Мы предлагаем увидеть легендарных музыкантов с новой, мало кому известной стороны. Не в свете софитов и в окружении сумасшедшей толпы фанатов, а в пропитанных потом студиях, тесных отелях, прокуренных барах и ресторанах. Мест, где создавались мировые хиты. События, которые вдохновляли артистов или приводили к полному краху.
Доминик Ламблен – тот самый «наш человек» из закулисья. Счастливчик, чья жизнь прошла на пике эпохи «Sex & Drugs & Rock & Roll» и тесно связана с историей многих артистов. Это целая эпоха его глазами. Именно он – энциклопедия лучшего мирового рока. Сумасшествие в концертном зале «Олимпия» в 60-х, декадентские турне 70-х, смерть Брайана Джонса, свадьба Мика Джаггера – Ламблен видел абсолютно все!
Более 100 фотографий из личного архива.
***
Эта книга посвящается всем женщинам, которые поддерживали и терпели меня последние пять десятков лет, – Нану, Кристин, Кармен и Жаклин.
Моим дочерям – Александре, Веронике и Софии.
Моим внучкам – Мии и Луне и моему внуку Люку.
А также моим приемным детям – Элоди, Эдуарду и малышке Майе.
– 1 -
Под счастливой звездой в «Олимпии»
(1964)
«Они уже рядом» – этими угрожающими словами журнал «Диско Ревю» объявил французской молодежи о первом парижском концерте группы, начинавшей завоевывать популярность по всему миру. Группы, которая наряду с The Beatles и The Animals воплощала в себе будоражащую наэлектризованную энергетику, дразнящую нас с Британских островов. Впрочем, было в этих исполнителях нечто особенное, неуловимо отличающее от других, нечто темное и волнующее. От одного их названия во времена задорной попсы веяло крамолой. На дворе стоял 1964 год – The Rolling Stones ехали в Париж.
На этих хищников неизбежно стали бы смотреть по-особому. Элльет де Рье, директор студии «Софразон», продававшей их диски во Франции, не питала по этому поводу никаких иллюзий. Она могла доверить сопровождение группы только «лучшему» сотруднику – 19-летнему приятелю своего сына, который безропотно собирался завалить вступительные экзамены в Высшую школу коммерции. Хотя были у меня и сильные стороны (ведь речь, как вы поняли, идет обо мне) – все свободное время я шлялся по студии Элльет и всячески проявлял особенно нежные чувства по отношению к «роллингам». Впервые услышав «Mean Woman Blues» Элвиса, я был сражен наповал и с тех пор жил только музыкой. Что же до моего поступления в Высшую школу коммерции, то его жаждали только мамуля с папулей, и, поверьте, их постигло жестокое разочарование. В итоге мне пришлось довольствоваться скромной Школой кадров, но, по крайней мере, это был мой выбор и мои приоритеты! Так, в свободное от учебы время я мог делать первые шаги в своей будущей профессии: например, я с некоторым успехом поучаствовал в выпуске первых пластинок моего бывшего одноклассника Ронни Берда.
Однако должен признаться, не этому подвигу я был обязан такой удачей. На самом деле боссы студии «Софразон» попросту не имели ни малейшего желания провести два дня в компании какой-то шайки патлатых лоботрясов. В то время пропасть, разделявшая поколения, была куда шире, чем сейчас, и серьезные дяди 40–50 лет испытывали к музыке дерганых подростков некоторое презрение. Так что пусть лучше попотеет этот славный парнишка Ламблен!
Вот так наша судьба нас и находит! В самое нужное время в исключительно правильном месте. Мне в карман сунули 500 франков и пропуск за кулисы зала «Олимпия», главное, чтобы я ничего не испортил. Получалось, что я попадаю на концерт «роллингов», катаюсь с ними по Парижу, да еще и деньги за это получаю! Мое желание связать жизнь с этой индустрией росло с каждой секундой.
Прежде чем строить конкретные планы на будущее, мне предстояло приехать на площадь Бланш и пройти за кулисы клуба «Локомотив», который в те времена наряду с «Гольф Друо» был одной из популярнейших рок-площадок Парижа, хотя их владельцев нельзя было назвать поклонниками йе-йе. Здесь накануне концерта и должна была состояться презентация группы перед прессой и поклонниками. Хозяин клуба Кики Шовьер, как и многие представители его профессии, вечно плавал в таинственных и мутноватых водах ночной жизни. Тех самых водах, где его единомышленник Андре Пусс чувствовал себя как рыба и, возможно, даже жабры себе отрастил. Когда-то он был чемпионом по велогонкам, но затем стал своим человеком во французском кинематографе, в частности, водил знакомство с режиссером Жаком Одиаром. Он постоянно играл сомнительных субъектов, не вызывающих доверия, которые, впрочем, не так уж отличались от него самого. Взять хотя бы его роль Кенкена в картине «Босс» Жоржа Лотнера. Иногда можно было заметить, как он окидывает уничижительным взглядом представителя «старой школы» всклокоченную молодежь, дергающуюся на танцполе его клуба. Впрочем, позвольте вернуться к лексикону джентльмена. Для этого мне обычно необходимо выпить чего-нибудь освежающего.
Если припасы, хранившиеся за кулисами, и оказывали какое-то воздействие на организм человека, то точно не освежали. За кулисами даже в самых просторных помещениях не находилось места бару, так что мне было совершенно нечем промочить горло в ожидании группы. И я бы не сказал, что нервничал. Да, группа набирала популярность, но их известность еще не так давила на психику, чтобы я мог потерять самообладание.
И вот я их увидел! «Роллинги» вальяжно спускались по лестнице, ведущей в ложу, перекидываясь шутками на своем еще не привычном французскому уху диалекте. Знание английского тогда было достоинством горстки избранных, к числу которых, кстати, принадлежал и я. И это было еще одной причиной, по которой мне доверили эту миссию.
18 октября 1964 года: The Rolling Stones октября 1964 года: The Rolling Stones с Кики Шовьером в «Локомотиве».
Их внешний вид казался даже строгим по сравнению с тем сумасшествием, которое обуяло западную молодежь в последующие годы, но в целомудренной голлистской Франции 1964 года они явно выделялись в толпе. Прежде всего волосами: длинными патлами, которые словно символизировали протест против изжившего себя конформистского общества. Об их волосах писали гораздо больше, чем об их музыке. «Длинноволосая Англия», – подпишет издание «Пари-Матч» фотографию группы на обложке. Время наркотиков еще далеко, а потому взъерошенные хаеры представляли собой единственный социологический феномен, бурным обсуждениям которого посвящалась колонка за колонкой.
Хотя нет, помимо пышных причесок активного обсуждения также удостоилось отсутствие галстука у Кита Ричарда (именно так, без «с» на конце – поначалу его фамилию писали таким образом, чтобы придать ей американский флер) и Билла Уаймена. А ведь рубашки они застегнули на самую верхнюю пуговицу! Как же так? Верх непристойности! Кита это, однако, не смущало. Он пошел еще дальше и водрузил на себя своеобразную помесь фуражки из кожи с кепи. Этот, с позволения сказать, головной убор величественно нависал над оттопыренными ушами Кита, которые его каштановая шевелюра в то время была еще бессильна скрыть. Лишь несколькими годами позже ему удалось отрастить гриву, способную спрятать и уши.
Брайан Джонс и Чарли Уоттс были теми представителями шайки, кто все-таки почтил культ галстука. Не потому, что они были такими законопослушными гражданами, а потому, что это придавало особый колорит их образам.
Что же до Мика Джаггера, величайшего из бунтарей, то под курткой у него был бесформенный свитер с круглым воротом. Любой человек сцены окрестил бы этот наряд не иначе как воплощением небрежности.
Естественно, на ногах у всех пятерых было то, что вскоре будет называться ботинками «челси» или ботинками «битлз» – с кубинским каблуком. Разжиться ими можно было только в ателье «Anello & Davide» на Оксфорд-стрит, они были неотъемлемым аксессуаром английских поп-звезд первой половины 60-х прошлого века.
Я хотел было представиться, но вдруг в помещение ворвался ураган по имени Кики. Задыхающийся Кики Шовьер набросился на группу, вереща, что толпа вот-вот разнесет в щепки его заведение и предотвратить трагедию может лишь одно – концерт The Rolling Stones.
Следует отметить, что Кики сам спровоцировал такую ситуацию, когда небрежно отнесся к анонсу мероприятия. «The Rolling Stones будут в «Локомотиве» 19 октября», – заявил он, забыв уточнить, что они приедут только поприветствовать фанатов и ответить на пару-другую вопросов. Кики всего-то и хотел, лишь привлечь больше внимания, но, очевидно, некоторые наивные поклонники рассчитывали на концерт, и теперь их негодованию не было предела.
Просьба была переведена Брайану, который тогда считался лидером группы. Ни капли не впечатленный разыгранной Кики преступной схемой, он без обиняков ответил: «No fucking way»[1], что было переведено как «ни в коем случае». И чтобы уж точно донести до Кики свою мысль, Брайан повернулся к нему и показал язык. Определение «крутой» тогда в моду еще не вошло, но в тот момент я уже начал смутно осознавать его смысл.
Очевидно, переговоры были завершены, и через какое-то время вандалы угомонились без чьей-либо помощи, а я наконец получил возможность познакомиться с героями дня. Мик, державшийся чуть в стороне, был первым, кому я пожал руку. Все парни оказались вполне дружелюбными и не проявили ни намека на приписываемое им высокомерие. Обычные ребята, которые видят, как улыбается им судьба, и улыбаются ей в ответ.
Они охотно приняли участие в презентации, организованной лейблом «Декка», хотя мероприятие не представляло большого интереса. Группе надо было выйти на сцену, поприветствовать публику и постараться дать как можно более адекватные ответы на вопросы журналистов. Этого им было вполне достаточно, чтобы подтвердить свою репутацию отвязной шпаны. Имидж – тоже часть работы, и The Rolling Stones всегда демонстрировали в этом зачастую не самом увлекательном аспекте своей звездной жизни исключительный профессионализм, ведь и таким путем приходит слава. Презентация прошла быстро, и нас уже ждали в парке Бют-Шомон на запись первого интервью группы для французского телевидения. «Hello, Goodbye», как будут петь их ливерпульские коллеги тремя годами позже.
На выходе из «Локомотива» мы пересеклись с Мирей Матье. Билл шепнул мне, что она красотка. Мирей Матье – красотка! И ведь он не шутил. Поначалу меня такое поражало, но, узнав Билла получше, я понял, что этот очаровательный парень не слишком большой эстет. Он не из тех, кто просит посмотреть всех. Его бы запросто очаровала и трехногая коза в юбке. Вероятно, он просто относился к жизни проще.
Кстати, о простоте. В 1964 году в Управлении радиовещания и телевидения Франции не шибко фанатели от рок-н-ролла, а потому прием, который нам оказали на телевидении, был самым примитивным, если это вообще можно назвать приемом. Назревало фиаско, и отчасти в нем была виновата и английская сторона. Инструменты группы не успели приехать к эфиру, так что пришлось обходиться тем, что оказалось под рукой. Телевизионщики откопали в пыльных чуланах ударную установку и три грубо сработанных пародии на гитару. Билл держал свою вертикально, чтобы придать ей хоть какую-то видимость бас-гитары. Брайану вместо его великолепной Vox Teardrop досталась уродливая фантазия на тему гитары с блестками и без ремня. Из этих безобразных инструментов невозможно было вымучить ни одной ноты, но, к счастью, согласно договоренности играть они должны были под фонограмму. В довершение ко всему публики не предвиделось, а на площадке было просто страшно стоять. Неприветливая сцена, окруженная темными бесформенными силуэтами, а на заднем плане – большие мрачные плакаты с предположительно лондонскими пейзажами.
Однако для легко приспосабливающихся «роллингов» это было пустяком. Они с явным весельем изображали исполнение «Carol» и «It’s All Over Now» – двух знаковых композиций недавно вышедшего во Франции потрясающего сингла. Другие музыканты на их месте точно носами бы ворочали. Тем не менее это был их первое и последнее выступление на французском телевидении. И хотя я был ни при чем, я не мог избавиться от чувства стыда за своих соотечественников с телевидения.
По окончании всей этой буффонады мы заехали в отель «Де Пари» на бульваре Мадлен, где остановилась группа, а затем я повез их в заведение своего знакомого Жана Кастеля, где был завсегдатаем. Известность группы явно росла, так как Кастель лично преподнес нам бутылочку веселящего за счет заведения, хотя любой другой посетитель, вырядившийся подобно парням, не смог бы даже войти. Кастель знал, что на следующий день The Rolling Stones играли в «Олимпии», и подобное скромное пожертвование с его стороны было своего рода инвестицией в будущее, о которой он ни разу не пожалел. Оказавшись на вершине славы, The Rolling Stones регулярно заглядывали к Кастелю, особенно Мик, который любил славные олдскульные места почти так же сильно, как модные заведения.
У нас наконец-то появилась возможность немного пообщаться. Разумеется, говорили о музыке, а еще о США. Несколькими месяцами ранее у «роллингов» было там турне, обернувшееся полным провалом. Я в Америке тоже бывал и легко мог поддержать беседу. Так, я надеялся, парни будут воспринимать меня всерьез. Не хватало еще, чтобы и меня приписали к числу тех морально устаревших посредственностей с телевидения!
За беседой мы, конечно, пропустили стаканчик-другой, но ни о чем, хотя бы отдаленно напоминающем тот ненасытный гедонизм, который станет частью имиджа группы, и речи не было. Кто бы что ни думал, The Rolling Stones всегда остаются людьми цивилизованными. Да и Кастель никогда не был любителем оргий с возлияниями, он держал светское заведение для соответствующих людей.
Мы разошлись не очень поздно, ведь завтра большой день и все должны быть в форме. Не знаю, как закончился их вечер, но, судя по всему, музыканты просто вернулись в отель. Одни или в чьей-либо компании, мне тоже не известно. Встретил ли Билл свою Мирей? Подозреваю, что и этой маловероятной идиллии не случилось. Но можно быть уверенным, что он нашел с кем развлечься. Людям со скромными запросами в одном точно можно позавидовать: они редко возвращаются домой в одиночестве.
Как бы то ни было, на следующий день парни были свежи, как огурчики. Я нашел их в баре отеля «Де Пари», который держал бывший чемпион мира в тяжелом весе Жорж Карпантье. Надо думать, спортсмены довоенного времени впоследствии нередко обнаруживали в себе непреодолимую тягу к торговле прохладительными напитками. Пока мы потягивали эти самые напитки за стойкой, человек с орхидеей, как прозвали Жоржа знакомые, был в зале. Что Карпантье, боксер и летчик, мог подумать об этих неряшливых, растрепанных англичанах с высоты своих 70 лет? Наверняка он считал, что его взору предстала не самая эстетичная в мире картина, но никак это не демонстрировал, так как тоже думал о цифрах. Пусть эти The Rolling Stones и выглядят как взлохмаченные девицы, но пока они выпивают как мужики, дела у бара идут хорошо. Уверен, Карпантье думал именно так.
После нескольких бокалов мы отправились навстречу моему внезапному звездному часу. Дело было за полдень, самое время отправляться в «Олимпию» на традиционный саундчек перед концертом. Зал находился неподалеку от отеля, мы решили прогуляться до него пешком, но The Rolling Stones на улице не остались незамеченными. Не успели мы выйти из отеля, как на нас набросилась толпа подростков обоих полов. В царящей неразберихе возбужденные фанаты стали просить автограф и у меня, и хотя я, оставаясь безучастным к свалившейся на меня незаконной славе, протестовал, крича: «Я не из группы! Не тратьте на меня время!», им было все равно. Хотел я того или нет, меня считали частью группы. Я был вынужден сдаться и раздавать автографы вместе со всеми. Так в одночасье я, сам того не желая, стал поп-звездой! И хотя в этом статусе я просуществовал всего несколько минут, честное слово, этого было более чем достаточно.
Несмотря на засаду фанатов, нам удалось добраться до «Олимпии». The Rolling Stones тогда были еще очень молоды, но это не мешало им оставаться профессионалами, и саундчек не занял много времени, после чего было решено вернуться в отель и еще немного выпить.
У алкоголя уйма недостатков – это факт, но стоит признать, что нередко именно он сближает людей. Я лучше узнал Мика, Брайана и Билла. К Чарли, известному своей молчаливостью, подступиться было несколько сложнее. Иногда он даже производил впечатление человека высокомерного, хотя в его характере нет ни грамма злости. Все дело в его бесстрастности и том самом британском юморе. Что же до Кита, то он был самым отстраненным членом группы. Только в конце 60-х годов он внес свою лепту в формирование имиджа коллектива, когда Брайана не стало, а Анита Палленберг поспособствовала тому, что Кит обрел репутацию испорченного пирата. Но на ранних этапах карьеры The Rolling Stones его едва замечали. Он был неприметным интровертом, которого, казалось, не волновало ничего, кроме собственной музыки.
По иронии судьбы сейчас, через полвека с тех времен, когда я пересекался с парнями, душевнее всего ко мне были настроены именно Кит и Чарли. Но в 60-е годы наиболее общительными и дружелюбными были Брайан и Билл. Мик тоже, но он всегда немного дистанцировался. Он никогда не был тем, кто радушно распахивает перед тобой дверь в свой дом как в прямом, так и в переносном смысле.
Бокал за бокалом, время шло, час концерта приближался. На концерт нас повезли в полицейском автозаке, называемом тогда «салатницей» из-за дичайшей тряски, которую переносили обычно сидевшие внутри заключенные, проезжая по кирпичным мостовым. Другой популярной ассоциацией была центрифуга. Не самая комфортабельная машина, как вы понимаете, но, по крайней мере, она надежно защищала нас от бурных проявлений любви фанатов и фанаток, толпившихся у входа в зал.
Выйдя из этой тюрьмы на колесах, мы оказались перед служебным входом. В ложе «Олимпии» располагался бар «Мэрилин», названный в честь его хозяйки. Это было легендарное место, где успел потолкаться локтями весь свет французской и зарубежной музыки. Именно там мы и ждали часа икс.
Первых выступающих мы не слышали. Это, несомненно, было чудовищным упущением с нашей стороны, так как мы пропустили выступления таких незабываемых исполнителей, как Les Haricots Rouges[2] и Жан-Мари Прослье, не говоря уже о Жан-Поле Севре и Конраде Прингле! Сплошь гиганты сцены, как же! Справедливости ради отмечу, что в афише значились и более известные имена, типа Рокки Робертса и Бобби Соло, не оставившего равнодушных своим исполнением «Sur ton visage une larme»[3]. Был там и никому не известный Пьер Перре, который вскоре сделает себе имя среди любителей шутливых песенок. В общем, нам и в баре было хорошо.
И вот наступает момент, которого все так ждали. Я покинул своих новообретенных друзей и занял позицию недалеко от выхода на сцену в четвертом ряду, в компании приятелей Ронни Берда и Жан-Марка Алетти, сыновей Элльет де Рье. Прямо передо мной сидел Даниэль Филипаччи, которого я хорошо знал. Позже он стал моим гендиректором, но пока что я просто оставлял машину на его парковке, когда делал вид, что еду в университет на занятия по правоведению. Большой босс главной радиопередачи поколения йе-йе «Привет, друзья», во французской музыкальной индустрии Филипаччи был равен богу. По неизвестным причинам «роллинги» не удостоились чести быть приглашенными на программу в свой первый приезд во Францию, хотя жена Даниэля даже работала на лейбле «Декка». Возможно, они боялись того, что скандальный образ группы не впишется в добродушный формат передачи. Но и без этой рекламы зал был забит до отказа и заряжен по полной.
Занавес поднялся, когда Кит начал играть первые аккорды «Not Fade Away». Затем вступили остальные участники группы, и зал взорвался от восторга. На музыкантов не направили прожектор, осветив лишь фон сцены. Получился своеобразный театр теней. Мик, с маракасами в каждой руке, дергался, словно заводная кукла. Рядом с ним Брайан, тоже трясущийся, словно черт, наконец-то вызволенный из табакерки, надсадно извлекал пронзительные звуки из губной гармошки. Группа превратилась в неудержимый, идеально смазанный механизм, в поезд бизнес-класса, мчащий публику в бездну первобытного удовольствия. Кто там говорил про длинные волосы, ботинки и галстуки? The Rolling Stones – это прежде всего музыка, и ею нас сейчас расстреливали словно из пулемета.
Пауз между композициями не было, и одни хиты сменялись другими, включая композиции Чака Берри «Carol» и «Around and Around». Даниэль Филипаччи словно с ума сошел. Да нас всех дружно унесло этой волной коллективного помешательства. Даже The Beatles, приезжавшие несколькими месяцами ранее, могли только мечтать о подобном гипнотическом эффекте. Находясь на сцене, «роллинги» генерировали абсолютно уникальную жизненную энергию.
Концерты в те времена были короткими, полчаса – максимум. Выступление The Rolling Stones традиционно закончилось исполнением «I’m Alright», написанной Миком и Китом специально для сцены под влиянием творчества Бо Диддли. Сначала вступил гитарный риф Кита, затем пальцы Брайана начали порхать по грифу вновь обретенной Vox Teardrop. Мик, снова вооружившись маракасами, вновь и вновь с небольшими вариациями скандировал мантру «I’m alright!.. I feel very good… Yeah I’m alright…»[4]. Темп и энергетика песни вводили зал в состояние племенного транса. Брайан бросил свою гитару и, схватив барабан, присоединился у микрофона к Мику, вместе с ним выкрикивая заклинание: «I’m alright!» Публика дошла до последней стадии истерического припадка, и вдруг все прекратилось. Музыканты из последних сил помахали залу и убежали за кулисы. Занавес.
Я сорвался с места и догнал их как раз вовремя, чтобы занять место в нашем бронированном фургоне. Нельзя было терять ни секунды, если мы хотели сбежать от оравы фанатов, которые после такого шоу совершенно слетели с катушек.
Затишье после бури. Мы вновь за стойкой Жоржа Карпантье, подводили итоги вечера. Меня все еще потряхивало после пережитого опыта, они же были рады такому триумфу, хотя уже и привыкли к нему, в конце концов, для них это был такой же концерт, как другие. Их только удивляло, как и The Beatles до них, что во французской публике так много лиц мужского пола. Три четверти их аудитории в Англии и США – девушки, а у нас наоборот. Такое обилие тестостерона, кстати, не могло не иметь последствий, и после отъезда группы все обращали внимание на ущерб, нанесенный залу: выломанные сиденья, аресты некоторых фанатов.
Как бы то ни было, умы группы уже были заняты мыслями об Америке. На следующий день они вернулись в США и поучаствовали в историческом концерте «TAMI Show». За этим последовало новое турне, которое на этот раз позволило им завоевать сердца американцев. Париж был лишь первым этапом долгого пути, и The Rolling Stones еще не знали, куда он приведет. Будущее любой молодой поп-группы покрыто завесой тайны. Как, впрочем, и мое.
Для начала надо было вернуться к занятиям в Колледже святой Варвары Илиопольской, а кроме этого слабо мотивирующего на подвиги места я был открыт любым предложениям. Однако хотел лишь одного, и это желание окончательно сформировалось после всего, что я увидел за последние два дня. Какое бы дело мне ни подкинула судьба, главное, чтобы оно было связано с рок-н-роллом.
Рекламная листовка The Rolling Stones лейбла «Декка Франс», лицевая сторона.
Рекламная листовка The Rolling Stones лейбла «Декка Франс», оборотная сторона.
Ураган The Rolling Stones прошел, а мне все еще было трудно привыкнуть к студенческим будням. После 48 часов в компании Мика Джаггера и Брайана Джонса все остальное начинает казаться серым и скучным.
Если честно, мне никогда не хватало энтузиазма в отношении всяких учебников и тетрадок, к большому сожалению моих родителей, которые считали, что это самые важные вещи в жизни, и для них было совершенно недопустимо, чтобы их сын не получил диплом какого-нибудь престижного учебного заведения. История блудного сына была совсем не про семью Ламбленов, и разочаровать родителей из-за своего образования значило нанести им самое тяжелое оскорбление из всех только возможных.
Именно по этой причине несколькими годами ранее мамуля с папулей, доведенные до отчаяния моим безразличием, отправили меня в интернат. Так я в 16 лет познал все радости жизни в комнате лицея Рамбуйе. Однако родители просчитались, потому что именно в этом уважаемом учреждении я познакомился с Жан-Марком Алетти и Рональдом, который позднее стал известен как Ронни Берд. Другими словами, я завел знакомства с двумя парнями, благодаря которым и сделал первые шаги в презренном мире гитар и длинных шевелюр. Мои слишком умные родители сами себя и обхитрили.
Ссылка длилась всего год, после чего я вернулся в лицей Сен-Клу. В очередной раз отличившись блистательным разгильдяйством, я был приговорен к более серьезному наказанию и на следующий год оказался в интернате Колледжа святой Варвары Илиопольской практически заточенным в самом сердце Парижа в его огромных спальных помещениях, не оставлявших ни малейшей надежды на уединенность. Единственным утешением был открывавшийся прямо с моей кровати восхитительный вид на Пантеон, неподалеку от которого обычно кутили все мои приятели. Подобная географическая близость к местам молодежных увеселений максимально усиливала ощущение того, что я сижу в тюряге. В лицее Рамбуйе, по крайней мере, единственным окружением учеников были утки и косули, не вызывавшие таких страданий. А тут праздник жизни проходит всего в паре сотен метров от тебя, но ощущение исключенности из общества в разы сильнее. Вот он – парадокс Колледжа святой Варвары! Даже мой отец, человек строгих взглядов, в конце концов, посчитал приговор излишне жестоким и скостил мне срок до трех месяцев.
Этот эпизод моей жизни прекрасно демонстрирует двойственность натуры моих родителей. Они абсолютно непреклонны в некоторых моментах, особенно когда речь идет о работе, не позволят бить баклуши и заставят добиваться высоких целей. В этом отношении мой отец мог быть особенно суровым. Пользуясь его же словами, не стоило «гадить ему в ботинки». В прошлом он служил в кавалерийских войсках, а затем из любви к автомобилям пошел работать в компанию «Симка», где ждал от других той же железной дисциплины, которая когда-то требовалась от него. Хлыст всегда был у него под рукой, и несколько раз, когда я перегибал палку, он даже принимал меня за свою лошадь. Однако наши родители не были садистами и не слишком препятствовали тому, чтобы мы с сестрой развлекались как хотели.
В конце 1963 года я вернулся в экстернат и, не отказывая себе в развлечениях, возобновил привычные ночные гулянья. Незадолго до этого я получил права и с тех пор время от времени уходил в самоволку, заимствуя мамину «Симка 1000 Абарт», которую предпочитал своему скутеру «Ламбретта». Я гулял с друзьями в Сен-Жермен-де-Пре и жил вполне себе неплохо. Таких машин, как у моей мамы, было всего четыре-пять штук. Иногда мне казалось, что я живу во времена Джеймса Дина, когда машина имела большое символическое значение, и потому выпендриваться перед друзьями мне казалось делом чрезвычайной важности.
Это было время банд. Самой известной, вне всякого сомнения, была банда «Драгстор». Я в свою очередь был членом банды «Ля Мюэтт» – группировки XVI округа Парижа, в которую входили в основном ученики лицея Жансон-де-Сайи, частной школы Сен-Жан-де-Пасси и даже лицея Жана де Лафонтена для девочек. В общем, дети пролетариата.
Музыка сопровождала нашу банду повсюду, и многие из нас впоследствии сделали музыкальную карьеру, а я еще не раз встречал своих друзей юности в профессиональной жизни. Жан-Бернар Эбей будет вести известные радиопрограммы о поп-музыке, Мишель Тэттингер станет телеведущим музыкального шоу «Красная кнопка», Паскаль Бернарден будет известным продюсером, а Борис Бергман, в молодости одевавшийся очень скромно, но с иголочки, напишет немало известных песен, в том числе текст для «Rain and Tears» группы Aphrodite’s Child, а также первые альбомы Алена Башунга.
Кроме группировки «Ля Мюэтт», я состоял в команде с Рональдом, Жан-Марком и Клодом Риги. Мы отлично друг друга дополняли. Благодаря маме Жан-Марка у нас был доступ в «Декка», Рональд и Клод хотели петь, а я хотел продюсировать. Мы даже попробовали использовать наши зарождающиеся таланты на благо Клода и Рональда, взявшего псевдоним Ронни Берда.
Начинали мы со скрипом, потому что сложно было найти во Франции музыкантов, способных дать нам то звучание, которого мы хотели. Во время одной из сессий записи Клода Жан-Марк вышел из себя и разогнал всех музыкантов: «И это, по-вашему, рок-н-ролл? Хватит! Проваливайте!» Жан-Марку повезло, что он был сыном начальницы. Из нас всех только он мог себе позволить подобную наглость.
И все же Ронни удалось выпустить первую пластинку, на которой была записана песня «Adieu à un ami». Название предложил я. Это была адаптация английской песни в память о Бадди Холли, погибшем в авиакатастрофе в 1959 году. Затем были другие песни: «L’amour nous rend fous», «Où va-t-elle?» и «Fais attention», тексты которых нередко писал Клод Риги. Альбом неплохо продавался, и Ронни стал достаточно известным исполнителем йе-йе сцены середины 60-х. А вот Клоду с карьерой вокалиста повезло меньше.
Некоторые из дисков, которые из дисков, которые я сопродюсировал на лейбле «Декка/РКА».
Мой продюсерский контракт приносил сущие гроши, но позволял знакомиться с профессией. В любом случае, это было гораздо увлекательней вступительных экзаменов в Высшую школу коммерции. Да и потом, только благодаря тому что я слонялся по офису «Декка», мне выпал шанс сопровождать The Rolling Stones. Так что я занимался вполне стоящим делом, даже если мой отец и не воспринимал его всерьез, что, впрочем, не отличало его от родителей моих товарищей. Никто из них не видел в нашем увлечении каких бы то ни было перспектив. Все считали его мальчишеской забавой и относились к нему кто более, а кто менее благосклонно. Чем бы дети ни тешились, это ненадолго, а потом они станут врачами, адвокатами или госслужащими. Кажется, такова наша судьба – детей, родившихся в благополучных семьях.
Банды в большинстве своем состояли из мальчишек и девчонок из обеспеченных семей. Они одевались по последней моде и слушали рок-н-ролл или ритм-н-блюз. Никакого соперничества между бандами не было, и разделялись они исключительно по географическому признаку. В остальном все были примерно одинаковыми. Банды не ставили себе целью сворачивать друг другу шеи. Нет, нам, как людям благовоспитанным, и без того было чем заняться. Были группировки и более скромных масштабов. Самой известной из них была «Ля Трините» («Троица»), в ряды которой входили сразу три будущие звезды: Джонни Холлидей, Жак Дютрон и Эдди Митчелл, который был родом из белльвильских развалин. Объекты и их увлечения, во всяком случае, были точно такими же, как у нас: девочки и музыка. Разве что шмотки они носили менее броские.
Фактор одежды неожиданно стал играть роль при входе в различные заведения, и обладателям поношенных курток или курток из искусственной кожи в некоторые места вход был заказан. Если это были не The Rolling Stones, конечно. Времена китайского прет-а-порте, когда любой желающий за небольшие деньги может сойти за богача, были еще далеко. Мы жили во времена, когда о материальном положении человека можно было судить по его костюму и ботинкам.
Что касается меня, в этом отношении я был упакован по полной. Одной из вещей, к которым мои родители относились благосклонно, были путешествия, и именно из поездок в Англию и США я и привозил все то, что позволяло мне строить из себя помесь лондонского денди и рокера. Тогда существовала целая субкультура «модов», одевавшаяся подобно участникам группы The Who. Помимо ботинок челси, я также был счастливым обладателем разных курток и рубашек от лондонской фирмы Mr Fish и DeVoss из Лос-Анджелеса, не говоря уже о костюмах, сшитых на заказ на улице Нотр-Дам-де-Назарет братьями Кресси, которые в скором времени создали дом Renoma, где можно было приобрести всё, что столица Франции предлагала вниманию модных пижонов.
Эти детали могут показаться незначительными, но на самом деле выглядеть модно было жизненно важно, и никому не приходило в голову щеголять ирокезом или джинсами, висящими где-то ниже трусов, выдавая в своем обладателе человека, который ищет нежности от обитателей американских тюрем. Удивительно, как это популярно у молодежи XXI века. Каким бы ни было поверхностным мое поколение, мы, по крайней мере, и через 30 лет сможем посмотреть фотографии молодости, не краснея от стыда.
Итак, моя одежда, вызывающая завистливые взгляды, и мое известное окружение стали моим пропуском в мир парижских вечеринок. Помимо заведения Кастеля, где я был как у себя дома, центром этого мира являлась улица Сен-Бенуа. Среди прочих мест там находился бывший джаз-клуб «Бильбоке», созданный Борисом Вианом в 40-х годах, а ныне превратившийся в ночной клуб, где электрогитара звучала чаще трубы, но место сохранило свою волшебную атмосферу. Там нередко можно было встретить поп-звезд, заехавших в Париж. Как-то раз в царившей там суматохе я даже смог пообщаться с барабанщиком Beach Boys Деннисом Уилсоном. Подобные заведения были созданы для элиты, и границы между знаменитостями и никому не известными людьми здесь отсутствовали. Наличие или отсутствие твоего лица на обложке какого-нибудь альбома или киноафиши здесь никого не волновало.
Присутствие известных музыкантов не могло оставить безразличной мою подругу Зузу. Мы довольно долго вращались в одних и тех же кругах и в конце концов прониклись друг к другу симпатией. Зузу была одной из моделей Катрин Арле, чуть позже воспетых Дютроном. Она также пробовалась на роли в кино и постепенно обретала известность в парижском андеграунде под прозвищем «Твистующая Зузу».
Надо признать, она обладала одним преимуществом, которого мне очень не хватало для того, чтобы привлекать внимание наших англосаксонских кумиров: недоступной, коварной красотой, которая неизбежно вызывала всеобщее вожделение. Она была до ужаса соблазнительна, но наши отношения никогда не переходили за исключительно дружеские рамки, и я ни разу не пытался это изменить. Просто от Зузу у меня не бегали мурашки, и все, такое бывает. И потом, если бы я стремился к другим отношениям с ней, то пришлось бы столкнуться с жесточайшей конкуренцией.
Вот, например, когда мы познакомились, она была в отношениях с моим приятелем Мишелем Тэттингером, наследником фамильной империи по производству шампанского. Ради него Зузу ушла от Жан-Поля Гуда. Бедняге Мишелю не стоило поддаваться чарам столь ветреной девицы… Ведь больше всего ей нравились английские рокеры, в чем он довольно быстро убедился. Если бы когда-нибудь мне вздумалось приударить за Зузу, я бы вспомнил, как Мишель бродит по улице Сен-Бенуа, подобно неупокоенной душе, и сразу бы передумал. Общаясь со столь яркими представителями своего вида, лучше держать некоторую дистанцию и помнить, что, ввязываясь в приключения, рискуешь ослепнуть. Тем не менее слабость Зузу к известным британским ловеласам играла мне на руку. Ее изящество открывало все двери, а мне лишь надо было крутиться где-нибудь поблизости, чтобы этим пользоваться.
Так, в преддверии нового 1965 года я проскочил в приоткрытую ей дверь и оказался в списках приглашенных на рождественский ужин знаменитой программы о поп-музыке «Ready, Steady, Go!» на английском телевидении. Зузу туда пригласил пианист группы The Animals Алан Прайс, а она вежливо предложила мне сопровождать ее на этом мероприятии в Лондоне.
На ужине собрались все знаменитости того времени: The Beatles, The Kinks, The Dave Clark Five, Manfred Man… И, конечно же, мои новые приятели The Rolling Stones. Я зашел к ним в ложу поздороваться, но за два дня в Париже мы не успели сблизиться настолько, чтобы провести весь вечер вместе. Будет в моей жизни и такое, но позже. А пока я находился в компании Зузу и The Animals, и вечер закончился у них. Мне представилась возможность еще до выпуска услышать их новый сингл «Don’t Let Me Be Misunderstood» – адаптацию песни Нины Симон, ставшую одной из известнейших композиций 60-х.
В дальнейшем Зузу пополнит свою, если можно так выразиться, коллекцию ухажеров из числа британской рок-аристократии такими именами, как Пол Маккартни, Дэйв Дейвис и Брайан Джонс. Будут в истории ее отношений и мрачные страницы, но она сумеет их перелистнуть, и это самое главное.
Из всех этих развлечений я сделал один вывод: помимо того пути, на который меня наставляли родители, определенно существовал и другой, гораздо более увлекательный. Черно-белому миру я предпочитал разноцветный: воскресному ужину в семье – вечера в компании красивых девушек, музыку и интересных собеседников, скромной жизни – захватывающую. И скорое возвращение The Rolling Stones пришлось как нельзя кстати.
– 3 -
Они возвращаются
(1965)
Поскольку в первый раз я успешно справился с ролью гида поп-звезд, по возвращении The Rolling Stones во Францию лейбл «Декка» вновь обратился ко мне. С предыдущего их визита прошло уже полгода, и за это время феномен «роллингов» стал в разы популярнее. Им еще не удалось безраздельно завладеть американским рынком, но второе турне в Новый Свет стало большим успехом. Что же до их родной Англии, то там The Rolling Stones и вовсе считались единственной группой, способной конкурировать с The Beatles. Хотя бы потому, что песня «The Last Time» была уже третьей подряд композицией «роллингов», возглавлявшей все хит-парады.
Новый статус группы, без сомнения, обусловил гнев Мика в аэропорту Парижа. «Where is Marcel Stellman? Why isn’t Marcel here?»[5] Марсель Стеллман был директором «Декка Интернэшнл» в Лондоне. Он принимал все решения, касавшиеся группы, и парни были удивлены его отсутствию, так они за последние месяцы привыкли к тому, что их холят и лелеют. И в такие важные моменты, как эта поездка в Париж, они ожидали, что сия влиятельная личность будет ожидать их на месте.
Однако им пришлось довольствоваться мной! И надо сказать, что хоть я еще не был важной шишкой, парни не жаловались. С прошлого раза у них остались обо мне приятные воспоминания, и наша новая встреча была очень теплой. Мик быстро убедился, что все под контролем, и перестал требовать Марселя Стеллмана. The Rolling Stones мне доверяли, и это, бесспорно, была моя первая профессиональная победа.
Уже на трапе самолета The Rolling Stones преподнесли нам большой сюрприз: они прилетели со своими спутницами. Мика сопровождала Крисси Шримптон, сестра Джин Шримптон по прозвищу Креветка[6], одной из самых видных моделей 60-х. Мик и Крисси начали встречаться еще в студенческие годы, когда Мик не был знаменитостью. Пришедшая к нему слава и статус секс-символа никак не повлияли на его верность этому союзу. Впрочем, верность – это сильно сказано: Мик так часто ходил налево, что голова могла закружиться. Но Крисси была его, скажем, официальной спутницей, а это самое завидное положение из всех возможных.
Что касается Кита, то он вплотную занялся изучением противоположного пола только после обретения славы. Если честно, Кит, покрытый прыщами до самых своих оттопыренных ушей, не пользовался популярностью у женщин до того, как стал музыкантом модной группы. Но, обретя известность, он также увлекся топ-моделью, очень красивой брюнеткой с фамилией, предначертанной ему самой судьбой, – Линдой Кит.
Билл и Чарли, придерживавшиеся более традиционных взглядов на жизнь, прилетели с женами. С Биллом также был и его сын Стивен. Бас-гитарист The Rolling Stones женился за много лет до прихода в группу, ведь он был на несколько лет старше остальных членов коллектива и до начала музыкальной карьеры вел обычную жизнь. При этом его жена, Диана, не была моделью. Что касается супружеской неверности, то бедной Диане пришлось столкнуться со всем штатом Техас. Неуемная страсть Билла к любому существу женского пола с двумя грудями ни для кого не была секретом, в том числе и для нее. В то время развестись было не так просто, как сегодня, так что Диане оставалось лишь свыкнуться с таким положением дел.
Из всей компании Чарли был, пожалуй, единственным, кто мог похвастаться по-настоящему крепкими отношениями. Они также будут и единственными долгосрочными отношениями. Чарли тайно женился на Ширли за год до приезда в Париж, скрыв это событие даже от других участников группы. Поп-звездам очень важно казаться доступными для публики, ведь фантазии фанаток тоже повышают продажи пластинок. Опасаясь того, что, вступая в брак, он рискует разрушить имидж группы, Чарли все держал в секрете. И хотя о свадьбе все равно очень быстро стало известно, на популярности группы это никак не сказалось. Да, Чарли был вполне привлекательным парнем, однако он не обладал тем сексуальным магнетизмом, который излучали Мик и Брайан. В большинстве своем девчачий визг на концертах предназначался не Чарли, да и в принципе редко такое случается, чтобы барабанщик находился в центре всеобщего внимания. Такое положение его абсолютно устраивало и позволяло ему отныне появляться на публике в компании супруги.
Единственным, кто приехал один, был Брайан. Он переживал не самый удачный период в своих любовных похождениях, так как на днях узнал о рождении своего пятого внебрачного ребенка. Возможно, в этом и крылась причина его нежелания разгуливать по Парижу под ручку с очередной красоткой, но это, конечно же, не помешало ему отдать должное похотливости одной из французских поклонниц. Зузу наверняка уже бродила где-то поблизости…
Несмотря на недавние успехи, The Rolling Stones все же еще не перешли в другую весовую категорию. Они снова поселились в гостинице «Де Пари», оставив самые роскошные отели на будущее. На пути из аэропорта мы заскочили туда оставить багаж. На большее времени не было, так как вечером группа играла концерт в «Олимпии» и надо было отправляться на репетицию.
У входа в гостиницу дежурила пара полицейских, и я попросил их доставить нас на улицу Комартен в привычной уже «салатнице». На этот раз о пешей прогулке до зала не могло быть и речи. С ростом популярности группы увеличивалось и количество ее поклонников, и вот уже несколько сотен страждущих фанатов нетерпеливо переминались с ноги на ногу у служебного входа. Показываться на глаза этим хищникам означало в лучшем случае уйти в лохмотьях. У музыкантов уже было несколько неудачных опытов подобного рода, после чего они стали очень осторожными. Брайан, например, все время боялся, что люди будут трогать его золотистые волосы. Он был просто одержим своими локонами с челкой и ежедневно мыл их, о чем в те времена довольно беспечного отношения к личной гигиене мало кто вообще вспоминал. За эту чудаковатую манию Брайана в группе называли не иначе как Мистер Шампунь.
Подогнали тюрьму на колесах, чтобы в целости и сохранности доставить шевелюру Брайана, и мы беспрепятственно добрались до цели. Жандармам оставалось лишь помочь музыкантам преодолеть несколько метров от фургона до входа.
The Rolling Stones, как всегда, профессионально и оперативно разобрались с саундчеком. Группа постоянно ездила в турне, и подобные мероприятия не вызывали у них проблем. Мы были уже готовы возвращаться, как вдруг обнаружили неприятный сюрприз: «салатница» и ее содержимое смылись. Либо полицейские решили, что мы ушли надолго, и собирались вернуться позже, либо им просто надоело ждать. В любом случае мы оказались заблокированными в зале человеческим морем, волновавшимся по другую сторону двери.
Никто не горел желанием торчать в пустом помещении несколько часов, гадая, помнят ли о нас еще полицейские, а потому надо было искать выход из ситуации. Видя только один вариант – мою «Симку 1000», припаркованную напротив служебного входа «Олимпии», я сказал парням, что остановлю машину на улице перед дверью, ведущей за кулисы, а им надо будет всего лишь прорваться через толпу фанатов и запрыгнуть в машину, после чего мы умчимся оттуда так быстро, как это будет возможно.
Предмет моей гордости – моя «Симка 100 Абарт», послужившая лимузином для таких артистов, какслужившая лимузином для таких артистов, как Чак Берри, Томк Берри, Том Джоунс, The Rolling Stones и других.
Группа одобрила план, и он был мгновенно приведен в действие. Как только я остановился на улице, музыканты выбежали из здания и сели в машину. Я занимал самую удобную позицию – водителя. А вот пятерым парням пришлось потесниться, чтобы втиснуться в салон «Симки». Теоретически она не рассчитана на шестерых пассажиров, но это был вопрос жизни и смерти! Я дал по газам, а толпа бросилась за нами вдогонку, хотя, конечно, не могла состязаться в скорости с машиной, особенно с наддувом. Нам предстояло проехать всего несколько сотен метров, но это была самая напряженная поездка в моей карьере молодого водителя. Что касается «роллингов», то их такие до боли знакомые приключения скорее забавляли. В Англии подобные случаи уже стали для них обычным делом, раз за разом вынуждая избегать проблем в последнюю секунду. Так что требовалось нечто гораздо более серьезное, чтобы потрясти The Rolling Stones. Так или иначе это происшествие заставило нас задуматься о вечернем концерте. Фанатов будет гораздо больше, и на эффект неожиданности рассчитывать не приходилось. Нужно было придумывать новую хитрость.
План был простым и в то же время оригинальным. Вновь обретя ненаглядную «салатницу», мы отправились в «Олимпию», когда первые участники концерта были уже на сцене и, соответственно, большая часть публики находилась внутри. Однако около сотни настырных фанатов предпочли пропустить эту часть концерта и взяли в осаду служебный вход при поддержке поклонников, не имевших билета, для которых данная осада была единственной возможностью увидеть своих кумиров. Было решено воспользоваться главным входом на бульваре дез Итальян и бегом пересечь фойе, пока зрители будут соображать, что происходит. Дерзко и чертовски эффективно!
Мы приехали во время выступления Винса Тейлора. Вошли с главного входа, расположенного напротив сцены, так что зрители стояли к нам спиной. Пока что все шло по плану, но промедление было подобно смерти. По мере нашего продвижения вглубь зала, зрители последних рядов стали нас замечать. Видя, что в толпе началось волнение, мы ускорили шаг. Нужно было пробраться к двери около сцены до того, как это все поймут, и нас поглотит поток фанатов. Время шло на секунды!
Мы добрались до первого помещения – бара, открытого для зрителей, но в данный момент пустующего, так как концерт уже начался. Но радоваться было еще рано, ведь бар открыт для всех, а преследователи бежали за нами по пятам.
Оказавшись за кулисами, мы наконец-то вздохнули свободно. В тот момент я понял, какими нервами нужно обладать, чтобы жить подобной жизнью, постоянно устраивающей тебе новые испытания, и как парадоксальна роль жертвы идолопоклонничества, ежесекундно пребывающей в опасности умереть в объятиях толпы… Конечно, я не сравниваю это с буднями фронтовика «Верденской мясорубки», но опасность была вполне реальна. Истерия, которую повсеместно вызывало появление The Rolling Stones, еще не раз будет угрожать их жизням, что, впрочем, не мешало ей иметь такой сладостно-пьянящий, возбуждающий привкус.
После полутора лет такого сумасшествия группа стала придавать ему меньше значения. Располагаясь в баре «Мэрилин», парни не выказывали большого удивления только что пережитыми событиями. Со временем привыкаешь ко всему, и даже безумство становится рутиной. И потом, они были людьми здравомыслящими и прекрасно понимали, что даже обязаны сумасшествию препубертатной толпы. Спорткары, квартиры в элитных кварталах, дорогая одежда, красивые женщины… Все это стоило периодических забегов по улице Кромартен или где-нибудь еще.
Во всем этом хаосе о музыке вполне можно было забыть. С некоторых пор The Rolling Stones на своих концертах больше думали не о песнях, а о том, как бы выжить, хотя к каждому выступлению они продолжали относиться со всей ответственностью. Может показаться, что выход на сцену стал простой формальностью в перерыве между двумя побегами от толпы, но это было не так. Фанаты кричали, теряли сознание, бросали в музыкантов различные предметы, но The Rolling Stones всегда выдавали шоу и никогда не фальшивили. Высочайший уровень поведения на сцене служит их визитной карточкой и делает им честь. С этим никто не шутил. Возможно, «битлы» и звучали лучше в записи, но в живых выступлениях «роллингам» нет равных, и они этим дорожат.
С октября прошлого года концертная программа изменилась. Теперь выступление открывала перепетая композиция Соломона Берка «Everybody Needs Somebody To Love». Звучали все еще популярные во Франции «Around And Around» и «Carol» Чака Берри. Но некоторые песни предыдущей программы уступили место новым хитам «Little Red Rooster» и «The Last Time».
Песня «Little Red Rooster» – один из музыкальных подвигов группы. Это старенький блюз, написанный Вилли Диксоном и ставший популярным в исполнении Хаулина Вулфа. Полная противоположность коммерческой музыке. The Rolling Stones были единственными в мире, кто мог так исполнить столь невыигрышную с точки зрения финансовой выгоды песню, чтобы она взлетела на первые строчки хит-парадов. Надо признать, их интерпретация оригинала великолепна, и прежде всего эта заслуга принадлежит Брайану.
Брайан был одним из основоположников слайд-гитары в Англии – техники, при которой гитарист играет с металлическим или стеклянным цилиндром на безымянном пальце, усиливая вибрацию струн. На парижском концерте он продемонстрировал свое мастерство владения инструментом и затмил всех остальных участников группы.
Объявил песню Чарли. Это было еще одно новшество от группы, которая решила хотя бы на несколько мгновений ставить в центр внимания своего вечно молчащего барабанщика. Мик объявил его в микрофон на французском: «Merci bien, ici Charles… Ici Charles… Come on… Charles ne parle pas le français. Mais patience…»[7] Надо признать, что Чарли не только не говорил по-французски, он еще и не отличался оригинальностью: «We’d like to play one of our favourite numbers… This one’s called… «Little Red Rooster»[8]. Вопреки ожиданиям его монотонные анонсы, не изобилующие витиеватостями, неизменно вызывали смех в зале. Видеть Чарли, далекого от образа шоумена, в столь противоестественной для него роли, само по себе было небольшим шоу, на что и рассчитывали его четверо товарищей, с улыбками наблюдавшие за этими краткими выступлениями.
«The Last Time» на момент концерта была последней выпущенной песней The Rolling Stones, а также первой песней, авторами которой были Мик и Кит. Хотя на самом деле речь шла об адаптации песни группы «The Staple Singers», но, изменив ритм и несколько слов, они посчитали вполне законным присвоить песню себе. Они не были первыми и не стали последними, кто позволял себе подобные вольности с репертуаром афроамериканского блюза или госпела. И в отношении этой композиции львиную часть аплодисментов также заслужил Брайан, дополнивший песню гипнотическим рифом собственного сочинения – единственным элементом, привнесенным в первоначальное звучание песни, и залогом ее успеха. Однако заслуга Брайана была приписана не ему. С самых первых дней существования многолетних традиций группы под любым вкладом в создание или интерпретацию композиций автоматически ставили печать неизменной парочки Джаггер – Ричард.
Впрочем, в тот вечер ни нам, ни группе не было дела до этих забот. «The Last Time» и все остальные песни были приняты на ура. The Rolling Stones выступали практически каждый вечер, но это ничего не меняло, им это не надоедало, наоборот, они лишь больше сплотились и продолжали завоевывать сердца, становясь коллективом, лишенным изъянов.
«I’m Alright» также осталась в программе, но теперь не завершала ее и исполнялась вместе с «Hey Crawdaddy», старым гимном Бо Диддли, который они играли двумя годами ранее в клубе «Стейшн Хотел» в Ричмонде, где для них все и началось. Те времена, когда The Rolling Stones еще только зарабатывали статус модной в Лондоне группы, уже остались далеко позади. Оказывается, и в двадцать лет можно испытывать приступы ностальгии…
Вечер после концерта прошел в рамках разумного: пара бокалов в отеле с заездом к Кастелю. Думаю, такой скромностью мы были обязаны приехавшим с парнями дамам. Праздник часто проходит спокойнее, когда заранее знаешь, в какой постели и в чьей компании он закончится. Брайан подобными рамками скован не был, но я не составил ему компанию в ночных похождениях по Парижу. На следующий день мы с группой договорились вместе пообедать, и я хотел быть в адекватном состоянии. Рок-н-ролл – это стиль жизни, конечно, но в первую очередь это профессия!
На следующий день, когда мы встретились около полудня, The Rolling Stones пребывали в радужном настроении, тронутые приемом, который накануне был им оказан парижской публикой. По правде говоря, с тех пор как я их знаю, они практически всегда находятся в таком настроении.
Позже биографы, а иногда и сами члены группы не раз скажут, что уже на этом этапе карьеры порой чувствовалась напряженность в отношениях, в частности, между Миком и Китом, с одной стороны, и Миком и Брайаном – с другой.
Обед перед поездкой в клуб «Гольф Друо». Я с Китом, Брайаном, Миком, Биллом и Чарли.
В принципе, не исключено, что в группе и правда существовало скрытое соперничество. Мик с Брайаном, часто сами того не желая, спорили за статус плейбоя и лидера группы. И тот и другой, несомненно, были о себе достаточно высокого мнения. Однако все это никоим образом не влияло на их общение. Парни всегда были друг с другом очень дружелюбны и веселы. Они производили впечатление банды и, кстати, нередко оказывались втянутыми в потасовки на выходе из клуба или даже просто гуляя по городу. Чарли и Билл в этом ребячестве не участвовали, но хулиганы Мик, Кит и Брайан никогда себе в этом не отказывали. Обычно стычки случались после того, как какой-нибудь остряк имел неосторожность обозвать их гомосеками. В 1965 году этот ярлык крайне часто вешали на любого человека, не отличавшегося ушами нормального размера и выдающимся подбородком. И вот наши три бандита уже спешат доказать свою мужественность с помощью нескольких акцентированных тычков в нос. Развлечение, в ходе которого часто крепнет мужская дружба.
Репутация мачо, которую они обрели, отчасти была вполне заслуженной. По крайней мере, в их компании женщины не узурпировали право голоса за столом… Честно говоря, женщин вообще не было слышно, и никому не приходило в голову спросить их мнения о чем-либо. Даже Линда и Крисси, лондонские модели, которые наверняка привыкли вести себя раскованно, молчали как рыбы. В свою очередь госпожа Уаймен и госпожа Уоттс были женщинами старой школы, сдержанными и скромными. В итоге обед с «роллингами» в этом отношении походил скорее на светскую трапезу XIX века, где женщине ставилось два условия: быть красивой и молчать.
В самом скором времени на первый план вышел новый подвид – женщина современная. Существо импульсивное и опасное, которое наделало немало шуму в рядах себе подобных. Но пока что дамы, которые в ближайшем будущем встанут в первые ряды сексуальной революции, еще не были знакомы с подобным феноменом.
За обедом к нам также присоединились Майк Дорси и Роберт Тутан. Майк, американец с неубедительной актерской карьерой за плечами, был нанят группой на должность тур-менеджера. Проработал он в этой должности недолго, так как через некоторое время переехал в Австралию, где своим комедийным талантом все же пробил себе несколько ролей в популярных сериалах. Роберт Тутан был директором по маркетингу лейбла «Декка Франс». Я часто с ним работал, и его присутствие означало, что со времени первого визита группы отношение ней сильно изменилось. Помимо этого, Роберт являлся ключевой фигурой обеда, потому что именно он за него платил.
Насытившись, мы поехали в клуб «Гольф Друо», принадлежавший Анри Лепру. Это первое и единственное появление The Rolling Stones в его легендарном клубе, где выступали все звезды французской рок-сцены. Джонни Холлидей, конечно, Эдди Митчелл со своей группой Chaussettes Noires, коллектив Дика Риверса Chats Sauvages и даже сам Жак Дютрон в бытность свою гитаристом группы El Toro & les Cyclones. Также там часто выступал мой приятель Ронни Берд. В прессе это место величали не иначе как «Храмом рока», и с таким названием не приходилось спорить, если судить в масштабах Франции…
Как и в случае с клубом «Локомотив» годом ранее, The Rolling Stones приехали в «Гольф Друо» не выступать, а позировать для репортеров и отвечать на вопросы Жан-Клода Бертона, основателя журнала «Диско Ревю», в котором было объявлено о первом концерте группы во Франции.
Подобные рекламные акции составляли неотъемлемую, хоть и скучноватую часть любого турне. Группа охотно поучаствовала в мероприятии и управилась за неполных полчаса.
Теперь у них оставалось только два обязательства: еще два концерта в «Олимпии». Дневное время было свободным, и музыканты решили заняться шопингом. Искушенный коллекционер Чарли хотел купить какую-нибудь старую куклу и попросил меня пойти с ним, на что я охотно согласился. Для меня это была возможность поближе узнать язвительного барабанщика.
Я был за рулем, мы чинно беседовали, пока разговор не зашел о Сэнди Шоу.
В 1964 году Босоногая певица, как ее прозвали, выпустила абсолютный хит «(There’s) Always Something There To Remind Me». Помимо прекрасных вокальных данных она обладала еще и потрясающей внешностью. По крайней мере, таково было мое мнение, которым я и поделился с Чарли. Он отнесся к моим словам скептически и пробормотал следующие милые слова: «You think she’s pretty? Maybe it’s because you’re not very good looking yourself…»[9] Вот что мне сказал человек, которого все без исключения считали самым любезным джентльменом на свете… А ведь он и правда им был! Надо было только привыкнуть к его несколько обескураживающему чувству юмора. Но Чарли человек удивительный со всех точек зрения. Он играл на ударных в рок-группе, но предпочитал джаз, он не умел водить машину, но коллекционировал их, он ненавидел жить не дома, но рисовал все гостиничные номера, в которых останавливался, он отличался олимпийским хладнокровием, но однажды не удержался и побил Мика… В общем, это был настоящий эксцентричный англичанин, хладнокровный и хитрый, за что его и любили. И правильно делали, потому что спустя годы стало очевидно, что именно он был тем цементирующим элементом, который не давал стене The Rolling Stones развалиться, когда ее шатало.
Парни, очевидно усмиренные одним только присутствием своих милых и нежных дам, все оставшееся в Париже время отрывались только на концертах, которые были так же успешны, как и предыдущий, а трюк с неожиданным входом через центральную дверь и пробежкой по залу снова сработал.
Могло сложиться впечатление, что Париж был для них репетиционной площадкой перед турне по Америке. После нескольких дней отдыха в Лондоне их уже ждали в Монреале на концерт в рамках их третьего североамериканского турне. Франции же пришлось подождать еще один год, прежде чем она снова испытала на себе их скандальное присутствие.
На сцене «Гольф Друо». Я, Джил Ноу (вокалист группы Les Turnips), Мик, Кит и Билл.
Несмотря на это, связь между нами не прервалась. Группе нравился Париж, и они частенько проводили здесь какое-то время вне концертной деятельности. Так было, например, с Брайаном, которого я снова увидел в июле следующего года. Он прилетел из Лос-Анджелеса, где группа записывала новые работы. В июне вышла песня «Satisfaction», посвященная королю Георгу V, и мгновенно стала хитом.
Когда Брайан пригласил меня провести вечер с ним, я решил захватить с собой одну пластинку, очень довольный тем, как все сложилось, потому что мы с Ронни как раз записали интерпретацию «The Last Time», которую назвали «Elle m’attend». Это была первая в истории человечества перепевка The Rolling Stones и к тому же это была интерпретация песни, за исполнение которой Брайану все отдавали должное. Кстати, одной из наших задач при записи было постараться как можно точнее исполнить его знаменитый риф.
Приехав к Брайану в номер, я поспешил представить ему нашу запись. Он спокойно слушал, периодически затягиваясь сигаретой, а затем вынес приговор: «Well, it’s as bad as I expected it to be»[10]. Настолько плохо, насколько он ожидал… Видимо, после Чарли, поставившего под вопрос мое обаяние, каждый член группы задался целью уничтожить мою самооценку!
В силу одной из черт своего сбивчивого характера Брайан, увидев, что я немного сник, тут же постарался исправиться и преподнес мне шелковый платок, купленный в бутике DeVoss на Сансет-стрип. В этом весь Брайан. Он изображал из себя жесткого циника, хотя это совсем не в его природе. Он думал, что принадлежность к The Rolling Stones требовала от него такого поведения, но в глубине души Брайан был скорее добряком.
Затем он рассказал мне о своем путешествии в Калифорнию и сессии записи Beach Boys, на которую его пригласили. Они записывали песню «Help Me Rhonda», и Брайан поразился тому, что Брайан Уилсон пригласил для записи ритмической партии двенадцать музыкантов с укулеле. Он никак не мог оправиться от такой чрезмерности: «Can you imagine? Twelve ukuleles?»[11]По крайней мере, он точно отметил про себя, что рок-музыка не ограничивается одними гитарами. В мире есть еще великое множество не исследованных звуков, и под влиянием Брайана дискография The Rolling Stones очень быстро ими пополнилась, что не могло не радовать.
На следующий день я застал Брайана с его акустической Gibson Hummingbird в руках. Он сказал мне, что обладает некоторым талантом к нахождению новых рифов, в чем все мы действительно убедились на примере «The Last Time», и только что сочинил еще один риф для следующего сингла группы, и дарит мне возможность услышать его первым. Риф действительно цеплял. Мы снова и снова слушали то, что потом стало повторяющимся мотивом в песне «Get Off Of My Cloud» – втором хите The Rolling Stones планетарного масштаба после «Satisfaction». И в авторах этого хита будут значиться фамилии… Джаггер – Ричард.
Брайан не казался чересчур подавленным ситуацией, хотя и было очевидно, что такая несправедливость его задевает. Несомненно, вначале он был неоспоримым лидером группы, а затем ситуация изменилась не в его пользу, и теперь всем заправляли Мик с Китом. Брайан продолжал пользоваться у фанатов почти такой же популярностью, как Мик, но ему больше не принадлежало последнее слово в решениях, касавшихся группы. И все-таки последняя работа The Rolling Stones была популярна только благодаря ему. Это была его идея, хотя даже он сам не мог предсказать столь ошеломляющего успеха. Так что некоторое разочарование взаимоотношениями в группе не играло большой роли в сравнении с масштабами триумфа Брайана. Новоиспеченный аутсайдер группы, который, по всеобщему мнению, должен был закончить под каким-нибудь мостом, отныне отплясывал на крыше мира.
Тем летом 1965 года еще было очевидно, что Брайан принадлежал к числу победителей. К сожалению, это продлилось недолго, и его падение было даже болезненнее, чем он сам мог предположить.
– 4 -
Америка…
(1964–1967)
Открывать мир дано не только рок-звездам. И хотя цены на длительные перелеты в те времена были далеки от определения «демократичные», я относился к числу тех избранных, кто имел возможность посетить страну, которой все мы грезили.
Сложно описать, что Америка значила для послевоенного поколения. Она была нашей Землей обетованной и даже чем-то большим. Введенный после победы 1945 года план Маршала предполагал возрождение Европы, но, помимо этой цели, преследовал и другую: насадить в старушке Европе культуру Нового Света и захватить ее большой рынок. Цель, несомненно, далекая от идей благотворительности, однако ее реализация предоставила нам доступ ко всему самому лучшему, что могла предложить эта необыкновенная страна.
Жвачку и кока-колу, конечно… На этом месте должна быть какая-нибудь протертая до дыр карикатура. Кстати, французские стоматологи были в восторге от того, в каких количествах мы все это пили и жевали. Но ведь Америка также предлагала вещи и получше. Начать хотя бы с рок-н-ролла, неслыханная волна которого поглотила нас в середине 50-х. Элвис, Билл Хейли, Эдди Кокран, Бадди Холли, Чак Берри, Литл Ричард, Джерри Ли Льюис… Только представьте, какой шок вызывала вся эта необузданная, подобная электрическому разряду музыка. Это была настоящая бомба! И в момент ее взрыва Франция вяло покачивалась в ритме вальса и классики. Самые продвинутые, и мои родители в их числе, слушали джаз. Но когда в твои уши ворвутся звуки «Shake, Rattle And Roll», даже творчество Луи Армстронга покажется нудятиной. Я уже не говорю о Морисе Шевалье или группе Compagnons de la chanson.
А еще мы получили вестерны! Пейзажи и костюмы Дикого Запада, салуны, индейцы. Мелких лягушатников, которыми мы и были, вестерны манили своей захватывающей экзотикой. Мы стирали подошвы или просиживали штаны в бесконечных завоеваниях Дикого Запада. Мы перебили уйму Апачей и обчистили великое множество дилижансов. Голливудские фильмы во многом поспособствовали тому, что традиционные образы жандарма и бандита канули в Лету. В детстве мы больше не хотели играть в уважаемых стражей порядка. Джон Уэйн, Ли Марвин и мой любимец Джеймс Коберн воплощали совершенно другой тип персонажей. Как знать, может, именно мы своим пренебрежением к полиции и симпатией к ковбоям посеяли первые зерна парижских студенческих восстаний мая 1968 года…
Тем не менее от количества просмотренных фильмов и всего, что было связано с США, у меня просто глаза на лоб лезли. Популярностью также пользовались комиксы и даже открытки. Одного изображения небоскреба хватало на целые часы восхищенного созерцания, ведь ничего подобного мы никогда не видели. А их машины! «Кадиллак», «Шевроле», «Крайслер»… В сравнении с ними наши казались ничтожными колымагами, не достойными своего названия ящиками на колесиках.
Иными словами, все, что нас волновало, будоражило наши умы и заставляло плясать, все, о чем мы мечтали, было связано с Америкой. По ту сторону Атлантики бурлила настоящая жизнь, в то время как наша страна предлагала лишь серость и маскарад.
Я был одержим поездкой в США с десяти лет. Даже к двадцати годам это желание значительно перевешивало все остальные, и в тех случаях, когда я мог рассчитывать на солидные подарки от родителей, я просил не машину и не мотоцикл, а билет в это великое паломничество. Впрочем, в перерывах между воспитанием хлыстом мои родители обнаруживали благосклонность к открытию новых горизонтов, что было их несомненным достоинством. Они всегда были последовательны в своих требованиях, и в данном случае не имели ничего против того, чтобы их сын расширил свой кругозор и улучшил знание английского. Несомненно, их подход к приключениям был менее развлекательным, чем мой. Но главное, что они были не против, и в 1964 году, когда мне было 19 лет, мечта стала реальностью.
Познать радость путешествия на самолете я смог лишь через несколько лет, а пока отправлялся навстречу заветной мечте на борту «Аурелии» – итальянского теплохода и самого маленького судна, которое ходило через Атлантику. Для этого «Аурелии» требовалось девять дней, в то время как «Франция» проделывала аналогичный путь за четыре. Но, как говорится, тише едешь – дальше будешь. Для паренька моего поколения даже путешествие на теплоходе было необычайной роскошью.
«Аурелия» – самый маленький теплоход, ходивший через Атлантику.
Во время посадки со мной приключилась любопытная история. «Аурелия» была зафрахтована американской компанией, а в Америке имя Доминик с написанием, данным мне при рождении, – женское. Мужское пишется немного иначе[12]. И произношение этих двух имен различается. Так что эти милые люди зарегистрировали меня как девочку. Не то чтобы это задевало мое мужское достоинство, тут вставала проблема практического характера: по правилам в каюте теплохода могли жить до восьми человек одного пола. Соответственно, зарегистрировав меня как девочку, американцы отвели мне койку в женской каюте…
И вот я стою в каюте в окружении семи дамочек. «Какая удача!» – подумал я, впервые увидев свой гарем. Лучшего начала круиза и не придумаешь. Вот только все эти недотроги моего энтузиазма совершенно не разделяли. Абсолютно не воодушевленные новой «подружкой» в моем лице, они потребовали, чтобы меня отселили с глаз долой, заперли в трюме, выкинули за борт – неважно. Главное, чтобы меня не было в их каюте! Как будто они тоже придерживались мнения Чарли Уоттса.
1965 год. Шайенн, штат Вайоминг. «Go and Leave the Driving To Us» (100 000 км по США за 4 поездки).
После такого чудовищного разочарования я решил изменить орфографию своего имени. В мои планы на будущее входило если не переехать в США, то, по крайней мере, находиться в постоянном контакте с этой страной, а потому надо было действовать. Я ни в коем случае не женоненавистник, но совершенно не хотел, чтобы меня вечно принимали за женщину и писали мне письма, начинающиеся строчкой «Дорогая мисс Ламблен».
Словно для того, чтобы я окончательно убедился в необходимости задуманного, всю поездку в мой адрес пели песню «Dominique» Жаннин Деккерс, известной как Сестра-улыбка. Эта бельгийская монашка, решившая уйти в музыку, пользовалась в Америке большой популярностью, и каждый раз, когда я представлялся, ответом мне был треклятый припев ее песни: «Доминик, ник, ник…» Отличный способ воспитать в человеке отвращение к собственному имени!
Отныне мое имя будет писаться иначе. Это в корне пресечет любые задевающие беседы о моей половой принадлежности и приблизит меня к моим мечтам школьника-американофила. Я не стал менять имя на Эдди или Джонни, но все-таки придал своему галльскому происхождению чуть более американское звучание.
Тем временем мы с моими галльскими корнями почти достигли цели. Чтобы добраться до Нью-Йорка на теплоходе, необходимо терпение, но результат того определенно стоит. Я открыл для себя этот город лучшим из всех возможных способов: приплыл сюда, подобно миллионам мигрантов, первыми отправившимися в это приключение. Приближаясь к Большому яблоку, наш теплоход словно оказался в кино. Мы проплыли под мостом Верразано-Нарроус, мимо Статуи Свободы с ее поднятым над головой факелом. В Нью-Йорке наступало раннее утро, здания окрасились в оранжево-золотистый цвет. И пока «Аурелия» подходила к докам, пассажиры купались в царившей здесь атмосфере сюрреализма. Солнце, с трудом пробиваясь сквозь желтую пелену, по мере нашего продвижения прорисовывало надменные очертания столь желанного города, от красоты и чрезмерности которого захватывало дух. Как, впрочем, и от теплохода «Юнайтед Стейтс», который маневрировал перед нами, швартуясь к своему доку. По сравнению с ним наше судно казалось ветхим, нелепым челноком. И довершали всю эту картину бесстрастные и высокомерные небоскребы. В тающем тумане нас встречал Нью-Йорк, безмятежный и величественный. Не могу сказать, что я так себе все и представлял. Нет, все оказалось гораздо лучше.
Первое в моей жизни прибытие в порт Нью-Йорка, 1964 г.
Ошеломленный и взволнованный первыми впечатлениями, я ступил на твердую землю и занялся поисками моего отеля «Таймс Сквер», который обнаружился в очень удачном месте – на углу 43-й улицы и 8-й авеню, всего в пятидесяти метрах от редакции почтенного издания «Нью-Йорк Таймс». К моему восторгу, в номере, который я делил с двумя другими французами, имелись телевизор и кондиционер, которых мы до этого никогда не видели. Как, в общем-то, и практически всего, что нас окружало. Соответствуя своему названию, отель находился в паре шагов от Таймс-сквера, места, пользовавшегося в то время довольно дурной репутацией, что, впрочем, никак не повлияло на желание сразу же туда отправиться.
От моей жажды узнать Америку не скрылось ничего. Я хотел все увидеть, все почувствовать. Моя поездка была приобщена к переезду Всемирной выставки в Нью-Йорк на следующие два года. Выставка шла неделю, и я собирался максимально воспользоваться этим временем, чтобы исследовать все достойные моего внимания уголки города.
Первым делом я ознакомился с достопримечательностями неизменного туристического маршрута. Забрался на крышу Эмпайр-стейт-билдинг, но затем понял, что интереснее будет подняться на Ар-Си-Эй-билдинг[13] Рокфеллеровского центра.
1964 год. Образцовый турист на крыше Ар-Си-Эй-билдинг. На заднем плане Эмпайр-Си-Эй-билдинг. На заднем плане Эмпайр-стейт-билдинг, а на носу – очки «Рэй-Бан».
Точно так же неудачной позицией для обзора оказался и круиз вокруг острова Манхэттен. Первый час это любопытно, но следующие полтора часа туристическая посудина блуждает по лабиринтам Бронкса и подобным ему районам, а пассажиры умирают со скуки. Паром, курсирующий между южной точкой Манхэттена и Статен-Айлендом, оказался гораздо более выигрышным вариантом. Поездка на нем была короче, дешевле и демонстрировала только лучшие виды города.
Из-за обилия различных украшательств, а может быть, и несмотря на них, Америка оказалась огромной пещерой Али-Бабы. Она просто ломилась от всего того, что заставляло обделенных европейцев истекать слюной. Во-первых, одежда, в частности рубашки и джинсы. В нашем захолустье найти джинсы было практически невозможно. И хотя я располагал лишь скромным бюджетом среднестатистического студента, отказать себе в удовольствии я не мог, особенно учитывая, что цены здесь были значительно ниже парижских. Единственное, следовало быть бдительным, так как стоимость указывалась без учета налогов. Впрочем, к этой выдумке американцев быстро приспосабливаешься.
Даже самые типичные товары таили в себе некую экзотику и казались гораздо более качественными, чем наши, хотя вся их магия заключалась лишь в одном слове – «американский»! Американская зубная паста, американское пиво, американский фастфуд… Силе этого красноречивого прилагательного невозможно было противиться. Для европейцев моего возраста оно стало почти синонимом слова «божественный». Помимо джинсов, я купил и свои первые очки «Рэй-Бан», которые из-за практически полного отсутствия и заоблачной цены во Франции также воплощали собой американскую мечту, терзавшую всех нас. Мы видели эти очки на переносицах наших кумиров в фильмах о войне. «Авиаторы» прославленного генерала Макартура! Помимо всего прочего, эти очки придавали любой физиономии выражение уверенности, которое полностью совпадало с репутацией наших отважных освободителей.
Также в Америке нашлось место музыкальным магазинам, где можно было найти абсолютно все. Полные дискографии всех наших любимцев и самых безызвестных их коллег. Все эти синглы, которые мы ввозили из Америки ценой бесконечных погонь и за астрономические суммы, здесь спокойно лежали в ящиках. Я раскошелился на столько пластинок, сколько мог увезти, приобретя даже те винилы, которые у меня уже были, ведь это были пластинки американской прессовки, а значит, очевидно, более качественные! И потом, обложки были более красивыми и солидными благодаря использованию более плотного картона, чем у нас. Отличная причина обзавестись пластинками Элвиса, Чака Берри, «битлов» и, конечно же, The Rolling Stones!
Изучив мегаполис, я отправился исследовать просторы всей страны на автобусе «Грейхаунд». Компания-перевозчик проводила чрезвычайно выгодную акцию: 99 дней неограниченного пользования ее услугами за 99 долларов. Учитывая, что переезды были очень длительными, спать можно было в пути, экономя тем самым деньги на ночь в отеле. Более того, автобусы были оборудованы туалетом, который в известной степени позволял уединиться, что было настоящей роскошью в этой стране, не ведающей приличий…
Привычка американцев без малейшего стеснения отливать плечом к плечу стала для меня одним из редких неприятных откровений. Они могли сколько угодно стыдиться расстегнутой ширинки, но в отношении естественных функций организма все было нормально! В барах и ресторанах отхожие места отделялись друг от друга чрезвычайно тонкими перегородками, которые даже не доходили до пола. Подобное пренебрежение личным пространством меня также не устраивало. В конце концов, не могла же моя новая любимая страна оказаться идеальной! Будем считать, что такие вещи были проявлением открытости и сердечности американцев. Пусть даже я и предпочитал, чтобы в туалетах открытость и сердечность оставались по другую сторону двери.
Впрочем, эта деталь не поубавила моего энтузиазма. Я отправлялся на завоевание настоящей Америки, которую невозможно познать, посетив лишь Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Все люди, которых я встречал, были приветливы, энергичны и щедры, и ни разу я не столкнулся с какой бы то ни было проблемой.
Некоторые этапы моего путешествия становились в некоторой степени испытанием. Например, длинные остановки в Омахе, штате Небраска, с 4 до 8 часов утра… На этом неоднократно перенесенном мной традиционном этапе переезда из Чикаго на Западное побережье за руль садился другой водитель, а автобусы мыли и осматривали. И так уж получалось, что я постоянно попадал на мертвые часы. Если вообще в этом вымершем городке случалось, чтобы кто-нибудь работал. Город спал, а 50 пассажиров нашего автобуса в молчаливом оцепенении ждали на станции. Однако такие моменты тоже были частью путешествия и новым для меня опытом.
Возможность увидеть Сан-Франциско с совершенно другой стороны мне представилась летом 1965 года. На теплоходе мне повезло познакомиться с одним приятным калифорнийцем по имени Данте. Он часто путешествовал и в тот раз возвращался из поездки по Европе. Мы быстро поладили, и Данте пригласил меня остановиться у него в следующий раз, когда я буду на Западном побережье. Уговаривать меня ему, естественно, не пришлось!
В то время посетить Сан-Франциско значило оказаться в эпицентре чего-то особенного. Под влиянием Боба Дилана и The Beatles в послевоенные годы на Западе сформировался удивительный культурный феномен. У талантливых молодых исполнителей появились конкуренты, и вся молодежь вступала в ряды грандиозного движения с размытыми границами. Движение это носило не политический, но эстетический характер. О Вьетнаме, куда в те годы США только-только добрались, почти не говорили, и нашим главным врагом было уныние, конформизм. Образ жизни наших родителей казался бесконечно пресным, и мы всей душой стремились к жизни другой, требующей меньше жертвенности, более яркой.
Подобная волна гедонизма под звуки рока достигла своего пика в Сан-Франциско – Мекке хиппи, которых здесь проживало великое множество. Это были люди, которым удалось реализовать мечту ухода от безликой массы общества потребления. Впрочем, многие к нему вернутся…
Хейт-Эшбери – облюбованный хиппи район Сан-Франциско. Мой приятель Данте гордо позирует на капоте «Силы цветов», своей «Шевроле-Стейшн-Вэгон», которую он разрисовал сам. 1967 г.
Однако это не мешало городу пользоваться славой столицы зарождавшейся вселенной хиппи. В Сан-Франциско совершали паломничества, Сан-Франциско воспели в самых разных песнях, наиболее известной из которых, несомненно, является произведение Скотта Маккензи, увидевшее свет в 1967 году. Да и во Франции такие исполнители, как Максим ле Форестье и Жюльен Клерк, воспевали калифорнийскую мечту.
Данте, хоть и выглядел как типичный житель Сан-Франциско, к числу хиппи не относился. Он и еще один парень сожительствовали на Телеграф-Хилл у подножия башни Койт, воздвигнутой в честь пожарных Сан-Франциско. Ничего общего с коитусом название башни не имело, нет. Тут речь шла о совершенно других брандспойтах. Башня с домом находились в районе Норт-бич, походившем на парижский квартал Пигай, только в Калифорнии. Как и в данном районе Парижа, находиться здесь было не опасно, однако район пользовался сомнительной репутацией, в том числе из-за засилья стрип-клубов. Однако арендовать жилье здесь пока можно было за вполне разумные деньги, а для такого паренька из маленькой коммуны Гарш, как я, это было чуть ли не самым важным.
Данте с приятелем жили просто и меня приняли так же. Вечера напролет мы болтали о жизни, раз-другой затягивались косяком, после чего я падал на диван в объятия Морфея. Они подсадили меня на травку, и, признаюсь, мне это очень нравилось! Мы слушали музыку, смолили, смеялись. В доме царила сладость жизни, во многом исходившая от Данте. Не в обиду ему будет сказано, но Данте не особо заморачивался по поводу работы. Для него главным было наслаждаться жизнью. Когда деньги заканчивались, он устраивался работать на несколько недель или месяцев, а затем продолжал смаковать свое существование. Люди, не требовавшие от жизни много, а это был именно его случай, могли жить в США без особых проблем.
Впрочем, летом 1965 года Данте находился в активной фазе своего существования. Он значительно поиздержался в поездке по Европе и теперь поправлял свое финансовое положение, работая ночным сторожем на парковке в не самом спокойном районе Тендерлойн. Почти каждый вечер я составлял ему компанию, что позволяло мне опробовать машины практически всех марок. Прокатиться за рулем «Кадиллака» или «Корветта», пусть даже несколько метров, было для меня шикарным приключением. В этой стране меня очаровывали в том числе ее автомобили – большие американские машины, которые я всю жизнь предпочитал всем остальным.
Хотя Данте и не был хиппи, по его машине так нельзя было сказать. На своей старенькой «Шевроле» он собственноручно намалевал цветочки и окрестил ее «Силой цветов». Машина была великолепной, а когда мы заявились на ней в район Хейт-Эшбери, настоящее святилище сообщества хиппи, нас встретили с распростертыми объятиями. Весь расслабленный и волосатый контингент района принял нас за своих. Вот она, удивительная сила цветочков…
Хиппи попадались нам и в концертных залах, в частности в зале «Филлмор» Билла Грэма и на площадке «Авалон Боллрум». Там я увидел весь цвет местной сцены, многие представители которой впоследствии вошли в историю. Взять хотя бы группу Jefferson Airplane до прихода Грейс Слик, или группу Grateful Dead, или коллектив Big Brother & The Holding Company, в котором выделялась восхитительная молодая вокалистка, ставшая настоящей легендой – Дженис Джоплин. От каждого из этих исполнителей можно было ожидать, что они взорвутся очередным хитом и внесут вклад в создание саундтрека этого спокойного и утопичного периода в истории. Я также имел честь аплодировать лично Бо Диддли, родоначальнику ритм-н-блюза, которому The Rolling Stones стольким были обязаны. Музыка здесь звучала отовсюду, а в воздухе витал дух соперничества. Раз за разом выходя за общепринятые рамки, в своем бесконечном музыкальном приключении все эти молодые группы вершили революцию. Структура композиций и принципы их оркестровки очень быстро менялись. В визуальном плане концерты тоже перешли в иное измерение, превратившись в световые шоу, и игра света захватывала не меньше, чем музыка. Несомненно, свою роль в этом расширении горизонтов играли и наркотики. Совсем скоро The Beatles обозначат новую веху в истории музыки, выпустив пластинку «Revolver». Летом 1966 года мы с Данте вновь и вновь ее слушали, особенно песню «Tomorrow Never Knows», потягивая столь уместные в этом случае косяки…
Сложно себе представить, что мир могут изменить несколько гитарных аккордов, однако в 1965 году в Сан-Франциско казалось, что так и есть. И все это без какой-либо политической программы и подобных гадостей. Просто атмосфера, просто музыка. Просто ощущение того, что в мире еще осталось столько неиспользованных возможностей.
И хотя Калифорния была сердцем этого музыкального ажиотажа, Нью-Йорк тоже не остался в стороне, потому что именно там в 1967 году я увидел еще двух исполнителей, ставших украшением эпохи, – Джимми Хендрикса и группу The Doors. Они выступали с концертом между турами в клубе «Сцена Стива Пола» с крошечным залом на 8-й авеню, а я в очередной раз осознал, как мне повезло с возможностью занимать самые удобные места на лучших концертах того времени. За одним нелепым исключением: в первой части концерта The Doors выступал Тайни Тим, эксцентричный певец, который был известен своей любовью к писклявому исполнению дебильной детской песенки «Through The Tulips». Не думаю, что кто-либо понял связь между The Doors и этим одержимым. Но, с другой стороны, я собственными глазами видел The Rolling Stones и Пьера Перре на одной афише. Воистину мы жили в эклектические времена! В любом случае, выступление Тайни Тима быстро завершилось, и он уступил место Джиму Моррисону и его соратникам.
Это были последние дни относительной неизвестности The Doors, потому что уже через пару недель песня «Light My Fire» сделала их звездами. Их первый альбом я купил в Париже, а на концерте с удивлением обнаружил отсутствие басиста. В группе было четыре музыканта, и я наивно полагал, что это гитарист, барабанщик, клавишник и бас-гитарист. Но оказалось, что Рэй Манзарек левой рукой играл партию мелодических инструментов, а правой обеспечивал ритмическую поддержку. Это было потрясающе! Джим оказался великолепным вокалистом и обладал невероятным магнетизмом. Большой честью было наблюдать их в столь тесном кругу. После концерта я даже видел Джима в баре. Он сидел в нескольких метрах от меня и вежливо приставал к юной поклоннице. Вне всякого сомнения, этот вечер для него закончился очень хорошо…
Хендрикс был не менее великолепен. Однажды я уже видел его на съемочной площадке французского телевидения. Тогда он всех оглушил звуками, лившимися из целой стены усилителей фирмы «Маршалл». Хендрикс был персонажем с другой планеты и музыку привез оттуда же. С первых нот «Purple Haze» всем становилось очевидно, что ничего подобного они раньше не слышали. Увидев его выступление в Нью-Йорке, я понял, что он значительно продвинулся по пути экспансивности и мастерства. Он играл зубами или держа гитару за спиной. Чего он только не вытворял. С какой стороны ни посмотри, он единолично воплощал собой новую эру в музыке.
В любом случае, я был не единственным, кого захлестнуло волнительными новаторскими течениями. The Rolling Stones тоже были в курсе происходившего в Калифорнии. Они нередко писали там музыку и, естественно, попали под влияние того, что их окружало. Я убедился в этом в самом скором времени. По правде говоря, все мы были сынами Америки. Там многое было не то и не так, но для нас, для поколения «сладкой жизни», ветер дул именно оттуда, унося нас в сказочные миры, из которых мы так никогда окончательно и не вернулись.
– 5 -
После урагана
(1966)
Весной 1966 года The Rolling Stones вернулись в Париж. С момента их прошлого приезда произошли некоторые изменения. В частности, одно большое событие: летом 1965 года они выпустили «Satisfaction» и перешли в совсем другую категорию. Отныне они принадлежали к числу всемирно известных групп. Оставив позади такие коллективы, как The Kinks, The Yardbirds и The Animals, они поднялись на вершину музыкального Олимпа и присоединились к The Beatles, упрочив свои позиции двумя следующими хитами: «Get Off Of My Cloud» и «19th Nervous Breakdown». С репутацией звезд английской сцены было покончено. Теперь мы имели дело с высокой рок-аристократией.
Это многое меняло. Во-первых, The Rolling Stones попрощались с отелем «Де Пари» и баром Жоржа Карпантье, хотя и остались в том же квартале. Встретив группу в аэропорту, я отвез их в «Гранд-отель». Вот и настал час шикарных отелей, хотя они уже жили в подобных, приезжая в частном порядке.
Во Францию The Rolling Stones прибыли после двух концертов в Гааге и Брюсселе. Беспорядки, сломанные сиденья, полицейские дубинки… Ничто не ново под солнцем. По крайней мере, ничто, что могло бы омрачить хорошее настроение группы, пока мы развлекались в гостиничном люксе. Там собрался целый ареопаг более или менее близких друзей и поклонниц группы, присутствие которых было уместно еще и потому, что на этот раз парни приехали без дам. Все, за очевидным исключением Брайана, который по традиции все делал по-своему.
Надо сказать, что познакомившись несколькими месяцами ранее в Германии с Анитой Палленберг, он завязал очень важные отношения. Эта восхитительная особа с золотыми волосами по многим причинам значительно повлияет на судьбу Брайана и всей группы в целом. По сравнению со спутницами, которые уже стали для музыкантов повседневностью, Анита была птицей совершенно другого полета. Настоящая звезда эпохи. Свободная от предрассудков и независимая, она была вхожа в авангардистские круги, познакомив с их представителями и Брайана. Так он получил доступ к этому подпольному миру, в котором раньше к The Rolling Stones относились с некоторым пренебрежением. Ворвавшись в открытую Анитой брешь, Брайан стал общаться с такими людьми, как владелец картинной галереи Роберт Фрейзер и режиссер Дональд Кэммелл. Благодаря подобным знакомствам Брайан, а затем и остальные члены группы стали мыслить тоньше, что с некоторыми потерями увело их от невинной поп-музыки в направлении чего-то более глубокого и более мрачного.
Другим конкретным эффектом, который произвела Анита, было полное спокойствие вокруг персоны Брайана. Время куртизанок прошло… Тем хуже для Зузу!
По тому же пути пошел и Мик, вступив в отношения с еще одной белокурой красавицей. Менее ядовитой, но не менее волнующей. Похожая на ангелочка, Марианна Фейтфулл, с которой я имел счастье часто общаться мартовскими днями 1966 года, так как она также несколько недель выступала в «Олимпии». Марианна была не только элегантной и очаровательной женщиной, но еще и талантливой и очень популярной певицей, чей кругозор не ограничивался поп-музыкой. Она также читала поэтов английского романтизма, в том числе Байрона и Шелли. Когда судьба Марианны пересеклась с судьбой The Rolling Stones, и в частности Мика, интересы певицы непосредственным образом повлияли на образ и тексты Джаггера. Если кто-то нас чему и учит в жизни, то это женщины, и The Rolling Stones, какими бы они ни были мачо, убедились в этом на собственном примере.
С Марианной Фэйтфул в ее ложе в «Олимпии», март 1966 г.
Только вот пока что у Мика были более приземленные заботы. Он увел меня в сторону от скопления людей в свою спальню и стал показывать содержимое своего гардероба, с гордостью вынимая цветастые наряды всех сортов, которые отныне надевал на концерты. Это было большой новостью, так как у парней никогда не было сценических костюмов. Они всегда представали перед публикой в той же одежде, что носили каждый день, и это было их визитной карточкой, явным протестом против традиций, которые требовали от музыкантов быть красивыми на сцене.
Однако Мик показывал мне вещи, далекие от однотипных мохеровых облачений музыкантов начала десятилетия. Во-первых, тут не было ни намека на однотипность, это были личные вещи Мика, а его куртки и рубашки никогда нельзя было назвать конформистскими. Его одежда сверкала всеми цветами радуги: зеленый, ярко-синий, золотой. Хотя, если сравнивать с надвигающимся длинным периодом карнавала чересчур цветастых вещей, это была скорее скромная коллекция, выполненная в сдержанной цветовой гамме. Вот только подобный образ все еще был в новинку зрителю и имел прямое отношение к новому уровню популярности The Rolling Stones. Уровню, который, казалось, в музыкальном плане окрылял группу.
В шуме и подозрительном тумане будущего, одна пластинка явно выделялась своей популярностью. Это был пробник нового альбома «Aftermath», вышедшего в апреле. Шумиха происходящего вокруг не слишком благоволила наслаждению от прослушивания альбома, но одно было очевидно: рискованные эксперименты, захлестнувшие рок-музыку того времени, не обошли стороной и The Rolling Stones. Я услышал великое множество крайне оригинальных звуков и мелодий. «Роллинги» определенно достигли новых высот творчества. Между прочим, за выпуском этого альбома впервые не последовало его перевыпуска. И в авторах каждой песни значились Мик и Кит. Их авторство, как и всегда, вызывало сомнения…
Однако отсутствие признания не мешало таланту Брайана господствовать на долгоиграющей пластинке. Было ли тому причиной влияние Аниты или влияние Калифорнии с ее причудливой музыкой, но Брайан своими музыкальными дерзновениями продолжал вносить наибольший вклад в успех большинства композиций, словно ученый, одержимый аранжировками и каждый раз находящий единственно верную формулу. Альбом изобиловал его пронзающими сознание озарениями. К примеру, он где-то откопал средневековый английский фольклорный инструмент дульцимер. Напрашивался вопрос, к чему эта древность в поп-музыке. Однако Брайан использовал ее в «I Am Waiting» и в особенности в «Lady Jane», и результат был потрясающим. Еще один пример его гения – маримбы, использованные в песне «Under My Thumb». Никто до этого не слышал их звука в рок-песне, и вновь результат превзошел все ожидания.
Что же до индийского ситара, звучащего в песне «Paint It, Black», я обнаружил его значительно позже. По традиции того времени песня, ставшая синглом, не входила в альбом. Так что мне пришлось подождать еще несколько дней и вечеринки у Кастеля, чтобы услышать этот шедевр. Кстати, тогда же я выкупил сингл у диджея, который посчитал его недостаточно танцевальным. Соглашусь, темп этой песни и правда высоковат для светских танцулек Кастеля…
Увлекшись музыкальными экспериментами, Брайан тем не менее не забывал о своих любимых инструментах. Он все так же блестяще играл на слайд-гитаре в «Doncha Bother Me» и на губной гармошке в песне «Goin’ Home». Последняя из названных песен вызвала у меня наибольший интерес. Помимо того что она являлась прекрасной блюзовой импровизацией, внимание привлекала и ее длительность. Эта почти двенадцатиминутная композиция была одним из первых столь продолжительных произведений в истории рока. Выход за рамки принятых стандартов показывал, сколь уверенной в своих силах стала группа. Благодаря своей продолжительности и назойливому ритму «Goin’ Home» будет пользоваться большой популярностью у диджеев всего мира. Гораздо большей популярностью, чем «Paint It, Black», это очевидно.
Несмотря на недавние достижения, атмосфера внутри группы оставалась без изменений. Конечно, у парней теперь было больше денег и фанатов, чем когда-либо, но вот уже более двух лет им постоянно приходилось сталкиваться с лестью. Заметные изменения в их материальном положении не сильно повлияли на их образ жизни и не сделали их высокомерными. Впрочем, высокомерие – это удел посредственностей.
И в то же время Кит стал значительно увереннее в себе, хотя это не очень проявлялось в обществе других людей. Позднее, когда праздник был в самом разгаре, Кит держался в стороне. Такой же тихий и неприметный, как и всегда, он спокойно потягивал косячок и был, казалось, совершенно безразличен к царившему вокруг сумасшествию. Право развлекать гостей он оставил неудержимым Мику и Брайану. Именно они разговаривали с девочками и находились в центре внимания. На фоне некоторой застенчивости и пугливости Кита все отчетливее зрело ощущение, что все это его попросту не интересовало.
Только на сцене уверенность в себе, которую он обрел, бросалась в глаза. И следующим вечером зрителям, собравшимся в «Олимпии», предстал совершенно другой Кит Ричард. Было очевидно, что его композиторский успех возвысил его в глазах оркестра, придал веса. Мик и Брайан продолжали приковывать большинство взглядов, но Кита интересовало вовсе не это. Нашего гитариста волновали успехи группы, а не вопящие поклонницы. Крепко сжимая в руках свою гитару Epiphone, Кит руководил группой. Он постоянно поворачивался к Чарли, чтобы тот мог подстроить под гитару темп ударных. Раньше такая особенность The Rolling Stones, как единственной группы, где ритм задавала гитара, а барабанщик под нее подстраивался, была не так заметна. И этой гитарой, конечно же, был Кит, в то время как роль Брайана ограничивалась различными музыкальными украшениями, зачастую гениальными, но не ведущими в песне.
Брайан оставался единственным, кто в плане привлекательности мог соперничать с Миком и его красиво расшитой курткой. Курткой, которую, впрочем, Мик скоро перестанет надевать, чтобы как-то выжить в той парилке, где ему приходилось гримасничать. Денди группы всегда был Брайан. В тот концертный вечер на нем были брюки в шотландскую клетку, белая жилетка, из-под которой выглядывала цветастая рубашка, и пестрый шелковый платок поверх жилетки. Образ довершали модные мокасины в стиле бутиков лондонской Карнаби-стрит. Брайан был наделен даром создавать гармонию из самых невероятных комбинаций как в музыке, так и в одежде.
Сетлист концерта все еще включал в себя немало кавер-версий на песни других исполнителей, но репертуар собственных композиций The Rolling Stones также значительно расширился, и это было заметно. Теперь публика больше всего ждала именно их песен: «The Last Time», «19th Nervous Breakdown», «Play With Fire», «Get Off Of My Cloud» и других. Несомненно, теперь и речи не шло о том, чтобы завершать концерт композицией «I’m Alright» или каким-нибудь произведением Бо Диддли. Достойным завершением, апогеем, которого все так ждали, стала песня «Satisfaction» – три минуты и еще сорок секунд волшебства, от бесчисленных прослушиваний которого ломались алмазные иглы проигрывателей всего мира.
При первых звуках знаменитого рифа уже достаточно разгоряченная публика взорвалась восторженными криками. В невероятном хаосе, царившем вокруг группы, парни из последних сил доиграли композицию. Надо признать, они к подобному уже привыкли. Последний аккорд и стремительный побег, в то время в «Олимпии» словно происходила генеральная репетиция студенческих волнений мая 1968 года. Всклокоченная молодежь и стражи порядка выясняли отношения. В той стычке десять жандармов получили ранения. Со стороны зрителей подсчитывать потери никто и не собирался. Типичный концерт The Rolling Stones 60-х годов…
После концерта в «Гранд-отель» я не поехал, и очень зря, ведь я упустил возможность познакомиться с Брижит Бардо, которая была на концерте и заехала в отель лично поздравить парней. Это в очередной раз доказывало, что великие мира сего также присоединялись к армии поклонников The Rolling Stones, и это было только намеками признания группы сливками общества.
Однако у меня было достойное оправдание тому, чтобы лечь спать пораньше. Как и в прошлый приезд группы, в полдень следующего дня меня ждали профессиональные обязанности, и в этот раз их масштабы не ограничивались обыкновенным обедом.
Дело было в том, что рано или поздно лейбл «Декка Франс» должен был сообразить, что в лице The Rolling Stones он имел дело с великими музыкантами. И он наконец догадался об этом, организовав прием в элитном ресторане «Ледуаян» в VIII округе Парижа, неподалеку от Большого дворца. Даже Элльет де Рье почтила мероприятие своим присутствием. Какими же далекими казались времена, когда на дремучего Ламблена перекладывали всю ответственность за этих шумных хулиганов…
На входе в ресторан «Ледуаян» (Билл, Кит, Брайан, Мик. На заднем плане в дверном проеме Жерар Юже и я), март 1966 г.
Когда группа приехала, выяснилось, что афтепати не для всех прошло спокойно. Парни заявились заметно осунувшимися, а круги под глазами Брайана виднелись отчетливее, чем обычно. И я не преувеличиваю: круги под глазами для Брайана были таким же обычным делом, как его белокурая прическа «под горшок». Хотя Анита и поспособствовала уменьшению его связей с фанатками, ей не удалось избавить его от других пагубных пристрастий. Скорее всего, она сподвигла его совершенствоваться еще и в области химических субстанций. А в этом бедняга совершенно не нуждался.
Чарли не приехал вовсе, сказавшись больным. Но в его случае маловероятно, что дело было в бурной ночи. Причиной недомогания, вероятно, была невыносимая скука, которую на него нагоняли подобные светские мероприятия. Тем хуже для многочисленных журналистов, которым не удалось застать группу в полном составе. Хотя Чарли никогда особо не разговаривал с этими людьми. Они вполне могли обойтись и без его односложных ответов.
Представителей прессы, кстати говоря, собралось невообразимо много. Гораздо больше, чем в предыдущие два приезда группы, включая тех журналистов, которые раньше группой совершенно не интересовались. Среди них были, например, представители крупной бульварной прессы и искателей сенсаций в лице «Пари-Матч». The Rolling Stones появились на первой полосе издания 2 апреля и таким образом встали в один ряд с Шарлем де Голлем, Джоном Кеннеди и Уинстоном Черчиллем, ни больше ни меньше! И с телеведущей Дениз Фабр тоже, но не будем придираться…
Французское телевидение также не обошло прием стороной. Все камеры были направлены на еще немного косящих глазами и в целом довольно смущенных молодых людей. Кит стоически держался прямо, молча скрестив руки на груди. Брайан, явно не в своей тарелке, ходил кругами, засунув руки в карманы. И только Мик, также скрестив руки, на неуверенном французском ответил на несколько вопросов. Слава раскрывала перед ними свои объятия, но они реагировали на нее нервозно, словно на удивительно красивую девушку, которую боялись спугнуть. А «девушка» тем временем делала группе многообещающие намеки и в скором времени отдалась им всецело.
– 6 -
Кит, Брайан и Анита: конец эпохи
(1967)
Февральским днем 1967 года я шел по Елисейским Полям и вдруг заметил, что кто-то привлек внимание всех гуляющих. Проследив за их взглядами, я заметил нечто яркое, явно выбивавшееся из серости пасмурного дня. Двинувшись в том направлении, я начал различать три кричащих силуэта, идущих мне навстречу. Лица разглядеть было еще невозможно, но, учитывая экзотические наряды, тут явно попахивало рок-звездой…
В то время банковских клерков было не отличить от других людей, а среднестатистический француз и вовсе смешивался с толпой по щелчку пальцев: у него в ушах еще не висели сережки, а голову не покрывала шляпа, как у Греты Гарбо. Такая, как, например, у Брайана. Его я узнал первым по золотистым патлам, а компанию ему составляли Кит и Анита. Я не видел их уже сто лет и в первую очередь сделал следующий вывод: все барьеры, касавшиеся одежды, официально рухнули. В Париж будто приехал цирк «Пиндер». Эта троица надела на себя шелковые платки, меха афганского каракуля, бархат, боа, перья, шляпы, начищенные до блеска ботинки, перстни, колье… На их телах нашлось место всем возможным безделушкам, и одного взгляда на все это буйство было достаточно, чтобы улететь в настоящий наркотический «трип». Последние остатки того, что можно было назвать нормальным, испарились. Все, что было на них надето, удивляло и обескураживало. Но самым поразительным было то, что они умудрялись выглядеть красиво, как и подобает людям с отменным вкусом. Согласитесь, нужно быть с рождения чертовски элегантным, чтобы, налепив на себя цветы, перья и бежевую фетровую шляпу, не выглядеть бомжом. Я бы никогда не рискнул… Но на этих трех бандитах подобное облачение смотрелось великолепно.
Они объяснили мне, что направляются в Марокко. Добравшись до Парижа на самолете, остаток пути они собирались проделать на машине и сейчас шли за «Голубой Линой» – «Бентли» Кита, прозванной так в честь Лины Хорн. Отправление было намечено на следующий день.
Мик, Кит и кислая мина Брайана, несмотря на его красивый магнитофон. Марокко, 1967 г.
Главной целью поездки было уехать подальше от Англии, где в последнее время группе начали доставлять некоторые хлопоты. Дней за десять до нашей встречи в загородный дом Кита неожиданно нагрянул наряд полиции и, ясное дело, нашел в чем упрекнуть музыканта. Ничего особенного, честно говоря. Тяжелые наркотики тогда не были в почете у группы. В доме нашли только немного травки, а Киту предъявили обвинения в разрешении другим людям курить ее в его доме.
Мик, присутствовавший при обыске, был привлечен к ответственности за хранение амфетамина, которое он, между прочим, абсолютно легально приобрел в Италии. Судебное слушание было назначено на июнь, и английская пресса высасывала из ситуации все, что могла. От этого неусыпного внимания со стороны СМИ группа и надеялась скрыться.
В целом вся эта история не стоила выеденного яйца и никоим образом не повлияла на позитивный настрой группы. В январе они выпустили новый альбом «Between The Buttons», имевший отличные продажи. Сингл «Ruby Tuesday» поднялся на первую строчку американских чартов. Дела шли отлично, и какие-то три косяка да пара таблеток никак не угрожали росту их популярности.
Раз уж мы встретились, я хотел быть чем-нибудь полезным. Они же страстно желали потратить все деньги, которые лились на них рекой, и решили купить в путешествие навороченные фотоаппараты. Я отвел их в магазин «Фото-Холл» на углу Елисейских Полей и улицы Пьер-Шарон, и они осуществили свое желание. Возможно, за эти пару минут мы сделали магазину недельный оборот, так как народ купил себе разные фотоаппараты, а Брайан еще и с первого взгляда влюбился в последнюю модель кассетных магнитофонов «Филипс». Я хорошо в них разбирался, так как в последние месяцы как раз проходил стажировку в этой компании. Что же до Брайана, то практически на всех фотографиях из Марокко он будет держать в руке магнитофон.
После дневного шопинга я проводил их в отель «Прэнс де Галль», где они остановились на ночь. Мы выпивали в отеле, когда Брайан вдруг вышел на несколько минут, все так же держа в руке свой магнитофон. Вернувшись, он еле мог говорить от смеха. С большим трудом он все же сумел объяснить, что обновил свою игрушку и хочет поделиться с нами первым записанным на нее произведением. Брайан включил кассету, и оказалось, что этот клоун увековечил на ней звуки своего похода в туалет… Вне всякого сомнения, не самая гениальная мелодия, когда-либо придуманная Брайаном, но, надо признать, мы с Китом и Анитой смеялись, как дети малые. Брайан тоже никак не мог оправиться от своей шутехи и уже практически рыдал. Оказывается, даже самые великие модники поп-сцены, сколько бы они ни строили из себя утонченных личностей в кружевах и шелке, бывают наделены вполне туалетным чувством юмора!
Когда я прощался с ними, настроение у всех было прекрасное, и ничто не предвещало тех судьбоносных событий, которые произошли в следующие несколько дней.
Через некоторое время после отъезда из Парижа на «Бентли» Брайану стало плохо. Группа заехала в больницу Тулузы, где Брайану диагностировали раннюю стадию пневмонии и рекомендовали на несколько дней остаться под наблюдением врачей. Исполненный благородства, Брайан сказал остальным продолжать путешествие без него, а сам собирался присоединиться к общей группе через пару дней, как только выздоровеет. Благими намерениями, как нам известно…
Оставшись наедине на заднем сиденье «Бентли», Кит и Анита сильно сблизились. Настолько сильно, что водителю Тому Кейлоку стоило большого труда концентрироваться на дороге, пока они предавались плотским утехам. Их идиллия продолжилась в Марбелье, в то время как Брайан из последних сил слал телеграммы в пустоту.
Осознавая неудобство складывающейся ситуации, Кит и Анита решили поумерить свой пыл. Анита вернулась к Брайану в Тулузу, где ему наконец-то было позволено покинуть палату, и вместе они полетели в Марракеш к Киту, Мику и прочим друзьям, где и был разыгран финальный акт драмы.
В мареве курящейся травы и мимолетных кислотных озарениях Брайан начал что-то подозревать. Возможно, из страха потерять свою спутницу он сделал ей странное предложение, думая, что это помешает ей его бросить. Брайан привез из города несколько проституток-берберок и, отведя их в спальню, предложил Аните поразвлечься. Не оценив усилий, Анита прогнала его, за что крайне обиженный Брайан устроил ей серьезную взбучку, считая, что это послужит ей уроком.
На следующий день Анита вышла к бассейну в солнечных очках, которые, впрочем, оказались недостаточно большими, чтобы скрыть ее синяки. Возможно, в этот момент Кит и принял решение, повлекшее за собой необратимые последствия.
После столь неспокойной ночи Брайану хотелось успокоиться, и во второй половине дня он уехал слушать местных флейтистов из Джаджуки – поселка в горах Риф. Любознательность Брайана также сыграла с ним злую шутку, потому что его отсутствием Кит воспользовался для того, чтобы привести в действие задуманный план: как только Брайан уехал, он посадил Аниту в «Бентли», и вместе с Томом Кейлоком за рулем парочка смылась из Марокко. Сам Кит с Марианной Фейтфулл вернулись в Англию несколькими днями ранее.
Так что по возвращении бедняга Брайан оказался в полном одиночестве. В приступе паники он обзвонил чуть ли не весь белый свет, но никто ему не отвечал. В конце концов Брайан нашел поддержку у друга из Парижа, к которому и отправился.
Все попытки вернуть Аниту неизбежно проваливались. Под маской рубахи-парня всегда прятался Брайан уязвимый, которому так и не удалось оправиться от такого потрясения. Эта потеря и предательство Кита стали началом конца для него, а значит, и для первой эпохи группы The Rolling Stones в истории музыки.
И все же в апреле, когда мы вновь встретились в «Олимпии», группа была в полном составе. Я к тому времени уже работал не в «Декка», а в «Филипс» и потому не имел никаких обязательств, но все еще обладал допуском за кулисы и мог наблюдать за концертами с края сцены.
Если говорить о костюмах, то карнавал продолжался. Передо мной предстали пять психоделических картинок в золотой парче, различных узорах и кружевах. Брайан превзошел самого себя, надев по случаю концерта длинный плащ из мягкого войлока поверх костюма. К сожалению, тем вечером плаща было недостаточно, чтобы сделать его суперменом… Конечно, его игра на флейте в «Ruby Tuesday» и на дульцимере в «Lady Jane» были великолепны, но казалось, что мыслями Брайан находился в совсем другом месте. Он не производил впечатления потерянного человека, но был далек от того, чтобы излучать присущие ему магнетизм и уверенность в себе. Произошедшее в Марокко надломило его, и это было только начало… Вся группа выглядела менее свежо и жизнерадостно, чем в предыдущие свои приезды, и хотя Мик был в полном порядке и старался изо всех сил, его одного было недостаточно, чтобы компенсировать подавленность группы.
Как ни парадоксально, это был первый концерт The Rolling Stones, сетлист которого состоял исключительно из ими написанных композиций. У группы наконец-то накопилось достаточно материала, чтобы позволить себе обходиться без каверов, а к и без того длинному списку хитов, под которыми значились имена Мика и Кита, добавились новые: «Let’s Spend The Night Together», «Ruby Tuesday» и «Yesterday’s Papers». Однако вера в их композиторские качества почему-то не ощущалась во время исполнения песен. Что-то во вселенной The Rolling Stones было не так…
Позже тем же вечером в баре «Жорж V» Брайан честно рассказал мне о своих проблемах: «You know, Dominic, when I make a mistake, I start worrying in my mind and it gets worse…»[14] Мне было грустно видеть, как столь великолепный музыкант теряет почву под ногами. В музыкальном плане он был значительно талантливее любого другого участника группы, но самолюбие сыграло с ним злую шутку. Более того, для меня было очевидно, что Брайан пытался спрятаться от своих проблем в раю искусственных наслаждений, и по нему нельзя было сказать, что он хорошо выглядел. Он был бледен и казался изможденным. Несмотря на то, что в глазах поклонников они с Миком все еще были двумя звездами этой группы, я видел перед собой разбитого человека. Разрыв с Анитой сломал его, а ухудшение отношений с Китом отодвинуло на второй план внутри группы. И это еще английское правосудие до него не добралось. В тот момент оно было занято разбирательствами с Миком и Китом, но очень скоро настанет и черед Брайана, и это станет для него последним ударом.
Выходя из его комнаты, я и подумать не мог, что вижу старину Брайана в последний раз. Так же как и Мик с Китом не думали, что их дело в суде может принять серьезный оборот. Но волею судьбы 1967 год для The Rolling Stones оказался годом неудач. Вопреки ожиданиям их осудили на три месяца и год лишения свободы соответственно. Приговор казался формальностью в сравнении с тяжестью их проступков, однако в европейской прессе только о нем и говорили.
В день вызова в суд Мика и Кита английская полиция устроила обыск и у Брайана. Учитывая его образ жизни в тот период, у полицейских в руках оказался богатейший выбор вещественных доказательств, хотя служители порядка, еще не имевшие большого опыта в подобных делах, взяли лишь остатки кокаина и марихуаны, чего, впрочем, было более чем достаточно, чтобы отвести Брайана в участок и предъявить ему обвинения. Как раз вовремя, чтобы широкая общественность окончательно убедилась в том, что The Rolling Stones – всего лишь кучка наркоманов, что было не так уж далеко от правды, откровенно говоря… Однако это не оправдывало жестокости действий полиции, отчаянно желавшей навредить группе, чьи шалости, по-видимому, задели британский истеблишмент чуть сильнее дозволенного.
В итоге и Мик с Китом, и Брайан подали апелляцию и провели за решеткой гораздо менее солидный срок. Но никто не мог подумать, что это был лишь предупредительный выстрел со стороны властей, и долгая история взаимоотношений The Rolling Stones с правосудием только начиналась.
Несмотря на пережитые события, любовь группы к потреблению запрещенных веществ ничуть не угасла, что явно демонстрирует недостаточную жестокость мер пресечения того времени. Для Брайана, который всегда все интерпретировал по-своему, разбирательства, наоборот, послужили сигналом к окончательному упадку. От вершины неизлечимых патологий его отделяли лишь несколько ступеней, и именно таких событий он и ждал, чтобы их преодолеть. Его фотографии конца весны, где Брайан еще излучал жизнелюбие, стали последними. В особенности те, на которых он был запечатлен во время посещения фестиваля в Монтеррее и представлял публике Джими Хендрикса. Брайан догорал, как свеча, его красота вскоре утонула в излишествах и бессонных ночах, и все шляпы и плащи этого мира были не способны вернуть ему былой лоск.
Как ни парадоксально, но именно в этот период крушения личности Брайан подарил миру одно из своих величайших музыкальных произведений. Мик и Кит написали в знак благодарности фанатам композицию «We Love You», начинавшуюся со звуков захлопывающейся тюремной двери, за которыми следовала прекрасная длинная импровизация Брайана на меллотроне. Этот инструмент, считающийся предком синтезатора, был известен невероятной сложностью в обращении. Каждая клавиша соответствовала звуку, предварительно записанному на пленку, из-за чего момент воспроизведения звука расходился с фактическим нажатием на клавишу. Именно в том и заключалась основная сложность, что необходимо было точнейшим образом рассчитать нужный момент и компенсировать эту разницу.
Что же до самого Брайана Джонса, в тот мрачный период своей жизни он не производил впечатления человека, способного хотя бы шнурки завязать без посторонней помощи. Учитывая его состояние, то, что Брайан исполнил в этой песне, было настоящим чудом. Это был классический случай композиции, которая без его вклада потеряла бы всякий интерес. Поэтому можно в очередной раз восхититься талантом Брайана. Или оплакивать столь бессмысленную его растрату…
В дни выхода сингла я наткнулся на Мика и Марианну у Кастеля, и мы разговорились о новой пластинке. В записи бэк-вокала участвовали Джон Леннон и Пол Маккартни. Марианна удивила меня словами о том, что Пола отлично слышно на припеве: сколько я ни слушал «We Love You», голос Пола различить не мог. Больше всего мое внимание привлекала эта потрясающая партия на меллотроне. Восхитительное творение чудного парня, подобных которому мы не услышим еще очень долго.
– 7 -
Кровью и роком: новые The Rolling Stones
(1968–1970)
В 1968-м я еще был студентом, однако студенческие волнения того года меня не слишком занимали. Я ни на йоту не был человеком политики и во время прогулок по Латинскому кварталу смотрел на все это скорее с усмешкой. Я не прикасался к мостовым Парижа, но однажды, слишком близко подойдя к очередной стычке, имел возможность убедиться в том, что от слезоточивого газа действительно щиплет нос и глаза…
