Читать онлайн книгу «Совершенство» автора Клэр Норт, книга из серии «Best book ever»

Говорят, умирая, все они слышали только визг.

Я бегу чернильной строчкой по странице, глядя на мир из окна поезда, на нависшие над Шотландией серые тучи, и хотя визг по-прежнему не стихает, он меня не волнует. Больше не волнует.

Я пишу эти строки, чтобы меня запомнили. Осудишь ли ты меня, читатель, прочтя их? Кто ты? Лжец, обманщик, любовник, вор, муж, жена, мать, дочь, друг, враг, полицейский, врач, учитель, дитя, киллер, священник? Кем бы ты ни был, я чувствую, что ты подстегиваешь меня даже чуть больше, чем я себя.

Глава 2

Мир начал забывать меня, когда мне было шестнадцать.

Мать, накрывающая стол на троих, а не на четверых.

– Ой! – удивилась она, когда я вошла в столовую. – А я-то подумала, что тебя нет дома.

Учительница, мисс Томас, единственная в школе, которая радела за нас, полная веры в своих учеников и надежд на их будущее, забывает проверить домашнюю работу, задать вопросы, выслушать ответы, пока, наконец, я не перестала заморачиваться, чтобы даже поднять руку.

Подруги и друзья, пятеро, вокруг которых вертелась вся моя жизнь и которые однажды расселись за другим столиком, причем без эффектных слов и жестов, без выражения «да пошла ты» на лицах – а просто потому, что они глядели сквозь меня и видели совершенно незнакомого человека.

Диссоциация между именем и лицом, когда вызывают по журналу. Мое имя помнят, но связь разорвана. Что еще за Хоуп[1] Арден такая? Чернильная закорючка без прошлого, и не более.

Сначала забывают мое лицо, затем мой голос и наконец – результаты моих действий. Я влепила пощечину Алану, своему лучшему другу, в тот день, когда он забыл меня. Он выбежал из комнаты, охваченный ужасом, а я ринулась за ним, пунцовая от стыда. Когда я его отыскала, он сидел в коридоре лабораторного корпуса с раскрасневшимся лицом и потирал щеку.

– Да, – ответил он. – Щека немного побаливает.

– Да нормально все. Ты вроде ничего не сделала.

Он смотрел на меня, как чужой человек, но в глазах у него стояли слезы, когда он говорил. Что он тогда вспоминал? Не меня, не Хоуп Арден, девчонку, с которой вместе вырос. Не мою пощечину, не мой визг и крик до брызганья слюной: помни меня, помни меня. Боль его утихала, унося с собой память. Алан испытал горечь, ярость, страх – эти чувства читались у него в глазах, но откуда они взялись? Он больше этого не знал, и память обо мне размылась, словно песочный замок под накатившей морской волной.

Глава 3

Память обо мне исчезла, и какая-то часть моего существа тоже. Кем бы ни была та Хоуп Арден, что смеется с друзьями, улыбается со своей семьей, флиртует с возлюбленным, злится на начальство, торжествует вместе с коллегами – она перестала существовать, и я с большим удивлением обнаружила, как же мало теперь от меня осталось.

Если слова на странице – единственная частичка меня, которую смогут запомнить, и я собираюсь написать нечто, что останется жить после того, как меня не станет, то это должно быть важным и оставить след.

Для вас она начинается в Венеции. Там мир, разумеется, впервые узнал, что же это такое. Но для меня и для роли, которую мне надлежало в ней сыграть, вся эта история началась раньше, в Дубае, в тот день, когда Рейна бин Бадр эль-Мустафи покончила с собой в своем гостиничном номере на седьмом этаже отеля «Бурдж-эль-Араб».

Поскольку номер стоил восемьсот тридцать фунтов в сутки и это было определенно самоубийство, а поэтому явный социальный «проступок», тело быстро вывезли через служебный вход спустя несколько часов после его обнаружения. Уборщицу-непалку отправили затереть самые бросавшиеся в глаза пятна, но, к счастью, Рейна перерезала себе бедренную артерию в горячей ванне, так что пришлось сжечь лишь несколько полотенец и коврик для ванной.

Я обнаружила, что она мертва, потому что ее двоюродная сестра Лина визжала не умолкая. Не плакала – просто визжала. В дальнейших своих рассказах об этих событиях она говорила не «моя двоюродная сестра Рейна покончила с собой, и именно поэтому», а «моя двоюродная сестра Рейна покончила с собой, и я так и не оправилась от этого удара».

Лина мне не очень нравилась. Из-за этого красть у нее было гораздо легче.

Мне нравилась Рейна. Она не знала, что мы подруги, но это нормально – я привыкла к подобному.

Я пробралась в морг, куда отвезли тело Рейны. Вымышленное имя на бирке вокруг пальца ноги, кожа серая, как стальная каталка, на которой она лежала. Я покопалась в одежде, которую с нее сняли, пролистала блокнот с любопытными мыслями и заметками о встречавшихся ей людях и нашла среди таких описаний себя. «Женщина, кожа вроде молока в кофе. Розовый платок, очень коротко остриженные ногти, держится уверенно, сумочка в левой руке, поглядывает на всех несколько нагловато, равнодушна, когда на нее пристально смотрят».

Я взяла блокнот, прижала его к сердцу и положила в карман – подобную вещь стоит хранить бережно.

Ее телефон лежал в прозрачном пластиковом пакете рядом с туфлями. Код разблокировки было легко угадать по жирному пятну, оставленному ее пальцами, когда она проводила ими по дисплею. Я взяла аппарат и уселась на ступеньках морга в жаркой тени, пролистывая сообщения и электронные письма, разыскивая что-нибудь жестокое или крик боли, что объяснило бы, почему холодное тело Рейны теперь лежало в тихом здании за моей спиной.

Я обнаружила лишь «Совершенство», потому что оно высветило мне уведомление.

Прошло сорок восемь часов, как вы в последний раз побывали в спортзале – тело не сделаешь совершенным одними желаниями!

Приложение, работающее в ее телефоне в фоновом режиме.

Будьте осторожны с тем, что сегодня покупаете, – последняя покупка превысила ваш рекомендуемый дневной уровень насыщенных жиров! Вам известно, что насыщенные жиры – одна из главных причин проблем с сердцем?

Интерфейс оказался простым и изящным. Без наворотов и пользовательских настроек.

Совершенство – реально. Совершенство – уже сейчас.

Ко мне подошел полицейский и спросил, не заблудилась ли я. Я закрыла мобильный телефон, спрятала его в карман, улыбнулась и ответила:

– Нет, извините, просто голова немного закружилась.

– Всякая человеческая скорбь, которую вы испытаете, уже испытали люди живущие и грядущие. К ней нельзя подготовиться и нельзя облегчить боль, однако, мэм, не ручаясь за полную достоверность, мне кажется, вам надлежит знать, что все человечество, ушедшее, сущее и грядущее, пребывает сейчас рядом с вами.

Я улыбнулась, поблагодарила его и убежала, прежде чем он заметил, как слезы потекли у меня из глаз.

Тем вечером, лежа на животе в номере гостиницы, из окна которого внизу виднелось море, наверху – пыль, я зарегистрировалась на «Совершенстве».

Я вписала вымышленное имя и чужой электронный адрес, подсмотренный мной в кафе.

При регистрации я автоматически заработала пятьсот баллов, эквивалентные пяти долларам за витаминизированный напиток от рекомендованного бренда. Приложение определило мое местонахождение по телефону с точностью до пяти метров и нашло в радиусе полукилометра магазин экологически чистых напитков, где бы приняли мой ваучер.

Продвигайтесь быстрее – организуйте свою жизнь.

Приложение попросило у меня фотографию. Я отправила фото совершенно незнакомого человека, украденное с «Фейсбука».

После этого приложение информировало меня, что мое тело прекрасно, но его можно сделать совершенным.

Подумайте над изменением диеты, вот некоторые советы-подсказки.

Анкета. Я заполнила ее, и мне сообщили, что совершенное упражнение для меня – это бег на средние дистанции. Прилагался список подходящих тренеров вместе с количеством баллов, которые я получу, если запишусь в один из сертифицированных «Совершенством» клубов. Приложение напомнило мне:

Организуйте свою жизнь. Сделайте себя совершенной.

Приложение попросило у меня банковские реквизиты.

При предоставлении данному приложению доступа к вашим финансовым данным и расходам, «Совершенство» увидит истинную вас. Сделайте свою карьеру и стиль жизни совершенными с рекомендациями в соответствии с вашими вкусами.

Я отказалась ввести данные, а когда проверила приложение на следующее утро, то потеряла двести баллов. Приложение сообщило:

Совершенство дается нелегко. Вся сила – внутри вас.

Я закрыла приложение и запретила ему доступ к моему телефону.

Глава 4

Что оказывается трудным, когда мир тебя забывает:

Что легко удается, когда мир тебя забывает:

• случайные половые связи без опасений за последствия (с презервативами)

Какое-то время после того, как обо мне забыли, я подумывала о том, а не стать ли мне наемным убийцей. Я представляла себя в кожаном комбинезоне, снимающей своих «клиентов» из снайперской винтовки, а мои темные волосы развевались бы на ветру. Ни один полицейский не смог бы меня поймать, никто бы не знал моего имени. Мне было шестнадцать лет, и я обладала своеобразными представлениями о «крутизне».

Затем я провела некоторые исследования в этой области и выяснила, что киллера можно нанять за пять тысяч евро, и большинство людей, подвизавшихся на этом поприще, представляли собой брутального вида мужчин в нейлоновых тренировочных костюмах. Не было, разумеется, никаких гламурных женщин, подливавших яд из пузырька в бокал негодяя. Никаких коктейльных раутов, где шпионы обменивались зашифрованными посланиями и тайными договоренностями, никаких богинь смерти, никаких женщин-загадок. Только иногда зверства под покровом темноты и запах дымящихся от торможения покрышек на асфальте.

Чуть позже, когда я лежала, свернувшись калачиком, в спальном мешке под лестницей библиотеки, я закрыла глаза и принялась гадать, каким образом пришла к выводу, что убийство вполне приемлемо. Попав в затруднительное положение, лишившись семьи и надежды, я уже знала, что преступления станут моим способом выживания, но означало ли это, что человеческая жизнь утратила свою священную ценность? Я представила себе, что убиваю совершенно чужого человека, и поняла, что это легче, чем убить друга. Потом я заснула, и во сне мужчины избивали меня, а я пыталась дать им сдачи, но не могла – руки словно застыли в воздухе, и тело лишилось всяких сил.

Дай им, врежь им, сделай их, вопил мой сонный мозг. Дай им! Врежь им! сделай их!

А я по-прежнему не двигалась, и когда проснулась утром, то обнаружила, что кто-то описал край моего спального мешка.

Глава 5

Воспоминания – нужно ли мне рассказать, что случилось прежде, дабы объяснить свое поведение? Возможно. Есть слово, которое Рейна иногда употребляла, – «паломничество».

Паломничество: путешествие, совершаемое во имя святых целей.

А вот что выдает поиск в «Гугле»: Паломничество – это:

У вас есть «Совершенство»? – спросила она. И где же это было?

В Дубае, за несколько дней до смерти Рейны. В гостинице под названием «Бурдж-эль-Араб» на искусственном острове. Когда я вошла, мужчина предложил мне охлажденное полотенце для рук, женщина поднесла финики на золотом блюде, портье спросил, не желаю ли я заказать один из гостиничных «Бентли». Самый дешевый номер обойдется вам в шестьсот пятьдесят фунтов в сутки, но за столь малую сумму ваш личный дворецкий может оказаться несколько грубоват, и вы не получаете доступа в ВИП-салон. Там ли все это начинается? По-моему, да.

– У вас есть «Совершенство»? – спросила Лина, а Рейна вздохнула у нее за спиной. – В Дубай прибывает генеральный директор. У нас тут бурно развивающийся рынок инвестиций. Вы сочтете, что компании вроде этой в инвестициях не нуждаются, однако компания типа «Совершенства» станет глобальной, она сделается мегакорпорацией, я это знаю: она изменила мою жизнь! Я стану получать процедуры!

Пять женщин на кушетках в спа-салоне, в панорамных окнах которого – море, синее, как утреннее небо, и полуденное небо, белое, как полночная луна. Разноцветные и многослойные напитки, подаваемые бангладешками с сияющими улыбками и склоненными головами. Из нас пятерых только две были из Дубая: принцесса такая-то, и такая-то, и такая-то, говорившая на безукоризненном английском, и ее двоюродная сестра Рейна, которая, возможно, принцессой и не являлась, однако определить это оказалось нелегко, но которая вела блоги и писала о социальных реформах, о правах женщин и была, по словам Лины: «Замечательная, ну просто замечательная, но как же мне хочется, чтобы она была чуточку больше… ну, вы знаете…»

Следует жест, обводящий фигуру Рейны, которая, в отличие от всех остальных, надела закрытый купальник, а не бикини. Она лежит на кушетке с открытым ноутбуком, сведя чуть нахмуренные брови над переносицей.

– Процедуры разрушают твою душу, – тихо ответила Рейна, не поднимая взгляда от ноутбука. – Процедуры разрушают само твое существо.

– Дорогая! – воскликнула Лина. – Некоторые из нас рассматривают их как нечто хорошее.

Рейна подняла глаза, встретилась взглядом с двоюродной сестрой, чуть помедлила и отвернулась.

– Я просто хочу быть собой, – пробормотала она.

– Но так ли это хорошо? – задумчиво спросила Лина. – Или же просто эгоистично?

Я поднялась и села рядом с Рейной, спросила, над чем она работает, пока все вокруг нее отдыхают.

– Это мой джихад, – ответила Рейна, не отрываясь от дисплея. – Это мое паломничество.

Вести джихад: бороться. Усердствовать на пути Аллаха.

Я всегда стремилась к знаниям. Они заставляют меня ощущать себя реальной, в конечном счете частью чего-то.

– Вчера полиция арестовала четырнадцатилетнюю девочку, обвиняемую во внебрачном сексе с продавцом мороженого, – задумчиво произнесла Рейна, обращаясь к компьютеру, давным-давно убедившись, что больше никто не станет ее слушать. – Он ее изнасиловал, и его депортируют. Она же отправится в тюрьму за супружескую измену. Я не приемлю тот факт, что права женщин коррелируют с культурными традициями.

– Вот видите! – воскликнула Лина, перевернувшись на кушетке так, чтобы филиппинка, делавшая ей татуировку из чистой платины, могла достать до ее затылка. – Рейна просто такая… такая… ну вот просто!

Теперь этот вопрос задала мне американка по имени Сюзи, Сэнди, Софи или что-то в этом роде, лежавшая голой спиной вверх, опустив подбородок, пока ей в кожу аккуратно втирали тончайшие кусочки золотой фольги, создавая завитки и закругления тысячедолларового оттенка, который следовал контурам ее в совершенстве оттертого, в совершенстве покрытого загаром, в совершенстве отточенного совершенного тела.

Я наклонилась со своей кушетки, чтобы получше расслышать, о чем она завела речь.

– Это приложение такое, – объяснила она, повернув голову и поглядев на меня. – Инструмент построения жизни, способ сделать себя лучше. Вы регистрируетесь, даете ему доступ к своим данным, и оно помогает вам становиться лучше!

– А доступ к каким данным? – поинтересовалась я.

– Ой, вообще-то, ко всем. К клиентским карточкам, набранным полетным милям, банковским счетам. Чем больше у него информации, тем эффективнее оно вам помогает. Ну, когда я только зарегистрировалась, то сделала селфи, и приложение смогло определить мой рост, вес, размер обуви, словом, все – оно же умное, такое умное. А тогда у меня был избыточный вес, в том смысле – ну, не стану вам рассказывать! – но оно нашло для меня оптимальные диеты, хороших тренеров, потому что именно это и имеет значение, так ведь? И каждый раз, когда вы достигаете цели, ну, добиваетесь идеального веса или покупаете отличнейшие туфли у авторизованного приложением ритейлера, вы набираете баллы, а после какого-то количества баллов вы получаете связанный с регистрацией бонус!

– Ой, поразительный, просто поразительный! При пяти тысячах я получила бесплатную прическу у «Пайка и Айона», это просто сенсация какая-то, они душой чувствуют волосы. При десяти тысячах я получила триста долларов на покупки в бутике «СпрингЮ» в торговом центре, триста долларов! Я поверить в это не могла, но, разумеется, приложение знало, что я купила, и просто при покупке ассоциированной одежды я автоматически получила приз в пятьсот баллов. Теперь у меня пятьдесят две тысячи баллов, и я жду не дождусь, что же это будет за очередной бонус.

Я улыбнулась и ответила, что это просто прекрасно, поразительно, если я смогла бы воспользоваться чем-то вроде этого.

– Вам надо его установить! – воскликнула она. – Вы и так симпатичная, чуть-чуть работы над собой – и вы тоже смогли бы стать совершенной!

Я снова улыбнулась. Это был третий день в обществе этих женщин и первый раз, когда они вообще меня увидели и познакомились со мной. У меня хорошо получалось делать людям одолжения.

* * *

– А у вас есть «Совершенство»? – спросила я у Рейны, когда мы вместе тренировались на беговых дорожках в спортзале только для женщин, скинув платки и потряхивая слипшимися от пота волосами.

– Да, – задумчиво ответила она. – Есть. Это то, во что моя семья, возможно, инвестирует.

– А оно действительно такое хорошее, как о нем говорят?

– Оно… Лина уговорила меня зарегистрироваться, сказала мне, что я… Вы знаете, как иногда люди говорят, казалось бы, ужасные слова, но поскольку вы знаете этих людей и то, как эти слова сказаны, то они не ужасны? Только, разумеется, – добавила она, – на самом деле они действительно ужасны.

– Ой, самые обычные и банальные. Толстая. Старомодно одетая. Скучная. Непривлекательная для мужчин. Унылая на вечеринках. Фригидная. Конечно, это не имеет значения, ведь это ее понятия, а не мои.

Привет! Вы уверены, что этот ресторан вам подходит?! Вот наш список рекомендуемых, гарантированных «Совершенством» рестораторов!

– Я всегда думала, что это нормально, когда ты нравишься такой, какая ты есть.

Я едва не рассмеялась, но в ее глазах читалась такая печаль, и к тому же я задыхалась, так что обошлась без смеха. Вместо этого я ответила:

– Люди, видящие, кто ты на самом деле, любят тебя за то, что ты есть. Я в этом просто уверена.

Она улыбнулась и отвела взгляд, и в тот вечер мы больше не разговаривали.

Глава 6

Ради того, чтобы ограбить королевскую семью. Моей целью являлся алмаз «Куколка», главная деталь ожерелья, созданного в 1912 году для Афише Лакрба, жены Мехмеда Шестого[2], последнего султана Османской империи. После падения монархии драгоценности принялись путешествовать по аукционным домам всего мира. В разное время они принадлежали нефтехимическим магнатам, голливудским старлеткам и жене президента Колумбии, прежде чем, обретя несравненно большую ценность благодаря своей истории, вернулись на Ближний Восток через тетку Лины, Шамму бин Бандар, одну из почти четырех тысяч представителей королевского дома Саудовской Аравии.

Потому что за последние пять лет к ним пытались подобраться три независимые группировки, но безуспешно. Их провалы могли означать либо чрезвычайно сложную задачу, либо наличие покупателя.

В моем положении легко выступать дилетантом в подобных вещах. Для меня кайф сильнее, когда все элементы сложного плана складываются воедино. Повинуясь внезапной прихоти, я однажды украла наручные часы президента Парагвая, но они принесли мне всего двести пятьдесят долларов, и кайф оказался ничтожным по сравнению с тем днем, когда я легко и безупречно увела из казино девяносто восемь тысяч фунтов в результате безукоризненного исполнения прекрасного плана, на разработку которого ушло несколько месяцев. В моей сфере деятельности сам задаешь себе планку.

Шамма бин Бандар собиралась в Дубай на праздничные торжества с создателями «Совершенства», а вместе с ней прибывала и «Куколка».

Лина служила мне своеобразным «пропуском», но пока я кружила вокруг и обхаживала ее, Рейна стала постепенно завладевать моим вниманием, отвлекая от главной цели.

– Мы раньше не встречались, – сказала я Рейне, когда мы в четвертый раз отправились в спортзал побегать. – Меня зовут Рейчел Донован.

– Мы раньше не встречались, – произнесла я, когда мы сели рядом в баре на первом этаже гостиницы, чтобы послушать выступление сирийского фольклорного ансамбля.

– Я член знатной и влиятельной семьи. В некотором роде, – со вздохом пояснила она, когда мы вместе поглощали манго, поданные на колотом льду. – Однако здесь это ровным счетом ничего не значит. Я пытаюсь стать лучше.

– Во всем. Лучше в общении с людьми. Лучше в познании, постижении, выражении себя и в понимании других. Лучше во взглядах, лучше в мыслях, просто… лучше. Ведь это благо – стремиться к лучшему?

Не желаете купить журнал, который может изменить вашу жизнь? Прочтите вдохновляющие истории женщин, обретших свою совершенную жизнь!

– Правда? Не многие его прочли – мне надо вас ценить. В Интернете сразу же просыпается слишком много голосов, и все визжат, визжат, не переставая, так что зачастую трудно быть услышанной. Иногда мне кажется, что мир полон визга.

Я ответила… что-то. Что-то бестолковое, пытаясь подобрать нужные слова, достойные слова, которые подобало бы произнести женщине, евшей манго с Рейной бин Бадр эль-Мустафи, но каким-то образом в процессе нашего разговора я вышла из образа, и осталась лишь Хоуп Арден, которая могла сказать очень мало.

– Какое-то время я думала, что стану сражаться, чтобы обрести свое место, – задумчиво произнесла Рейна, глядя куда-то в пространство. – Но теперь мне просто хочется быть счастливой там, где я есть.

Я скопировала электронную переписку Рейны на свой компьютер, а ее мобильник выбросила в море.

Письма от родителей, беспокоившихся за нее. От пары подруг, надеявшихся, что у нее все хорошо, фотографии счастливых семей, подрастающих детишек. Ну, разве это не прекрасно?

От групп активистов, борющихся за гражданские права, права иммигрантов, за ответственное отношение к окружающей среде, за правовую реформу и т. д.

Пришедшее от «Совершенства» автоматически созданное напоминание гласило:

Мы заметили, что вы отстаете от своего режима по уходу за собой и совершения покупок. За последнюю неделю вы потеряли четыреста баллов. Запомните: совершенство у вас в сознании, так же, как и в теле. Только вы можете сделать выбор стать совершенной. Вот некоторые вдохновляющие истории совершенных людей из числа ста шести, которые помогут вам вернуться на прежний путь.

Ссылка – фотографии, мужчины, женщины. Все красивые, как на подбор. Зубы, волосы, губы, улыбки, торсы, бюсты.

Антонимы слова «фригидный»: дружелюбный, симпатичный, отзывчивый, зажигательный, любвеобильный.

Я до конца прочла все рукописные заметки в ее блокноте.

Лина счастлива. Просто невероятно счастлива. Она тупая, ленивая, избалованная и занудная. Возможно, когда-то она все это знала, а потом нашла способ забыть, что вообще что-то знала. Я думала: наверное, такая уверенность – просто завеса, некая маска, чтобы защититься от собственной печали, но теперь вижу, что поверхность и есть истина, а глубина и есть поверхность.

Вчера я ела одна, но когда взглянула на счет, то увидела, что заказ был на две персоны, и не заплатила.

Сегодня «Совершенство» прислало мне фотографии модели на ее свадьбе, чтобы напомнить, кем бы я могла стать. Трахаясь с парнем, визжит ли она в экстазе, когда он кончает? Или нет? По-моему, я должна думать, что визжит.

Визг сегодня вечером такой громкий. Очень громкий.

Это были ее последние слова. Я сидела у моря и смотрела на волны час, потом другой. Я гадала, было бы ей приятно знать, что кто-то о ней думает. Гадала, была бы она счастлива, зная, что я намеревалась сделать. Я надеялась, что была бы, и после долгих раздумий сожгла ее блокнот, а пепел развеяла по волнам.

Глава 7

Виды завладения чужим имуществом: бандитское нападение на улице, карманная кража, грабительский налет на магазин, угон автотранспортного средства, кража со взломом, мошенничество, взяточничество, подлог, похищение конфиденциальных персональных данных, магазинная кража, укрывательство краденого, растрата, воровство, мародерство, кража, воровство на рабочем месте.

Ни в чем не повинная женщина может совершить actus reus, когда по ошибке возьмет сумочку другой женщины. Виновная женщина обладает mens reus, если сделает это намеренно. В первом случае можно ограничиться гражданско-правовой ответственностью, вот только в обоих случаях дело разбирает уголовный суд.

Отец у меня был полицейским, и как-то раз я побывала с ним в участке. Большинство людей оказывались там за то, что совершили по пьянке, под наркотой или от отчаяния. Один из них, наркодилер, скалился до ушей, когда у него брали отпечатки пальцев, посмеивался над сержантом, называя его «приятель», и сказал:

– Да никуда эти пальчики не уйдут, вот увидишь!

И оказался прав, и помахал рукой, выходя из участка:

На шее у него была золотая цепь, а на ногах – грязные кроссовки.

Единственному вору, которого я видела, было семнадцать, и даже мне, тогда четырнадцатилетней девчонке, он показался совсем мальчишкой. Был он бледен, как полотно, тощ, как жердь, и метался между оцепенением и приступами истерики, как флюгер во время урагана.

То сидит неподвижно, плечи опущены, колени согнуты, мыски сведены внутрь.

То бьется, пинается, извивается, падает на пол, пытается разбить голову о барьер.

Затем визжит, визжит, грязно, грязно ругается, визжит, ни единого нормального слова, только площадная брань, визжит.

Вот совершенно спокоен, молчит как рыба, пристально глядя на запертую дверь.

В тот день отец собирался пойти со мной в кино, но ему пришлось вернуться, чтобы помочь скрутить того парня в камере. Его связали, как кокон, минут на двадцать, потом чуть ослабили путы, опасаясь, как бы он не задохнулся, и отец наконец-то повел меня в кино, но фильм уже начался, а на следующий вечер парня отвезли в больницу – он все-таки разбил себе голову о стену камеры.

– Иногда люди говорят, что это легко, – задумчиво говорил отец, пока мы ехали домой после неудавшегося «выхода в свет», а на коленях у меня лежал наполовину опустошенный пакет с чипсами, купленный мне в качестве компенсации. – Воровать легче, чем работать, легче отпереться, чтобы тебе все сошло с рук. Иногда они правы. Иногда – очень часто – система оказывается просто не приспособленной к тем, кому не остается ничего лучшего. Бросившие работу и наркоманы, те, кому некуда идти. Иногда легче обмануть, потому что жизнь нелегкая. Нужно иметь друзей и семью, близких людей, которым на тебя не наплевать и которые любят тебя, и должна быть надежда, большая надежда на будущее и представление о том, чего ты хочешь. Потому что когда у тебя все это есть, жизнь становится легче – не легкой, а чуть-чуть полегче, и тогда ты видишь, что весь обман – от отчаяния, а отчаиваться очень тяжело.

Я ничего не ответила, все еще дуясь на отца за то, что снова стала жертвой ситуации «слишком много работы» и слишком многих не сдержанных обещаний.

Весь остаток пути до дома он больше не произнес ни слова и даже радио не включил.

Глава 8

На следующий день после смерти Рейны в Дубай прибыла принцесса Шамма бин Бандар с алмазом «Куколка» на шее. Я, уже успев собрать чемодан, наблюдала, как Лина встречала тетушку со свитой у порога гостиницы.

– Дорогая, ты прекрасно выглядишь! – произнесла тетушка скрипучим голосом.

– Я так много хочу тебе рассказать, о Господи, как же тут замечательно, – ответила Лина.

Я немного постояла на солнце, не обращая внимания на такси, которое вызвал портье, чтобы оно отвезло меня в аэропорт.

– Мэм? – обратился он ко мне, а когда я не ответила, повторил: – Мэм? Вам еще нужно такси?

– Нет, благодарю вас, – ответила я и удивилась прозвучавшей в моем голосе уверенности. – Похоже, у меня тут остались кое-какие дела.

С этими словами я подхватила чемодан и зашагала обратно к гостинице.

Я собирала инструментарий для своего преступления.

Служба безопасности может за километр вычислить злоумышленника, однако она так и не запомнила мое лицо, чтобы держать меня в поле зрения. Я выслеживала, вращаясь среди особ королевской крови, пожимая ручки дипломатам и шпионам, и никто не обернулся мне вслед и не приметил меня. Никто меня никогда не примечает.

Пластиковую взрывчатку я достала у бывшего эксперта по взрывному делу, которого выгнали с работы в Катаре после того, как в его смену погибло восемь рабочих.

– Там люди все время погибают, – объяснял он, передавая мне «товар» в мешке, затягивавшемся бечевкой. – Люди дешевле, чем сталь. Кому какое дело? Меня просто-напросто сделали козлом отпущения. Это лицемерие: нашли стрелочника.

Отключение электричества в нужный момент оказалось задачей потруднее, но все же решаемой. Необходимый для такой работы вирус я купила у продавца под ником «БарбиВзорвалаЛуну». Она – я надеялась, что это «она», – без вопросов продала мне то, что нужно, через файлообменную сеть, поскольку, по ее собственному утверждению: «Легавый, вор, шпион или дурак – ты меня никогда не вычислишь».

Я спросила, а что именно приобретаю за свои биткоины?

«Он слизан с разработки ЦРУ, – ответила она. – Его использовали в Иране, чтобы вырубить там ядерную программу, но облажались, и разработка попала в открытый доступ. В ЦРУ сидят одни идиоты. А вот АНБ надо уважать».

Я установила временной код и запустила вирус в ноутбук младшего инженера, который переживал из-за болезненной и, как выяснилось, совершенно беспричинной травмы на любовной почве.

– Моя жена спит с другим мужчиной! – причитал он, пока мы с ним ели суши и запивали их зеленым чаем в японском кафе со стенами, украшенными изображениями розовых котят с выпученными глазами. – Она это отрицает, а я говорю ей, что прощу ее, если она признается, но она не признается, и я никогда не прощу ее, никогда, до самого смертного часа.

Я улыбнулась, проведя суши по соевому соусу. «Никогда не макайте суши в соус!» – как-то раз накричал на меня шеф-повар за подобное прегрешение, но официантка извинилась от его имени, объяснив, что тем утром издох его любимый тритон, а повар – человек очень эмоциональный. Прекрасно его понимаю, ответила я. Это же катастрофа, когда теряешь любимого тритона.

– Конечно же, я не могу найти никаких доказательств ее измены, – вздыхал мой почти наверняка не рогоносный младший инженер. – Но это лишь доказывает, насколько хитроумно она все скрывает!

Я запустила вирус в его ноутбук, пока он ходил отливать, а на следующий день он, сам того не желая и не ведая, загрузил его в компьютеры подстанции, где работал, вместе со своими учетными ведомостями и циклом графоманских стишков о страстях презренных любовных утех.

Глава 9

Криминальный профессионализм – это нечто большее, чем постоянная тренировка или хитрые уловки.

Не кради во гневе, а все же Рейна умерла, и «Куколка» прибыла в Дубай, а поэтому…

Дыши глубже. Считай каждый вздох. Раз – вдох, два – выдох.

Кровяное давление: сто восемнадцать на семьдесят шесть. Систолическое / диастолическое. В 1615 году врач по имени Уильям Гарвей опубликовал трактат «О движении сердца и крови у животных». Китайцы и индийцы, возможно, и опередили его, но лишь в 1818 году Самуэль Зигфрид Карл Риттер фон Баш изобрел сфигмоманометр, или прибор для измерения давления.

В мире нет ничего, что может меня превзойти, кроме меня самой.

В понедельник я оказалась незнакомкой, которую Лина встретила у бассейна. Во вторник оказалась незнакомкой в спа-салоне. В среду – незнакомкой, подошедшей к ней во время ужина. Я украла мобильный телефон Лины, скопировала оттуда всю информацию и подцепила ее сим-карту к своей. На «Совершенстве» она набрала шестьсот тридцать четыре тысячи баллов.

Теперь вы ощутите радость, которая может исходить лишь от осознания того, что вы приближаетесь к пику своего потенциала. Ваши цели – не мечты, а истина, которую вы можете, должны и обязательно обретете, чтобы стать совершенной, истинной вами!

Поверить не могу, что Рейна такое с нами сотворила! С чего бы ей быть такой тупой?

После двадцати минут «разлуки» со своим телефоном Лина начала паниковать. Я вернула аппарат одному из охранников, который заподозрил было во мне злоумышленницу, но я уже исчезла, и он все забыл.

Я не невидимка, это скорее постоянное мерцание восприятия.

– У нас у всех есть «Совершенство»! – прошептала мне на ухо Сюзи, Сэнди, Софи или что-то в этом роде, когда мы сидели в кабинете ароматерапии. – Даже у принцесс! Сама я из Огемы, штат Висконсин. Мой папаша торговал подержанной бытовой техникой и кухонной утварью прямо из своего гаража, но теперь-то я здесь и ужинаю с особами королевских кровей, однако это не надо особо брать в голову, потому что они же просто люди, честное слово, хотя и мусульмане!

А когда она от неожиданного удара и ярости раскрыла рот, я вышла из кабинета ароматерапии и плюхнулась в прохладный бассейн. В голове у меня бухало от перепада температур, пока я досчитала до пятидесяти, потом вынырнула и подышала, после чего снова погрузилась, считая от пятидесяти до нуля.

Утрата профессионализма, это непростительно при походе на «дело». Я смотрела, как покрываюсь гусиной кожей от холодной воды, почувствовала давление на носовую перегородку и как следует выругала себя.

Я всегда держала себя в руках, при любых обстоятельствах. Дисциплина во всем.

Когда я вернулась в кабинет ароматерапии, Сюзи-Сэнди по-прежнему лежала там на белой простыне. При моем появлении она открыла один глаз и, не увидев угрозы, снова его закрыла.

– Привет! – сказала я, присаживаясь на скамейку напротив нее. – Меня зовут Рейчел, я только что приехала. А вас как зовут?

Вечером я в шестнадцатый раз познакомилась с Линой и, уже имея некоторый опыт, начала со слов:

Ранее я говорила: Мне очень интересно в вашем поразительном городе. Я работаю в сфере финансов. Меня заинтересовало «Совершенство». Я пишу статью о женщинах Дубая. Я знала Рейну, примите мои соболезнования.

Ни одна из этих фраз не сработала, хотя при упоминании о «Совершенстве» мне удалось подобраться ближе всего. Иногда истина состоит в том, что самый успешный путь – самый тривиальный, и поэтому:

Болтая с ней, я опускаю голову, чтобы глаза смотрели вверх и казались больше, круглее и привлекательнее. Животные распознают животных. Мои украшения, мое платье, мое тело говорят за меня, за женщину с почти такой же темной кожей, как у матери, овеянную дивными духами, дивно подходящими для дивного вечера у моря. Самое главное – первые впечатления, особенно когда они – единственное, на что тебе приходится опираться.

Я – морщинки в уголках глаз, собравшиеся там от восторга. Я – та женщина, которую она хочет во мне видеть.

– Просто обожаю моду, – пролепетала я блестящими губами. – Вы здесь – самая стильная женщина года.

Аль-Мактум, правящая династия Дубая, потомки клана аль-фалахи, входящего в племенную федерацию Бени Йас.

– Вы просто восхитительны! – воскликнула Лина. – Вы именно тот человек, с которым мне хотелось бы познакомиться.

Однажды выбрав жертву, не выпускай ее из виду. Именно тогда люди больше меня не замечают, а потом забывают.

Я держалась поближе к Лине, фланировала с ее свитой, смеялась над ее шутками, делилась своим мнением о моде, знаменитостях и путешествиях.

– Прекрасные люди, прекрасная одежда, прекрасные слова, прекрасный праздник! – воскликнула она, и все стоявшие вокруг нее рассмеялись.

– Я из компании «Прометей», – объяснил мужчина в белом с золотом костюме а-ля Неру, держа в руке коктейль со льдом. – Мы очень хотим, чтобы «Совершенство» стало полезным людям, чтобы оно помогало им жить лучше. Любой может стать совершенным, если ему в этом помогут!

Я улыбнулась, рассмеялась и подумала о другой доктрине праведности, изложенной давным-давно умершим индийским принцем. Праведные взгляды, праведная мудрость, праведная речь, праведное поведение, праведный труд, праведное усердие, праведная осознанность, праведная сосредоточенность. Путь о восьми нравственных столпах. Samyanc на санскрите: правота, обозначающая завершенность, целостность, связность. (Тоже можно использовать для выражения понятия «совершенство».)

Мы вместе с Линой совершали плавные круги по залу, огражденному золотой решетчатой сеткой, с мраморными полами, убранному живыми цветами – орхидеями и сиренью с вкраплениями белого. Вечер в самом разгаре, едва ли увидишь головной платок, мужчины свободно общаются с женщинами, баннер на одной из стен, гласящий «Будущее – совершенно». Официанты – индийцы и бангладешцы, привезенные из спрятанных в пустыне трудовых лагерей. Экспатрианты повсюду.

Раньше я специализировался на государственных облигациях, но теперь перешел на глобальные фьючерсы…

Почему они называют это налоговой гаванью? В том смысле, что неужели не понятно, как пресса отреагирует на подобные слова?

…Нефть – это слишком кратковременно. Разумеется, сейчас это большие деньги, но я хочу, чтобы мои дети получали доход от прав на цифровые технологии.

Население Объединенных Арабских Эмиратов примерно на семьдесят пять – восемьдесят пять процентов состоит из экспатов. Что такое большое количество иностранцев привносит в общество? «Вольво» в Абу-Даби, «Макдоналдс» – вечерний выход в свет? Или же культура берет реванш, восхваляя древние ценности: поэзию Дуаль-Румма, музыку Умм Кульсум, слова «Хадиса», традиции обитателей песков?

Возможно, понемногу и того, и другого. Песни Умм Кульсум, переделанные в стиле Бейонсе.

Я взглянула и увидела ожерелье, для похищения которого и проделала весь этот путь, увидела его не в защитном контейнере с датчиками давления, движения и температуры, а на шее у Шаммы бин Бандар, которая на моих глазах целовала в щеку мужчину в дорогом черном костюме, поздравляя его с успехом в столь трудной работе. Здесь, сегодня вечером, «Куколка» используется по своему прямому назначению: тщеславие делает людей уязвимыми.

– Я только что начала процедуры! – воскликнула женщина на пятнадцатисантиметровых каблуках. Щиколотки у нее невероятно тонкие, на икрах просвечивают еле видимые серебристые линии в местах хирургических надрезов, заметные лишь в прямых лучах света. – Это невероятно, просто невероятно, они изменили мое видение мира!

На ней откровенное платье на тонких бретелях. У мужчины, с которым она говорила, на голове белая куфия, перехваченная золотым обручем, просторная белая кандура, элегантная черная бородка клинышком и положенный по протоколу кинжал, украшенный рубинами. Судя по их виду, общение должно было обернуться для обоих невероятной трудностью, однако он воскликнул:

– Моя первая процедура была просто потрясающей! После нее за мной заехал водитель, и я впервые увидел его. Не просто его, но его.

Я двинулась дальше. Описывая круги и считая.

Украсть драгоценности у человека для меня гораздо легче, чем выкрасть их из хранилища. Меня зафиксируют и запомнят камеры видеонаблюдения, для вскрытия хранилища понадобятся специалисты, для обмана датчиков движения потребуются дополнительные инструменты. Я не могу ввязываться в долгосрочную аферу, а должна дождаться возможности нанести удар одна, без помощи кого-либо, идя на риск, на который никогда не решатся те, кто боится, что их лица опознают.

Считаю охрану в «дежурных» черных костюмах – одиннадцать человек – плюс более светски одетые агенты, смешавшиеся с толпой гостей: я подмечаю четверых.

Считаю иорданских шейхов в белых одеяниях, саудовских принцев в дорогих шелковых костюмах, американских дипломатов из посольства с расплывающимися под мышками пятнами пота, китайских инвесторов, делающих селфи на фоне искусственного водопада в бальном зале и улыбающихся в объективы на конце специального селфи-штатива.

Считаю женщин, которые предпочли бы не присутствовать здесь, с улыбающимися губами и серьезными взглядами. Считаю наручные часы, которые стоят больше годовой зарплаты официантов, завидующих их владельцам, и сколько раз я слышу произнесенное вслух слово «справедливость». (Тридцать девять.)

Считаю шаги, отделяющие меня от принцессы Шаммы и драгоценностей в два миллиона двести тысяч долларов у нее на шее. Мой интерес к Лине иссяк, поскольку она уже провела меня на прием да к тому же успела хорошенько набраться. А вот ее тетя – нет.

Я считаю секунды, выдвигаюсь на оптимальную позицию для броска, чуть расслабляю ноги в нелепых туфлях на высоких каблуках, которые в решающий момент станут лишь помехой.

Женщина говорит по-английски с чуть заметным американским акцентом, являющимся порождением глобализации. Я удивленно глазею на нее, рассматривая ее платье с высоким воротом в китайском стиле, украшенное серебристыми драконами на черном фоне. Ее черные волосы, небрежно собранные в хвост, что свидетельствует о том, что прическа стоила кучу денег. Ее серебряный браслет и серьги, черную тушь для ресниц, осторожную улыбку. Темные полукружья у глаз делают их глубже, чем они есть на самом деле. Свисающие вниз серьги делают шею длиннее. После обильных вечерних возлияний женщина превратится в бледное крохотное создание, но сейчас, в этом зале, она прямо лунный свет на каблуках.

– Вы одна? – спросила она. – Вы кого-нибудь знаете?

Первая мысль: она из службы безопасности? Зачем еще кому-то достаточно долго наблюдать за мной, чтобы убедиться, что я одна, не забыв при этом о моем существовании? Однако она остается на достаточном расстоянии, чтобы разговаривать и не вторгаться при этом в чужое личное пространство, вежливо улыбается, чуть склонив голову набок.

– Я… нет, – промямлила я. – Я никого не знаю.

Ложь, быстрая и непринужденная. Я здесь для продвижения британских ценностей. Распространяю по миру творчество Шекспира, историю крикета, воспоминания о колониализме и вкус рыбы с жареной картошкой. Я воплощенный симптом доброй воли. Я – приложение к национальному высокомерию. Кто знает?

Женщина, продолжая улыбаться, ничего не сказала.

– А вы чем занимаетесь? – выпалила я, чтобы заполнить паузу.

Впервые уголок ее рта подергивается, что можно принять за улыбку.

– Все мысли представляют собой обратную связь и ассоциации. Сталкиваясь с возрастающими социальными стрессами, тело реагирует так же, как на любую тревогу. Капилляры сужаются, пульс и дыхание учащаются, температура кожи повышается, мышцы напрягаются. С данного момента социального неприятия проводящие цепочки в мозгу усиливаются, дабы укрепить связь между социализацией и беспокойством. Развивается серия посылов, приводящих к восприятию социальных систем как угроз, что вызывает реакцию тревожности. Все мысли представляют собой обратную связь: иногда она становится слишком громкой и явной. А вы из ста шести?

Чуть заметная вспышка удивления, затем вопрос:

– Он собирается создать версию, продвигающую исламские ценности. Пятьдесят тысяч баллов за совершение хаджа, пять тысяч баллов за каждое прямое благотворительное пожертвование и так далее. Я сказала, что не уверена, что Аллах действует так же, через бонусные алгоритмы и ваучеры на шопинг, однако вот… – Легкий взмах рукой ладонью вверх, словно она хочет оторвать зал от фундамента и исследовать его. – И возникнет впечатление, что все идет… очень хорошо.

Судя по всему, в свое время она знала, что значит «очень хорошо», но, похоже, нынешние времена корректируют прежнее значение.

Я открыла рот, чтобы сказать: о, как же это увлекательно – но времени уже не осталось. Вирус, девять дней назад запущенный на электрическую подстанцию, оживает точно в срок и отключает в Дубае примерно тридцать процентов электроснабжения.

Лампы мигают, затем тускнеют, после чего загораются по-прежнему, когда аварийный генератор гостиницы подключается и восстанавливает положение. Музыка на мгновение умолкает, затем звучит снова, голоса понижаются до шепота, после чего их гул возобновляется с прежней силой. Женщина быстро смотрит на потолок, затем глядит в окна, туда, где за чертой воды, на берегу погасли узоры огней.

Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь…

– Это на подстанции, – задумчиво произнесла она. – Наверное, просто какой-то сбой.

– У моей подруги было «Совершенство», – сказала я. – В то время я не думала, что она несчастна.

– Извините, – ответила женщина. – Как ее звали?

…Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать…

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь еще, что-то банальное, но вместо этого обнаружила, что протягиваю ей руку, которую она пожала.

– Филипа, – представилась она. – А вы гораздо интереснее, чем пытаетесь выглядеть.

– А вы – совсем другая, чем думают о вас люди?

Она втянула нижнюю губу, подняла взгляд к потолку, словно выискивая яркую шелковую нить среди переплетений паутины.

До тетушки Лины – семь шагов, застежка у нее на шее несложная. Я тут недавно ночью три часа тренировалась на таком же замочке с закрытыми глазами. Между мной и целью – три человека, теперь – четыре, движение людей по залу играет против меня.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь значительное, однако в переплетении служебных коридоров и не очень надежно запертых дверей в подвалах отеля наконец-то взрывается мой небольшой кусочек пластита.

Взрыв не потряс здание, его энергии хватило как раз на то, чтобы разорвать кабели, к которым была присоединена взрывчатка. Мгновенно наступила темнота, как хватающие за горло руки. Пройдет всего несколько секунд, прежде чем кто-то заподозрит неладное, несколько минут – прежде чем инженеры обнаружат неисправность. Генераторы, когда я осматривала их во время ночных прогулок в одежде уборщицы, оказались сконструированными так, чтобы выдержать землетрясения и ураганы. Отремонтировать их будет нетрудно.

Вялая реакция в зале – вздохи и аханья, но никакого визга или паники. Отключения электричества случаются, всякое в жизни бывает.

Я поворачиваюсь, выставив перед собой руки, пока глаза привыкают к темноте, и иду на ощупь между шелком и бархатом, мимо кружев и жемчугов, и считаю шаги: пять, шесть, семь. Я не спешу, пока не провожу рукой по чьей-то талии и не слышу легкий вдох находящегося прямо передо мной незнакомого человека.

– Принцесса Шамма? – спрашиваю я по-арабски с унаследованным от матери выговором.

Одну руку я кладу ей на запястье, крепко его сжимаю, а другой рукой легонько сдергиваю ожерелье у нее с шеи. Непринужденным, тщательно отработанным движением. Она удивлена, но лишь неожиданным прикосновением к своей руке. Глаз всегда следует движению большего по размеру объекта, тело всегда реагирует на более сильное ощущение – это известно любому фокуснику.

Я стянула бриллианты, отпустила ее запястье и ушла прочь.

Прошло целых сорок семь секунд, прежде чем тетушка Лины принялась истошно визжать.

Глава 10

У меня были друзья, семья, учителя и домашние задания.

В школе я училась не очень хорошо, и это было нормально.

С таким отношением ты никогда ничего не достигнешь, заметил учитель географии.

Это ведь не твой предмет, так? – вторил ему математик.

Как-то раз, на уроке английского нам сказали, что мы должны минуту говорить на случайную тему. Вышедшая передо мной девочка, Эмма Аккрингтон, вытащила из шляпы на учительском столе бумажку с фразой «офисы с открытой планировкой».

– Я не знаю, что это такое, – принялась объяснять она, мучительно ломая пальчики перед жадно уставившимся на нее классом. – По-моему, это что-то типа офиса, ну, знаете, на открытом воздухе и все такое. Типа того, что все могут выйти на улицу, и там как бы есть животные, да? Ну, типа цыплят, коров и всего такого?

Все засмеялись, и она тоже, понимая абсурдность сказанного, а когда учительница вызвала меня выступать следующей, я все еще смеялась, а после не смогла и слова сказать на свою тему – выгул собак – из-за катившихся по лицу слез.

Повеселилась? – спросила учительница, велев мне остаться после уроков. А ты надеешься когда-нибудь совершить что-то достойное?

Достойность: нечто, передающее качественное состояние желательности или ценности.

Достойный: обладающий свойствами, заслуживающими действия или внимания.

Характеризуемый добрыми намерениями, но не располагающий к веселью.

Человек, знаменитый в определенных кругах или сфере деятельности.

Синонимы: добродетельный, хороший, этичный, высокопринципиальный, благонамеренный, благородный, праведный, уважаемый, сознательный, заслуживающий доверия, надежный, образцовый.

Мне было пятнадцать лет, и когда я шла домой серыми зимними сумерками, то поняла, что недостойна ничего на свете.

Когда родителям пришел мой школьный табель, отец молчал. Я ждала, что он начнет орать, но он не стал. Мама же кричала на меня до слез. Кожа у нее была темная, цвета жженого красного дерева, уже поседевшие на висках волосы коротко острижены «под мальчика». Она надевала фартук с узором из морковок и цветной капусты, когда готовила, занимаясь этим пять вечеров в неделю, если только отцу не выпадала ночная смена, и тогда он стоял у плиты, прежде чем отправиться на службу. Когда мне было десять лет, мама сказала:

И я поняла, что на эту тему лучше вообще не спорить. Моя мама, Ньяринг Эйн-Арден, координировала обслуживание посетителей в управлении по найму государственного жилья и прекрасно готовила, хотя больше всего на свете обожала сардины.

– Это же чудесно! – восклицала она. – Это же рыба в банке всего за шестнадцать пенсов!

Отец говорил, что познакомился с мамой на общественном мероприятии в нашем районе.

Я не обращала на это внимания, как на глупую шутку взрослых, пока как-то раз моя тетя Кэрол не прошептала мне на ухо:

– Твоя мама прошла пешком весь Судан и Египет, потом дошла до Стамбула, откуда добралась сюда в кузове грузовика, а потом получила работу сортировщицы в гостиничной прачечной, но кончилось все тем, что ей пришлось просить милостыню, после того как ей сказали, что не могут платить иммигрантам минимальную зарплату. Твой отец подобрал ее, отправил на ночь в камеру, дал ей чашку чая и какую-то разогретую в микроволновке еду. Три года спустя она заведовала приемной в управлении по найму государственного жилья в центре города, а отец тогда только что получил сержанта. Он забыл о ней, но она о нем не забыла, это не в ее характере, и поэтому ему крупно повезло.

В тот год, когда я родилась, мамина сестра, оставшаяся в Судане, тоже родила ребенка и назвала его Сорроу[3]. Моя мама, ничего не зная об этом, даже не ведая, что ее сестра жива, назвала меня Хоуп. Их семья принадлежала к племени Неур, но чтобы они сумели пробиться в жизни, мой дед настоял, чтобы все члены семьи выучили арабский в надежде на то, что когда-нибудь им удастся поступить на государственную службу. В поступлении туда им отказали, но мама пела мне колыбельные по-арабски, и ругалась по-арабски, и расхаживала по комнате, выговаривая мне слова сперва по-арабски, а затем по-английски:

– Ты станешь говорить на разных языках и получишь возможности, которые мне и не снились!

Ребенком я воспринимала подобные слова как порицание. Ей возможностей не выпало, и теперь она заставляла меня, свою дочь, жить той жизнью, прожить которую не смогла. Лишь после того, как я сама лишилась семьи, я наконец-то поняла, что она пыталась сказать.

– Для полицейского жениться на иммигрантке, особенно в то время, – задумчиво протянула тетя, – это о многом говорит касательно их любви. Однако твой отец всегда в первую очередь был хорошим человеком, а уже во вторую – полицейским. Вот почему он так медленно продвигался по службе. А твоя мама… она всегда верила в людей. Вот почему и назвала тебя Хоуп.

Глава 11

Я не сразу покидаю гостиницу, а выжидаю. Исчезни я тотчас, кто-нибудь, набравшись терпения, мог бы просмотреть записи с камер наблюдения и сравнить, кто находился в зале, когда выключилось электричество, и кого там не оказалось, когда оно снова включилось. Сравнение выявило бы мое лицо.

У большинства полицейских служб не хватает времени, а время – деньги. Но полицией Дубая командует принц такой-то, являющийся родственником принцу сякому-то, и в то время как мелкая кража, потасовка, небольшое домашнее или сексуальное насилие могут пройти незамеченными из-за недостатка времени или желания ими заниматься, никто не смеет и пальцем тронуть члена королевской семьи.

Бриллианты я положила в пластиковый пакетик и засунула его в бачок третьей кабины женского туалета на первом этаже. В голливудских криминальных картинах нескладный недотепа и его милый ребеночек случайно натолкнулись бы на украденные мной вещи. Следуют дежурные шуточки, обретается прежняя любовь, а я оказываюсь негодяйкой, возможно, роковой женщиной, поскольку для меня сюжетно невозможно быть никем иным, кроме как сексуальной хищницей или же вдохновительницей преступления.

К тому же, когда прибывает полиция, она сразу приступает к допросам гостиничного персонала, бесцеремонно хватая взрослых мужчин за шиворот, крича во все горло в лицо горничным-филиппинкам, а тем временем экспаты и высокопоставленные гости смешиваются друг с другом, шокированные и возбужденные, поскольку это самое захватывающее событие за долгое время, и еще многие годы они станут мусолить его за ужином.

Мужчина в вестибюле что-то ревет в телефон. Позади него стоит женщина, одетая во все черное, и наблюдает за происходящим с каменным выражением лица.

– На моем банкете, чтоб тебя! – визжит он в аппарат. – На моем банкете сперли ее бриллианты! Ты знаешь, что это для нас значит, ты знаешь, сколько мы потеряли?..

Двери лифта закрываются, скрывая его от моих глаз и обрывая истошные крики.

У себя в спальне я ложусь, спина прямая, руки на груди.

Гляди на пляшущее на потолке отражение воды.

Глава 12

Меня забыли, когда мне было шестнадцать лет.

Родители меня любили, в этом не было ни малейшего сомнения. Но когда у меня родилась сестренка, она нуждалась в почти постоянном внимании. Крошка Грейси, которая в четыре года заразилась в детском садике корью от ребенка, чья мамаша считала, что прививки – это яд.

– Вот видите?! – орала она, когда мою сестренку с температурой сорок один увезла неотложка. – Ей сделали прививку, и что, помогла она ей?

Мне казалось, мама вот-вот ее ударит. Потом отец повез меня домой, а мама осталась дежурить в палате интенсивной терапии. Он едва не сбил велосипедиста, и нам пришлось минут десять подождать на полосе для общественного транспорта, пока отец отдышится и придет в себя.

Для диагностики кори врачей учат трем «К»: кашель, конъюнктивит и катар носа (для нас с вами – заложенный нос). Можно добавить еще одно «К» – коревую сыпь слизистых. Белесые очаги поражения на слизистой оболочке щек. Они появляются в виде маленьких белых точек, похожих на крупинки соли, на внутренних сторонах щек рядом с коренными зубами. Раннее их обнаружение может привести к быстрому диагностированию до того, как начнется общая интоксикация. Мы не смогли их быстро распознать, мы не знали, где искать.

При сорока двух градусах организм начинает разрушаться. Мне разрешили не ходить в школу, и я впервые не радовалась этому, потому что все тело у Грейси покрылось сыпью.

Прошло пятнадцать дней, прежде чем мою сестренку выписали домой. Через девять месяцев стало очевидно, что она получила поражение мозга. Мамаша непривитого ребенка пришла к нам через три дня после того, как мы забрали Грейси из детского садика. Она стояла на пороге, небольшого роста женщина в цветастом шарфе, и о чем-то тихо говорила с мамой. В конце разговора она заплакала, и мама тоже, хотя никто из них ни разу не повысил голоса. Больше я эту женщину никогда не видела.

По-моему, это началось именно тогда, в месяцы и годы, последовавшие за корью у Грейси.

Медленно, частичка за частичкой, я начала умаляться и исчезать, а мир стал забывать меня.

Глава 13

Спустя тринадцать часов после того, как я спрятала бриллианты в женском туалете, я вытащила их из бачка и выехала из гостиницы.

Автобус «Дубай – Маскат» представлял собой изящный пассажирский лайнер на колесах с кондиционером, двигавшийся с неизменно высокой скоростью посередине огромного пустынного шоссе в течение шести с половиной часов, два из которых ушли на перипетии пересечения границ. Эмиратские чиновники мельком взглянули на мой американский паспорт и не проявили ко мне ни малейшего интереса. А направлявшиеся в Оман индийцы и пакистанцы подвергались многочасовым досмотрам и опросам.

– Так каждый раз случается, – сказала женщина рядом со мной, деловито щелкавшая подсолнечные семечки, пока мы сидели на чемоданах у небольшого здания таможни. Она сплевывала шелуху в сторону и улыбалась мне редкозубой улыбкой. – Вам повезло, вы из богатой страны. Никому нет дела до того, чем заняты богатые. Анекдот хотите?

Она снова широко улыбнулась мне улыбкой «кошмар дантиста» и с жутким акцентом произнесла, растягивая слова:

– А дельфины что-нибудь когда-нибудь делают случайно? Нет! Они все делают с умыслом!

После чего смеялась, пока у нее по щекам не потекли слезы.

Автобус петлял по горному серпантину, по ничьей земле с пустыми дорогами перед границей с Оманом, где мы выставили свой багаж для досмотра. Никто не удосужился открыть пузырек с лосьоном от загара, где были аккуратно спрятаны бриллианты, натасканные на наркотики собаки не обнаружили ничего интересного, обнюхивая выстроившихся в шеренгу пассажиров. Офис оманской иммиграционной службы располагался в псевдоарабском здании, своей архитектурой обязанном больше Диснею, нежели Синан-паше.

Он неприязненно скривил губы. Хотя я и была одинокой женщиной, но путешествовала общественным транспортом, и поэтому, не найдя достойных дипломатических причин для отказа, он выдал мне визу.

Какое-то время я считала машины, затем считала кусты, а когда считать оказалось нечего, смотрела на песок и гадала, сколько же песчинок уносило в море каждый год, и можно ли из них выстроить пирамиду. Побережье Омана было перекопано и засажено жаростойкими темно-зелеными деревьями и полями чахлой, выгоревшей на солнце травы, но песок наползал на пороги домов в стоявших вдоль дороги городишках.

• Гостеприимный: заваленные мясом полки, улыбки на каждом шагу, слова «вы должны познакомиться с моей мамой», сказанные с искренней радостью.

• Жаркий: ветерок с моря, кажется, отскакивает от суши, а пустынный суховей обжигает спину.

• Разделенный: не столько город, сколько несколько городков, соединенных между собой забитыми транспортом дорогами, ведущими через горные перевалы.

• Единообразный: каждая улица должна соответствовать определенному стилю, каждое офисное здание выстроено по строгим архитектурным канонам.

Старый и новый: древние гобелены внизу, кондиционеры наверху. Голые ноги, покрытые головы. Окна с мавританским лиственным орнаментом, украшенные куполами крыши, город одновременно полный очарования и абсурда.

В Маскате названий улиц почти не существовало. Гостиница, в которой я остановилась, обозначала свой адрес как «четвертое здание после корабельного монумента на левой стороне лицом к морю», прежде чем определить более широкие границы района и округа.

Я сидела на балконе, глядя на океан, и пила кофе по-турецки, то и дело чувствуя на зубах крупные частички кофейной гущи. Эту гостиницу я выбрала не сразу, но здесь не Дубай: не везде поселят незамужнюю женщину, к тому же путешествующую одну.

В этом небольшом уделе тишины, отгородившемся от остального мира, я включила телевизор и посмотрела новости. На нескольких каналах об ограблении в Дубае упоминалось лишь мельком: полиция была уверена в скором успехе своего расследования. Подробности почти не подавались, даже Интернет, казалось, как-то глухо откликнулся на это дело. Лишь один фрагмент представлял хоть какой-то интерес – интервью с человеком по имени Рэйф Перейра-Конрой (генеральным директором «Прометея»), который повернулся лицом в камеру и заявил: «Мы как личное оскорбление воспринимаем данное нападение на наших друзей и великодушных хозяев и сделаем все, что в наших силах, способствуя тому, чтобы злоумышленник оказался в руках правосудия».

Я внимательно изучила его лицо и не нашла в нем ничего примечательного. Потом выключила телевизор.

Пройдя в ванную, я отмыла алмазы от лосьона от загара, затем разложила их на белой простыне, положила рядом бумажку с написанными на ней датой и временем, затем все это сфотографировала и отправилась продавать украденный «товар».

В интернет-кафе в Маскате я подключила свой ноутбук к висевшей на стене розетке локальной сети, загрузила фотографию бриллиантов на свой компьютер и прикрепила картинку к объявлению, поданному с помощью «луковой маршрутизации»:

Продаются: алмаз «Куколка» и прочие, оценочная стоимость 2,2 миллиона долларов. Рассматриваются все предложения свыше 450 000 долларов.

Я зарегистрировалась под ником «_why» и, закончив работу, снова закрыла ноутбук, сунула его в сумку и отправилась на поиски общества.

Глава 14

Сбыть краденое гораздо важнее, чем совершить саму кражу.

DVD-плееры, часы, телефоны, фамильные ценности, разномастные изделия из золота и серебра – владелец ломбарда примет их, но за ничтожную цену. Во Флориде судья постановил, что ломбардам необязательно возвращать украденные предметы, если есть вероятность фигурировать как сторона в гражданском деле. Преступность возросла так же, как и количество ломбардов.

– Существует ли связь между бедностью, преступностью и ломбардами? – спросила журналистка из Майами, откомандированная написать об этом статью из серии публикаций о деградирующей Америке.

– Мэм, – ответил местный шериф, – вы гадите там, где едите?

В Британии подобное замечание могли бы расценить как оскорбление, чреватое увольнением с должности. Публичное выражение личного мнения, не говоря уже об отсылке к физиологическим отправлениям, не относится к поступкам правящих классов. В Штатах подобная яркая образность скорее обнадеживает, причем обнадеживает почти так же, как вид шерифа, патрулирующего ваш район с автоматом Калашникова. При условии, разумеется, что район ваш населен относящимися к среднему классу белыми.

– Вы гадите там, где едите? – усмехнулся профессор Нью-Йоркского университета, которого я умаслила восхитительным рагу из курицы по-китайски и концертом из произведений Эдуарда Элгара в обмен на его знания по криминологии. – Состоят ли экскременты из сложных биоуглеродистых соединений? Является ли природа чудом? До конца ли понято человеческое тело? А общество? А люди? Является ли чрезмерное упрощение укоренившихся социально-экономических проблем причиной всех бед нашей поляризованной страны? Черт подери, да! – Он ликующе захихикал над этим своим откровением, после чего отправил в рот очередную порцию лапши. – Вы знаете, почему у специалистов нет простых ответов? Потому что специалист и есть тот субъект, которому известно, насколько сложны сами вопросы.

Позже – когда он протрезвел – я расспросила его о том, что мне действительно хотелось разузнать. Об организованной преступности. Об Интерполе. О законах, цифровых отпечатках и зонах покрытия. Обо всем, о чем хотел бы расспросить подающий надежды студент-криминолог. И почему бы обо всем этом мне не рассказать? Он же знал меня в лицо, а ни один преступник не решился бы действовать столь безрассудно.

– Их передают курьеру, – объяснял мне бывший медвежатник из Хорватии, перековавшийся в правоохранителя и за определенное вознаграждение делившийся «опытом» с полицией, некоторыми университетами и, как он прошептал мне на ухо, когда мы сидели на берегу Адриатического моря, «кое-какими спецслужбами, но только не с российскими и не с израильскими, никогда в жизни. Мамой клянусь».

Его «консультация» обошлась мне в пять тысяч евро плюс бутылка шампанского, и теперь он залпом допил бокал, когда за спинами у нас садилось солнце, расцвечивая насыщенное морской влагой небо розовыми облачками.

– Я никогда бы не подался в курьеры. Тот никогда не знает, во что может влипнуть. Полиция – не проблема, главное – ребята со второй стороны сделки, в том смысле, что они могут оказаться вообще кем угодно. Но рискует всегда именно курьер, слава богу, историй об этом достаточно. Покажи мне милого парня, а потом положи перед ним бриллиант в десять карат – и увидишь чудовище. Как-то так. – Легкий щелчок пальцами, глоток шампанского, солнечные лучи, дробящиеся в гранях бокала. – Знаешь, в чем разница между профессиональным вором и дилетантом?

– Профессионал знает, когда вовремя выйти из дела. Слишком заманчивая сделка, слишком прочный сейф, слишком активная полиция. Ну и ладно. Сокращай убытки и руби концы. Это всего лишь поганые деньги, ты понимаешь, о чем я?

– Тебе платят. Может, от пяти до десяти процентов, если повезет. Самое большее, что я когда-либо получал – двадцать процентов от стоимости бриллианта, но то был случай уникальный, такое раз в жизни случается, больше никогда. Но тот, к кому попадает алмаз, должен «отмыть» продукт. Поэтому он отправляет его в Индию или в Африку. Может, в Мозамбик, а может, в Зимбабве? Там у них задействована такая штука под названием «Кимберлийский процесс». Он призван защищать тех, кто добывает алмазы, и все такое, но главный его результат – это куча бумажек. Так что нужно тесать или гранить алмазы один раз, два, может, десять или двадцать раз – в зависимости от поставленной цели. И пока ты там, ты получаешь прекрасный новенький сертификат, удостоверяющий, что этот камушек – чистенький, такой-то воды и все прочее. Потом ты переправляешь его в Америку, Китай или Бразилию и продаешь за цену меньше прежней. Но ты знаешь, что это издержки, и бизнес того стоит.

– Конечно, разумеется. Нужно доверять курьеру, который должен доверять покупателю, который должен доверять тем, кому он продает. Все упирается в доверие, а как же без этого? Если доверие нарушаешь или утрачиваешь, то оказываешься в тюрьме, в могиле или на тюремном кладбище, так что нужно доверять, чтобы выжить, и все будет в порядке.

Я улыбнулась и налила ему еще один бокал шампанского.

Доверие: вера в то, что некто является надежным, честным, правдивым и порядочным субъектом.

Подобная вера формируется с течением времени, однако никто в мире не помнит меня достаточно долго, чтобы мне доверять. Так что я все делала сама и в одиночку.

Глава 15

Я хотела продать алмазы, знала, что где-то есть покупатели, целый рынок желающих купить их у меня.

Оказавшись на форуме, я обнаружила восемьдесят семь различных откликов на свое объявление.

Из них пятьдесят один представлял собой чепуху, не стоящую даже времени на ответ, начиная от банальных оскорблений и заканчивая явными фейками. Оставалось тридцать шесть контактов, более-менее годившихся для рассмотрения.

Я сразу же отбросила первые десять и последние десять. От одного предложения в два миллиона долларов просто разило страховой компанией или спецслужбой, а второе по привлекательности (миллион восемьдесят тысяч) сопровождалось словами: Можете довериться нам в защите вашей анонимности.

Я никому не доверяла, и никто, на кого стоило бы потратить время, больше ничего из меня не вытянет.

Я обратила внимание на более убедительные предложения, находившиеся в диапазоне от шестисот пятидесяти до девятисот тысяч долларов в различных валютах. Два предлагали оплату в биткоинах, что представлялось довольно привлекательным, но одно включало требование отправить бриллианты в Южную Африку, а на подобный риск мне идти не хотелось.

Из оставшихся предложений я выбрала четыре, казавшихся наиболее реальными: одно с оплатой в биткоинах, одно с обменом в любом городе по моему желанию, одно с требованием доставки в Индию и последнее с вопросом, заинтересована ли я в платеже через казино в Макао.

Макао отпало сразу после того, как покупатель попросил о предварительной встрече на борту частной яхты у берегов Туниса. Покупатель с биткоинами отпал после того, когда я стала настойчиво выяснять логистические подробности. Между Индией и городом по моему желанию я выбрала более свободный вариант.

Этот товар представляет собой историческую ценность, писал предлагавший город по моему желанию, оперировавший под ником mugurski71. Я представляю коллекционера. Где бы вы хотели встретиться?

Идеальное место: где-нибудь на людях, чтобы минимизировать вероятность быть ограбленной. Где-нибудь в скромном заведении, чтобы мы могли рассмотреть «товары» друг друга в относительном уединении. Где-нибудь подальше от камер видеонаблюдения, но с быстрым доступом к транспорту для обеспечения отхода. Я выбрала базар Муттра. В свое время это было скопище провонявших мочой переулков, полных воров, темных подворотен и тупиков, где толкали контрабанду и травку. Место фантастических мечтаний, манившее западных художников и поэтов, наполнявшее их чувства фимиамом неповторимого восточного колорита. Теперь оно превратилось в ловушку для вышедших на шопинг туристов, которые по-прежнему принимали «блестящее» за «антиквариат», с чисто вымытыми полами и бетоном повсюду. Куда делись экзотические ванны с обнаженными красавицами, воспетые в работах Энгра и Матисса, джинны из «Тысячи и одной ночи», потусторонний мир «Аль-Аараафа» Эдгара По? Их просто вытеснил растущий рынок недвижимости, и хотя прилавки ломились от товаров, при долгом торге можно добиться едва ли десятипроцентной скидки, даже если ты американка, а начальная цена была просто заоблачной.

Я шла между ларьками и прилавками, увешанными шелком и кашемиром, иногда подлинными, а иногда подделкой. Я изучала ожерелья из золота или «почти что золота» и толстые браслеты «вообще не из золота», наваленные сверкающими грудами на подносах, лежавших так плотно друг к другу, что продавцу приходилось стоять навытяжку посреди своего товара. Я лениво прохаживалась между огромными коричневыми мешками с шафраном и куркумой, гвоздикой и корицей, подносами с финиками, лоханями с оливками, под низкими потолками, с которых свисали лампы со стеклянными абажурами, усеянными звездами и лунами. Я пробиралась между звенящими медными сковородками и протискивалась между манекенами, увешанными черными и синими абайями. Один продавец протянул перед собой ятаган в ножнах, украшенных драгоценными камнями, и заорал по-английски:

– Ты, ты, красивая американка, да, лучшее, лучшее, я продаю самое лучшее!

Другой заметил, как я разглядывала небольшой оранжевый заварочный чайник на столе, уставленном всякой всячиной, и воскликнул:

А вот сидевший по ту сторону узкого прохода старик с седой бородой не произнес ни слова, пока я изучала набор шахматных фигур, вырезанных из испещренного прожилками мыльного камня, и наконец-то поднял голову, словно почувствовав мой сомневающийся взгляд, после чего негромко заявил:

– Нужно покупать, если только станете в них играть.

Я выбрала место: масса людей, масса «мертвых зон», никаких камер видеонаблюдения. Кафе, где подают кальян и чай, где можно найти укромный уголок за покрывалом из камчатой ткани и за решеточкой из палисандрового дерева для заключения сомнительных сделок.

Я вернулась в гостиницу. На компьютере меня ожидало подтверждение наличия средств от mugurski71.

В обычных обстоятельствах я не обращаю внимания на сообщения от незнакомых пользователей. Одиночество привело в моей жизни к слишком многим ошибкам. Я закрыла компьютер, проигнорировав послание.

Два часа спустя, проверяя, предложил ли mugurski71 что-нибудь еще, я увидела:

Byron14: Я знаю, что вы договариваетесь с mugurski71.

Какое-то время я размышляла над этим сообщением, прохаживаясь по номеру, затем открыла окно, послушала шум моря и вернулась к клавиатуре.

Byron14: Вы украли «Куколку» у Шаммы бин Бандар на церемонии запуска нового проекта «Прометея» в Дубае. Вы унизили Перейру-Конроя, вы уронили репутацию его компании.

Byron14: Они инициируют «Совершенство». Mugurski71 работает на «Прометея».

Я снова отошла от компьютера, побродила по номеру, выпила холодной воды, ухватилась руками за пальцы ног и вытянулась, пока не зазвенело в ушах, затем снова села.

Byron14 терпеливо ждал на другом конце диалогового окна.

Byron14: Украв «Куколку» на их банкете, вы унизили «Прометея». Эта компания помогает ОАЭ в их расследовании.

Byron14: Пошлите болвана, подставу. Свяжитесь со мной, когда все закончится.

Глава 16

Все воры склонны к паранойе. Проезжающая в ночи машина, шаги во мгле; доверие. Кому ты доверяешь? У мелких преступников «ненависть» – такое же почетное слово, как «честь». Ненависть к полиции, ненависть к закону, ненависть ко всему миру. По этой причине заурядный уличный громила, упрятанный на три года в тюрьму, не станет стучать на своих сокамерников, поскольку, пусть они и отпетые сволочи, но они не полицейские, не легавые, не фараоны, и даже если они не друзья, то все-таки свои.

Чем серьезнее преступление, тем выше ставки, тем больше причин для предательства.

Ночная пробежка по Маскату, где трое мужчин в белом выкрикивают: «Эй, красотка, ты хочешь, милашка, ты хочешь?»

Эти трое, наверное, женаты, они могут насмерть забить другого мужчину лишь за мимолетный взгляд на их жен, сестер или детей, но когда одинокая иностранка идет по улицам Омана, тут все нормально, потому что иностранки все такие, верно ведь? Они точно такие, потому что у них такая походка и такая речь.

На какой-то момент мне становится страшно быть женщиной в чужой стране.

Я отлично владею самозащитой и пятью-шестью видами боевых искусств, палила из пистолета на стрельбище в Небраске и из винтовки – в Кентукки. В сумочке я ношу фонарик, который в случае крайней необходимости можно почти без усилий превратить в тупое ударное орудие, и я готова разделаться, причем по-настоящему, с любым, если моя безопасность окажется под угрозой.

Я бегу не останавливаясь и попутно считаю шаги: двадцать семь, прежде чем те трое полностью не скрываются из виду.

За всю свою «карьеру» я трижды попадала в лапы полиции.

В первый раз, когда мне было семнадцать лет, меня взяли с поличным за воровство в универмаге в Бирмингеме. Сцапавший меня охранник не отпускал мою руку до самого приезда полиции. Они записали мое имя (вымышленное) и адрес (вымышленный), а когда обнаружилось, что я вру, сержант посмотрел мне прямо в глаза и заявил:

– Нехорошо, дорогая, потому как нам придется занести тебя в систему.

Они посадили меня на заднее сиденье патрульной машины и медленно поехали в участок. Я согнулась в три погибели и молчала, слушая, как сидевшие впереди легавые болтали о футболе, о том, что кому жена высказала, как один пожалел, что мало времени уделяет детишкам, а другой все беспокоился об отце. Когда доехали до участка, один предложил:

– Да неплохо бы, – с удовольствием ответил другой, и с этими словами они вышли из машины, не проверив заднее сиденье, захлопнули двери и отправились на поиски заведения, где можно попить чай, оставив меня сидеть сзади, совершенно забытую и гадающую, что же теперь делать.

В итоге меня обнаружил констебль, вызвал экипаж машины и спросил, что, черт подери, происходит. Те двое понятия не имели. Они припомнили, что их вызывали на кражу в универмаге, но арестовывать там оказалось некого.

– Тогда какого черта она здесь делает? – строго спросил их начальник. – Кто она вообще такая?

– Эти ребята схватили меня прямо на улице, сцапали и сказали, что станут творить со мной всякие штучки, а я не знаю, за что, они что-то такое болтали, и я подумала, что они, наверное, пьяные.

Затем я разревелась, что с учетом ситуации оказалось совсем нетрудно, и легавые отпустили меня с просьбами не подавать на них в суд.

Во второй раз я попалась, когда меня вычислили по файлообменной сети.

Мне было двадцать четыре года, и я приехала в Милан на неделю высокой моды и кухни. Первое впечатление – вся моя жизнь зависит от того, чтобы произвести хорошее первое впечатление. Когда попытка заканчивается неудачей, я ухожу в сторону, обновляю имидж и делаю второй заход. Хотя первые впечатления, возможно, единственное, что у меня есть, по крайней мере я тренируюсь, пока не добиваюсь нужного.

Милан во время недели высокой моды заполоняют толпы странных людей, встречающихся в совершенно неожиданных местах. Стоит завернуть за угол – и вот они, молодые и не очень, в невероятных туфлях и смешных шляпах, жаждущие увидеть, пока «кто-то, знающий кого-то, кто друг-подруга кого-то» пройдет по красной дорожке. Повсюду модели, но их на удивление трудно узнать на улицах без макияжа, надутых губ и исчезнувшего гламура, когда они просто идут, а не вышагивают походкой от бедра. Это тренировка преображения, которое я твердо решила изучить.

Проникнуть на вечеринку «Дольче и Габбана» после их презентации оказалось легко. Проходишь туда как официантка, а оказавшись внутри, переодеваешься в платье. В тот год носили высокие воротники, короткие юбки, и общим трендом был шотландский узор пополам с футуризмом «Стар трека». Я изучала каждую влиятельную женщину, каждую модель, карабкающуюся вверх по скользкому шесту, и копировала их улыбки и походки, ступня ровно перед ступней, идеально прямая, носок к пятке.

Именно по злому и злорадному капризу я ограбила Сальваторе Риццо, шестидесятидевятилетнего короля мира красоты.

– Жаль, очень жаль, – говорил он, глядя на меня. – Вы могли бы стать кем-то, но не стали, у вас нет примечательного лица, глаз и губ. Если бы вы хотели кем-то стать, то сейчас бы уже стали ею.

Я намеревалась высказать ему все, что думаю, но не стала. Мне было двадцать четыре года, и я училась профессионализму.

– Вот этот набор украшений, – продолжал он, проводя пальцами сначала по золотому с сапфирами кулону на шее у модели, потом по ее ключице, а затем по изгибу руки, – называется «Слезы царицы». Он был на Александре Федоровне, супруге последнего российского императора, в тот день, когда пал Зимний дворец. Вы знаете, сколько он стоит?

Приблизительно шесть миллионов долларов, подумала я, а вслух ответила:

– Для обычных людей – всего лишь деньги. Для меня – человеческая душа. Девушка, носящая его, не просто красива, она исключительна, она – словно икона, икона того, какой должна быть женщина. Женщины должны быть красивы, они должны быть бриллиантами, мы должны обожествлять их, должны желать их, должны быть желанными ими, мы должны хранить их, холить и лелеять, и в это я верю и за это борюсь. В некотором смысле я феминист, потому что в жизни главное – это женщины. Их красота. И их душа.

Я улыбнулась и прикинула, есть ли у кого-нибудь из внедренных в зал охранников оружие.

В баре модель из Риги, семнадцатилетняя девчонка, прошептала мне на ухо:

– Мне сказали, что надо с ним переспать, но моя подруга месяц назад позволила ему вытворять с ней все, что заблагорассудится, а потом ее отправили домой без гонорара, так что я просто собираюсь работать, все контролировать и забираться на вершину трудным путем.

– А зачем ты всем этим занимаешься? – спросила я.

– Из-за денег, – ответила она. – Если я тут удержусь, то смогу заплатить за обучение в университете, но это нелегко. Это вообще тяжелая жизнь: приходится менять все, что делаешь, все привычки – как ты ешь, как говоришь, как тренируешься, как спишь, как ходишь – все. Но иногда, когда я иду по подиуму, а все на меня таращатся, я чувствую…

– Чувствую себя, как… ого-го. Пошли вы все. Я поразительная. Я сильная. Вот что значит одежда, понимаешь? Когда она классная, я больше чувствую себя собой, и ничем меня не возьмешь.

Вот что значит и улыбка тоже, подумала я, сомкнув губы. Я улыбаюсь и не откровенничаю, потому что когда я четко контролирую свои действия, я – даже больше, чем я. Меня ничем не остановишь.

– Моду я уже знаю, – пожала она плечами. – Но я мало знаю о пересадочных узлах общественного транспорта.

На какое-то мгновение моя улыбка становится искренней.

– Тебе надо учиться, – сказала я. – По-моему, это просто великолепная мысль.

Три часа спустя я увидела ее за стойкой в полной отключке. Кто-то что-то подмешал ей в бокал, и трусики на ней оказались порванными. В больнице сказали, что следов проникновения не обнаружено, но администрация на всякий случай позволила ей убраться. Еще через два часа из номера Сальваторе Риццо исчезли «Слезы царицы», взятые женщиной, лица которой никто не мог вспомнить.

* * *

Я выставила украденные драгоценности на продажу, согласилась на обмен в одном из венских кафе, приехала, заказала кусочек торта «Захер», а через пять минут уже таращилась на ордер на арест и небольшого роста человека с ранними залысинами, который спросил:

Я была столь потрясена всей ситуацией, снующими вокруг меня полицейскими и небольшой толпой туристов, с любопытством разглядывавших меня через окна кафе, когда на моих запястьях защелкивали наручники, что сначала совсем не поняла вопроса.

– Пальто, – терпеливо повторил он. – На улице очень холодно.

Он быстро ощупал его, не нашел ничего интересного и накинул мне на плечи.

По дороге в полицейский участок он сидел рядом со мной, а когда проводил меня внутрь, венские полицейские аплодировали ему стоя. У меня взяли отпечатки пальцев – большая проблема. Компьютеры меня запомнили. Впредь придется работать осторожнее.

Он говорил по-немецки с каким-то выговором, который я не могла определить: ни четкий, чеканный берлинский, ни слегка растянутый венский.

– Я три года искал похитителя драгоценностей. Поимка вас – большая удача. Хотите чаю или кофе?

– А мне казалось, что Интерпол – это нечто такое, о чем люди говорят в кино.

– В кино меньше бумажной волокиты, – со вздохом ответил он. – Электронная переписка и обработка таблиц не способствует продажам билетов в кино, хотя у меня есть совершенно захватывающие базы данных.

К своему удивлению, я улыбнулась, заново изучая этого полицейского. Он был на пару сантиметров ниже меня, с длинными руками и короткой шеей, а рядом с левым ухом у него примостилось созвездие из трех маленьких, плоских родинок. Чрезвычайно коротко подстриженные ногти. Кусал ли он их в детстве?

Онихофагия: навязчивая привычка к обкусыванию ногтей. Чтобы избавиться от нее, нужно покрыть ногти специальным лаком. С солью бензойной кислоты: самый горький вкус, известный человечеству.

– Как вас зовут? – спросила я, с удивлением слыша собственный голос.

– Мы наполовину полицейские, наполовину бюрократы.

Он говорил негромко, чуть ссутулив плечи, остроносый и узкоглазый, настороженный под ореолом напускной вежливой рассеянности. Мой страх от ареста начал исчезать перед лицом более рациональных размышлений. Шансы ускользнуть казались довольно высокими. Это, конечно же, крохотная неудача, мелкий сбой, так ведь? Но опять же, у него есть мои пальчики, а теперь еще и фотография.

Он глядел, как я наблюдала за ним, и, наконец, произнес:

– Может, перейдем на какой-нибудь другой язык?

Он снял с меня наручники и вышел из комнаты. Я осталась одна.

Стены окрашены в бежевый цвет. Двустороннее зеркало отсутствовало, но за моим столом следила камера видеонаблюдения. Тяжелая синяя металлическая дверь была заперта. Я встала, прошлась, пока не оказалась прямо под камерой наблюдения, и начала отсчет.

Шестьдесят секунд: мое лицо начнет расплываться.

Сто секунд: инспектор Эвард примется гадать, с чего бы это у него в руках две чашки кофе.

Двести секунд: и полицейские, аплодировавшие инспектору Эварду за удачно совершенный арест, уже забудут причину своих оваций. Возможно, они хлопали ему за то, что он разыскал «Слезы царицы», которые ждут, чтобы их вернули их неправедному владельцу. Возможно, в головах у них уже вертелась история о том, что бриллианты вернулись, но курьер улизнул, – это пока что только половина победы.

Я ждала, прижавшись спиной к стене. Камера у меня над головой.

Я ждала час, затем два, потом четыре, не шевелясь, не издавая ни звука, в «мертвой зоне» камеры.

Я ждала до одиннадцати вечера, а потом, наконец, забарабанила в дверь допросной и принялась рявкать на своем лучшем немецком:

– Выпустите меня отсюда! Идиоты, где мой клиент?

После нескольких минут долбежки кто-то прибежал и открыл дверь допросной. На меня удивленно таращился остолбеневший полицейский, и не успел он рта раскрыть, как я воскликнула:

– Где мой клиент?! Я уже целый час его здесь дожидаюсь!

Смятение и сомнения: что эта женщина, дорого и со вкусом одетая, делает в запертой допросной?

– Где ваше начальство? – добавила я, прокладывая себе путь к посту дежурного. – Скажите ему, что я намерена подать жалобу… А, вот и туалет!

Я рванулась к двери туалета, не успел полицейский и рта раскрыть, и он, дурачок, не стал меня преследовать. Оказавшись в туалете, я выждала пять минут, потом умылась, разгладила блузку, убрала волосы на затылок и триумфальным маршем вышла из полицейского участка мимо поста дежурного, спина прямая, голова высоко поднята.

На следующий день газетные заголовки вещали об обнаружении «Слез царицы» и о том, что, к сожалению, вору удалось избежать поимки. Спустя два дня я проследила за инспектором Эвардом от полицейского участка до гостиницы, где он остановился, – квадратного серого здания в районе Донауштадт, а когда он вышел оттуда поужинать, я натянула пальто, зимние сапоги и пошла следом за ним сквозь поздний вечер.

Падал снег, выпало его сантиметров десять, он облеплял сапоги, насквозь мочил брюки, и от него синели колени. Он приглушал звон трамваев, гнал пешеходов с тротуаров и заставлял желтые огни в окнах казаться горячими и далекими. Я сунула затянутые в перчатки руки под мышки и шла за ним, и иногда Эвард видел меня, а иногда поворачивался, чтобы вновь увидеть меня в самый первый раз.

Он вошел в захудалую гостиницу, в зал с низким потолком, втиснутый под бетонные блоки крохотных номеров, где подавали чешскую крепкую выпивку с запахом аниса и вкусом микстуры от кашля и немецкое пиво, каждое в своем фирменном бокале, вареные сосиски, вареные овощи, жаренных в панировке кур и различные вариации на тему капусты. Он устроился в углу и к великому отвращению официанта заказал лишь полпинты ничем не примечательного пива и шницель с жареной картошкой. Когда он допил пиво, я села напротив него и спросила:

– Меня зовут Джой, – сказала я, протягивая руку. Когда протягивают руку для приветствия, большинство людей машинально пожимают ее. Отказ же требует осознанно принятого решения. – Мы встречались в Милане, помните? Я фотограф-фрилансер, вот увидела вас и подумала…

Он не помнил, но его мозг сам заполнит пустоты. Он был в Милане, конечно же, разыскивая похитителя «Слез царицы». Иногда он встречался с журналистами. Он наморщил лоб и сдвинул брови: как же он меня забыл? Впрочем, кто запомнит какого-то там фотографа?

Я выдержала паузу, позволив этим мыслям проявиться у него во взгляде, а потом продолжила:

– Поздравляю вас с находкой «Слез царицы». Я об этом в газетах прочитала.

– Спасибо. Было бы лучше, если бы нам удалось ее арестовать, но… все равно спасибо.

– У нас есть ее лицо на записях камер наблюдения с десятка других различных ограблений. Она оказалась беспечной – пальчики, образцы ДНК.

– Я собирался обратно в гостиницу, завтра рано утром самолет…

– Мы встречались всего один раз, да и то мельком. В Милане, а в тот день вокруг было много народу.

– Ну да, – пробормотал он. – Ну да. Надеюсь вновь с вами встретиться.

С этими словами он поднялся, и я следовала за ним, держа дистанцию в двадцать метров, снова сквозь поздний вечер и снегопад. Я стояла у гостиницы до тех пор, пока не увидела, как в его номере погас свет, и почувствовала себя счастливой, у меня даже голова закружилась, как у новенькой в классе, которая наконец-то с кем-то подружилась.

Глава 17

Несколько лет спустя я сидела у мелкого ручейка в тени Большой мечети султана Кабуса с покрытой головой и голыми ногами и размышляла обо всем понемногу. Даже в тени камни продолжали хранить жар полуденного солнца, но он приятно грел мою кожу.

Аматэрасу, отколовшаяся от своего брата, бога Луны Цукуёми, после того, как тот убил Укэмоти.

Шапаш, судия богов, отказавшаяся светить, пока вновь не будет воскрешен Ваал.

Бригита, кельтская богиня сердца, которая после смерти своего дитя плакала и пела одновременно, позднее канонизированная католической церковью как святая Бригитта Ирландская, считающаяся покровительницей домашнего очага и святых источников.

Я не испытывала необходимости молиться и гадала, станет ли, несмотря на это, какая-нибудь из богинь Солнца охранять меня.

Я думала о «Куколке» и других бриллиантах, спрятанных в моем гостиничном номере. Зачем я их похитила? Сначала это являлось частью плана, сложной задачей, неким занятием. Но Рейна умерла, и я было приготовилась все это оставить, пока кто-то не произнес…

И принцесса Шамма бин Бандар была совершенной, и Лина тоже, а вот Рейна не была и умерла, и, возможно…

…Я позволила добавить к своему профессионализму немного злобы. Злоба: злонамеренное недоброжелательство. Стремление причинить боль или унизить.

У Byron14 имелся какой-то план. Это необязательно относило Byron14 к моим недругам.

Я сидела в раздумьях часа полтора, пока выглянувшее солнце не прогнало тень с моего лица и кожа не начала гореть. Тогда я вошла в зал с белокаменными стенами и хрустальными люстрами, гадая, о таком ли скромном богатстве и элегантной экстравагантности действительно думал пророк Мухаммед, когда проповедовал, после чего я послушала лекцию на английском о трактовке хадиса, закрыла глаза, пока мулла говорил, и еще немного подумала.

Глава 18

О файлообменных сетях, или о «темной сети», болтают много всякой ерунды.

Зашифрованные данные, которые трудно (но, заметьте, отнюдь не невозможно) отследить. Эти сети таятся под Интернетом, этим общедоступным плавильным котлом отслеживаемых данных и сообщений, словно подводная лодка под круизным лайнером. Вон там политические диссиденты размещают видео, где власть имущие зверски убивают их родных. Вот тут – последние мгновения жизни рабочих на заводе в Юнане, доведенных до отчаяния и выбрасывающихся из окон. Их гибель снимается на смартфон и тайком передается в обход китайского «Золотого щита». Погибший в тот день собрал твой компьютер, такой дешевый – станешь ли ты, увидев его страдания, покупать где-нибудь в другом месте? (Но он же дешевый! Просто потрясающе дешевый!) Правительства пользуются этими сетями для переговоров и обсуждений подальше от любопытных глаз. Эти сети изобрели ВМС США, и по ним заключаются договоры и раскрывается вся правда.

Анонимы надевают маски Гая Фокса и обрушивают серверы правительств и гигантских корпораций, борясь за презренный металл и благородные цели. Сегодня – DDOS-атака на российское правительство в знак отмщения за смерть журналиста, который хорошо отзывался об Украине. Завтра – взломанный полицейский сервер в Скотленд-Ярде с уничтожением дел на хакеров и, по чистой случайности, оставлением на свободе двух насильников-садистов, трех взломщиков и одного маньяка-насильника.

Иногда мотивации слепы, говорят нам. Иногда в борьбе за свободу страдают ни в чем не повинные люди.

**На моем веб-сайте более 40 000 положительных отзывов и более 3000 фотографий!**

Героин, необработанный, двухкилограммовый пласт прямо из Афганистана. Высшего качества, тщательная упаковка и доставка. Пожалуйста, оставляйте свои предложения под грифом «Аукцион».

В файлообменных сетях можно найти любое самое унизительное действие или самое разнузданное насилие. Платите в долларах, евро, биткоинах или йенах кому-нибудь, где-нибудь, и все ваши мечтания сбудутся.

В тот день, когда планировалось, что я обменяюсь бриллиантами на два миллиона двести тысяч долларов с анонимным пользователем под ником mugurski71 в одном из оманских кафе, я рискнула поверить Byron14 и послала вместо себя подсадную утку.

Звали ее Тола; четыре года назад ее нелегально вывезли из Таиланда на работу в домашнем хозяйстве. Паспорт у нее отобрали в агентстве, обеспечивавшем перевозку, зарплату забирали из «соображений безопасности», и через три недели работы в одном из домов пятидесятичетырехлетний отец девятерых детей попытался ее изнасиловать. Она прокусила ему ухо, да так, что понадобилось его зашивать, после чего ее арестовали. Как только «папаша» вышел из больницы, он не стал выдвигать никаких обвинений, однако агентство, переправившее Толу, выдало ему компенсацию за страдания и отправило Толу в бордель где-то в пустыне, прежде чем «пострадавший» успел обналичить чек.

– Я хорошая, – ответила она, когда я ей позвонила. – Я хорошо знаю французский.

Я назначила ей встречу на базаре и оставила мобильный телефон на столике в кафе, где планировалась передача.

Через камеру мобильного телефона я наблюдала, как ее лицо то расплывалось, то снова четко обозначалось в объективе. В руки она аппарат не брала, не рассматривала его, вообще не проявляла любопытства ни к чему. Просто сидела и ждала, лицо ее слегка двигалось, словно кусок плохой кинопленки в закольцовке.

Находясь за несколько заведений от нее, я со своего телефона отправила ее местонахождение mugurski71 и стала ждать.

Они прибыли туда через семнадцать минут, и сразу же стало ясно, что это четкая ловушка. Вошедший в кафе мужчина выглядел достаточно респектабельно: кремовый парусиновый костюм, солнечные очки, высокий лоб с еле заметными залысинами и шелковый платок в кармашке пиджака. Семеро вооруженных мужчин, занявших позиции вокруг небольшого заведения и ближайших дорожек, даже не удосужились скрыть наличие оружия. Один из этих идиотов, заслуживавший того, чтобы ему отстрелило яйца при неизбежном небрежном обращении с оружием, засунул пистолет за ремень брюк.

Все это я видела, проходя между ними, глазея на базарное великолепие, как добропорядочная туристка. В наушнике я слышала происходивший в кафе разговор, в котором, к счастью, не участвовала:

Ты знаешь место поблизости? Я знаю место близко-близко.

Тола наклонилась через стол и вытянула руку, чтобы ласково погладить покупателя по бедру. Резкий удар, он отшвырнул ее руку, она дернулась назад с выражением животной боли на лице.

– Слишком там стволов много, – сказала я. – А бриллианты говорят тебе «пока-пока»!

Он попытался что-то сказать, но я сбросила вызов, вытащила аккумулятор, сим-карту и швырнула в мусорный бак при выходе с базара.

Тем же вечером я покинула Оман, стащив билет у пассажирки круизного лайнера, направлявшегося в сторону Красного моря. В ее каюту я зайти не могла: она уже подняла на борту дикий шум, и сразу же стали искать безбилетного пассажира. Но я могла сидеть в баре, одно за другим заказывая разнообразное безалкогольное пойло и выжидая, пока служба безопасности оставит свои усилия, заявив: «Возможно, мэм, вы просто потеряли свой билет», прежде чем мы выйдем из порта. Я не могла пронести багаж, который привлек бы внимание, так что разгуливала по лайнеру со своими крадеными бриллиантами и не спала до трех часов ночи, пока мне, наконец, не удалось вздремнуть во время жуткой романтической комедии, которую крутили в круглосуточно работавшем кинозале.

Днем я дремала на верхней палубе с видом на море, а где-то внизу ревели и рычали двигатели. Я купила бикини в тамошнем магазине с запредельными ценами, переоделась в туалете, поплавала в открытом бассейне на палубе лайнера, помылась в одном из фонтанов, бивших по обе стороны бассейна, обсохла на солнце, познакомилась со священником и его женой, с отставным подполковником королевских ВВС, с бывшей танцовщицей и преподавательницей чечетки и ее четырьмя омерзительными чадами, с мужчиной, отрекомендовавшимся как «торговец сырьем», но в котором я заподозрила торговца оружием, и с группой студентов-актеров. Те каждый день играли «дивный утренник для детей!» («Добродушного великана») и вечером, на той же сцене, давали «высококультурный спектакль для взрослых» («Ричарда Третьего»).

– Я играю короля Ричарда, – заговорщическим тоном прошептал мне на ухо один из них. – Это большая роль, в том смысле, важное для меня событие, роль потрясающая, просто потрясающая! Однако, между нами, я куда лучше себя чувствую, когда играю на утреннике говорящую брокколи.

– Вот уж не знала, что в «Добродушном великане» присутствует говорящая брокколи.

В обеденном салоне первого класса я увидела пару, красивее которой в жизни не встречала. Его лучившийся блеск не затмевал ее, а скорее оттенял и подчеркивал, и весь зал повернулся в их сторону, когда они вошли. Официанты наперебой поспешили исполнить их желания, которые выразились в безликом вегетарианском меню и странном протеиновом напитке. Она все время сидела, опершись подбородком о ладонь, и смеялась над его шутками смехом, похожим на звон столового серебра о хрустальный бокал, и не смотрела ему в лицо, но все время оглядывала зал, словно животное, высматривающее хищников в высокой траве.

Я подошла к ним из чистого любопытства, сказала, что работаю продюсером на Би-би-си, и извините за вторжение, но не видела ли я их по телевизору?

– Еще нет, – ответил мужчина, ослепительно улыбнувшись.

– О, продюсер, какая прелесть! – воскликнула женщина, и после нескольких коротких предложений и пары ссылок на моего друга, генерального директора, и на то, как замечательно встретить новые таланты, я уже сидела за их столиком.

– Как бы мне хотелось попасть на телевидение! – воскликнула она. – Не ради славы, сами понимаете, но для того, что, по-моему, есть масса важных вещей, о которых я могла бы рассказать.

Ее партнер присоединился к разговору, когда я упомянула автомобильное шоу «Топ Гир», и поинтересовался, встречалась ли я с гонщиками и садилась ли за руль.

– Они все милые, такие милые – и эта неповторимая химия, которую видишь на экране, она настоящая, вся настоящая, – врала я. – А вы интересуетесь автомобилями?..

Ну да, конечно, интересуется, он только что купил свой первый «Ягуар».

– Ему хотелось «Феррари»! – воскликнула мадам. – Но я не позволила ему совершить такую глупость.

Я немного их послушала, время от времени вставляя неприкрытое вранье и грубую лесть, пока, наконец, женщина не наклонилась ко мне и не спросила:

– Ну да, конечно же. Вот только я им в данный момент не пользуюсь.

– Изменило. Нашу. Жизнь, – нараспев протянула она.

– Этот круиз – элитный доступ, ВИП-обновление до первого класса. Там было сказано «вам нужен отдых», и знаете, все верно, верно в том смысле, что приложение следило за мной по GPS и выяснило, что я слишком много времени провожу на работе…

– «Совершенный отпуск для совершенной вас», – сказало оно, и ведь не правда ли? В смысле – действительно?

– А вы не допускаете, что вам продали пакет? – поинтересовалась я.

– Конечно, нам продали пакет, – ответил он с легким недовольством оттого, что кому-то в мире мысль пришла в голову прежде, чем ему. – Все эти круизные и туристические компании связаны с «Совершенством», конечно же. Но это и впрямь идеальный отдых…

Я улыбнулась и снова посмотрела на эту пару, представив, сколько часов они провели в креслах у дантистов, волны общего наркоза перед пластическими операциями, дни, потраченные на шопинг-туры, друзей, оставленных из-за отсутствия должного социального статуса.

– Идеальный отдых для идеальной пары, – пробормотала я и незаметно стянула ключ от их каюты. Пока они заканчивали ужин, я помылась у них в душе, украла его часы, все их наличные деньги и ее косметичку.

Глава 19

Вот выбор для одиночек: искать общества людей во всех его формах или же довольствоваться фактом, что у тебя нет вообще никакого общества.

Я переключаюсь между этими двумя вариантами.

Я выдержала пятнадцать дней наедине с собой в лачуге среди канадских лесов, прежде чем сломалась. В конце концов, едва двигаясь и всхлипывая, я дозвонилась в полицию с просьбой прибыть и спасти меня.

Меня забрала женщина в форменной коричневой шляпе, и когда она появилась, я вцепилась ей в руку, без конца бормоча сбивчивые извинения. А потом сказала, что сама не знаю, что на меня нашло, но я не могла двигаться, ноги не шевелились, я попробовала идти, но ноги меня не слушались, я на животе доползла до телефона, а в окнах мелькали какие-то тени, в темноте раздавались какие-то звуки, мне казалось, что все будет в порядке, но все оказалось совсем-совсем не в порядке.

Она крепко меня обняла, совершенно чужой человек, и ответила:

– Все хорошо, хорошо, все будет хорошо. Иногда лес достает людей. Ты не первая, кто позвонил, и, кажется мне, далеко не последняя. Это нормально.

В любом другом месте она вчинила бы мне ложный вызов, но здесь, где ее участок насчитывал почти тысячу квадратных километров леса, где она знала по именам всех жителей, она не собиралась разводить церемонии. Шериф отвезла меня в город, который находился в пятидесяти километрах, пригласила домой, заварила кофе, включила телевизор и сказала:

– Скоро вернутся дети. Хочешь остаться и посмотреть кино?

Мы смотрели «Набалдашник и метлу», не очень известную диснеевскую комедию, где фигурируют мошенники, нацисты, футбольные фанаты-львы, кролики и разнообразное волшебство.

– Когда я вырасту, – сказала младшая дочь, и я ждала, что она объявит о своем намерении стать ведьмой, рыцарем или солдатом, – я хочу владеть музеем.

Когда потушили свет и дети уснули, я сдержанно поблагодарила шерифа, сказав, что сама не знаю, что на меня такое нашло.

– Похоже, есть люди, которые просто не приспособлены жить одни, – ответила она. – И нечего тут стыдиться, если уж ты такая уродилась.

Следующие несколько месяцев я путешествовала по Северной Америке. Я встречалась с психологами и посещала конференции, изучала журналы и газеты. Я беседовала с учеными и монахами, мужчинами и женщинами, которых долгие годы держали в одиночном заключении.

«Ты находишь счастье там, где можешь, – сказал один из них. – Иногда это тяжело, иногда приходится копать очень глубоко, но оно есть, то, что скрыто внутри и чем ты можешь довольствоваться».

Я спросила, что произошло после того, как его выпустили из тюрьмы, где он семь лет просидел в одиночке.

«Я пошел в гостиницу и встретился с женой. Она плакала, обнимала меня, но я ничего не говорил. Все мои чувства заледенели. Прошло семь лет с тех пор, когда я разговаривал в последний раз. Мне казалось, что я забыл, как это делается».

Узник флоридской тюрьмы особо строгого режима сидел на краешке больничной койки.

– Сейчас я более-менее в себе, – говорил он. – Но я в больнице уже одиннадцать дней. Меня раньше уже помещали в изолятор. Там тебя изолируют от остального контингента, чтобы ты никого не покалечил.

– Я убил человека, – ответил он, пожав плечами. – А он собирался убить меня.

– Конечно же, уверен. Я же видел, как он на меня смотрел, как будто знал, что я должен умереть. А мне надо было успеть первым, вот и все.

– Да пытался повеситься на простыне. Я уже в третий раз пытаюсь наложить на себя руки, а сейчас чувствую себя нормально после того, как меня посмотрел доктор, но, похоже на то, что когда меня отошлют назад, я снова попытаюсь, пока не добьюсь своего.

Вот так, совершенно спокойно, подперев руками подбородок, передо мной сидел совершивший к двадцати двум годам три убийства, приговоренный к пожизненному заключению.

– Когда я сидел в изоляторе, то видел сны, – объясняет он, глядя сквозь разомкнутые пальцы. – А сейчас снов я вижу меньше. Я просто жду.

Меня не страшит одиночество – я его больше не боюсь.

Я – королева знакомств по Интернету, я – чудо в один клик. Люди меня забывают, но остается мой цифровой профиль, бережно хранимый в двоичном коде и запомненный Интернетом, что гораздо надежнее, нежели человеческая память. Паутина «заточена» под кратковременные отношения: увидел что-то, понравилось? Ставь закладку. Нравится то, что видишь прямо сейчас? Позвони мне, я здесь, рядом, я жду.

– Вы совсем не похожи на фотографию в своем профиле! – обычно восклицают, когда я представляюсь на первом заранее обговоренном свидании.

Я выгляжу точно так же, как на фото в профиле, но мое лицо забыть легче, чем дату и время, которые вы вбили в свой смартфон. Людям обычно приходится что-то бормотать, чтобы загладить неловкость от того, что они не запомнили меня или не узнали моего лица.

– В том смысле, что выглядите просто потрясающе, – добавит настоящий джентльмен. – Как бы… в реальности вы гораздо лучше.

Выходы в туалет – крах хорошего свидания. Мужчины, которым всего через двадцать минут приходится идти отливать, мне совершенно ни к чему. За три минуты, проведенные в «заведении», их память меркнет, и к тому моменту, когда они оттуда выходят, даже наиболее пылкие и любвеобильные уже успеют забыть мое лицо, а подавляющее большинство позабудет о том, что они вообще явились на свидание.

Столь же легко можно избавляться и от занудных кавалеров. Три минуты в дамской комнате, и когда я выхожу, джентльмен уже, вероятно, расплачивается по счету и шлет сообщения своим приятелям.

Привет, набирает он, я в городе и тихо выпиваю в одиночестве. Ребята, никто не поддержит?

Мозг заполняет пустоты, придумывает оправдания.

– Я порядочный человек, – сказал инспектор Лука Эвард в тот день, когда обо всем узнал. – Я не забываю тех, с кем переспал, я не их таких.

Просто потому, что вы меня забыли, – значит ли это, что я нереальна?

Реальность: предположительное состояние вещей, когда они существуют на самом деле.

Я дышу, и за то время, пока воздух выходит у меня из легких, я исчезаю из памяти людей и перестаю существовать для всех, кроме себя самой.

Глава 20

Круизный лайнер пришвартовался в Шарм-эль-Шейхе перед самым рассветом, тихонько приближаясь к причалу, когда начало всходить солнце. Я сделала макияж, чтобы скрыть темные тени усталости вокруг глаз, и пересекла границу по австралийскому паспорту, затерявшись среди туристов. Египетский диалект арабского языка очень сильно разнится от стандартного арабского и его суданского диалекта, на которых я говорила, и хотя я все понимала, быстро отвечать оказалось довольно трудно. Даже если бы я могла свободно изъясняться на египетском диалекте, разговоры не очень-то интересовали местных жителей.

– Хотите посмотреть пирамиды? Я вас отвезу! Хотите купить икону? У меня есть любые иконы, которые вам могут понравиться, древние находки, хороший товар, приходите и убедитесь сами! Вам нужно такси? Хотите в ресторан? Хотите посмотреть на Нил? Вам нужен тур? Я знаю, где все лучшее, все самое лучшее!

Только одна местная женщина на курорте, казалось, хотела завязать со мной разговор, перейдя на сирийский диалект в ответ на мой выговор, и спросила:

– Я – социальный работник, – ответила я. – Работаю во «Врачах без границ».

– Жуткое место. Вы – храбрая женщина, что решили туда отправиться.

– Конечно, но тут все проблемы связаны только с правительством.

– Может, вас кофе угостить? – предложила я. – Я хотела бы побольше об этом узнать.

– Я бы с удовольствием, – ответила она. – Только вдруг кто-нибудь подумает, что вы журналистка.

Получив отказ, я попыталась поговорить с туристами, выискивая тех, кто путешествовал в одиночку. Шарм-эль-Шейх – это гостиницы, пальмы, плавательные бассейны и рестораны один дороже другого. В свое время кристально чистые синие воды и соляные лагуны привлекали сюда американцев и немцев. За последние несколько лет клиентура поменялась, и поверхность воды покрылась пленкой из лосьона для загара. Я наблюдала за тем, как русский папаша бросал в море своего рыдающего сына с криками: «Плыви, плыви, плыви!» – а мальчишка бултыхался и булькал, едва не утонув в отчаянном стремлении порадовать папашу. Я видела, как бразильские дочки воротили носы при виде блюд, поданных им на хрустальных тарелках, и восклицали: «Не пойдет, слишком много калорий!» – после чего еду уносили обратно на кухню.

– Только жидкая пища, – объясняла португальская «принцесса». – Мне нужно следить за своим весом.

Я спала во время самого пика жары, приходя в себя после плавания «зайцем» на лайнере, а на закате вышла на улицу в поисках общества. При британской погоде можно было бы пройти город из конца в конец меньше чем за час. В египетской же «душегубке» мне каждые десять минут приходилось останавливаться, чтобы, сжавшись в комочек, отдышаться на крохотном участке тени. На ощупь казалось, что у меня каждый волос горит.

Поздно вечером я захожу в файлообменную сеть и ищу там Byron14.

Еще один день, проведенный в блуждании по городу, теперь уже надоевшем, под надоевшим солнцем, устав от праздности и от постоянного нахождения в бегах.

– При помощи «Совершенства» я сбросила тридцать с лишним килограммов! – говорила англичанка, вместе с которой я плавала в соляной лагуне. – Сейчас у меня семьсот пятьдесят тысяч баллов, и приложение автоматизировало мой онлайн-магазин, потому что я покупала слишком много жирных продуктов, оно посадило меня на сезонную диету из зелени и орехов. Разве это не чудо?

Я смотрела на нее, на ее совершенное тело, совершенную фигуру, совершенные формы, идеальные зубы, идеальные волосы, идеальную улыбку и поняла, что ненавижу в ней все, ненавижу все в себе и все на этом курорте. Я резко бросила:

– Когда вы в последний раз думали собственной головой?

После чего быстро, как могла, отплыла от нее подальше и нырнула поглубже, чтобы скрыть стыд от несовершенной себя, оставаясь на глубине столько, насколько хватило воздуха.

* * *

Поздно вечером в кафе-мороженом я зашла в файлообменную сеть, выжидая, пока объявится Byron14. Когда он проявился, был уже час ночи, но в ночном клубе по соседству веселье бушевало в самом разгаре.

Фотография мужчины из кафе в Маскате, сделанная в другое время и в другом месте. На ней он выглядел старше, чуть сгорбленные плечи, голова повернута вбок, как у человека, забывшего, куда он подевал свой бумажник, – совсем не похожий на незнакомца с пистолетом, пришедшего забрать мою добычу.

Byron14: Начальник службы безопасности «Прометея».

Byron14: Его работодатель чувствует себя униженным: ведь вы украли ценности у его гостей. Ваши действия скомпрометировали сделку. Он немного второпях поклялся найти вас и вернуть бриллианты как доказательство могущества своей компании.

Byron14: Это мой бизнес. Как вы получили доступ к ста шести?

Byron14: Мои вопросы не ставят целью вам навредить.

_why: Я просто не понимаю их. Меня интересовали бриллианты, и все.

Я слизала с ложечки тающее мороженое с фисташками и поглядела, как мимо меня идут красивые и богатые.

_why: Умерла женщина. Она была близким мне человеком. Ей хотелось стать совершенной, но это состояние вызывало у нее отвращение. Мне доставило удовольствие заставить идеальных людей испугаться. Мне понравилось взять то, чем они обладали.

Вы хотели бы купить какие-нибудь бриллианты? По низкой цене за оказанные услуги.

Я откидываюсь на спинку стула и к своему удивлению обнаруживаю, что уже считаю, глядя в окно. Я считаю спортивные машины (три) и автомобили, у которых давление на колеса намекает на усиленное шасси и пуленепробиваемые стекла (два). Я считаю красивых молодых цыпочек на высоченных каблуках с сумочками, стоящими по двести фунтов стерлингов. Считаю листья на аккуратно высаженных пальмах и число фонарей в поле моего зрения. Мимо проезжает шикарный белый внедорожник, на мгновение привлекая мое внимание. Позади него, в трейлере, стоит большая белая яхта, корпус и кабина которой облеплены стикерами, гласящими «Свободу Палестине!». Я вдруг понимаю, что смеюсь и на меня уже смотрят, поэтому быстро закрываю рот и возвращаюсь к клавиатуре. Byron14 ждет.

_why: Нет. Я презираю все, что мне стало известно о «Совершенстве». Это существенно?

Byron14: Для потенциального трудоустройства.

Byron14: Нам следует вернуться к этому разговору в другое время.

Byron 14: Mugurski71 разыскивает вас, а эта сеть не защищена от нападений.

Byron14: Вы в Египте, возможно, в районе побережья, скорее всего на Красном море, вероятно, на туристическом курорте.

Byron14: Я вычислил mugurski71. Пять дней назад он находился в Омане. Вам логичнее всего исчезнуть после несостоявшегося обмена. Маловероятно, что вы рискнули бы вернуться в Дубай; граница с Саудовской Аравией закрыта, а в Йемен – опять же слишком рискованно. Единственные остающиеся варианты – самолетом или морем. Четыре дня назад пассажирка на круизном лайнере подала жалобу, что у нее украли билет на судно, следовавшее в Египет. Это судно прибыло сегодня утром и, по данным таможни, на берег сошло на одного пассажира больше, чем зарегистрировано при посадке. Подобные вещи не так уж трудно проверить. Как уже было сказано: мы, возможно, оба выиграем от того, что отложим этот разговор.

Несколько секунд, чтобы все это обдумать. Я не нашла ничего, к чему можно было бы придраться.

Я написала, и сама удивилась написанному мной:

_why: А если бы мы работали вместе? Что дальше?

Byron14: Вы могли бы получить доступ в Клуб ста шести?

Я провела пальцами между клавишами клавиатуры, легонько-легонько, ощущая их форму.

Когда учишься «щипачить», катай между кончиками пальцев крупинки соли, чтобы повысить чувствительность.

Я прикрыла глаза, чувствуя крохотные неровности клавиш, прилипшую к краям грязь и тисненые пупырышки букв.

Я ждала ответа от Byron14 и гадала, считает ли он вдохи и выдохи.

Byron14: Это вам удалось. Хотите возобновить наш разговор через три дня?

Глава 21

Обратно в гостиницу. Торопливые сборы, непредвиденный отъезд. Пришло ли время рискнуть полететь самолетом? Я склоняюсь в сторону аэропорта Шарм-эль-Шейха: не так уж невозможно тайком вывезти бриллианты, но что если mugurski71 следит за мной?

Что если, что если, что если – бесконечная мантра вора в бегах.

Я считаю вдохи и выдохи, нащупывая грань между разумной осторожностью и безумным ужасом. Совершенно не исключено, что человек станет держать в руках мою фотографию, высматривать меня в толпе и убедится, что мы совпадаем. В будущем он вспомнит лишь то, что держал фотографию, а не мое лицо, но в данный момент нужно беспокоиться о настоящем.

Стоя в вестибюле гостиницы, я прошу портье вызвать мне такси.

– Хочу успеть на круизный лайнер, – соврала я. – Поплыву по Суэцкому каналу.

Неважно, верит она мне или нет – она забудет ложь с той же легкостью, что и правду. Главное – исказить цифровые записи. Пусть любые записанные звонки в таксомоторную компанию содержат лишь упоминания о море.

Я улыбнулась и вышла на улицу под палящее солнце, чтобы поймать такси самой.

Запах освежителя воздуха, звуки арабской поп-музыки, волнообразное постукивание барабанов, циновки с деревянными шариками на задних спинках сидений, звонкий визг скрипки и гнусавое буханье электронных клавишных.

Одинокое здание посреди пустыни. Горы позади него, желтый песок вокруг. Подумывали пристроить еще один терминал и удлинить полосу, когда люди потянулись к морю. И плакаты «Добро пожаловать!». По-арабски. По-французски. По-китайски. И по-русски.

Я купила билет до Стамбула и принялась ждать в зале вылетов, разглядывая людей, разглядывая охрану, выжидая.

Меня так и подмывало надеть ожерелье, но я подавила этот искус: вокруг слишком много фотографий украденных драгоценностей. У меня в голове рождались планы один смешнее другого: бриллиант в туфле, проглоченные бриллианты в желудке, засунутые в карманы, спрятанные в пальто, под задней крышкой мобильного телефоны, где должен быть аккумулятор… но нет. Стоит таможенному инспектору найти один бриллиант, как все примутся истово искать остальные. Лучше всего – взять храбрым и нахальным видом и уповать на провалы в памяти, если придется бежать.

Почти все курьеры и перевозчики, взятые при переходе границы, попадаются потому, что выглядят испуганными.

Я стою в дамской комнате и рисую портрет той, которой хочу стать. Тени для век цвета пустыни на закате, чарующая улыбка – чуть усталая с дороги, чуть кривая от мысли, сколько еще предстоит провести в пути, но счастливая оттого, что еду домой, посвежевшая и отдохнувшая, погревшаяся под египетским солнцем.

(Мои родители сгорели бы от стыда, если бы видели меня сейчас.)

Я выпрямляю спину и направляюсь в сторону пограничного контроля.

Глава 22

Мне кажется, я встречала кого-то, похожего на меня.

Я говорю это с некоторой неуверенностью, поскольку не могу вспомнить само событие.

Целая коллекция документов: письма, фотографии, прозрачный шарик, внутри которого помещен крошечный Эмпайр-стейт-билдинг, корешок билета на бродвейский спектакль. Я помню сам спектакль, помню Эмпайр-стейт, помню холодный ноябрьский вечер, когда начинал падать снег. Но я не помню, был ли кто-нибудь тогда рядом со мной.

И все же в небольшой банковской ячейке в Ньюарке лежит аккуратно запечатанная пластиковая коробочка, где находится фотография, запечатлевшая меня с каким-то мужчиной, совершенно чужим для моей памяти, где мы вместе улыбаемся у входа в театр. Еще одно фото, лица на котором я не могу припомнить, сделанное на Пятой авеню. Он машет рукой, на голове у него шерстяная шапочка с ушами, на которых в районе шеи болтаются два зеленых и два белых помпона. Он выглядит смешным. Может, ему чуть за тридцать? В письме, написанном незнакомым почерком, говорится, что ему тридцать два. Если я взгляну на его фотографию, то смогу сказать, что росту в нем примерно метр семьдесят, серовато-русые волосы, серые глаза и родинка на подбородке. Он выглядит полноватым, но это из-за черт лица: слишком широко посаженные глаза, нежная кожа, шея коротковата по сравнению с остальными пропорциями тела. Вот поглядите – объектив отъезжает чуть назад, и на какой-то момент под зимней курткой и ботинками просматривается ребенок, худой паренек, который еще не достиг предназначенных ему судьбой черт дородного старика.

И вот теперь я вообще не могу припомнить черт его лица, хотя смотрела на фото меньше минуты назад. Я помню, как описывала их, и по-прежнему могу их описать – волосы, глаза, рост – но это же просто слова, абстрактные концепции, а не какой-то конкретный человек. Наверное, то же самое произошло с Лукой Эвардом.

Я открываю коробочку, полную зафиксированных воспоминаний, и встречаю кого-то, кто был похож на меня.

Письмо от меня самой себе, написанное, когда мне было двадцать четыре года. Фотография, на которой я пишу, потом еще одно фото совершенно незнакомого человека на том же месте, на станции метро «Пятьдесят третья улица», ждущего поезд в сторону Куинса. Я помню, как писала, не помню, что именно написала, однако уверена, что со мной никого не было – никакого фотографа. Зачем я писала письмо? Возможно, от скуки, пока ждала поезда. Зачем я направлялась в Куинс? Из любопытства. Больше не из-за чего. Вот мои сохранившиеся воспоминания, и все же я держу в руке письмо, написанное моим почерком, в котором говорится:

Сегодня вечером я встретила кого-то, кто похож на меня. На нас. Я говорю «нас», хотя и пишу это самой себе, той себе, которая, прочтя это, не сможет припомнить события, которые я помню сейчас, и через забывание станет некоторым образом другим человеком, нежели я есть сейчас, в настоящий момент. Мы одинаковы, я есть ты, ты есть я, но мы пройдем через теперешние мгновения, когда я пишу, совершенно другими путями, когда «теперь» становится «тогда», а «тогда» становится «сейчас».

Сегодня вечером я встретила кого-то – нет, совсем не так. По-моему, мы раньше много раз встречались, но лишь сегодня вечером, только увидев фотографию, мы это поняли.

Мы встретились на импровизированной вечеринке в частном доме престарелых Святого Себастьяна в Гарлеме. Ты должна помнить, как сидела за обеденным столом с другими мужчинами и женщинами, и все всегда просто в восторге встретить кого-нибудь новенького, расспросить о жизни, о внешнем мире. Им все равно, что раньше они меня никогда в глаза не видели, они всегда счастливы в самый первый раз познакомиться с кем-нибудь новеньким. Ты вспомнишь и других волонтеров, от готовых помочь до невозмутимых, от пышущих жизнерадостностью и энергией до пассивных неумех. Стремление творить добро, мне кажется, не может заменить навыков общения с больными с деменцией, но сейчас речь не об этом.

Что еще должно сохраниться у тебя в голове – это воспоминания о том, как на прошлой неделе справляли девяносто пятый день рождения Роуз Дэниэлс. Сделали групповую фотографию всех, кто присутствовал в столовой, молодых и старых. Фотография прилагается. Посмотри, сможешь ли ты заметить какие-то отклонения.

Секундочку – давайте взглянем на фотографию. В самом центре, сидя в кресле-каталке, широко улыбается Роуз Дэниэлс, которую в 1970-х годах избили в полицейском департаменте Нью-Йорка, а потом посадили в тюрьму за то, что афроамериканка осмелилась поцеловать белого мужчину в Центральном парке, и которой в 1990-х годах, когда она уже достигла преклонного возраста, врач сказал, что не стоит поднимать шум из-за уплотнения в груди, потому что темнокожие женщины всегда пугаются из-за малейшей чепухи. Когда рак развился до той стадии, что ей пришлось делать двустороннюю мастэктомию, она попыталась подать иск против недобросовестного врача, после чего ее выставили из суда с отступными в пять тысяч долларов и лаконичным письмом больше туда не соваться.

– Мой муж сказал, что в следующей жизни Бог ожидает этих людей с огнем, судом и праведным воздаянием, – говаривала она. – Но мне кажется очень достойным дать им испробовать то, что они творят в этой жизни.

Вокруг нее собрались другие обитатели дома престарелых. Кто-то улыбается, кто-то стесняется, у кого-то на губах остатки пищи, кто-то разодет так, словно на свадьбу собрался. За ними – обслуживающий персонал с нищенскими зарплатами: руки скрещены на груди, улыбки приставлены к лицам, как хвост к ослу. И, наконец, волонтеры. Бобби с Десятой авеню, живший рядом с железной дорогой и под бильярдной, который зарабатывал на жизнь тем, что посещал конференции фокус-групп.

– Моя работа – быть реальным, – объяснял он. – Я – профессиональный реалист.

Максин из Бронкса, чья мать умерла в этом доме меньше пяти месяцев назад, которой «не хотелось оставлять женщин в одиночестве, пусть даже мама оставила нас». Большой Би из Моррис-Хайтс, который почти ничего не говорил и которого я считала холодным недоумком до тех пор, пока как-то раз не увидела, как он обнимал миссис Ватробу, когда та начала плакать, просто так, безо всякой причины.

А на заднем плане, посреди всей этой компании, стою я, улыбаясь в объектив и уперев руки в бока, а он рядом со мной, «бледнолицый» улыбающийся незнакомец, положивший мне руку на плечо.

Я пристально всматриваюсь в фотографию и ничего не могу вспомнить.

Его рука у меня на плече: конечно же, я это припомню?

Я закрываю глаза, чтобы вспомнить момент, когда блеснула вспышка фотоаппарата, и не могу припомнить, чтобы чья-то кожа касалась моей.

Фотографию повесили на доску объявлений через три дня после съемки, чтобы напоминать людям о торжестве. Я, наверное, стояла и таращилась на фото минут десять-пятнадцать, пытаясь понять, что к чему. И не смогла. В итоге я умыкнула ее с доски и начала обход, старясь обнаружить мужчину с фотки. Конечно же, его там не оказалось – Вселенная не так тесна, как мир, – но после обеда, когда я уже уходила, он объявился входящим в здание. Я, разумеется, его не узнала, но то, что фото все еще было у меня, и сам факт того, что я его не запомнила, заставило меня задуматься и удивиться. Я сравнила его лицо с лицом на фотографии, увидела, что они совпадают, подошла к нему, назвала свое имя и сказала, что мы еще не знакомы, а он ответил:

Сначала, по-моему, он решил, что я из какой-то спецслужбы. Он быстро схватил куртку, словно собрался уходить, но я успела вцепиться ему в руку и сказать:

– Нет, послушайте. Вы не понимаете. Я вас не помню – а вы можете вспомнить меня?

В тот момент мы вышли вместе, слова нам были не нужны. Мы зашли в закусочную за углом, не смея упускать друг друга из виду, пока, наконец, он не произнес:

Акцент у него был американский, характерный для Восточного побережья – он говорит, что он из штата Мэн.

Итак, он оставил себе записку: «Ты знаешь эту женщину, она похожа на тебя», – и положил ее поверх куртки. Я тоже написала себе записку: «Сидящий рядом с тобой мужчина похож на тебя, он – некто, кого ты забудешь, говори с ним, гляди на фото, запоминай, ЗАПОМИНАЙ». Затем он отправился в туалет, а я таращилась на фотку, пока глазам не стало больно. Когда он вернулся, то уже все забыл, но, собравшись взять куртку, заметил оставленную самому себе записку и увидел меня.

Еще один предмет: записка, нацарапанная моим почерком на обороте салфетки из закусочной.

– Привет, – сказал он, протягивая руку. – Меня зовут Паркер – единственный и неповторимый Паркер из Нью-Йорка. За исключением Человека-паука, который урод.

– Хоуп, – ответила я. – Похоже, мы раньше уже встречались.

– Вы англичанка? Господи, кажется, я, наверное, вас уже об этом спрашивал.

– Я не помню, как вы спрашивали, хотя, вполне возможно, мы десятки раз говорили подобным образом.

Кажется, он тогда рассмеялся; я-то уж точно. Вся абсурдность этого – полное помешательство. Но когда я засмеялась, мне одновременно хотелось заплакать, хотя грусти я не чувствовала. Каким он будет, зеркальный образ меня самой? Как он жил? Сможем ли мы вдвоем создать что-нибудь значащее?

Он схватил меня за руку и крепко ее сжал, а я не вырывалась, поскольку мне тоже нужно было быть рядом с ним.

– Мы не покидаем друг друга, – произнес он. – Еще не время, не сегодня.

Мы вместе отправились гулять по городу. Весь день мы переходили из кафе в кафе, от одной достопримечательности к другой, как туристы. Движение – это хорошо. Как незнакомые люди, мы находим новые виды, новые места, ощущаем наши голоса, когда идем вместе, бок о бок. Мы направились в Центральный парк, пили горячий шоколад и виски. Поднялись на вершину Эмпайр-стейт-билдинга, поужинали на Бродвее. Мы не упускаем друг друга из виду, не смеем отвести друг от друга глаз. Он предлагает научные опыты, говорит, что мы можем засечь, сколько времени нам понадобится быть врозь, прежде чем мы забудем друг друга, посмотреть, сможем ли мы запомнить друг друга на ощупь с закрытыми глазами. Он говорит, что это шанс, потрясающая возможность, но даже когда он это говорит, я чувствую сомнение в его словах. Я стою возле кабинки в туалете и пою, пока ему нужно отлить, а он трясется от страха, когда запирает дверь – вдруг он меня забудет, и мне тоже страшно. Запоминай, повторяю я, запоминай.

Мне интересно знать, сколько ты – то есть я, та я, что станет тобой, когда забуду, – запомнишь из всего этого. Вскоре я сделаюсь тобой, изучающей это письмо, и что тогда? Запомню ли я Эмпайр-стейт, запомню ли ватрушки с шоколадом и ванилью. Музей Гуггенхайма и как он сползал с пластикового сиденья экспресса, когда мы мчались по Манхэттену? Что ты видишь?

Я вижу Эмпайр-стейт и распростертый подо мной Нью-Йорк. Я помню, как чизкейк прилип к моей вилке, а плотный белый и черный шоколад перемешались между собой. Я помню, как мчалась в вагоне экспресса, но никто не сползал с пластиковых сидений, и никого рядом со мной не было.

Ты помнишь чувство? Помнишь смех? Помнишь радость, надежду, страх?

Я помню… Помню, как смеялась в музее Гуггенхайма, вот только не могу припомнить, над чем именно.

Теперь мне страшно. Я боюсь того, что когда он исчезнет из моей памяти, умрет и частичка меня. Чувства, то, что я узнала, мысли, пришедшие мне сегодня, так много мыслей, так много чувств – они умрут вместе с моей памятью. Я боюсь этой потери. Но больше всего меня страшит ужас, который я должна разделить с будущей собой. Я боюсь того, что это для меня значит. Если ты забудешь радость этого дня, тогда вся радость, что ты дашь другим, тоже будет забыта, и жизнь твоя не имеет ни результата, ни смысла, ни значения. Я – тень, отбрасываемая солнцем, бессмысленное препятствие на пути света, исчезающее вместе с остатками дня.

Запоминай. Господи, прошу тебя, пожалуйста, запоминай. Запомни его. Запомни меня.

Глава 23

Много лет спустя я подошла к посту таможенного контроля в аэропорту Шарм-эль-Шейха, выстояла очередь из девяти человек, сосчитала свои шаги, сосредоточилась на пальцах ног, пока не почувствовала каждый их кончик и не определила очертания каждого сантиметра ступней. Меня не похлопали по плечу, когда я проходила досмотр, и не удосужились проверить мой багаж. Оказавшись в международной зоне, я зашла в дьюти-фри, купила там дрянной кофе и дрянной международный журнал, принявшись ждать, пока объявят мой вылет.

Как прошла первая ночь Дэринг Данкан на стрип-подиуме? История без купюр!

Соперничество Ройзин и Эбби: теперь это уже личное.

Я машинально перелистывала страницы, по-прежнему внимательно осматривая зал.

Горячие хиты сезона: список самых влиятельных персон.

«Она говорит, что любит меня, но почему она так фригидна в постели?»

«Совершенство» ста шести. Откровения инсайдера.

Я останавливаюсь. Пролистываю на несколько страниц назад. Смотрю внимательнее.

Целая серия фотографий: красивые люди в красивой одежде. Ни грамма жира, никакой седины, никаких морщин, только идеальные, косметически-чистые улыбки. Шампанское в бокалах с витыми ножками, золото на шеях у женщин, золото на запонках рубашек под смокинг.

Весь мир просто без ума от «Совершенства», новейшего улучшающего жизнь и лично вас приложения от компании «Прометей». Но лишь очень немногим удается набрать достаточно баллов, чтобы получить приглашение в Клуб ста шести. Мы встретились с некоторыми счастливчиками, сделавшими свою жизнь по-настоящему совершенной…

Далее – множество имен и лиц. Когда-то она была секретаршей, но теперь возглавляет собственную медиакомпанию. Он работал в бухгалтерии писчебумажного магазина, а сейчас консультант по менеджменту, причем довольно известный. Он весил почти сто сорок килограммов и боялся встреч с новыми людьми, но набрав на «Совершенстве» баллы для вступления в Клуб ста шести, полностью изменил свою жизнь и только что обручился с моделью, занявшей второе место на конкурсе «Мисс Колумбия 2009».

Он познакомился со своей женой на «Совершенстве», с идеальной женщиной, он не знал, что такое совершенство, пока не увидел ее.

«Мне казалось, что моя жизнь катится под откос, – объясняет она. – Но теперь понимаю, что тоже могу быть совершенной».

Я закрываю журнал, когда объявляют мой рейс, иду к выходу на посадку, на время забыв о бриллиантах. Самая трудная часть работы позади. Дальше все пойдет полегче.

Место в премиум-классе у двери: не первый класс, но и не эконом. Масса дежурных любезностей и вода со льдом в пластиковом стаканчике. У стюардессы, проводящей меня к моему креслу, на губах помада убийственно-красного цвета.

Стандартные требования к внешнему виду женской части экипажа:

• Рост от ста пятидесяти пяти до ста восьмидесяти двух сантиметров, вес пропорционально росту.

• Прическа в одном из четырнадцати определенных положением стилей. Если волосы стянуты назад в хвост, длина хвоста не должна превышать трех сантиметров.

• Пудра и губная помада – по минимальным требованиям к макияжу.

• Сумку необходимо носить только на правом плече.

• Шляпка обязательна к постоянному ношению, будучи чуть сдвинутой вправо.

Кресло рядом со мной пустует. Я вытягиваю ремень безопасности, обвивая им себя чуть туже обычного, и откидываюсь на спинку.

Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая нас от внешнего мира.

На нем парусиновый костюм, белая хлопчатобумажная рубашка, поднятые на лоб очки. Часы у него на толстом кожаном ремешке, однако циферблат устроен так, что сквозь него видна вся работа механизма, так называемые часы-скелет, навскидку – за четыреста пятьдесят фунтов, куда более уместные, чем его туфли (за шестьдесят фунтов) или стрижка (за пятнадцать фунтов). Возможно, часы эти имеют для него некое особое значение. Я гадаю, умыкнуть их мне или нет, но решаю, что ремешок слишком широкий, мне не подойдет, к тому же и настроение не то.

Я бросаю взгляд на его лицо, и он мне известен, он же mugurski71. И сейчас он достает журнал из мешочка на кресле напротив него. Листает, брови сведены, лоб нахмурен, размышляет над отпуском на Черном море и над выбором курортов на Эгейском море.

Это невозможно: мы никогда не встречались, в руке у него нет фотографии для сравнения.

И столь же невозможное совпадение: _why и mugurski71 не встречаются вот так случайно.

Самолет начинает выруливать на полосу. Стюардессы производят проверку безопасности: ремни, защелки. С идеально приклеенными улыбками они указывают на аварийные выходы тут и там, кислородные маски, спасательные жилеты, сохраняйте спокойствие, спасайте сначала себя, затем детей.

Он произнес эти два слова так спокойно, не отрывая взгляда от страницы у себя на коленях – «Отдых класса «люкс» с совершенной детокс-программой», – что я засомневалась, говорил ли он вообще.

– Я проследил денежные переводы. Как только мы заключили, что вы «зайцем» уплыли на круизном лайнере, я выслал вперед людей для наблюдения за портами, кто где сходил, кто в какую гостиницу вселялся. В тот день, когда лайнер прибыл в Шарм-эль-Шейх, таможню прошел некий австралийский паспорт, отсутствовавший в корабельном реестре. Мы засекли вас, когда вы съезжали из гостиницы, но вы воспользовались одним и тем же счетом для оплаты номера и билета до Стамбула. Мне пришлось буквально бежать, чтобы успеть на этот рейс, что мне вовсе не подобает. Меня зовут Гоген.

Он протянул руку, бледную, с толстыми мясистыми пальцами, не поднимая глаз от своего журнала. Я отказалась пожать ее.

– До Стамбула лету примерно час сорок минут. Журналы наскучивают самое большее минут через десять.

Я прекращаю делать вид, что читаю, и откидываюсь на спинку кресла.

– Представитель французского постимпрессионизма, скончался в тысяча девятьсот третьем году за несколько дней до того, как должен был отправиться отбывать наказание за диффамацию касательно губернатора Маркизских островов. Вы видели его картину «Таитянские женщины на побережье»? У моря сидят две женщины, на песке узоры, словно они задумчиво что-то рисовали, трубка, немного табака, но нетронутого. В волосах у них вплетены цветы.

– Это просто имя. Я могу назваться кем-нибудь еще, если вам угодно.

Резкий толчок, нарастающий вой двигателей, колеса отрываются от земли, головы прижаты к подголовникам. Я смотрю в иллюминатор и вижу, как пустыня ухает вниз, уступая место морю, на берегу которого стоит город размером чуть больше обслуживающего его аэропорта, пять улиц роскоши, одинокий островок жизни посреди пустыни. Гоген выждал, пока рев двигателей чуть поутихнет, самолет выровняется, прежде чем аккуратнейшим образом свернуть журнал и положить его в мешочек напротив него.

– Есть несколько вопросов, которые нам нужно вам задать.

– Об ограблении. Как вас допустили в Клуб ста шести в Дубае, как вы проникли на торжество. Как ускользнули. Почему нацелились на «Прометея».

Он улыбнулся куда-то в пространство и произнес:

– Мое руководство так не считает. Только идиот крадет на вечеринке таким способом, как вы. Любой здравомыслящий человек нацелился бы на сейф или действовал бы, когда украшения были в пути.

– У меня лучше получается воровать, чем вскрывать сейфы, – отвечаю я с большой долей правды.

Над нами наклонилась стюардесса, прервав Гогена, прежде чем тот смог рот раскрыть, приняла у нас стаканчики и пообещала, что скоро всех станут обносить легкими закусками. Гоген учтиво поблагодарил ее, у меня на это не хватило духу.

– Если вы знали, что я лечу этим рейсом, почему бы просто не дождаться, пока я не приземлилась бы в Стамбуле?

– Вы явились с оружием на нашу встречу в Маскате.

– С оружием, – повторила я. – Иногда это вовсе не паранойя.

Он снова пожал плечами – занятой человек в суматошном мире.

– Вам нужны бриллианты, верно? Я слышала, что вы договорились, – ваши ребята помогают вернуть бриллианты владелице, а ОАЭ инвестирует в вашу компанию?

По его лицу пробегает легкая тень, улыбающиеся губы чуть заметно дергаются, и я понимаю, что совершила ошибку, накосячила по полной, и вскоре придется сматываться, позволяя ему все забыть. Но он сидит между мной и проходом, так что я добавила:

– Сейчас бриллиантов у меня с собой нет. Если они вам нужны, нам придется договариваться.

Он улыбнулся неизвестно чему, повернул голову, изучил навески на пластиковом потолке у нас над головами, вентиляторы, гоняющие холодный воздух, горящее табло «Пристегните ремни».

– Нет, – пробормотал он – Нет, думаю, что нет.

Я ждала, он ждал, и тут до меня начало доходить, что этот человек способен переждать ледниковый период. Во мне проснулось ребячество: я досчитала до сотни, потом в обратном порядке. Он по-прежнему ждал. Я откинулась на спинку кресла, мысленно пробежалась по всему телу, чувствуя каждую большую и маленькую боль, чуть подвинулась, чтобы спина сделалась прямой, ноги на полу, колени сомкнуты, плечи расслаблены. Он по-прежнему ждал.

Я позволила себе проиграть в голове несколько сценариев, и все они плохо кончались.

Я сосредоточилась на еле заметном сером узоре на обшивочной ткани кресла впереди меня, пока не заболела голова, а потом услышала, как произношу слова, не совсем уверенная в том, откуда эти слова раздались:

– «Совершенство» убило женщину, которую я знала.

Ни еле слышного вздоха, ни кивка, ни нахмуренного лба. Чем же он занят?

Он смотрит в пространство и поправляет манжеты. Я наблюдаю за этими его действиями и гадаю, сознательно ли он их совершает. Указательным пальцем правой руки он обследует внутренний край рукава, ощущая плотную ткань, ища неровности. Закончив с этим, он тянет манжету раз, потом другой, совмещая ее с выпуклой косточкой на внешней стороне лучезапястного сустава.

Лучевая кость, локтевая кость, плечевая кость, лопатка, ключица. Тазовая кость соединяется с бедренной костью, бедренная кость соединяется с коленным суставом, так услышьте же слово Господне…

– Нет. Но по завершении это доставило мне больше удовольствия.

Он кивнул, ничего не сказав. Он так же пересчитывает в уме кости в своем теле, в этом своем механизме? Бедренная кость, коленная чашечка, большая берцовая кость, предплюсны, плюсны, фаланги, как же он не двигается, как же он не мигает?

Я могу многому поучиться у Гогена, но сейчас не время.

– Расскажите мне о ваших отношениях с Байрон-Четырнадцать.

Я удивилась меньше, чем мне представлялось. Этот вопрос относился к одним из многих, которые фигурировали в моем возможном списке сценариев, постоянно терзая мое любопытство на периферии сознания.

– А кто такой Байрон-Четырнадцать? – ответила я.

– Это некая личность, с которой вы в последние несколько дней общались с помощью «луковой маршрутизации», – пробормотал он, глядя в пространство и поигрывая запонками. – Байрон-Четырнадцать – убийца и террорист. Что вы с ним обсуждали?

– Уверены, что не сможете потерпеть? – спросил он тоном учителя на экзамене.

Когда я попыталась встать, он схватил меня за запястье и впился в меня взглядом. Я почувствовала, как что-то скользнуло у меня по ноге, подумала, что это отстегнутый ремень, но давление продолжалось. Его взгляд метнулся вниз, мой – тоже.

Нож был, конечно же, керамическим, длиной сантиметров десять-двенадцать, с синей пластиковой рукояткой. В десяти сантиметрах семь с половиной уже лишние. Изгиб его руки там, где он прижимал нож к моей бедренной артерии, закрывал лезвие от всех, кроме меня, а его пальцы обхватывали тупую часть лезвия так, что со стороны казалось, что он, в самом худшем случае, наверное, держит меня за ногу. Я медленно села на место, и нож следовал за мной, пока вновь не скрылся в кармане пиджака Гогена.

– Вы не решитесь на это, – наконец произнесла я. – В салоне полно людей.

– Шанс меня арестовать – практически нулевой, – ответил он. – А вы обязательно умрете.

– Вы ничего не сможете сделать на высоте десять с половиной километров.

– Прекрасно. Вот приземлимся – и сразу все узнаете.

Сердце у меня бьется слишком быстро, дышу я слишком часто. Я попыталась считать, но числа перепутались, давай, ну давай же!

Я вдруг обнаружила, что пытаюсь вспомнить Паркера, заставляя себя представить его лицом таким, каким видела его на фотографии. Внутренним взором я видела это фото, но черты лица были плоскими, нереальными, и я до крови закусила губу. Список отличительных признаков – серовато-русые волосы, светло-серые глаза, родинка справа на подбородке, большие уши, маленький рот – это просто слова, в них нет ничего значимого.

– Да расслабьтесь вы, Уай, – сказал Гоген, откидываясь на спинку кресла и полуприкрыв глаза, словно собирался вздремнуть. – Сохраняйте спокойствие. Просто спокойствие.

– Я спокойна, – отвечаю я, и это правда. – Действительно, волноваться не о чем.

Мы летим на северо-восток по направлению к Стамбулу.

Глава 24

Через пять недель после того, как мои друзья, учителя и семья начали меня забывать, я полностью исчезла у них из памяти.

Вернувшись домой как-то во вторник, я обнаружила, что половина моих вещей исчезла: их отдали или на благотворительность, или моей младшей сестренке.

– Зачем ты выбросила мои вещи? – спросила я у мамы, уже без слез и крика, а спокойно, очень спокойно.

– Я не трогала твои вещи, – ответила она, смущенно глядя на меня. – Просто в гостевой комнате накопилась масса хлама.

Я потеряла терпение после того, как меня в седьмой раз пригласили на урок французского: «Bonjour, comment tu t’appelle? Bienvenue à l’école[5]», – и то и дело представляли моим старым друзьям.

Какое-то время мне даже нравилось быть новенькой, и я использовала это по полной. Я разбила стекло маленького «Форда-Фиесты» мистера Стипла в отместку за четыре года тихих и совершенно законных издевательств со стороны этого лысого, как коленка, учителя.

– Dum spiro, spero, это по-латыни, как вы знаете, что это означает?..

Тупо глядящие на меня пустые лица, поскольку я не знала ни слова по-латыни, и мистеру Стиплу это прекрасно было известно, однако он привык культурно унижать учеников, которые, по его мнению, должным образом не склонялись перед его могучим интеллектом.

– Пока надеюсь, живу, как говорил Вергилий. Мне казалось, что это соответствует вашему характеру, мисс Арден, но я явно ошибался.

Dum spiro, spero. Пока дышу, надеюсь, как говорил Цицерон. Когда его казнили преторианцы второго триумвирата, подосланные теми, кто некогда были его друзьями, он, как говорят, повернулся к ним и произнес:

– В действиях твоих нет ничего достойного, центурион, но постарайся сделать так, чтобы я умер достойной смертью.

Я как-то раз болтала о Цицероне с одной дамой на благотворительном балу, она с важным видом кивнула и спросила:

– Это тот римлянин, что писал скабрезные стишки?

Другие действия. Вдохновленная своим новым «статусом», я врезала по морде Эдди Уайту. Он был хулиганом, который обязательно присутствует в каждой школе, который достиг апогея своего могущества, когда насильно накормил Азима свиными сосисками в столовой. Идею этого он почерпнул на уроке религиозной этики на той неделе, но главный его успех состоял не в том, что он силой впихнул в рыдавшего тринадцатилетнего парнишку мясо, запрещаемое его верой, а в том, что собрал кружок из двадцати с лишним учеников, которые кричали, визжали и хохотали, пока мальчишка давился и плевался этими сосисками. Врезать в морду Эдди Уайту стало воплощением дивной фантазии. Однако всего через несколько часов все забыли, откуда у Эдди фингал под глазом, и именно поэтому я на следующий день стащила у него мобильный телефон, разбила его молотком и положила на крышку его ящичка. Физические последствия ощущаются гораздо дольше, чем любые действия, требующие присутствия памяти.

Мелкие и крупные шалости недолго доставляли мне удовольствие.

Мир забыл обо мне, и я потеряла интерес к миру.

По мере приближения экзаменов я было подумала еще немного пошататься по школе, чтобы высидеть аттестат о среднем образовании, но с какой целью? Бумага, чернила, мое имя – все это, казалось, останется, словно дневник мертвеца или кусок кинопленки со стоп-кадрами – но они для меня ничего не станут значить. Мне больше не представлялось ни будущего, ни работы, никакой жизни вообще, так что я принялась слоняться по Дерби, глядя на вещи, которые были мне не по карману, и играя сама с собой в игры, чтобы убить время.

Секунды в минуте: я закрываю глаза и считаю до шестидесяти, потом снова и снова – пока мой счет не совпадает с течением секунд.

Я таращилась на незнакомых людей, которые в ответ таращились на меня, но не успевали они отвернуться, как память начинала угасать, и вот они смотрят

и всякий раз, глядя на меня, видят меня впервые.

Я, конечно же, существую в физическом мире, но в мире людей, в мире, представляющем собой коллективную память, в мире грез, где люди находят значимость, чувства и важность – я призрак. Я реальна лишь в настоящем времени.

* * *

Одна в Дерби, забытая всеми, я пошла в кино, смотрела блокбастеры, потом комедии, пока не заснула на заднем ряду, и уборщице пришлось меня выгнать. Я отправилась в театр. Раньше я там никогда не бывала, но на дневных спектаклях оказалось достаточно свободных мест в дальней части зала. Некоторые пьесы были скучными. Иногда я смеялась так, что лицо болело. Иногда плакала.

Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…[6]

Люди, влачащие одинокое существование, всегда полны мыслей о том, о чем им не терпится поговорить.

Я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но поняла, что говорить мне не с кем. Родители отдалялись от меня, поглядывая за столом неуверенными взглядами, сомневаясь, кто эта девочка, как она здесь оказалась? Оставалась лишь Грейси, моя младшая сестренка, уделом которой были тарелки из фольги, пластиковые ложки и вилки, а все красивые вещицы, которые могли разбиться в ее неловких хватающих ручках, приходилось убирать повыше, куда ей не дотянуться. Я долгое время обижалась на нее, но теперь я сидела у нее в комнате и рассказывала ей о том, что видела во время своих прогулок по Дерби, а она лежала, положив мне голову на колени, пока не засыпала. А я не знала, понимала ли она мои слова, но это не имело значения, поскольку от нее веяло теплом, и она слушала – а именно этого мне и хотелось.

За день до того, как я полностью исчезла из памяти своих родителей, которые оказались самыми последними из забывших меня, я тысячу раз написала свое имя.

Написала палочками и камнями на земле в парке.

Написала мелом на улице, чернилами на бумаге, кровью из пореза на большом пальце на окне гостиной и на задней двери. Написала гладкой арабской вязью, на изучении которой в свое время настояла мама, так ее и не освоившая. Я узнала, как мое имя пишется в китайской, коптской, кириллической и японской транскрипции. Я писала его на стенах и полах, на столах и книгах, Хоуп Арден, Хоуп Арден, а чуть позже я писала только Хоуп.

Я писала его на оборотах квитанций и чеков. Я обняла Грейс и заплакала, а она позволила себя обнять, потому что иногда люди делали именно это, а с людьми надо быть терпеливыми. Мне казалось, что монахи повторяли свои молитвы по тысяче раз, и в этом числе было нечто мистическое, что привлекло бы внимание Творца, и когда я закончила, то зашла в гостиную и увидела там сидевших в молчании родителей.

– Эй, мам, эй, пап, – произнесла я, и они оба оглянулись, а потом отвернулись, продолжая обнимать друг друга, словно не уверенные в том, есть ли в этом мире кто-то еще, кроме них. По лицу у отца бежали слезы, но я не знала, отчего, – никогда не видела, чтобы он плакал.

– Я пошла спать, – сказала я в полумрак и телевизору с выключенным звуком.

– Хорошо, дорогая, – наконец-то ответила мама, медленно и растягивая слова. Затем добавила: – Ты еще долго у нас пробудешь?

В ту ночь я собрала рюкзачок, а утром Грейс ухватила меня за ногу ручками, цепкими, как якоря, и мне пришлось высвобождаться силой. Мама была на кухне, папа уже ушел на работу.

Мама посмотрела на меня и, моргнув, прошептала удивленным и испуганным голосом:

– Я подруга Хоуп, – ответила я. – Оставалась у нее ночевать.

Мама, застывшая в дверях кухни со стекающими между пальцев струйками белка из разбитой яичной скорлупы.

– Прощайте, – сказала я и вышла навстречу утру.

Глава 25

Сначала я воровала еду – фрукты у зеленщика, сандвичи и булочки, затянутые в вакуумную пленку, – всякие штуки из местной булочной и с рыночных лотков, где, как мне казалось, нет электронного наблюдения, но есть толпы, в которых можно затеряться. Я крала, потому что мне хотелось есть, а ночевала под лестницей местной библиотеки по соседству с муниципальным конференц-залом, где проходили занятия по тхэквондо, располагались кружок вязания, клуб книголюбов, и каждую пятницу проводились практические занятия по кормлению грудью.

На четвертый день я попыталась украсть из супермаркета и была поражена тем, что не сработали системы тревоги. На пятый день я предприняла новую попытку, но на этот раз украденный мной сок оказался дорогим и со специальной меткой. Зазвенели сигналы тревоги, и сердце у меня чуть не выскочило из груди, как у персонажей из мультфильмов Грейси, но я к этому подготовилась и продолжала шагать, быстро смешавшись с толпой, а охранник даже не сдвинулся со своего поста.

– Мы не должны гоняться за воришками, – объяснил он, когда я на следующий день расспрашивала его о работе. – Во время погони мы можем получить телесные повреждения, за которые магазину придется нам платить.

– Знаешь, – ответил он, – я и сам не до конца понимаю. Может, для того, чтобы люди чувствовали себя спокойно.

На шестой день кто-то выплеснул на меня пиво, пока я спала. Я проснулась, но лиц разглядеть уже не успела, слышала лишь мальчишечий смех, когда они убегали. А на седьмой день я стояла у железнодорожных путей и твердила себе, что настало время умереть, однако в тот день поезда отменили из-за аварии на линии, и у меня пропал весь интерес и всякая решимость.

Когда я снова увидела своих друзей, смеявшихся и дурачившихся в нашем укромном месте в Уэстфилдсе, там, где мы все обычно тусовались, я уже потеряла счет времени. Я стояла на балконе и глядела на своих друзей внизу. Они тоже меня забыли. Я прислонилась к перилам и представила, как брошусь вниз, головой вперед, переворачиваясь в воздухе, как гимнаст, вот только не будет ни остановки, ни подскока внизу, а лишь белая плитка и кровь, кровь повсюду, и мои приятели, с визгом разбегающиеся в разные стороны от моего искореженного тела. Тут я поняла, что хотя и могла вообразить свою смерть во всех подробностях, почувствовать бьющий в лицо ветер и уходящую из-под ног опору, но решиться на это у меня не было сил.

Я увидела мертвую крысу, расплющенную на автостраде А-38 рядом с Маркитоном. Ее сбило что-то тяжелое и скоростное. Потому что крыса была маленькой, не было разбрызганных внутренностей и крови. Ее просто переехали: мех на месте, из-под него торчат лапки, нос повернут к обочине, сзади хвостик – словно ждущий выбивки ковер. Я считала желтые машины. Считала грузовики из Германии. Считала рефрижераторы. Я размышляла о том, как буду выглядеть расплющенной вот так, с головой плоской, как блин, а грузовики и фуры станут мчаться мимо. Я думала:

На двадцать третий день одиночества я в центре города встретила маму.

Она гуляла с Грейс в огромной коляске, которую однажды мама с папой должны будут признать как кресло-каталку для растущего ребенка. Они покупали новые лампочки. Я держалась позади них, пока мама выбирала, медленно раздражая рассудительными расспросами прыщавого парнишку за прилавком.

– А какая у этой мощность? – спросила она, потому что всегда ревностно относилась к счетам за электричество. – У этой, кажется, слишком холодный свет, – приговаривала она. – У вас есть что-нибудь посимпатичнее?

Грейс терпеливо сидела посреди магазина, глядя на разноцветную лавовую лампу. Я встала рядом с ней, и при моем приближении она повернулась, издала негромкий звук и отвела взгляд, а несколько мгновений спустя я почувствовала прикосновение и обнаружила, что она держит меня за руку.

– Грейси, прекрати сейчас же! – выпалила мама, отводя ее ручку. – Извините, пожалуйста! – воскликнула она. – С моей дочкой иногда такое случается.

– Ничего страшного, – ответила я. – Все нормально.

Я стала ждать того, что, знала, должно было случиться. Что мама посмотрит на меня, улыбнется неуверенной улыбкой и спросит: «Я вас знаю?» или «Мы знакомы?». Что она почувствует странную, непривычную связь, велящую ей повернуться ко мне, стоящей у двери, и сказать: «Что-то в вас мне напоминает…» и пригласить меня на чай или спросить, как меня зовут, или произнести: «У меня была дочь, похожая на вас…», или… еще что-нибудь нафантазированное.

Но ничего этого она не сделала, хотя Грейс пристально глядела на меня, когда мама увозила ее.

Поезд приближается, приближается, приближается.

Я нарисовала портрет мамы до того, как волосы у нее поседели, как она коротко остригла их, чтобы выглядеть более профессионально, чтобы мужчины на работе относились к ней более серьезно.

Я одела ее в запыленное платье, возможно, вызванное в моем воображении «Звездными войнами» или, вероятно, каким-нибудь документальным фильмом на Би-би-си. Я дала ей посох, чтобы на него опираться, и бурдюк с водой – больше ничего. Ноги ее я оставила босыми, заскорузлыми, как камень, пока она шла, а потом я сидела, такая же одинокая, как она, на гребне бархана в нескольких километрах от нее, и смотрела на нее – просто смотрела – как она идет по пустыне моих мыслей, все приближаясь, пока не стало видно ее лицо, и тут я поняла, что это лицо – мое.

Я читала книжку о пустыне и о тех, кто по ней странствовал. Для кого-то, говорилось там, пустыня – это наказание, пытка, изгнание. Иудеи воздвигали истуканов ложным кумирам и не чтили Бога своего, и сорок лет скитались по пустыне, зажатые между Нилом и Галилейским морем. Когда османы уничтожали армян, они загоняли тысячи мужей, жен и детей в сирийские пески, где те и остались до сих пор белыми костями, выжженными солнцем и травленными песком, перекатываясь по ветру. Целые народы исчезали в пустынях, пустыни пожирали их целиком.

Томас Эдвард Лоуренс утратил и обрел себя во время перехода через Синайскую пустыню. Моисей и Иов, Конфуций на белом быке, направляющийся на запад. Мухаммед в пещере, где паук плел паутину. Иисус скитался, а сатана искушал его, и из песка появлялись пророки и видения, сорок дней и сорок ночей одиночества. В пустыне скитался пророк Илия, оттуда явился Иоанн Креститель, пищей которому служили акриды и дикий мед. И одиночество становилось не проклятием, но откровением.

Убийца, заключенный в одиночную камеру. Изгнанник, оторванный от тех, кого любит. Лорд Байрон на острове посреди моря. Робинзон Крузо, разговаривающий с животными, но в страхе бегущий от отпечатка ноги на песке. Марко Поло, объехавший весь свет. Галилео Галилей, глядящий, как сжигают его книги.

В одиночестве можно утратить или обрести себя, но в большинстве случаев происходит и то, и другое.

Я стояла у железнодорожных путей, пока мимо меня с ревом проносился поезд, чувствовала порывы ветра, хлещущие по лицу, видела размытые лица сонных пассажиров, направлявшихся домой, к друзьям, семьям, на работу, в здания, к любимым и знакомым, которые скажут: «Эй, да я же тебя помню!..» Я подумала о маме, идущей по пустыне, ощутила мир у себя за спиной и небо над головой и решила, что стану жить.

Глава 26

Полет до Стамбула занял немногим более полутора часов. Нож, угрожающий мне нож, мысли о ноже. Что делать бедной девушке?

К тому времени, когда мы начали снижаться, я полностью контролировала каждую частичку своего тела, установив обратную связь с каждым его сантиметром: мышцы расслаблены, колени не сжаты, руки наготове, пальцы непринужденно подогнуты.

В самолете Гоген не пытался со мной разговаривать, а сидел, выпрямившись в кресле, чуть прикрыв глаза, – бизнесмен в командировке, возможно, возвращающийся домой с отдыха турист. Размышлять на эту тему бесполезно, а делать выводы – лишь создавать себе проблемы.

Он оставался рядом со мной, когда самолет совершил посадку. Пассажиры вышли из салона, но мы остались. Стюардессы, стоящие у входа, взглянули на нас, потом тоже ушли. Кондиционеры выключены, двигатели умолкли, остались только мы.

Тут он на меня посмотрел, первый прямой взгляд более чем за час, внимательно и – несколько удивленно.

– Уай, – пробормотал он, – я действительно верю, что вы спокойны.

Звуки шагов по подогнанному к двери трапу. Двое мужчин – белые рубашки, черные брюки, солнцезащитные очки, темные волосы, разводы от пота на спинах. Они знали Гогена, он знал их. На первый взгляд они показались невооруженными, но когда трое мужчин хотят запугать женщину в пустом салоне самолета, оружие особо и не нужно.

Гоген поднялся с кресла, потянулся, размял шею и прогнулся назад.

На бетонке у трапа уже ждала машина с турецкими номерами, сидящим за рулем водителем и тихонько тикающим на жаре двигателем. Запах авиационного керосина, двое мужчин в желтой униформе, выгружающие багаж, подъезжающий к отсекам топливных баков заправщик. Казалось, никто не заметил небольшого зрелища, происходившего прямо у них на глазах. Я было подумала ринуться бежать, звать на помощь, но Гоген оставался рядом со мной, и это не сулило ничего хорошего. Рано или поздно ему захочется отлить, поесть, попить, поспать, позвонить жене, побыть минутку наедине с собой. Рано или поздно им придется все забыть.

Или не придется, а вот так умереть – просто глупо.

Я залезла в машину. Кто-то швырнул туда мой багаж, обозначенный бумажной лентой вокруг ручки, и начал в нем копаться. Он без особого внимания коснулся баночки с кремом для загара, но это ничего не значило. Всему свое время. Я начала терять интерес к бриллиантам. Какой смысл быть богатой, если не можешь тратить деньги?

Мы выехали через ворота в металлической ограде, окаймлявшей взлетно-посадочную полосу, не предъявляя никому никаких паспортов, и покатили по прямой дорожке, обсаженной низкорослыми деревцами, пока не достигли автострады. Над нами простиралось серо-желтое небо, подернутое жарким маревом. Таксисты вели себя просто убийственно, автобусы были переполнены, отовсюду слышался рев клаксонов, и стлался дымок от выхлопов. Мы направились в сторону города, затем свернули и начали петлять по промзоне, мимо зданий из некрашеного шлакобетона и складов, обнесенных изгородями из гофрированного металла. Я за всем внимательно следила, засекая положение солнца, считая километры и примечая дорожные знаки и прочие ориентиры.

Рекламные щиты: новейшее кухонное устройство для идеальной домохозяйки, идеальная одежда, идеальный автомобиль для идеальной семьи, фотография папы (за рулем), мамы (с ребенком на руках) и трех улыбающихся детишек (коим предназначено стать врачами и юристами) рядом с зализанными серебристыми контурами их только что купленной машины (Дорога – это Жизнь).

Идеальный: совершенный и правильный во всех отношениях. Без малейших недостатков.

Совершить промах: заслужить порицание. Быть на перепутье.

Гоген следил за тем, как я внимательно за всем наблюдала, потом спросил:

– Конечно, – ответила я, не отводя взгляда от дороги. – И ела бараньи мозги.

– Я видел, как их подавали, но никогда не пробовал.

– Не надо шарахаться, когда их вам подносят. В этом городе заказанное блюдо вам по традиции показывают, прежде чем начать его готовить. Сырое мясо, сырая рыба, сырые мозги. Подобная практика отвратительна нашим вкусам к еде в пластиковой упаковке.

Гурманство: культурный идеал кулинарного искусства; высокая кухня, тщательное приготовление и подача блюд, как правило дорогих, с редкими винами, даже если это экономически неуместно.

Гурман: человек с утонченным вкусом и страстью к высокой кухне.

– Я обожаю слизывать сахарную пудру с края десертной тарелки, – ответила я. – А еще вылизываю тарелку, если там остается вкусная подливка.

* * *

Длинная бетонная стена, окружающая внутренний двор с утрамбованным желтым песком. Груда старых покрышек в углу двора. Из-под них выглядывает парочка тощих зевающих котят, не желающих покидать свое убежище.

Квадратное одноэтажное здание. Рулонные ворота, после поднятия которых внутрь может заехать грузовик. Металлические двери, высокие зарешеченные окна. Битое стекло, трава, пробивающаяся сквозь потрескавшиеся кирпичи, вытяжные вентиляторы, которые ничего не вытягивают.

Грязный и продавленный диван, некогда с обивкой с изображениями кувшинок, из-под которой лезет наружу желтая поролоновая набивка. Новенький лиловый чайник на небольшой подставке, несколько кружек со сбитыми краями, тоже расписанных цветами – вьющиеся лозы с перемежающимися ярко-зелеными вкраплениями и лиловыми бутонами.

Очень непрезентабельная секретная база для людей из секретной службы.

Один из них сидел на «бобовом пуфе» у двери, второй – снаружи на бетонных ступенях, куря тонкую коричневую сигарку, дым и запах от которой проникали сквозь разбитые окна. Гоген взмахом руки указал мне на диван. Он открыл мой чемодан и лениво пробежался по его содержимому. Я ждала, сложив руки на груди. Продавленный посередине тюбик зубной пасты вызвал у него едва заметную гримаску отвращения в уголках губ. Он тщательнейшим образом изучил мой американский паспорт, а обнаружив на самом дне чемодана австралийский паспорт, засунутый в путеводитель по Оману, зашел так далеко, что позволил себе улыбнуться.

Он передал оба паспорта и мой бумажник одному из своих людей, который куда-то их унес. Я сложила суммы на счетах, которые вот-вот засветятся, и прибавила к ним имена, которые вот-вот раскроются. Получалось очень даже много. Какую часть моей цифровой жизни придется уничтожить, когда все это свершится?

Затем пришла женщина в платке с птицами, летящими по затянутому тучами небу, сняла у меня отпечатки пальцев, взяла образец волос и мазок эпителия изо рта, тем самым еще больше усугубив мое положение.

– Во многих отношениях вы довольно беспечны и некомпетентны как воровка, – задумчиво произнес Гоген, когда женщина поместила образцы в капсулы и унесла их. – Как вам удавалось все это время оставаться в живых?

– Нет, – ответила я, скрестив ноги и руки. – Это не так.

Его пальцы прошлись по баночке с кремом для загара, и я осознала, насколько оборонительными и защитными сделались все мои движения, как сильно пальцы рук впились в локти, как сразу отяжелели ноги. Мне захотелось принять более расслабленную позу, но я не сделала этого, пока он находился так близко к бриллиантам.

Он отвернул крышку, заглянул внутрь, впился взглядом в мое лицо, чуть наклонив голову набок, о чем-то гадая.

Я выдержала его взгляд, позволив ему гадать дальше.

Выражение его лица не изменилось, глаза так и смотрели на меня, но он запустил пальцы в баночку, пошарил ими там и беззвучно вытащил ожерелье принцессы Шаммы, положив его, по-прежнему покрытое ванильного цвета кремом, на стоявший между нами стол.

Встал. Подошел к раковине из нержавеющей стали у стены с ящичками внизу и трубами, отходящими вбок по бетонной стене с выбоинами и редкими зелеными пятнами.

– Я думаю, мне хотелось бы, чтобы меня сейчас же арестовали.

Гоген чуть поерзал на стуле, наклонился вперед, уперев локти в колени и сцепив пальцы над слегка расставленными ногами. Я заметила, как при наклоне во внутреннем кармане пиджака у него блеснула авторучка. Мне показалось глупым и показным шиком такому практичному человеку носить с собой подобную вещь.

Я сменила позу, поочередно двигая конечностями. Ступни на полу, руки на коленях.

– Мне кажется, вы должны вызвать полицию, – сказала я.

Я вслушивалась в молчание, во все слова внутри него.

Ощущение звуков вокруг тебя при полном молчании. Дорожный шум где-то вдали, капанье воды из крана, скрип ступеней снаружи, жужжание мухи, угодившей на синюю липучку в луче света. Мы ждали, пока не раздалось пение муэдзина, фальшивившего сквозь динамик, а через несколько минут вступил его конкурент, бравший ноты чуть правильнее, но находившийся чуть дальше и призывавший правоверных на молитву.

Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.

Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха.

Свидетельствую, что Мухаммед есть посланец Аллаха.

Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.

– Расскажите мне о ваших отношениях с Байрон-Четырнадцать.

Я слышала эти слова, как будто они доносились из-под воды, замедленно и углубленно. Повернула голову, чтобы внимательнее посмотреть на него, ожидая, заговорит ли он снова, заключался ли какой-либо иной смысл, которого я не уловила в этих звуках.

– Вы принимали какие-либо предложения работать на Байрон-Четырнадцать?

Теперь моя очередь молчать. Я закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями, проложить тропу сквозь безвестность.

– Мисс Уай, обдумывание того, что вы должны или не должны говорить, не имеет при сложившихся обстоятельствах особого значения. Правда так или иначе откроется.

– Нам обоим есть что предложить, – ответила я. – Вам нужна информация, мне нужно выйти отсюда целой и невредимой.

– Вы ошибаетесь: о переговорах или торге речь не идет.

Я оглядела комнату. В ней остался лишь один из людей Гогена, жевавший резинку и, казалось, равнодушный ко всему происходящему. Снаружи людей будет больше, они охраняют подходы и подъезды, однако они уже забывают меня, незнакомцы, нежащиеся на солнышке.

Я встала, но Гоген не шевельнулся. Я зашла за спинку дивана, повернулась, двинулась в другую сторону. Я оглядывала комнату в поисках орудия: шариковой ручки, сигаретницы, пепельницы, мобильного телефона – чего угодно. У него где-то по-прежнему лежал нож. Туфли на мне были без каблуков, но вовсе не идеальные для быстрого побега.

– Я врунья, – наконец произнесла я. – Вру, когда напугана.

– Я спокойна, – ответила я. – Вы же сами видите. Можно внести предложение?

– По-моему, вы тоже врун, мистер Гоген, Мугурски или как вас там еще. Мне кажется, мы обхаживаем друг друга, вместо того чтобы поговорить начистоту. Бриллианты вас не интересуют.

Как же жалко теперь выглядели драгоценности, покрытые косметической слизью, стекающей на разделявший нас стол. Достойная драка из-за нескольких кусочков углерода.

– Разумеется, вам нужно вернуть их обратно в Дубай, чтобы ваш босс не выглядел полным идиотом. Честь семьи, деловая хватка и все такое. Но вам-то на самом деле все равно, так ведь? Не ваше это дело.

Губы его сжались, а затем снова расплылись в скупой улыбке.

– Как я уже сказал, Байрон-Четырнадцать – убийца, террорист. Файлообменная сеть не так уж непробиваема, как вам известно. Я знаю, что вы с ним контактировали, а теперь мне нужно знать, о чем вы говорили. Это Байрон нанял вас, чтобы вы похитили «Куколку»?

Я медленно, но легко повернулась, пошла в другую сторону, остановилась у своего стула, но не села, подошла к стене, вернулась к стулу и остановилась.

– Рейна бин Бадр эль-Мустафи – вам знакомо это имя?

– Это молодая женщина, которая умерла. Я слышал о ней.

– Она приходилась двоюродной сестрой принцессе Шамме бин Бандар.

– Вот откуда я его слышал: о ее смерти упоминалось на брифинге.

– У нее было «Совершенство». – Легкое пожатие плечами, Гоген ждал продолжения. – Я выкрала «Куколку», потому что это было трудной задачей. А когда Рейна умерла, я украла алмаз еще и потому, что хотела кому-нибудь крепко насолить, и создатели «Совершенства» подошли для этого как нельзя лучше.

– Это вы уже говорили, но не «Совершенство» заставило ее покончить с собой.

– Нет, хотя я, разумеется, знаком с системой его функционирования.

Я снова прошлась туда-сюда, несколько шагов, опять остановилась и начала, тщательно подбирая слова:

– Мне кажется… – пробормотала я. – Мне кажется, что вы ошибаетесь. По-моему, оно помогло ей умереть. Она была милая, мне она нравилась. Пусть даже она меня и не помнила. Я испытывала к ней… какую-то… привязанность, что ли. По-моему, я, возможно, склонна придавать подобным вещам куда большее значение, чем они имеют на самом деле, но все же, это мое мнение, так сказать, побочный эффект… всего? Какой антоним у слова «совершенный»?

Синонимы: бракованный, дефектный, ошибочный, плохой.

Я взглянула на Гогена и не увидела на его лице ни малейшего признака того, что он чем-то проникся или что-то понял, так что закрыла рот и продолжила мерить комнату шагами.

Через некоторое время, чуть поерзав на стуле и слегка вздохнув, Гоген предпринял следующую попытку:

– Хотел узнать, есть ли у меня «Совершенство». Почему вы так заинтересовались, мистер Гоген?

– Это все. У меня такое чувство, что вы, ребята, обожаете друг друга подставлять и накалывать, и меня это очень забавляет.

– Думаю, Байрон не станет со мной разговаривать.

– Выходит, вы хотите сделать меня своей «шестеркой»? По-моему, среди воров этот статус не пользуется почетом и уважением, мистер Гоген, но даже по моим стандартам это ниже плинтуса.

– Да, – задумчиво протянул он, хороший человек в грязном мире. – Думаю, наверное, так оно и есть.

Я снова принялась расхаживать по комнате, раздумывая на ходу. Ходьба помогала размышлять, теперь остались лишь мысли без слов, но слова зарождались, а мысли множились.

Я взглянула на Гогена, наблюдавшего за мной с пластикового стула с изогнутой спинкой.

Поглядела на мужчину, сидевшего в углу на «бобовом пуфе», и сказала:

– Мне нужен ноутбук и чашка кофе, если можно.

Глава 27

Не обязательно доставать оружие, чтобы кого-то напугать.

Страх нарастает, когда множатся вопросы, на которые нет ответов. Как далеко сможет зайти Гоген, какие средства есть в его распоряжении, убьет ли он меня, когда все это закончится?

Они уже подключили «луковую маршрутизацию», так что оказалось легко вернуться в чат-комнату, где любил тусоваться Byron14.

– Подождем, – сказал Гоген, присаживаясь на диван рядом со мной. – Подождем этого Байрона.

Муэдзины продолжали взывать с минаретов: Аллах – самый великий, Аллах – самый великий.

Крем для загара на бриллиантах уже высох, и Лина нашла бы совершенно неприемлемым, что столь драгоценная вещь небрежно валяется между пепельницей и журналом о сноубординге почти годичной давности.

Я считала вещи в комнате, которые смогли бы служить орудиями, тяжелые, твердые, которые могли проткнуть кожу.

Считала укрытия и нашла лишь одно более-менее подходящее.

Через какое-то время я спросила просто так, чтобы не сидеть в тишине:

Гоген хлестнул меня взглядом, быстрым и жестким, прежде чем отвести глаза.

Я пожала плечами, улыбнулась неизвестно чему и продолжила:

– Мне так показалось. А ваш босс знает, что вы тут ведете вендетту?

– Мой босс хочет увидеть этого Байрона закатанным в бетон, – беззлобно ответил он. – Мои взгляды несколько отличаются.

– Вы возьметесь за меня, если этот Байрон не выйдет на связь?

– Да. Вы похитили бриллианты, унизили моего работодателя, намеренно, как казалось. Таким образом превратились для меня в проблему. Для Байрона имело смысл связаться с вами именно по этой причине.

– Байрон ввязался в это дело из-за «Совершенства»?

Я пожала плечами и снова переключила внимание на ожидавший дисплей.

Клонившееся к закату солнце отбрасывало на потолок медленно ползущие оранжево-розовые линии.

Мужчина, сидевший на «бобовом пуфе», поднялся и вышел из комнаты, чтобы ответить на телефонный звонок.

Я поглядела на него, и он, казалось, не замечал моего внимательного взгляда, сосредоточившись на дисплее ноутбука.

– Вот, – сказала я, потянувшись рукой к ноутбуку.

Он резко схватил меня за запястье и сильно сжал его. Я напустила на себя выражение уязвленного изумления.

– Проверить, возможно, Байрон в другом чате.

– А почему вы об этом раньше даже не обмолвились?

– Потому что вы урод с ножом? – предположила я. – Что плохого я могу сделать?

Гоген медленно отпустил мою руку. Я взяла ноутбук и положила его на колени. Он наклонился, стоя сзади, чтобы наблюдать за моими действиями. Я открыла еще несколько окон, проверила еще несколько чатов, ничего предосудительного. Как долго охранник находится вне комнаты? Достаточно долго, чтобы забыть вернуться. Меня он может забыть, но вот свои обязанности, да еще так быстро – вряд ли.

Я потянулась за чашкой с кофе, уже третьей за день, и слишком сильно ее толкнула. Кофе разлился по столу, намочив журнал о сноубординге, коричневая жидкость смешалась с кремом для загара. Взгляд Гогена метнулся туда, он чуть раздраженно вздохнул, и в этот момент я, собрав все силы, ударила его ноутбуком по черепу. Он повалился назад, все еще в сознании, и я ударила его снова, прямо по лбу, и опять, по переносице между глаз. Пластиковый корпус треснул, дисплей почернел, и я треснула Гогена еще раз, чтобы уж наверняка, задушив в себе рвавшийся крик, подавившись собственным дыханием, сглотнув звериное рычание в глотке. Он рухнул на диван, кровь заливала ему глаза, а я схватила ноутбук и рванулась в другой конец комнаты, хрипло и торопливо дыша. Я открыла ящики под раковиной: два с полочками были намертво привинчены, но оставался еще один побольше, где когда-то стояло кухонное ведро или емкости с отбеливателем. Я свернулась калачиком, голова к коленям, руки к голеням, сжав тело так, что стало трудно дышать – меньше кошки, меньше паука, – прикрыла дверцу кончиками пальцев и стала ждать в темноте.

Мое дыхание вызывало ураганы, пробуждало медведей от долгой спячки.

Пульс терзал планету землетрясениями, кожа плавила металл.

Вращались небесные сферы и рушились горы, а я дышала.

Открывается дверь. Каким одиноким показался этот звук, когда я не смогла увидеть толкнувшего ее человека.

Суматоха среди суетящихся людей. Стоны Гогена, шарканье ног, грохот где-то наверху, аптечку первой помощи вынимают из ящика над неиспользующейся раковиной, движущиеся ноги в тонкой полоске света, пробивающейся сквозь дверь шкафчика.

Шаги по полу, надо мной, прямо надо мной, открываются краны.

Голос Гогена, слишком слабый, чтобы расслышать, что он говорит.

Рождаются цивилизации и гибнут галактики, но прошло ли достаточно времени?

Редкие капли на моем правом плече, подтекающая труба из раковины наверху. Я чувствую, как каждая капелька стекает по коже, словно первая река по высохшим камням. Кран закрывается.

Открывается ящик рядом со мной. Я задерживаю дыхание и жду, что кто-то тоже его задержит, но нет. Они вытаскивают какую-то ткань, возможно, салфетки или кухонные полотенца, чтобы перевязать окровавленную голову босса.

– Что случилось? – спрашивает женщина, бравшая у меня отпечатки пальцев.

– Не знаю, – отвечает Гоген, а затем, о это благословенное «затем», произносит священные слова, в звуках которых рождаются богини: – Не помню.

Я чувствую, как на глазах у меня выступают слезы, и меня всю трясет. Я с силой впиваюсь зубами в запястье, чтобы подавить стон или вскрик, помни, помни, песок у меня под ногами, солнце над головой, линии на коже, я теперь, я Хоуп, дыхание, надежды, теперь и…

От этого усилия у меня болит голова, но дрожь унимается.

Деревья растут, возводятся пирамиды, цветы сохнут и вянут на корню, вдовы Ашшура громко стенают.

В окружающей меня комнате люди пытаются понять смысл происшедшего.

Видят на столе бриллианты, покрытые липкой грязью.

Мне интересно, какую ложь они придумывают, чтобы оправдать эту картину?

Чемодан на столе, женская одежда. Они явно нашли багаж воровки, но не саму воровку. Да, теперь они сосредотачиваются, они вспоминают, что встречали приземлявшийся самолет, но место рядом с Гогеном оказалось пустым, птичка упорхнула. Они помнят, как ехали по улицам города, обыскивали багаж воровки и обнаружили бриллианты.

Кто-то подкрался к Гогену сзади и ударил его по голове с явным намерением их ограбить. Да, именно это скорее всего и произошло. Но как вор проник внутрь? Как он выбрался наружу? Почему бриллианты остались нетронутыми?

Напрягаются умы, силясь понять и осознать происшедшее, и уверенность начинает давать трещину.

Когда уверенность бессильна, на сцену выходит обыденность.

Обыскать здание, осмотреть близлежащие улицы!

– Вы видели того, кто на вас напал? – спрашивает мужчина.

Его люди обыскали здание, но не самым тщательным образом, ничего не увидев, здесь ничего, просто какие-то старые трубы, сломанные ящики, вор давно исчез.

Звук шагов по бетону, у меня над головой открывают кран.

У меня покалывает ноги, и мне хочется смеяться, судорога в спине, и хочется плакать.

Они не забывают, что на Гогена напали, – это кровавая реальность, которую нельзя сбросить со счетов. Также они не забывают бриллианты, изъятые у меня паспорта, кредитные карточки на мое имя. Они могут также вспомнить мои отпечатки пальцев, но, возможно, у них в головах это отпечатки, снятые с моего багажа, образцы ДНК с моей одежды, подробности расплываются, воображение заполняет пробелы.

По-моему, свет снаружи совсем угас, но это может оказаться игрой моего воображения, когда глаза адаптируются к темноте. Я как-то читала научную статью о людях, помещенных на сорок восемь часов в полную и безмолвную темноту: не проходило и нескольких минут, как у них начинались галлюцинации.

Я – сплав из плоти. Мои руки – это мои ноги, мои ноги – это моя грудь, моя голова – это моя шея, моя шея – это мои колени. Сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь снова пошевелиться.

В мои чувства проникает запах, сначала столь слабый, что едва его чувствуешь, игры разума, проявления моей собственной инерции: подгоревший гренок.

Наступает момент, когда разум твердит, что этого быть не может, а более опытное подсознание в ответ парирует грубым: «Да к черту все эти раздумья, конечно же, еще как может».

Я ударом открываю дверцу ящичка и вываливаюсь на пол. Меньший из очагов огня занялся на диване, подстегнутый канистрой бензина, но он быстро разрастается. Большая, куда более опасная угроза, исходит из дальнего угла здания, где вспыхнуло неизвестное топливо, и огонь уже подобрался к потолку, а дым заполнил верхнюю часть помещения. Присев на корточки у раковины, я обливаюсь водой, мочу руки до плеч, подставляю голову под кран, закрываю лицо рукавом и ползу на четвереньках по полу под пеленой дыма, доползаю до двери, толкаю ее и обнаруживаю, что она заперта.

Когда я встаю, от дыма у меня из глаз брызжут слезы.

Я наваливаюсь плечом на дверь, бьюсь об нее изо всех сил, но она не поддается, и мне нечем дышать.

Я снова падаю на четвереньки и жадно хватаю ртом воздух. От моей грязной одежды валит пар.

Я ищу другой выход, но смотреть становится все труднее.

Как вести себя при пожаре, что я запомнила из тех уроков?

смертность от отравления вдыхаемым дымом – пятьдесят – восемьдесят процентов

Я ощупываю дверные петли, пробегаюсь пальцами по замку, сосредоточиваюсь.

угарный газ связывается с гемоглобином крови, придавая ей ярко-красный цвет

Два замка, один из них – довольно простенький врезной, с которым бы я справилась, будь у меня вилка и немного времени, второй – мощный, нужен нож или металлическая полоса, чтобы получить хоть какой-то рычаг

в отличие от кислорода, угарный газ не расщепляется в гемоглобине, а продолжает циркулировать вместе с ним

лечение отравления угарным газом и вдыхания продуктов горения: чистый кислород с карбогеном

Ничего не вижу, черный дым повсюду отражает свет от огня

кислородное отравление: слишком большое количество кислорода в тканях организма

поражение дыхательных путей и легких, возникающее как серьезная проблема лишь в гипобарических камерах

Взбираюсь на стол подальше от огня, у самого дальнего от пламени окна, выбиваю остатки стекла

у меня горят волоски в носу. Я чувствую, как воздух жжет глотку.

Глава 28

Я вижу сон, и снится мне фантазия вроде бы о Паркере.

Это явная фантазия, поскольку я не могу решительно ничего о нем вспомнить. Что я действительно знаю об этом человеке из штата Мэн?

Та я, которая с ним встречалась, записала некоторые свои впечатления, когда мы с ним ели оладьи и запивали их кофе в кафе неподалеку от Седьмой авеню.

Паркер: кто он?

На удивление забавный, разговорчивый (он болтает, потому что альтернатива – это молчание), до умопомрачения обожает музыку, приветлив к незнакомым людям. Сегодня я видела, как он полчаса трепался с бездомным из Бронкса, донимал официантку по поводу того, откуда берет начало ее татуировка, показывал фокусы с монетками парочке восторженных пятилетних близнецов в метро, забавляя детей, пока их мамаша успокаивала третьего – оравшего, почти грудного ребенка. Любит покрасоваться. Страшен в своей ненависти к новостям о происходящем в Штатах, равнодушен к политике.

На него накатывает меланхолия, иногда он смеется слишком громко и даже визгливо. Его мнения часто перерастают в непоколебимую уверенность – он упрямо настаивает, что «Повесть о Гэндзи» была написана во время Реставрации Кэмму, и дуется, едва не дымится целых десять минут после того, как я доказываю, что он ошибается. Завидует знаменитостям чуть ли не до отвращения, тогда в его словах сквозит горечь. «Они же просто люди, – заявляет он, – обычные люди». Однако его познания о том, кто что сказал и кого видели на какой вечеринке – просто энциклопедические.

Эрудит на грани одержимости. А я такая же? Я не могла удержаться, чтобы не смерить себя по нему, единственной равноценности, когда-либо мне встречавшейся. Он постоянно роется в телефоне, постоянно проверяет мир вокруг себя. Мы заказываем оладьи, а он разыскивает историю кленового сиропа.

Нанабозо, произносит он. Бог-ловкач древних людей, которому иногда приписывают изобретение и дарование кленового сиропа. Во время Сладкой луны, первого весеннего полнолуния, северные племена праздновали пришествие тепла ударами по деревьям, собирая сок до тех пор, пока от повышения температуры в лесах живица не теряла сладость и становилась противной на вкус.

«Как много культур, – задумчиво произносит он, – столь разделенных в пространстве, имеют богов, которые обожают шутки шутить».

Еще письма и прочие памятные вещицы. Меню из закусочной, где мы ели оладьи, – я помню, что слопала их столько, что у меня живот разболелся. Обычно я себе подобного не позволяю, и теперь, когда думаю об этом, мне кажется, что, возможно, вполне логично, что некий субъект, которого я не помню, тоже был там, поощряя мое обжорство.

Записка, и я вспоминаю, как нашла ее у себя в кармане, когда вошла в свою квартиру в центре города и просто стояла в коридоре, с удивлением глазея на нее.

Сегодня ты встретила кого-то вроде себя. Ты не можешь его вспомнить, но вот его фотка. У него точно такая же записка, и вы должны снова встретиться в десять утра в Бруклинском ботаническом саду.

В ту ночь я спала всего ничего, а наутро отправилась в Бруклинский ботанический сад на встречу с кем-то, кого раньше никогда не видела. А вот письмо, рассказывающее о той встрече, вместе с кружкой, на которой изображен распустившийся цветок вишни. Я, похоже, помнила, что покупала кружку, но потом, после тщательного копания в памяти, уверенности в этом у меня поубавилось.

Мы встретились в десять утра. Он подошел ко мне, явно нервничавший мужчина с серовато-русыми волосами, которого я раньше никогда не видела. У него в телефоне была моя фотография – я широко улыбалась в объектив, подняв вверх большие пальцы. Его лицо красовалось на краю кадра.

– Привет, – сказал он, натянуто протягивая мне руку. – Я получил записку от самого себя, где говорилось, что я должен прийти сюда, чтобы встретиться с кем-то, о ком я не помню, что мы когда-либо виделись.

– Привет, – ответила я. – Я получила то же самое.

Он вытаращил глаза от страха и восторга, а потом он говорит, говорит и говорит, не останавливаясь, почти что час, а может, и два. Ему интересно знать, как долго мы вот таким образом встречаемся, сделались ли мы уже лучшими друзьями, рассказывает мне о своей жизни – разве он о ней еще не рассказывал? – хочет узнать все обо мне: как я живу, что ем, как сохраняю себя в здравом рассудке.

Я рассказываю ему о способной на многое прослойке общества, экспресс-знакомствах, пересчете карт в казино и ненадолго изумляюсь, когда он отвечает:

– Я хожу к проституткам, это куда легче. Как только найдешь одну-двух, которые тебе нравятся, о которых ты знаешь, что с ними тебе будет хорошо, тогда все становится лучше и гораздо честнее. В том смысле, что честнее для нас обоих, чем пытаться снять кого-то в баре.

Возможно, он и прав. У меня это не вызывает никаких эмоций. Я осторожно признаюсь, что иногда подворовываю по мелочам и вытаскиваю у него бумажник, когда он отвлекается на семейную перебранку по ту сторону клумбы с розами. На это он реагирует удивленным восклицанием и, наконец, признается:

Вот тогда-то он и показывает мне пистолет, маленький и черный, спрятанный в кобуре у него под мышкой.

– Все нормально! – восклицает он, видя выражение ужаса у меня на лице. – Никто никогда не помнит, что его ограбили, люди думают, что потеряли бумажник или что-то в этом роде.

И вот теперь мне становится интересно: верю я ему или нет?

У меня нет о нем таких воспоминаний, из которых можно построить модель его правдивых и лживых высказываний, однако почти так же, как я нахожу логичным ходить за сексом к проституткам, я понимаю, как кому-то в нашем положении может представляться легким добывать жизненные блага с помощью пистолета. Наверное, я слишком много читала. Мне нужно так же тщательно разобраться в себе, как я пытаюсь разобраться в нем, чтобы вынести подобное суждение. И все же в этом у меня нет иных ресурсов, кроме этих его слов, по которым Паркера можно запомнить. Мне кажется, я должна их записать: вот это я чувствую, а вот это имеющиеся у меня вопросы. Запомнить их.

Он забавный, и от этого я смеюсь. Когда я в последний раз смеялась искренне и от души?

– Смеяться просто необходимо, – говорит он. – Это лучшее, что ты можешь сделать для укрепления здоровья.

Вечером мы идем смотреть стендап-комиков, и после первых не очень-то впечатляющих пятнадцати минут я понимаю, что хохочу так, что у меня лицо болит.

Я запомнила тот вечер. Я была одна и, оглядываясь назад, все гадала, кто же надоумил меня пойти в тот клуб: он не в моем вкусе. Я попыталась вспомнить, кто сидел рядом со мной, и видела пустоту. Однако мы, наверное, все время держались за руки, чтобы не забыть. Еще записки – всего их шесть, и все написаны по одному образцу.

Сегодня ты провела день с кем-то, кого не можешь вспомнить. Ты согласилась встретиться с ним снова в десять утра на пароме в сторону Кони-Айленда.

Коллекция фотографий и памятных вещиц множится. Я помню, что на той неделе дважды ходила в театр. В первый раз – на пьесу о какой-то неблагополучной ирландской семье, нагнавшей на меня жуткую скуку. Во второй раз – на постановку «Кориолана», где действующие лица – кто больше, кто меньше – оказывались то облиты водой, то вымазаны кровью, то осыпаны овощной ботвой, то перепачканы краской, то страдали от боли. Когда в финале заляпанные алым актеры выходили на поклоны, публика восторженно аплодировала, и я тоже, а вот аплодировал ли кто-нибудь рядом со мной? Сидел ли в соседнем кресле мужчина, у которого вызвало ликование это повествование о честолюбивых матерях и жаждущих возмездия вождях?

Фотографии: он и я, улыбающиеся, на пороге театра. Корешки билетов, меню, салфетки с почеркушками – у него талант карикатуриста. Вот я, со слишком большим носом, с выпученными глазами, которые вот-вот вылезут из орбит, с волосами, вздыбленными вверх, будто сахарная вата, с маленьким округлым телом. Я набросала ответ – вытянутая тощая фигура, едва похожая на человеческую, машущая в углу. В конце каждого дня – письмо, аккуратно написанное мной тогдашней мне сегодняшней.

Сегодня мы занялись сексом. Это казалось тем, что нам надо бы сделать. Было чудесно. Сейчас он сидит на кровати и пишет письмо себе, объясняя, как прошел день, и все, что в течение его произошло, прежде чем мы забудем. Уже четыре часа ночи, и мне просто хочется спать. Трудно подбирать нужные слова, и я очень боюсь отложить ручку, закрыть глаза и убить все, чем был сегодняшний день.

Стали бы мы друзьями или возлюбленными, не будь мы теми, кто есть на самом деле? Два астматика встречаются в одной комнате, и останутся ли они вместе просто потому, что они астматики? Нравится ли мне Паркер? Нравится ли он мне?

Адрес электронной почты, номер телефона. Незнакомым почерком: на всякий случай. Потом моей рукой:

Адрес кого-то, кого ты не можешь запомнить, на случай, если он тебе понадобится.

На седьмой день – записка на листке с логотипом гостиницы:

Сегодня мы договорились больше не видеться друг с другом.

А на самом дне коробки – письмо, написанное чьим-то чужим почерком, в котором говорилось:

Меня зовут Паркер. Надеюсь, у тебя уже есть письма обо мне, которые ты хранишь так же, как я храню фотографии и письма о тебе. Надеюсь, ты отзываешься обо мне хорошо. Я не знаю тебя – сегодня первый день, когда мы встретились – но из фотографий и писем я понимаю, что раньше мы встречались много раз. Мне кажется, что те, прежние дни, были просто восхитительны, но в них я не могу вспомнить тебя. Мне хотелось написать тебе, прежде чем мы расстанемся, чтобы у тебя в руках осталось от меня что-то материальное, что ты сможешь вспомнить, когда я исчезну.

Каким глупым, наверное, кажется то, что я хочу рассказать тебе о тебе же. Я знаю, что знал тебя, и все же не смогу тебя узнать. Мне очень страшно от того, что ты обо мне знаешь, что ты могла записать. Я мог бы выложить тебе содержание своих писем и моих размышлений о том, что было между нами… но это окажутся лишь слова, описывающие другие слова, и мне это представляется несправедливым.

Ты сказала одну вещь, когда мы договорились идти каждый своей дорогой, которую я отчаянно пытаюсь вспомнить. Знаешь, я записал ее здесь, записал ее у себя на руке, записал у себя в дневнике и запишу у себя в телефоне – я ее вспомню, потому что мне кажется, что это то, как ты живешь. Ты сказала, что, поскольку прошлое исчезает вместе с памятью, все, чем мы можем жить – это сейчас. Воспоминание есть оглядывание назад, а в прошлом мы не существуем, разве что здесь, в этих письмах и фотографиях. Даже прочтение этих строк не есть акт воспоминания, поскольку я пишу сейчас. Я удерживаю твой образ сейчас. Я перечитываю эти слова сейчас. Я смотрю на тебя сейчас. Я закрываю глаза сейчас. Я существую лишь сейчас. Только мои мысли в настоящий момент являются призмой, через которую преломляется все остальное, и даже прошлое, даже воспоминания всплывают лишь сейчас. Мы существуем в настоящем времени, и даже наше будущее станет днем в прошлом, а прошлое будет забыто, так что остается лишь сейчас. Поэтому главное – не надежда на грядущее и не сожаление о минувшем, но данное действие в данный момент, эти события, это сейчас.

Хоуп, я прожил непростую жизнь. Может ли нечто забытое изменить человека?

Надеюсь, что может. Надеюсь ради надежды в надежде на Хоуп.

Не знаю, как закончить это письмо. Надо ли сказать, что я люблю тебя? По-моему, это будет неверно. Мне думается, что это неуместно, так что оставлю его

С самыми наилучшими пожеланиями, Единственный и неповторимый Паркер.

Я сохранила письмо вместе со всем остальным.

Теперь я не могу вспомнить Паркера. Я не помню его лица, его прикосновений, его тела, его слов, его дел, наших дней.

Но есть у меня одна мысль, за которую я цепляюсь в настоящее время: в конце недели, которую мы провели вместе, у меня появился и развился вкус к комедии.

У меня нет слов, чтобы выразить, насколько это чудесно.

Глава 29

Некоторые фантазируют на тему того, как их спасают пожарные.

Фантазия, очевидно, включает мускулистых мужчин с вымазанными сажей потными лицами, браво продирающихся сквозь пламя, не смеющее коснуться их, обутых в тяжелые сапоги. Они подхватывают с пола недвижимую жертву и несут ее на плече; грудь у нее вздымается, волосы развеваются вокруг на удивление не пострадавшего лица, и спаситель доставляет ее в безопасное место, залитое лунным светом.

Пережив спасение пожарной службой Стамбула, я берусь утверждать, что все это совсем не так.

Наглотавшись дыма, я потеряла сознание. Очнулась я, охваченная болью, на каталке в машине «Скорой помощи» и увидела, как женщина с лицом, напоминающим гниющую картофелину, срезает с моих ног брюки. Я попыталась заговорить, но легкие жгло нестерпимым пламенем. Я попыталась шевельнуться, но мои иссиня-бледные руки бессильно болтались, как плети. Другая женщина, помоложе, с накрашенными черно-коричневой помадой губами и густым слоем теней вокруг глаз, наклонилась ко мне и спросила по-турецки, на языке, который я с трудом понимаю:

Она дала мне воды. Вода обжигала, и мне захотелось еще.

– Хоуп, – ответила я, прежде чем вспомнила, что надо врать. – Меня зовут Хоуп.

Женщина постарше продолжала срезать с меня одежду, совершенно не обращая внимания на происходившее вокруг. Двери «Скорой» были открыты, и я слышала, как все еще бушевал огонь, видела отблески пламени на гудронном покрытии дороги, слышала крики суетившихся людей и грохот рушившихся перекрытий. Кто вызвал сюда пожарных? Скорее всего я никогда об этом не узнаю: какой-то безымянный незнакомец, спасший мне жизнь.

Далее последовала серия слов по-турецки, которые я не поняла, но которые сопровождались жестами, возможно, указывавшими на места, где я могла чувствовать боль. Я таращилась на нее непонимающим взглядом, чувствовала на зубах сажу, ощущала, как воздух рвался через мой внезапно очистившийся нос, мгновенно обожженный изнутри. Я покачала головой, и молодая врач смущенно улыбнулась, пытаясь найти другие слова на более легком языке.

С резким треском пожилая удалила остатки моей штанины, разорвав ее по шву. Тело оказалось на удивление нетронутым ожогами, за исключением кусочка на тыльной части икры, хотя я не смогла припомнить, как повредила ее.

Молодая прослушала сердце, легкие, измерила давление и наложила на лицо маску. Я очень мало что поняла из последовавшего разговора, в котором молодая проявляла неуверенность, а пожилая – незаинтересованность, пока, наконец, та, что постарше, не поглядела на меня и не рявкнула на строгом и жестком английском:

– Больница, мы поедем в больницу. Есть семья, друзья?

Она уставилась на меня, как на слабоумную, затем отвернулась.

– Мы едем в больницу, – еще раз рявкнула она и, немного подумав, заключила: – Вы в порядке. Почти в полном.

В больнице меня поместили в отсек, огороженный небесно-голубыми занавесями. Медсестра подключила меня к кардиомонитору, снова измерила мне давление, поставила на палец датчик кислородного монитора. Пока она всем этим занималась, появился врач и прослушал мои легкие, потом выслушал врачей со «Скорой», обследовал глаза с миниатюрным фонариком, изучил цифры на дисплее, осмотрел ожог на тыльной стороне ноги, потом еще один, на левой ключице, и еще – на внутренней стороне левой руки, поцокал языком, затем улыбнулся мне и повторил слова пожилого врача:

Сноски

1

Hope – надежда (англ.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Ошибка автора: Афише Лакрба – бабушка Мехмеда Шестого по материнской линии. – Примеч. ред.

3

Sorrow – печаль (англ.).

4

Why – зачем, почему (англ.). Этим ником героиня обозначала себя в Сети.

5

Добрый день, тебя как зовут? Добро пожаловать в школу (фр.).

6

Чехов А. П. Дядя Ваня. Д. 4.

«Совершенство» » Клэр Норт » серия «Best book ever» » Социально-психологическая фантастика

Клэр Норт Совершенство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

* * *

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

* * *

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

* * *

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

* * *

Глава 25

Глава 26

* * *

Глава 27

Глава 28

Паркер: кто он?

Глава 29

Сноски

1

2

3

4

5

6

Клэр Норт
Совершенство