это уже другая история. «Экстремальный медовый месяц» казался последней проверкой, хотя мы уже были женаты.
– Поехали, – уговаривала она, – так будет веселее.
– Ага, конечно. Веселее.
Я знал, к чему это приведет. У меня в голове уже выработался шаблон. Перчатка брошена. Каждый отель, в котором мы останавливались, каждое приключение, которое мы бронировали, я воспринимал как вызов своей мужественности. Сексуальные отношения. Противоборство сил. Гендерные роли. Могу ли я обеспечить? Могу ли я защитить? Могу ли я… соответствовать? И так будет все следующие тридцать, сорок… пятьдесят лет. Смогу ли я выдержать неизбежные испытания совместной жизни и семьи – в богатстве и бедности, в горе и радости? Или буду прятаться под несвежим одеялом при малейшем намеке на проблему?
Прибавьте к этим нервирующим проблемам тот факт, что я проводил турне в поддержку своей автобиографии, Cad: Confessions of a Toxic Bachelor. Эта книга только что вышла в Австралии. Я писал сценарий для Miramax. Я решил, что если уж мы все равно собираемся там побывать, почему бы немного не порекламировать себя? Да, сомнительная идея. Но писатель не остановится ни перед чем, чтобы продвинуть свой товар.
Итак, мы здесь, слоняемся по самому опасному континенту на планете. Моя жена, любительница острых ощущений. Я, любитель безопасности. Я вспоминаю это как горячечный бред, впрочем, временами, это он и был.
* * *
– Как идет? – спросила консьержка в «The Establishment», бутик-отеле в Сиднее.
Наша первая остановка в Австралии. Ростом женщина была около двух метров – стандартная австралийская супермодель, богиня сёрфинга.
– Отлично! – ответил я. – Как идет что?
Мне понадобилась неделя, чтобы привыкнуть к этому стандартному австралийскому приветствию. Если вы имеете в виду «Как дела?», почему, черт возьми, так и не скажете?
Но я приехал туда не для лингвистических споров. Я приехал, чтобы пройти первую проверку. Проверку гостиничным номером.
Наш был маленьким и темным, без видов. Илей сказала, что все прекрасно, но таким тоном, что я понял, что для меня же лучше будет договориться, чтобы нас переселили еще до того, как она вернется из парикмахерской. Да, я чувствовал себя немного подавленным, когда стоял в лобби The Establishment, в буквальном смысле глядя снизу вверх на ту австралийскую красотку. Я и правда не специалист по смене номеров. Я канадец. Мы говорим «спасибо» банкоматам. Но я знал, что не смогу смотреть в глаза своей жене, если вернусь в ту тесную камеру, где она меня оставила.
Я сообщил девушке на ресепшн, знойной сестре Эль Макферсон, что мы с женой приехали сюда, чтобы провести медовый месяц, и уже приготовился отправиться в стандартные каменные стены бутик-отеля. Но вместо этого она протянула мне ключ от пентхауса. «От сьюта Робби Уильямса», – подмигнув, сообщила девушка. С застенчивой улыбкой она прибавила, что певец недавно здесь останавливался.
– Наслаждайтесь!
– Спасибо, – сказал я, немного потрясенный тем, как ловко я сумел «показать зубы». – Постараемся.
Когда Илей вернулась, я проводил ее в наше похожее на лофт гнездо, где мы отдыхали, как напыщенные британские поп-звезды, все то время, что пробыли в Сиднее.
