Софи ван дер Стап

Девушка с девятью париками

путь приключений, путь чудес и знаний[1]. К. Кавафис

Четверг, 13 января

Всего лишь очередной четверг очередного января – день, похожий на все остальные, если говорить о последних двух месяцах. Еще совсем недавно мое утро начиналось с того, что я вставала раньше девяти, отправлялась на долгую пробежку в парк, выпивала кофе, принимала душ и мчала на учебу Сейчас я просыпаюсь от кашля, и здорово, если смогу пробежать половину своей дистанции за вдвое большее время. Потом мне нужно выпить три чашки кофе, чтобы хоть как-то начать шевелиться, и все равно я каждый день опаздываю к началу занятий.

Больницы – еще одна захватывающая часть моей новой жизни. После многочисленных встреч с несколькими врачами в разных больницах и двух визитов в неотложку я снова сижу в стерильной приемной со старыми журналами и жду, когда увижу нового врача, услышу новый диагноз и получу новую историю болезни. Предыдущие быстро устаревают.

В связи с этим больницу я знаю как свои пять пальцев. Я потратила последние два месяца на то, что ходила от отделения к отделению, с последнего этажа на первый, от главного входа к черному. Снова и снова. Я познакомилась с восемью интернами, двумя гинекологами – и почему доктора вечно подозревают у тебя беременность, когда не могут понять, что с тобой не так? – пульмонологом и двумя бригадами скорой помощи, и мне прописали три курса антибиотиков. Безрезультатно. Все, что эти доктора нашли, оказалось забытым тампоном. Бе. Понятия не имею, как долго он там пробыл. Докторов он насмешил, а я была унижена. Особенно потому, что тампон не мог вызвать ни один из моих симптомов.

И вот я снова здесь: без диагноза, зато с кучей болячек – странные покалывания здесь и там, одышка, потеря нескольких килограммов (на что я совершенно точно не жалуюсь) и бледность, которую не способны скрыть даже самые жирные румяна.

И тут я вижу его – сотый по счету белый халат, собирающийся исследовать меня и выяснить, что же стало причиной всех этих вроде не связанных друг с другом симптомов. Он подходит к регистратуре, берет мою карточку и произносит: “Мисс ван дер Стап”, рассеянно сканируя приемную, чтобы увидеть, который из помятых соискателей только что выиграл назначение в его кабинет. Он хладнокровно изучает меня, когда я встаю. Ребенок. Я практически вижу, какие мысли бродят в его голове, пока он на меня смотрит. Но мне кажется, что это сон: красивое лицо, руки, сорок с чем-то. Наконец-то мои фантазии в стиле “Анатомии Грей”[2] воплотились в жизнь. Кто же знал, что одинокой девушке вроде меня больница покажется раем? Я оставляю маму в приемной и робко иду за ним по коридору.

Поскольку подробности моего дела вносятся в карточку уже в сотый раз – окруженные технологически продвинутыми супермашинами доктора все еще не научились хранить мои истории болезни, – я решаю воспользоваться свободным временем и изучить Доктора Красавчика поближе. Его бейджик гласит: “Доктор К., пульмонолог”. Думаю, ему немного за сорок. Обаятельный, красивый и умный: плейбой или счастливый женатик из пригорода? А может, и то и другое? Лучше погуглю его позже. Белый халат может вводить в заблуждение, а вот обувь никогда не соврет. Броги, черная кожа. Хм-м… неплохо, но и не блеск. Недостаточно, чтобы пойти дальше, но, учитывая возраст, я решаю предоставить ему кредит доверия.

Он предлагает мне сесть и просит задрать майку. Лифчик мне разрешают оставить. Он прикладывает холодный стетоскоп к моей груди, а потом к спине.

Он слушает, я вздыхаю.

Я вздыхаю, он слушает.

Я слушаю, он вздыхает.

“Что-то там есть не то”, – говорит он. Его слова меня не пугают. На самом деле я даже немного успокаиваюсь. Вот уже кучу времени совершенно очевидно, что со мной что-то не то, и наконец кто-то еще за это уцепился. Красивый и умный. Доктор К. может стать ответом на мои молитвы, а также главным героем моих будущих снов. Наконец-то мне поставят правильный диагноз, выпишут таблетки, которые меня вылечат, а я вернусь к жизни. И не буду возражать против повторных визитов к доктору К, пока они проходят с глазу на глаз.

Он закончил осмотр, но хочет, чтобы я сделала рентген легких на первом этаже и вновь вернулась в его кабинет. Позже, когда я возвращаюсь к доктору К. со снимками своих легких в руке, он отводит меня в другой кабинет и усаживает на кушетку, слова ЭНДОСКОПИЯ и ИССЛЕДОВАНИЕ ЛЕГКИХ повисают над моей головой.

– Мне не нравятся снимки, – говорит он. – В ваших легких есть жидкость, которую мы должны откачать.

– Откачать?

– Да. Через трубку в спине.

Я сглатываю. Не знаю ничего про трубку, но мне не хочется, чтобы ее втыкали мне в спину.

На сей раз я должна раздеться полностью. Я сижу у всех на виду, и даже мой дурацкий кружевной лифчик меня не прикрывает. Мне ужасно некомфортно, но, что более важно, я начинаю чувствовать страх. Да что же все эти люди так надо мной суетятся? Мне одиноко, и я жалею, что сказала маме подождать снаружи, но я слишком горда, чтобы изменить решение и попросить кого-нибудь ее привести. Так что я, дрожа, сижу здесь, а доктор К, его ассистентка (она мне не конкурент – выбор обуви четко указывает на то, что ее больше интересуют женщины, чем мужчины) и чисто выбритый интерн по имени Флорис готовят монструозную иглу. На одну пару моих маленьких бугорков устремлены три пары глаз. Или же они слишком заняты рассматриванием чудовищной иглы, которая вот-вот пронзит мне спину и направится прямо к легкому? Кажется, Флорису так же неудобно, как и мне, поскольку он избегает прямо смотреть на меня, и неловкость, которую я чувствую, становится еще более заметной в этой маленькой комнате.

Ассистентка доктора К. начинает объяснять, что именно они собираются сделать и почему считают, что необходимо сделать дырку в моих внутренностях: “Рентгеновские лучи выявили порядка трех четвертей литра жидкости между легким и плеврой – “сумкой”, в которой находятся ваши легкие”.

– Ох.

– Если это желтый гной, то все плохо, – продолжает она, – это означает, что там инфекция.

– Ох.

– Гораздо лучше, если жидкость прозрачная.

– Ох.

Она делает мне анестезию, чтобы обезболить место укола, но мне жаль, что укол всего один. Я чувствую каждый мучительный сантиметр этой трубки, которую проталкивают в мою спину. Доктор К., видя, как я корчусь от боли, тут же приходит мне на помощь со вторым уколом. Трубка довольно длинная, чтобы я могла видеть, как из моей спины струится жидкость. Она не желтая, но, как выясняется, это не так уж и хорошо.

Доктор К. просит у меня номер мобильного. Я польщена: мобильные нужны, чтобы назначать свидания, а не приемы у врачей. На следующий вечер, когда я ужинаю с родителями, он звонит мне, но не для того, чтобы пригласить на чашечку кофе.

– Точно не могу понять, в чем дело. Я хочу положить вас на неделю, чтобы мы смогли провести ряд анализов. Начнем с эндоскопии.

– Эндоско… что?

– Мы сделаем на вашей спине небольшой разрез около двух сантиметров в длину и введем внутрь крошечную камеру, чтобы получше рассмотреть ваши легкие. Во время процедуры мы также сможем взять образец тканей для анализа.

– Ох… конечно, если вы считаете это необходимым. – Я вешаю трубку и впервые плачу. Внезапно меня осеняет, что это может быть началом длительных отношений с доктором К., только вовсе не тех, на которые я надеялась. Прежде чем вернуться к столу, я вытираю слезы. “Врачу просто нравится быть рядом со мной”, – шучу я с родителями, которые смеются довольно сухо. Остаток ужина проходит в напряженном молчании.

* * *

Доктор К. времени зря не теряет. Дальше вместо того, чтобы пялиться на гобелены на стенах моей спальни или на сувениры из путешествий, которыми она забита, я пялюсь на стерильные больничные стены.

Я неделю лежу в своей белой палате, в белой постели, в белой ночной рубашке, окруженная одним только белым, белым, белым. Куда бы я ни посмотрела – везде белая униформа медсестер, белые марлевые повязки и белые лампы, светящие вниз и придающие каждому меловую бледность. Даже доктора и сестры выглядят больными. У меня трубка в носу, спавшееся из-за эндоскопии легкое, а над головой болтается респиратор. Происходит много всякого, и ничего хорошего в этом нет; кажется, мне уже ничто не поможет. Единственная радость в том, что я наконец-то начала запойно читать. Ну, знаете, те самые книги, которые вы клянетесь прочесть, но что-то все времени не находите. Доктор К., которому я отвела главную роль в своих фантазиях, каждый день приходит проверить, как мы тут с Анной Карениной. Ну, мне-то по крайней мере лучше, чем ей.

В пятницу вечером, через неделю больничных анализов и сканирований, они меня выписывают – как раз вовремя, ведь начинается новый университетский семестр.

Понедельник, 24 января

Вместо того чтобы вернуться в университет, в понедельник мы с отцом снова сидим в кабинете теперь уже знакомой больницы, только на сей раз напротив гораздо менее симпатичное лицо. Я стараюсь скрыть свое разочарование, когда оно сообщает нам, что доктор К. на неделю уехал на конференцию. Ну и ладно, по крайней мере кто-то наконец поставит мне диагноз. Втайне друг от друга мы все переживали, но вслух об этом никто не говорил. Думаю, моя семья боится, что, поделившись своими опасениями, мы сделаем их реальными; мы и так достаточно много боялись в последнее время. Дома на льду остывает шампанское. Скоро мы вернемся с диагнозом в руках, что для нас, учитывая, через что мы прошли, будет равнозначно лекарству.

“Из лаборатории пришли результаты. У вас рак”. Я мгновенно и всей душой возненавидела этого человека. Где, вашу мать, доктор К.? Мало того что за столом моего обожаемого врача скрестив руки сидит это существо, так теперь оно еще и говорит, что у меня рак!

Какое-то время я сижу там с раскрытым ртом. Затем глаза наполняются слезами, силы меня покидают, и я падаю на пол. Я ползу под стол, чтобы укрыться там, будто бы под столом не бывает рака. Этот момент одновременно и сюрреалистичен, и ужасающе реален.

Внезапно я понимаю, что здесь мой папа. Я поднимаю на него глаза, а он просто смотрит куда-то вдаль. Мое первое побуждение – утешить его, но мне не хватает слов. Я вижу, как слезы отражаются в его очках. Я знаю, что он отчаянно с ними борется. Видимо, он думает то же, что и я: моя мама только что выиграла собственную битву с раком молочной железы. Ее химиотерапия проходила всего в двух дверях от кабинета, где мы сейчас сидим. Это не может случиться снова. Не со мной. Не когда мне двадцать один год.

В конце концов мои ноги снова начинают работать. Я вылезаю из-под стола и заворачиваюсь в свой толстый пуховик, ища хоть какого-то физического утешения. Но становится только холоднее. Мне хочется лишь одного – уйти отсюда. Никто, кроме меня и папы, не знает, что начался этот кошмар. Это еще не вошло в жизни наших близких, и, если я сейчас быстро побегу к ним, возможно, оно не войдет и в мою жизнь тоже. Я поворачиваюсь к двери. Доктор спрашивает, куда я иду. Да кто же, блин, знает? Единственное, что знаю я, – это что мне надо убираться отсюда.

Я не должна быть здесь, в больнице. Я должна быть на первом занятии семестра. За этими стенами студенты бегут на лекции со стаканчиком кофе в одной руке и газетой в другой. Они незнакомы с этим миром. За пределами этих стен мама с сестрой ждут повода, чтобы открыть шампанское.

Но внутри этих стен у меня рак. Нас отправляют в онкологию – штаб-квартиру рака. Там кошмар подтверждают, и от правды уже не спрятаться.

Я больше не в ведении пульмонологического отделения, не под охраной доктора К. Я сижу в коматозе, пока мой новый врач – доктор Л. – обсуждает неисправности в моем теле так, будто он автомеханик. Мерзость. Его первые слова доносятся как сквозь вату: все, что я слышу, это “агрессивный”, “распространившийся”, “редкий”. “Рабдомиосаркома” – так он это называет.

“Рак захватил легкие и печень, – говорит доктор Л. С тем же успехом он мог бы сказать, что мне надо из больницы прямиком в морг. – Судя по всему, основная опухоль у вас в печени, и она распространяется на плевру, – я ужасно хочу остановить его, но за одним ударом следует другой: – Избавиться от него само по себе проблема, но гораздо сложнее не дать ему распространиться, – он делает паузу. – Если есть что-то, что мы можем сделать… ”

Я так и знала. Если. Он сказал “если”! “Если” означает, что я умру. Неужели я умру? Так вот, значит, как чувствует себя умирающий? Я смотрю в одну точку, туда, где стена встречается с полом. Я стараюсь смотреть туда, пытаясь удержать в себе то, чего больше нет. Я выхожу в коридор. Мой отец остается, чтобы дослушать доктора.

Следующая остановка – радиология, где мне вводят радиоактивный контраст, чтобы провести сканирование костей. Мой отец выходит из помещения. Ну здорово, если даже он не может с этим справиться, то что же, вашу мать, должна делать я? Возвращается он с затуманенным взглядом, который безуспешно пытается скрыть. Позже я выясню, что он ходил звонить маме и сестре. То, какое воздействие эта новость оказывает на мою семью, становится худшей частью кошмара: отец падает на колени, когда думает, что я этого не вижу; мать, сгорбившись на лестнице посреди ночи, плачет в телефон; сестра не может прикоснуться ко мне без слез.

Чтобы укол подействовал, нужно два часа, а значит, я могу сходить на час домой. Ни секунды не могу потерять в этом месте.

– Это нехорошо, папа, – говорю я, – совсем нехорошо.

– Софи, так же грубо они вели себя с твоей мамой. Это будет ужасный год, но в следующем все вернется к норме.

– Да брехня это, папа. Мы оба знаем, что говорим сейчас не о раке груди!

– Таковы все врачи, – заявляет он твердо.

– И таковы все отцы, – отвечаю я.

Свернув на нашу улицу, я вижу в окне силуэт сестры. Ее зовут Саскиа, но для меня она просто Сне. Временами мы ужасно похожи, а иногда совсем нет. У нас одинаково темные брови и полные губы, но по характеру сложно найти более разных девушек. Сне – непревзойденная старшая сестра: собранная, уверенная, ответственная. Я же классический младший ребенок – беззаботная авантюристка. Единственное, что нас объединяет, – мы не ладим. После семи лет постоянных ссор разрыв между нами кажется слишком большим, чтобы мы смогли сблизиться.

Но странное дело – Саскиа сейчас та, кого я больше всего хочу видеть. Я рыдаю в ее объятиях. “Сне, мне всего двадцать один, – икаю я, – а у меня рак. Я могу умереть”. Она обнимает меня еще крепче. Я чувствую, как она дрожит. Мы, плача, заходим в дом. Мы обнялись впервые за годы. И это здорово.

Дома я поднимаюсь к себе и сажусь перед зеркалом. Я смотрю на свое отражение, выискивая что-нибудь странное, мне несвойственное, то, что не принадлежит мне. Маленького ракового уродца. Но вижу только бледную испуганную девочку. Это я? Я – та самая девочка, у которой рак? Так они выглядят?

Я думаю о маме – о том, как она едет домой на трамвае. Уверена, она нашла какую-то точку и смотрит на нее сквозь окно. А может, в трамвае биток и она должна стоять, сжатая со всех сторон этими мокрыми плащами. Или дождь уже закончился? Не помню. Я слишком занята слезами, проливая их все больше над этим долбаным раком. Почему она не взяла такси до дома, именно сегодня? Может, ей нужно время, чтобы переварить новости или чтобы притвориться на мгновение, что сегодня такой же день, как и все остальные. Сначала ее рак, потом мой. Мне хочется быть рядом с ней в трамвае, чтобы поддержать ее, хотя сама я едва ли могу стоять.

Когда она приходит домой, я в туалете. Я быстро застегиваю ширинку и смываю свою истерическую мочу. Джинсы висят на заднице совсем свободно – теперь я знаю, что могу поблагодарить за это рак. Мама взлетает по лестнице и хватает меня за руку. Ее глаза влажные, но, глядя на меня, она не плачет. “Мы с этим справимся”, – снова и снова повторяет она.

Я просто киваю.

“Повторяй за мной, Софи. Мы с этим справимся. Мы с этим справимся”. Она заставляет меня повторять это бесконечно. Я цепляюсь за слова с той же силой, с какой мама цепляется за меня. Я повторяю мантру без остановок, даже когда мы возвращаемся в больницу на сканирование костей. Остеосцинтиграфия. Как зловеще это звучит.

К отряду присоединяется моя бабушка – она, папа и сестра ждут внизу, в депрессивном больничном кафе, пока моя мама, сама не так давно прошедшая через ту же машину, берет меня за руку и показывает дорогу. Я должна снять с себя все металлическое, но раздеваться не надо. Помещение, в котором мы находимся, огромное, хотя сам сканер выглядит еще больше.

Когда я отдаю маме украшения, она вкладывает мне в руку свой счастливый каштан. Собирать каштаны – семейная традиция, начало которой положила еще бабушка – моя бабуля. По осени каждый из нас собирает самые красивые каштаны, какие только можно найти, и весь оставшийся год мы носим их в карманах на удачу. Всякий раз, когда во время совместных прогулок я просовывала руку в мамин карман, чтобы погреться, я знала, что найду каштан. Тот, который она дала мне, был с ней во время всех ее процедур. Она не отпускала меня, пока не убедилась, что я выучила ее вторую мантру, которую должна повторять во время сканирования: “В моих костях этого нет. В моих костях этого нет. В моих костях этого нет”. Если рака в костях нет, значит, у меня есть шанс. Я повторяю эти слова, стиснув каштан так, что, боюсь, он может треснуть.

Сканирование занимает около двадцати минут. На это время все выходят из помещения из-за радиации. Я наслаждаюсь внезапно наступившими тишиной и покоем и в конечном итоге даже засыпаю, что очень приятно – до тех пор пока я не просыпаюсь и не вспоминаю, где нахожусь и почему.

Все закончилось, мы с мамой сидим в креслах, рядком стоящих в коридоре. Не знаю, зачем мы это делаем, ведь результаты сканирования будут готовы только на следующей неделе. Возможно, нам надо прийти в себя.

Лаборант, отвечающий за сканирование, выходит к нам и говорит, что снимки выглядят хорошо. Я не понимаю. Разве это решает не врач? Подозреваю, он имеет в виду, что сами снимки получились хорошо. Ну, знаете, типа “хорошее расположение” или, там, “резкие”. К счастью, моя мама более бдительна, чем я. Напряжение, должно быть, так отпечаталось на наших лицах, что лаборант решил неофициально принести нам благую весть сразу. Он должен повторить трижды, пока новость в нас не проникает. Мама подскакивает и начинает обнимать и целовать его. Я следую ее примеру. Две женщины, две пары губ на двух щеках. Он едва знает, куда себя девать.

Мы бежим на поиски нашей семьи. Отец только что завернул в длинный пустой коридор. Я бегу к нему, крича: “Папа! Папа, в моих костях этого нет! В моих костях все чисто! Я поправлюсь!” Я бросаюсь в его объятия. Потом он скажет мне, что этот момент был самым ярким за все те чудовищные первые дни.

Но это едва ли последний анализ. На следующий день запланирована сдача образца костного мозга. Последнее, чего я хочу, – это вернуться назад в ту ужасную больницу. Я ненавижу своего нового врача и все, что с ним связано. Он достает длинную иглу, напоминающую отвертку, и принимается за работу в районе моего бедра. Он предупреждает о том, что будет больно, но в данный момент боль – последнее, что меня волнует. Страх заставил меня так оцепенеть, что я едва замечаю, как врач сверлит мою кость.

Мама держит меня за обе руки и смотрит прямо в глаза. Мне двадцать один, я взрослая, но трясусь как ребенок. Я так боюсь, что не могу перестать плакать. Я боюсь докторов и того, что они скажут, их жаргона, который мне непонятен. Боюсь рака. И больше всего – того, что мне еще предстоит.

Я ухожу с маленькой дырочкой в боку, которую медсестра заклеивает большим куском белого пластыря. “Вот и все, все закончилось. Ты была молодцом”. Она милая, с короткой модной стрижкой и в блестящих сережках. Мы тут же ощутили связь друг с другом. Несколько раз она ухаживала за моей мамой во время химии и помнит нашу семью. Но от ее слов легче мне не становится.

Суббота, 29 января

Я смотрю прямо в камеру, подняв оба средних пальца. Поза, кричащая: “Иди ты в жопу, рак!” Если бы все было так просто. Сейчас суббота, и все уже совсем по-другому Не так, как вчера, как на прошлой неделе, как год назад. Нет, этим утром я не пошла на рынок или выпить кофе на Вестерстраат. В понедельник, вместо того чтобы идти на лекции, как это сделают многие мои друзья, я буду в больнице записываться на первую неделю химии. Ближайшие два месяца я стану еженедельно получать дозу винкристина, этопозида и ифосфамида. Бог знает, чем еще они собираются меня накачивать.

Но сегодня я решила, что рака у меня нет. Я в студии своего друга Мартейна, a The Rolling Stones ревут в динамиках. Я люблю грубый голос Мика Джаггера и рвущие душу гитарные риффы Кита Ричардса. И я люблю камеру. Я позировала с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, и всегда хорошо себя чувствовала в центре внимания. Однако сегодня не просто фотосессия. Сегодня я попросила Мартейна сфотографировать Софи, у которой нет никакого рака. Потому что с понедельника Софи изменится: другой взгляд, другие мысли. Кто знает, что со мной сделает рак? Смогу ли я узнать себя после того, как все будет сказано и сделано?

Я чувствую, что улыбаюсь, строю перед камерой рожи. Как далека я сейчас от тех слез, которые проливала, узнав новости. Впервые с прошлой недели никто не утешает меня – и я никого не утешаю. Перед объективом я чувствую себя больше и сильнее. Я не ощущаю грусти или слабости. Я справлюсь со всем этим. Я расту с каждым щелчком фотоаппарата. Я полностью расслабилась и чувствую себя превосходно. Мои глаза блестят от волнения. Я по-прежнему напугана, но здесь, перед камерой, мой страх вытесняется силой.

Иди ты в жопу, рак! Иди ты в жопу, больница! И идите в жопу вы, белые халаты! Я справлюсь с этим.

Понедельник, 31 января

Vita brévis, высечено на фронтоне здания через канал от нашего дома. Я видела эти слова из окна своей комнаты всю жизнь. Это здание – самое высокое и широкое в квартале, выше всех наших домов. Трудно не заметить, но сегодня эти слова говорят со мной так, как никогда не говорили раньше. Vita brevis: жизнь коротка.

Я собираю вещи и выхожу, готовая к моей первой больничной неделе химиотерапии. Мы с мамой и сестрой наблюдаем, как папа укладывает сумки в машину. Столько всего – будто я еду в отпуск. Я понимаю, что сейчас мы вместе и что это приключение им кажется пугающим и странным так же, как и мне. Разница лишь в том, что рак поселился в моем теле, а не в их. Лишь в больнице, где только одна кровать, мне станет ясно, что больна одна я. Но прямо сейчас мне кажется, что мы все больны.

В моем отделении, С6, меня кладут в общую палату. Рядом с моей койкой по полу ползает пожилая женщина, издавая странные визгливые звуки. Кажется, ей больше подойдет психиатрическое отделение. Две другие кровати заняты мужчинами – таким старыми, что они годятся мне в дедушки. Мое сердце ухает вниз – не хочу быть в компании троих старых пердунов, которые и безо всякого рака уже одной ногой в могиле. Глядя на них, я вижу одну лишь смерть. Если б я была в собственной палате, видела бы собственные белые стены, я бы, возможно, смогла обдурить себя, что со всем справлюсь. Со слезами на глазах я умоляю доктора Л., он же доктор Лузер, выделить мне отдельную палату – только для меня и моего несчастья, но он не поддается. К счастью, дежурный медбрат Бас жалеет меня. Он тут же бежит за постельным бельем, поскольку отдельная палата для меня находится. Чувствую, мы подружимся.

Бас не похож на обычного медбрата. Он обрит наголо, а руки покрыты татуировками. На шее – тонкая серебряная цепочка. Поначалу мне кажется, что он из тех парней, с которыми я не хотела бы повстречаться в темном переулке, но выясняется, что он больше похож на огромного плюшевого медведя. По пути в мою новую палату мы проходим через ординаторскую, по которой слоняются врачи и сестры. Они поднимают глаза и замечают новенькую. Мы обмениваемся улыбками.

О новой палате и сказать-то нечего, но она целиком и полностью моя, за что я благодарна. Бас не теряет времени и приводит сестру, которая будет заботиться обо мне ближайшие несколько дней. У нее рыжие волосы и ямочки на щеках. Она говорит, что ее зовут Ханнеке, и тут же рассказывает, что у меня есть своя ванная и что через три недели я потеряю волосы.

– Все?

– Да.

– Даже брови и ресницы?

– Да.

– Даже лобковые волосы?

– И их тоже.

– Класс. Детская писька.

Я тереблю волосы и раздумываю о том, как выглядит голова под ними. Они никогда не были густыми, но сегодня я страшно довольна тем, что имею.

Бас рассказывает о том, как все будет происходить. На деле химиотерапия не такая волнующая, как на слух. Меня прикуют к постели на двадцать четыре часа в сутки. В течение восьми часов мне будут внутривенно вливать препараты. А оставшиеся шестнадцать так же внутривенно капать физраствор, чтобы смыть остатки лекарств. Захватывающе.

Бас насвистывает, подсоединяя пакеты к капельнице, воткнутой мне в руку. Выглядит достаточно безобидно – мешок с чем-то желтым рядом с двумя пакетами с прозрачной жидкостью. Бас скрипит трубкой, пока Ханнеке делает пометки в моей карточке. Я наблюдаю, как трубка, воткнутая в мою руку, постепенно наполняется желтой жидкостью. Я внимательно слежу за тем, как что-то желтое все ближе и ближе подползает к моей руке.

– Это химия?

– Да.

Часть меня хочет отдернуть руку от этой желтой дряни, но я пытаюсь убедить себя, что это мое спасение.

– Меня будет тошнить?

– Может, – говорит Ханнеке. – Но не обязательно. Видишь этот пакет? – она указывает на один из прозрачных мешков. – Это препарат против тошноты.

Я читаю на пакете название волшебного средства – дексаметазон. Правда, у него есть один неудачный побочный эффект: задержка жидкости. Уже через час я выгляжу и чувствую себя как рыба фугу, надутая всеми удерживаемыми телом жидкостями. У меня красные щеки, а лицо и руки до ужаса распухли. Меня не рвет, но такое чувство, что именно это и происходит, что гораздо хуже самой рвоты. Наконец мой желудок не выдерживает, и волна желчи извергается наружу. Я могу уловить запах последнего, что ела, – сэндвича с салатом из тунца. Никаких больше салатов с тунцом. Никогда. Тошнило меня весь оставшийся день, но, к счастью, вырвало лишь однажды. Мой первый бонус.

Вторник, 1 февраля

Моя семья превратила палату в командный центр. Мама проводит со мной круглые сутки, чтобы мы вместе прошли через этот кошмар. По ночам она спит на раскладушке рядом с моей кроватью. Но сон не входит в спецпакет. Каждое утро в семь нас будит утренняя смена: сестры, иглы и пронзительная дама, катящая тележку с кофе. Рак снова заставляет меня почувствовать себя маленькой девочкой. И я отчаянно нуждаюсь в маме. Каждый раз, когда мне надо в туалет, она отсоединяет капельницу, а когда мне слишком тяжело, чтобы подняться, она одной рукой чистит мне зубы, а другой держит у меня под подбородком плевательницу. Она помогает сестрам приглядывать за мной и охраняет мой сон.

Отец занимается деловой стороной вопроса, проверяя моего врача с помощью всех своих друзей-медиков и изучая заболевание. Он профессиональный пользователь Сети, и, насколько я знаю, именно там он проводит все время с девяти утра до девяти вечера. Он переговорил со всеми в больнице и, услышав о Mayo Clinic в Америке, сделал ее своей новой целью. За последние несколько дней он установил более серьезные отношения с моим врачом, чем я. Стоит мне отвернуться, папа гонит доктора Л. проверить свои последние рекомендации по моему лечению. Сама я не так увлечена общением с доктором Л. Мне он так же противен, как и моя болезнь.

Своя роль есть даже у Сис. Пока рак сделал одно хорошее дело: он вернул мне сестру Наши ссоры определенно канули в лету Она полностью взяла на себя домашние хлопоты, а это гораздо больше, нежели кормление нашей слепой кошки-маразматички и вынос мусора. Она следит за тем, чтобы мой отец правильно питался, и удивляет маму телефонными звонками, бутербродами и глянцевыми журналами. Понятия не имею, где она находит время на то, чтобы делать все это, заканчивать диссертацию и навещать меня, но она каждый день появляется в больнице, вооруженная свежей пастой, органическим супом, кремом для тела и сияющей улыбкой.

Когда мне только поставили диагноз, я пыталась провести собственное исследование, но с треском провалилась. Набрав в интернет-поисковике “рабдомиосаркома”, я получила в ответ 846 тысяч ссылок. Чересчур мною для редкого вида рака. Я захлопнула крышку ноутбука. Я чувствовала себя так, будто каждая из этих ссылок убивала мои мечты. В общем, я счастлива, что предоставила своей семье делать эту работу. У меня же работа только одна: химия. Чтобы мне стало плохо, а потом хорошо. Этим я и занимаюсь. Единственный пункт в моем списке дел – выжить. Я лежу в постели, решив оставить весь этот бардак за скобками. Меня ничто не трогает, даже боль при введении капельницы или когда меня тошнит в ведро, которое мама держит в руках. Я никогда еще не чувствовала такую пустоту в своей жизни.

Среда, 2 февраля

«Только посмотрите, как она выглядит! Это же совершенно неприемлемо. Если вы немедленно что-нибудь не сделаете, я лично заберу бедняжку отсюда!”

Из своей палаты я могу слышать, как Ян и еще один наш близкий друг, Йохем, распекают доктора Л. в коридоре. Яну все сходит с рук, ведет ли он собственное ток-шоу по телевизору или травит моего врача. Я понимаю, что доктору Л. неудобно находиться рядом с Яном, и это заставляет меня улыбнуться.

Моя голова из рыбы фугу превратилась в футбольный мяч цвета спелого помидора, а руки даже отдаленно не напоминают свои прежние формы. Тот факт, что я стала на три кило больше, чем вчера, не укрылся от глаз Яна и Йохима.

“Эй, солнышко! Да ты прям светишься сегодня. Этот оттенок малинового очень тебе идет, – Ян достает из своей сумки картонную коробку со свежевыжатым черничным соком. – Антиоксидант или что-то в этом роде”.

Йохем преподносит мне еще две бутылки темно-красной жидкости. Этикетка гласит: “БУЗИНА”. “Я попросил чего-нибудь с большим количеством витаминов, – говорит он тихо. – Продавщица сказала, что это как раз для тебя”. Он наклоняется и целует меня в щеку.

Помимо членов моей семьи Ян, Йохем и моя лучшая подруга Аннабель – единственные люди, которых я в эти дни хочу видеть.

Ян и Йохем замечательные, но именно Аннабель ходит ко мне почти ежедневно. Мы знакомы еще с тех пор, когда учились читать и писать в детском саду. С тех самых пор и дня не прошло, чтобы мы не знали, что поделывает другая и в чьей компании.

Мы обе Близнецы по гороскопу. Чтобы оправдать наши совершенно разные характеры (равно как и ее веру в астрологию), Аннабель поясняет, что есть два типа Близнецов: те, в ком больше от Тельца, и те, в ком больше от Рака. По ее словам, в ней больше Тельца, а во мне – Рака. По-видимому, теперь уже буквально. Я никогда этим по-настоящему не интересовалась, но уверена, что у нее есть астрологическое объяснение тому, что она пошла в университет изучать маркетинг, тогда как я выбрала политологию. Если бы Аннабель была мужчиной, думаю, я бы до безумия в нее влюбилась. Жаль, что ни одна из нас не интересуется женщинами. Аннабель – мой проводник в мире моды, но каким-то образом между обсуждением топиков от Missoni и сумок Balenciaga мы находим время на разговоры о солнечной энергии, инфляции и геноциде в развивающихся странах.

Мы вместе познавали мир. Будучи совсем девчонками, потом подростками, потом (предположительно) уже взрослыми. Мы ели улиток в Дордони и сладости в гавани Копенгагена. Мы стояли с раскрытыми ртами под люстрой Жозефины Бейкер в ее французском шато, набитом летучими мышами. Мы плавали, визжа, среди водорослей в Дании и покупали наши первые взрослые туфли в лондонском бутике.

Расставались мы лишь дважды. В первый раз, когда я уехала в Гималаи, и потом – когда Аннабель отправилась на стажировку в Нью-Йорк, где работала в небольшом модном доме, специализировавшемся на свадебных нарядах. Она только-только вернулась, когда в нашу жизнь вошел рак, хотя, оглядываясь назад, мы обе еще раньше видели признаки того, что что-то не так. Я приезжала навестить ее в декабре, чтобы мы смогли отпраздновать Рождество и Новый год вместе. Она была в трех кварталах и двух “Старбаксах” от меня, когда я, задыхаясь, преодолевала бесконечные ступеньки городского метро. И было определенно на меня не похоже уйти с новогодней вечеринки в районе часа ночи, несмотря на симпатичного ньюйоркца прямо передо мной. Конечно же, я взяла его визитку, что привело к субботнему утру в Музее современного искусства, а это, в свою очередь, к кофе в Pastis, а закончилось романтическим ужином с большим количеством красного вина. На следующее утро я проснулась в кашле и поту где-то в Нижнем Ист-Сайде. Когда я тихо притворила за собой дверь, на улице все еще было темно. В восемь утра я уже стояла на пороге квартиры Аннабель.

Парни навещают меня уже во второй раз. В прошлый визит Ян принес мне леденец в форме сердца, а Йохем – букет цветов. И конечно же, Ян всегда является с кипой модных журналов. Они суетятся, пока сестры меняют иглы, и требуют держаться от меня подальше.

Сегодня сменить капельницу приходит медбрат Бас. Только он достает иглу, как настроение Яна и Иохема меняется. Они замолкают и осторожно отходят назад. На сей раз никто из них не шутит. Я больше не одна из них. Я больная рыба фугу, подвешенная на крючок капельницы.

Суббота, 5 февраля

Стук в дверь. Тот самый грубый хрен из пульмонологии, который сказал, что у меня рак. Бедняга, его вины в этом нет, просто так случилось, что он подменял моего обожаемого доктора К. в тот конкретный день. Я подскакиваю, когда его голова появляется из-за занавески, которой моя кровать отгорожена от всей больницы (и всего слоняющегося, блюющего и визжащего в ней). Он хочет узнать, как у меня дела.

Если не считать тошноты и раздутой от всех этих вливаемых в меня препаратов головы? Я говорю ему, что все в порядке. Не знаю почему, но всем, кто спрашивает, я отвечаю, что все хорошо.

Он уходит, и появляется высокая фигура доктора Л., а за ним – рой студентов. Они входят без предупреждения и обступают мою кровать, в меня впиваются шесть пар глаз. Ненавижу, когда он их с собой приводит. Унизительно и неловко выступать в качестве подопытной. Они просто входят, занимают свои места и таращатся.

– Доброе утро. Мы пришли взглянуть на вас, – говорит доктор Л.

Да уж вижу, блин. Я исследую эту коллекцию странных врачей из онкологического и гематологического отделений, ища доктора Красавчика, который был столь любезен, что помог мне задрать кофточку на моей дрожащей спине в день, когда должен был выкачать из меня жидкость и когда еще не было ясно, что к моему легкому присосалась целая семейка опухолей. Поправка: к капсуле, окружающей мое легкое, также называемой плевральной полостью. Тот, кто приходил ко мне каждый день и спрашивал, как поживает Анна Каренина. Но доктора К. среди них нет.

Зато в докторе Л. что-то изменилось: он улыбается. Поначалу я вообще не думала, что он на это способен.

“У меня две хорошие новости. Первая: мы получили окончательные результаты анализов, и в ваших костях действительно чисто. Вторая: мы еще раз изучили ваши снимки и пришли к выводу, что рак только в плевре. Это значит, что опухоли ограничены грудной клеткой и пока не проникли в правую часть живота. Жжение, которое вы ощущаете в районе печени, – просто стреляющая боль. Это значит, что возможность распространения есть, но не от органа к органу, что делает прогноз гораздо более оптимистичным”.

Молчание. Я не очень понимаю, что именно он только что сказал. Кости, от органа к органу, грудная клетка? Но мама издает пронзительный визг и принимается рыдать. До меня медленно доходит, что плачет она от радости. Это хорошие новости. В самом деле хорошие! Доктор Л. говорит, что моя печень не задета, и теперь-то я поняла, что рак в печени обычно заканчивается выбором места на кладбище.

Я не могу сдержать улыбку. Мама стискивает мою руку.

“Лечение все равно будет долгим, – говорит доктор Л. – Мы назначим вам пятьдесят четыре недели химии. Пока вы проходите лечение каждую неделю. Потом мы будем проводить его каждые три недели. Как только закончится эта капельница, вы можете поехать домой на выходные. Я жду вас в понедельник”.

Когда он уходит, мама все еще рыдает от счастья.

Четверг, 17 февраля

Я сижу в кресле и вижу в зеркале женщину за моей спиной. Чужие руки собирают то, что осталось от моих волос. Целые пряди падают мне на колени.

Магазин париков для меня не в новинку, но я никогда не думала, что буду выбирать парик для себя. В прошлом году моя мама проходила через тот же ад с раком груди. У меня остались лишь ужасные воспоминания от страшных лиц манекенов, от электробритв и продавщиц, полностью находящихся в ином мире. Моя мама всегда носила забранные кверху волосы. Сейчас они у нее темные и короткие, едва начавшие отрастать.

Она купила парик мягкого орехового оттенка, похожий на ее собственные волосы, с которыми она распрощалась. Она редко носила его, предпочитая обматывать голову шарфом. Я никогда ей этого не говорила, но мне все время казалось, что парик на ней смотрится неестественно. Она прошла через две операции, чтобы отрезать как можно больше рака, за ними последовали две недели облучений, а потом химиотерапия в той же самой больнице, где теперь лечусь я. Для всех нас это было жуткое время. По мере продвижения от операций к облучению и химии слова врача пугали нас все больше. Последний этап был худшим. Химия и смерть казались такими близкими друг другу.

Тем утром, когда я проснулась, на моей подушке были волосы. Пряди волос на щетке. Отчаяние в раковине. Старушка Ханнеке была права. Три недели – ни больше ни меньше. Я видела, что лысею, хотя в глазах всех остальных мои волосы выглядели как обычно. Вчера я даже подумала, что они красивые и блестящие, хотя по-настоящему никогда их не любила. Я осторожно запускаю в них пальцы и вытаскиваю целую прядь. Я смотрю на щетку, лежащую у раковины, как на средоточие зла. Но средоточие зла не щетка, а зеркало. Мои волосы выпадут вне зависимости от того, буду я расчесываться или нет. Сотни тонких нитей одновременно. Я могу заметить первые проплешины, рассматривая себя вблизи. На то, чтобы понять, что вчерашний день принадлежит далекому прошлому, много времени не требуется. Пришло время парика.

Забавно, но я не могу вспомнить медсестру, которая хоть что-нибудь сказала о том, сколько боли могут причинить выпадающие волосы.

Магазин париков расположен в центральном вестибюле больницы. Удобно для онкологических пациентов, которые могут зайти сюда сразу же после того, как их снимут с капельницы. Сзади сидят моя мама, сестра и Аннабель. Все мы молчим и чувствуем себя неуютно до тех пор, пока Аннабель не снимает напряжение, примеряя один из париков. Это смешно. Мы хохочем.

Я вижу продавщицу, достающую парик из коробки. Будь позитивной, Софи. Но что-то не получается. “Я каждый день теряю их тоннами”, – говорю я женщине, укладывающей мои волосы.

Она смотрит на меня в зеркало. Я принесла с собой фотографии, где моя прическа мне нравится. Это те, которые Мартейн сделал три недели назад, когда волос у меня еще было полно. Я все меньше и меньше похожу на девушку с фотографий, потому что мои волосяные фолликулы не могут противостоять химии. Снимки лежат на столе рядом с брошюрой о париках и моделью из желто-белых волос, которую только что достали из коробки. Может быть, что-то вроде этого? Даже не близко. Все эти прически превращают меня в трансвестита, и, когда продавщица знакомит меня с копной длинных темных волос, я могу думать только о гитаристе из Guns'n’Roses. Для MTV это, может, и сойдет, но только не для моей головы. Что за долбаная катастрофа.

Я смотрю на сестру – ее темные волосы собраны в пучок. Она красивая. Как и я, Сис предпочитает убирать волосы вверх и назад, устроив на голове легкий беспорядок. Я смотрю на тонкие черные волосы Аннабель, снова на замечательную прическу сестры, потом на короткую мамину стрижку и опять на редкие жалкие клочки волос на моей голове. Последние три недели пронеслись мимо меня со свистом, но я все еще не могу до конца понять, как здесь оказалась.

Я хочу сбежать, спрятаться в безопасных стенах моего дома. Не только от болезни, но еще и от реакции окружающих, напоминающей мне обо всем том, что я хочу забыть. Соседи с жалостью в глазах. Человек в продуктовом магазине, тайком кладущий лишнюю банку с витаминами в мою корзинку. Друзья, крепко меня обнимающие. Семья, плачущая вместе со мной. Я смотрю в зеркало блестящими от слез глазами и позволяю той даме возиться с моими волосами. От моих полных губ остается одно воспоминание. Чем больше она тянет меня за волосы, тем у́же становятся мои губы и тем сильнее я ощущаю потерю. Я похожа на кусок дерьма.

В конце примерки мне все так же ничего не нравится, и я выбираю вычурную прическу, не имеющую со мной ничего общего. Парик уродливый, а голова под ним ужасно чешется.

Женщина пытается меня приободрить: “Это займет некоторое время – почувствовать себя собой. В первый день парик всегда кажется чужеродным, но попримеряй его, поиграй с ним, и через пару недель он станет абсолютно твоим, – она говорит, что проработала в этом бизнесе уже двадцать лет, и утверждает, что является одной из немногих, кто покупает модные, молодежные парики в Японии: – Оттуда идет все веселье, свежие образы. Идеально для такой девушки, как ты”.

Модные? Молодежные? Да это же практически хала! Пышная и устаревшая. Да я в нем похожа на какую-нибудь желчную Стеллу, пьющую разбавленное белое вино и играющую по выходным в гольф. Это не я. Это чванливый сноб. В попытке найти что-то, что подходит мне больше, я в итоге заканчиваю на том, что совсем мне не идет. Как это могло произойти?

Я поворачиваюсь к маме и вижу, что она тоже вот-вот заплачет. В лифте я смотрюсь в зеркало, но по-прежнему вижу только незнакомку.

Пятница, 18 февраля

«Ты ужасно похожа на вермееровскую девушку – ту, что с жемчужной сережкой”. Это уж получше того, что приходит мне на ум всякий раз, как я вижу свое отражение в зеркале. После долгих экспериментов с лентами для волос Аннабель и лаком из причудливой белой бутылки, который продавался вместе с париком, я спускаюсь в кухню около полудня. Мама и ее подруга Мод пьют кофе. Я улыбаюсь, целую Мод в щеку и ставлю чайник.

“Клянусь, просто вылитая”, – слышу я продолжение разговора. Мама улыбается подруге. Я яростно чешу затылок, безнадежно пытаясь побороть вечный зуд. Мне нужно избавиться от последних волос, с ними моя голова выглядит даже хуже.

Я вновь возвращаюсь наверх, к зеркалу. Передо мной на комоде лежит большой календарь, этакий профессиональный ежедневник. Он посвящен следующим пятидесяти четырем неделям химии и облучения. Моя жизнь в пятидесяти четырех неделях. Первая триумфально перечеркнута.

На девятую неделю запланирована первая контрольная оценка. Мне сделают сканирование, чтобы проверить, пошла ли мучительная тошнота мне на пользу. Я боюсь до смерти. Я не позволяю себе думать о том, что предстоящее сканирование может обернуться чем-то хорошим. Станет только тяжелее, если получится наоборот. Я пытаюсь размышлять над худшим сценарием: опухоли разрослись, рак неизлечим, я в конце пути. Я беру нашу кошку, Саарти, и прижимаю ее к себе, раздумывая над тем, кто из нас кого переживет. За последние недели я впервые в жизни осознала, что смертна. Осознала, что я человек, являющийся частью общего гигантского цикла, естественного процесса жизни и смерти. Как будто я больше не отдельная личность, а деталька вселенского бытия. Странным образом осознание этого успокаивает, но лишь на время.

Сегодня я, накрасив ресницы, впервые достаю парик. По крайней мере, у меня все еще есть ресницы. Когда же и их не станет? Я шаркаю по дому в маминых тапочках и пушистом белом халате, подаренном лучшим бойфрендом в мире. В эти дни я только и делаю, что получаю, получаю и снова получаю. Будь то цветы, подарки или тонны любви. И мне это нужно – я впитываю все как губка. Но мне нечего дать взамен.

К сожалению, бойфренд с халатом не мой, а сестры. Но я по крайней мере хоть что-то имею с этих отношений. Должна признаться, что я сейчас не прочь обзавестись собственным парнем. Мои ночи стали бы чуть менее одинокими. Но у меня хотя бы снова есть сестра. Мне нравится, когда она рассказывает о своей повседневной жизни, но слушать ее рассуждения о будущем – больно. Конечно же, я желаю ей счастья, но это так несправедливо. Я не могу вести разговоры о будущем. Перед глазами сплошной туман.

Я чувствую тяжесть и онемение, хотя мое тело, кажется, исчезает на глазах. Весы показывают, что я потеряла еще один килограмм. Как и во все предыдущие дни на этой неделе. Я открыла новую диету: страх, стресс и опухоль. Все, что вам нужно, – это рак. Ночной пот появился несколько месяцев назад как еще один из необъяснимых тогда симптомов, но он никогда не был таким интенсивным, как сейчас. Я просыпалась по нескольку раз за ночь от того, что плаваю в собственном поту. Впалый живот, вздымающаяся грудь. Все просто сочится потом или слезами. “Раковая лихорадка” – так они это называют. В моем случае она начинается каждый вечер в девять часов. Сегодня в четыре утра я стянула с себя очередную футболку, залитую раковым потом. Рядом с кроватью еще четыре – две грязные и две чистые. Мама развернула свежую футболку и помогла мне ее надеть. Мое тело живет собственной жизнью, реагируя на что-то, чего я не вижу, что с некоторых пор контролирует во мне все. В такие дни, как сегодня, дыхание болезни чувствуется как никогда близко.

Я ночую в спальне своих родителей. Не особый повод для хвастовства в двадцать один год, но так уж есть. Я снова стала маленькой девочкой, которой когда-то была.

“Как мне страшно”, – шептала я прошлой ночью в подушку.

Папа обнял меня: “Софи, ты для меня все”.

Я разрешаю ему обнять меня. Мое тело на ощупь влажное. Чуть позже к нам присоединяется мама.

– А что если я умру? – Я крепко их обнимаю и смотрю в щель между занавесками за папиной спиной. Просвет достаточно широкий, чтобы можно было видеть ночь. Облетевшее дерево, лунный свет, темный фон.

– Ты не умираешь, – это голос моей матери.

– Но что если да? Что если мои опухоли никуда не денутся? Я так боюсь этого сканирования, – мне кажется, будто я плачу всем телом.

– И мы тоже, Софи, – папа смотрит на меня как на обреченную. Я чувствую облегчение от того, что он позволяет мне говорить о моем самом большом страхе и не пытается принизить его. Ужасно утомительно все время делать отважное лицо.

* * *

Я все еще стою перед зеркалом и пытаюсь добраться до затылка, чтобы почесать. Несколько прядей по-прежнему цепляются за череп, который чешется как безумный и выглядит нелепо. Я решаю больше не ждать и звоню своей тете Кристин, чтобы узнать, не сможет ли она зайти к нам с электробритвой. Часом позже она уже в нашей прихожей. Мод встает и оставляет нас наедине.

“Это действительно хорошая штука, я взяла ее у друга, который работал парикмахером”, – говорит Кристин.

Они с мамой придерживают зеркало, а я включаю бритву. Мы сидим за кухонным столом. Три пары глаз сосредоточены на руках, бережно, но решительно держащих машинку над моей головой. Хотя брить осталось не так уж и много, я чувствую прилив сил: у меня есть шанс побриться наголо самой, прежде чем меня “побреет” рак.

Через несколько минут все кончено. Во время бритья я старалась смотреть только на свои волосы, а не на лицо. Но теперь все кончено, и моя голова такая же гладкая, как шар для боулинга. Я выгляжу отвратительно. Я говорю себе, что солдат Джейн сделала то же самое, а ведь она была той еще штучкой, но лучше от этого я не выгляжу. Следующие несколько недель я стараюсь обходить стороной все зеркала в округе. Я ненавижу свою новую голову, в парике она или без.

Понедельник, 14 марта

С моего первого посещения С6 прошло семь недель. Сегодня я снова еду в больничном лифте наверх, чтобы записаться на второй курс. За девять недель я должна пройти через химию дважды – в первую и в седьмую неделю. В промежутке я должна ходить на уколы и капельницы в дневной стационар, что отнимает по нескольку часов в день. И эти первые девять недель – только начало. Потом мне назначат еще больше процедур.

Мое расписание столь запутанное, что я с трудом в нем ориентируюсь. Такое ощущение, что докторам нравится все усложнять. Когда у меня нет химии, большую часть времени я отдыхаю или же по пятницам прихожу в больницу на анализ крови. Короче говоря, моя жизнь пациента почти такая же напряженная, как если бы я была обычной студенткой дневного отделения, разрывающейся между лекциями, свиданиями и посменной работой. И все же, когда я не в больнице, я радуюсь повседневным вещам все больше: чистка зубов, поход в магазин, одевание, просмотр телевизора. В сравнении с прозябанием в С6, со всеми этими трубками, торчащими из моей руки, это все равно что грандиозная вечеринка.

Сегодня – день рождения Сне, ей исполняется двадцать пять лет. Четверть века. Я всегда знала, что люблю ее, но знать и чувствовать – разные вещи. Сейчас я ощущаю любовь к ней постоянно – сильнее всего, когда она гладит меня по спине, но также и когда она просто сидит рядом со мной за кухонным столом, погрузившись в свои учебники.

Доктор Л. заходит, чтобы посмотреть, как я справляюсь с побочными эффектами химиотерапии, и оценить цвет лица. Он что-то бормочет; кажется, будто ему неудобно и он хочет поскорее уйти.

“Есть ли у вас покалывания в пальцах рук или ног? – спрашивает он. – Нам нужно внимательно следить за побочными эффектами от винкристина, поскольку вы получаете его очень много”.

Я мотаю головой. Покалываний нет, но с первого дня химиотерапии я постоянно чувствую колющую боль. Как будто борьба с болезнью действительно началась и теперь бушует во всем теле. Интересно, почему мы не говорим “химиопациенты” вместо “раковые пациенты”? Разница между последствиями от химии и от рака едва уловима. Иногда у меня бывает мрачное предчувствие, что рак распространился уже повсюду, но ассистенты доктора Л. усердно стараются убедить меня, что это почти невозможно. Как же обидно, что сам доктор Л. этим даром обделен.

– Ваш гемоглобин – показатель красных кровяных телец – немного понижен, – врачебная интерпретация выражения “а выглядишь ты бледновато”. – Так что в конце недели сделаем вам переливание. С переливанием всегда есть небольшой риск. – Ага, типа один процент на миллион. – Но я предпочитаю сделать переливание вместо ЭПО[3].

– ЭПО?

– Укол гормонов, стимулирующий производство красных кровяных телец в вашем костном мозге. Но вместе с этим он может стимулировать и рост ваших опухолей.

– Ох. Как у велосипедистов “Тур де Франс”?

– Что-то вроде того. А как ваш ночной пот?

Доктор Л. всегда в точности знает, как поддержать разговор. Раковый пот сочится из моего тела все последние недели, заставляя моих родителей цепенеть от ужаса. В худшие ночи моя кровать перестилается трижды, а футболки меняются по пять раз. Я становлюсь все слабее и вместе со всеми жидкостями, покидающими мое тело, теряю все больше веса. “Вроде получше, но прошлая ночь была ужасно влажной”.

– Это не очень хороший знак, – мое упоминание про “вроде получше” осталось незамеченным. – Мы будем следить за этим.

Прошло уже почти два месяца, но, насколько я могу судить, доктор Л. по-прежнему остается страшным, противным человеком, перевернувшим мою жизнь вверх тормашками. Как будто он один виноват в том, что в моем теле рак. Но, в конце концов, он именно тот, кто дал моей болезни имя. На его беджике написано: “Доктор Л.”, но сестры зовут его по имени. Как и я. Звать его в лицо Лузером, наверное, не лучшая мысль. Он заходит практически ежедневно, чтобы посмотреть, как поживает его садик, засаженный раковыми пациентами. Его умение обращаться с больными колеблется между грубым, жестким и неловким. То есть это направлено только на пациентов: я часто слышу, как он смеется и шутит с коллегами. Он точно из тех эскулапов, которые любят прятаться за своим медицинским жаргоном, не давая пациентам даже тени надежды. Он не хочет врачевать душу или взращивать оптимизм; в конце концов, это не то, что можно измерить и просчитать.

Но он также и мой врач, моя надежда, мой целитель. Мой волшебник от медицины. Я имею в виду не волшебную палочку или исчезающих кроликов. Нет, он воплощение медицинской науки: честный и настойчивый, помогающий всем своим пациентам избавиться от ракового кошмара. Ели уж говорить о моем спасителе, то никто и рядом с доктором Л. не стоял. Даже доктор К.

Это первая неделя, когда я, уже лысая, шляюсь по больнице. Не могу понять, кто уродливее, Софи с халой на голове или Софи-скинхед. Так что я наматываю вокруг головы шарф, и вы не смогли бы отличить меня от уборщицы, ежедневно являющейся с ведром хлорки и шваброй. Медбрат Бас теперь зовет меня Болди[4]. Когда он так говорит, я смеюсь. Я начинаю звать его сестричкой Бетти[5] – он единственный медбрат в отделении и, мне кажется, заслуживает специального обращения. И подтачиваний. В восемь часов он будит меня словами “Доброе утро, Болди”, будто на его этаже я такая одна, и помогает мне сменить футболку. Это бывает нелегко из-за трубок, торчащих из моих запястий. А потом он присаживается поболтать, заодно меняя пластырь, которым трубка крепится к руке.

– У меня тут опять все запуталось.

– Ты пытаешься ходить с торчащими из тебя трубками!

Мне вливают два пакета крови, чтобы поднять показатели и превратить вялую Софи в активную. Странная идея – использовать чужую кровь как своего рода лекарство, которое помогает мне поправиться. Может, поэтому в последнее время я чувствую себя иначе – почему я больше не похожа на липкую сладкую булочку или лакрицу? И почему я внезапно полюбила писать? Это одно из изменений, пришедших вместе с раком, – раньше я писать ненавидела. Я даже платила своей сестре, чтобы она вела за меня конспекты. Но на этой неделе я пришла в больницу с ноутбуком. Не чтобы ползать по Сети, а чтобы исследовать собственные мысли. Несколько ночей назад, в очередной раз валяясь без сна, я вылезла из кровати, взяла карандаш и листок бумаги. Не из предусмотрительности, а из острого желания записать кое-какие мысли. К утру я исписала десять страниц. И с тех пор не могу остановиться. Я записываю все, что со мной происходит, цепляясь за правду как за жизнь.

В районе 10:30 я обычно принимаю душ. Я очень долго намыливаюсь, мажу себя кремом для тела и всеми имеющимися в запасе лосьонами, только чтобы убить время. Затем я одеваюсь. Начинаю снизу, иначе мешает капельница. Я все еще тщеславна; в больницу я взяла все самые красивые кофточки на случай, если зайдет доктор К. или еще какой-нибудь секси-доктор. В любой день меня могут отправить из онкологии куда-нибудь еще на анализы. Каждый раз, когда это происходит, я чувствую всеобщее внимание: раковый больной неуклюже плетется, толкая перед собой стойку с капельницей, пакеты с химией раскачиваются туда-сюда. Сдав анализы, я нахожу убежище в своей больничной койке и пытаюсь забыть о том, кто я такая. Пытаюсь забыть все, поскольку, просыпаясь каждое утро, снова и снова выясняю, что на моей голове больше не растет ни одного волоска.

– Привет, солнышко, как ты себя чувствуешь?

Я поворачиваюсь на знакомый голос. Я вижу вплывающую в мою палату фиолетовую орхидею в сопровождении Аннабель.

– Любимая! – взвываю я радостно. – У меня парик не криво сидит?

Без Аннабель я не знала бы, каково это – иметь настоящего друга типа того, с кем можно поваляться на его кровати в Амстердаме и который знает, как одиноко мне в Индии. Того друга, которому достаточно одного взгляда, чтобы понять, что за бардак творится у меня на голове. Того, кто, еще не услышав диагноза, понимал, что со мной что-то не так. Друга, который смело штурмует трамвай в час пик с большой фиолетовой орхидеей в руках, чтобы сделать мою депрессивно-белую палату чуточку более похожей на дом.

Аннабель осматривает меня с ног до головы и улыбается. Она поправляет халу Стеллы как надо.

– Ты когда-нибудь думала о том, что будет, если я умру? – спрашиваю я.

– Ну разве ты сегодня не само очарование? – Она садится в кресло рядом с моей кроватью и достает маникюрный набор.

– Хочу знать, думаешь ли ты об этом, – Аннабель мастерски умеет скрывать свою боль, даже передо мной.

– Да. Я думаю об этом. Может, я и выгляжу сильной, но каждую ночь плачу у Барта на плече. Но, пока еще есть надежда, я стараюсь не думать о худшем.

– Ох, – во мне растет признательность, но, если честно, я очень рада ее словам. Чем больше она плачет, тем больше любит меня. – Мы всегда были вместе, – говорю я.

– И всегда будем.

– Еще две недели. Страшновато, да?

– До сканирования?

– Ага.

– Значит, сегодня нет никаких причин задаваться дурацкими вопросами, правда же? – она наклоняется и продолжает делать маникюр.

Четверг, 24 марта

Мы с Аннабель охотимся за париком, в котором я не буду напоминать чванливую Стеллу Я хочу найти такие волосы, с которыми буду похожа на себя хотя бы отдаленно. Я устала прятаться под париком, в котором похожу на кого угодно, только не на молодую женщину, или под шляпой, которая бьется в лицо всякого, с кем я целуюсь при встрече. Может, у меня и рак, но я отказываюсь не быть собой. Возможно, хороший парик вновь заставит меня почувствовать себя девушкой.

Кое-кто из друзей подарил мне набор DVD с “Сексом в большом городе”. В последних просмотренных сериях Саманта каждый вечер носит разные парики, один лучше другого. Если она способна так здорово выглядеть, болея раком, может, и я смогу. Мы отправляемся в театральный магазин на другом конце города. Это место буквально набито париками от пола до потолка. Аннабель внимательно их изучает, пока продавщица, в ужасе от Стеллы, стоит позади меня. Это напоминает мне о днях, когда мы были девчонками и в продуктовом магазине вовсю таращились на чернику, малину и голубику, прежде чем набить ими наши корзинки.

Аннабель впервые увидит мой лысый череп. Я боюсь, что это ее напугает. Я нервно сглатываю и медленно стягиваю парик. Аннабель улыбается, а затем несколько раз проводит рукой по розовой коже. “Мягкая и нежная”, – говорит она. Я захлебываюсь слезами.

Продавщица примеряет на меня кучу разных париков, и вдруг появляется она – Дейзи. Мы втроем замечаем ее сразу; Дейзи – спасительница. Я смотрю в зеркало на странную девчонку с длинными светлыми кудрями, спадающими на плечи. Как здорово пробежаться пальцами по густым вьющимся волосам, о которых раньше я могла только мечтать. Мое лицо выглядит совсем по-другому, внезапно из старой зануды я превращаюсь в озорную хохотушку. Я чувствую себя так, будто это кто-то другой носит Дейзи. Кто-то, кто больше озабочен жизнью, нежели смертью.

Аннабель повязывает розовый шарф на моей новой прическе и принимается изучать остальные парики. Она возвращается с коротким ярко-рыжим экземпляром. Он тоже выглядит великолепно. Рыжие локоны оживляют мое бледное лицо. А дерзкая линия стрижки вдруг пробуждает во мне смелость. Мы тут же решаем назвать ее Сью. Не знаю почему – имя просто само пришло мне в голову. Может, потому что оно такое короткое: Сью. Сильная и решительная.

Я ухожу из магазина с двумя новыми париками, двумя новыми персонажами. Что как нельзя лучше подтверждает теорию Аннабель о Близнецах: они вечно не могут решиться на что-то одно. Я начинаю радоваться этой игре в перевоплощения. Поход в театральный магазин не так уж сильно отличается от похода в Н&М.

В скором времени я прихожу домой с Блонди – короткой и сексуальной стрижкой. Это мой единственный парик, сделанный из настоящих волос. Это значит, что он еще и самый дорогой: 800 евро. Убийственно. Но, когда я надеваю его и провожу рукой по голове, мне кажется, что я глажу собственные волосы, обработанные тоннами кондиционера. И вновь парик заставляет меня чувствовать себя по-другому. Дейзи во многом похожа на Барби, Сью упрямая, Блонди же кажется независимой женщиной, даже если на деле это совсем не так.

Я называю свои парики по именам, потому что все они принадлежат разным персонажам. Разным женщинам. Я больше не Софи, но Стелла, Дейзи, Сью или Блонди. Блондинки в моей коллекции преобладают, поскольку они более веселые. Интересно, думала бы я так же, если б у меня по-прежнему были собственные светлые волосы. Теперь-то я все об этом знаю. Блондинки привлекают больше внимания, им достается больше бесплатной выпивки, они чаще добиваются своего. Ну а если говорить о мужчинах, то вокруг блондинок их полно.

Воскресенье, 27 марта

Снаружи все еще зима. На часах половина пятого вечера, но, когда я выглядываю в окно, там уже темнотища. После долгой недели на крючке у больничной капельницы я устроилась дома на диване, обхватив колени руками и с выражением “не думаю, что надо принимать душ, поскольку все равно скоро спать”.

С компьютером на коленях, в платье и со свежим красным педикюром я одним глазом смотрю по телевизору “Дневник Бриджет Джонс”, другим в компьютер, на котором печатаю. Классическая история для девушки двадцати одного года. Такие вот развлечения лучше всего отвлекают от мыслей, которые заезженной пластинкой вертятся в голове: сканирование, осталось всего четыре дня. Я встаю и снимаю Дейзи. Глазами ищу Сью – с ней я чувствую себя сильнее, – правой рукой поглаживая череп. Может, выглядит он ужасно, зато на ощупь кажется странно приятным и нежным. Мельком вижу свое отражение в зеркале. К счастью, мои щеки вернулись к своим обычным пропорциям, рыбу фугу временно сдули. Силюсь разглядеть симпатичную девушку, которой когда-то была, но не могу. Пытаюсь увидеть, что я – это я, но тоже тщетно. Я быстро надеваю Сью и запрыгиваю обратно на диван.

Парик – это не просто копна волос. Каждый из париков что-то дает мне. Они отвечают не только за то, как я выгляжу. Они влияют на мое самоощущение. Неважно, Стелла я, Дейзи, Сью или Блонди.

Когда я надеваю Дейзи, я полностью преображаюсь. Длинные кудри каскадом спадают на плечи. Вместо итальянских сандалий – сексуальные шпильки, вместо джинсов – обтягивающая мини-юбка, а некогда скромное декольте теперь приковывает взгляды. Лучший выход Дейзи – это когда она опаздывает, а на ее голове переполох. Каждый хочет знать, кто скрывается под этими сказочно-золотистыми локонами.

Как Дейзи мне нравится привлекать к себе всеобщее внимание: встряхивать волосами, легкомысленно смеяться над каждой шуткой, пить молочные коктейли вместо томатного сока и обильно красить губы. Я предпочитаю просмотр “Отчаянных домохозяек” чтению Вергилия, а педикюр совершенно точно должен быть красным. Я мечтаю о романтическом свидании с доктором К., хотя именно эта фантазия вообще не зависит от того, какой на мне парик.

Когда я Сью, у меня есть то, чего нет у большинства женщин, – невероятно рыжие волосы. С ними легко производить впечатление; не нужно смеяться над глупыми шутками и встряхивать головой.

Стелла заставляет меня понять, кем я не являюсь и как здорово твой образ отражает то, кто ты есть на самом деле. Она не тот человек, который поедет в Тибет или Иран. Она не засиживается с друзьями в баре до закрытия. Она ужасно непорочная и чистая, а ее волосы всегда в идеальном порядке. Я предпочитаю быть немного более неряшливой.

А вот Блонди делает меня незаметной – в хорошем смысле. С такой прической не выделяются. Она идеально подходит для тех дней, когда я не хочу быть в центре внимания. Если хочется пофлиртовать или чтобы меня заметили, я ношу Дейзи или Сью.

У этих четырех барышень есть кое-что общее. В каждой из них есть чуть-чуть Софи. Софи, которая растет, понемногу вдохновляясь каждой из них. И Софи, которая может увидеть перемены в себе, наблюдая за тем, как эти дамы справляются со своей жизнью. Вместе Дейзи, Блонди, Сью и Стелла образуют новую Софи.

Четверг, 31 марта

Дышите глубоко, но, самое главное, лежите неподвижно. Как и в первый раз, я должна снять все украшения, а также лифчик, но могу надеть свитер, поскольку тут холодно. Я лежу на узкой кушетке, которая медленно въезжает в туннель на всю длину моего тела. Машина направлена на мою грудную клетку и брюшную полость, на грудь и живот.

Я думаю про два последних месяца и про то, что воспринимаю их как веху. Сегодня дораковая жизнь кажется мне такой далекой; я даже не помню, каково это – быть студенткой, которая днем подыскивает для себя подходящую стажировку, а вечерами встречается в кафе с мужчинами. Так много всего изменилось. Конечно, это относится и к моей повседневной жизни, но куда больше к будущему, которое сейчас кажется большим белым листом. Странно жить, не зная, что будет завтра, когда предыдущие двадцать лет только об этом и думала. Может, поэтому последние два месяца тянулись так долго. Все, что есть, – это сейчас, сегодня, а вот завтра под большим вопросом.

Я тихо сглатываю, стараясь не мешать работе томографа. Это длится недолго, может, минут десять. Но в моем случае это отнимает более получаса, потому что радиологи не могут поставить мне капельницу с контрастом, который надо закачать в меня до сканирования. Они говорят, что у меня очень тонкие вены и что они очень глубоко. Я закатываю глаза. Они уже рассказали об этом всем вокруг. Может, им нужно больше практиковаться? Наделали бы дырок друг в друге, прежде чем отправить меня домой с пятью новыми синяками.

Доктор Л. говорит, что постарается сообщить мне новости до выходных, чтобы я не томилась в ожидании. Не уверена, что я этому рада. Лучше уж иметь в запасе выходные, проведенные с надеждой, чем знать, что мне осталось жить на два выходных меньше.

В шесть вечера звонит телефон. Я перестала подходить к нему: душеспасительные звонки от друзей и родственников – это для меня слишком, но я стою рядом с телефоном и, прежде чем успеваю это понять, беру трубку. На том конце провода я слышу голос, из-за которого все мое тело покрывается холодным потом, а сердце начинает учащенно биться. Это доктор Л. Мой мир сжимается до размеров угла кухни, где я только что ответила на телефонный звонок. Все вокруг замирает: разговор между мамой и соседкой, заглянувшей несколько минут назад с букетом свежих цветов, и даже звуки улицы. Остаются только мое дыхание и голос доктора Л.

– Ну, Софи, я только что посмотрел снимки. Будет и официальное заключение, но… – далее следует длинный и запутанный рассказ, за которым я не могу уследить. Он, кажется, забыл, что я нетерпеливый пациент и не разделяю его страсть к науке. Он замолкает.

– Это хорошо? – спрашиваю я напряженно.

– Да, Софи, это хорошо.

Длинный, глубокий вздох. “Вы довольны?”

– Да, Софи, я доволен, но впереди еще немало трудностей. Нам предстоит еще очень долгий путь.

Крик сотрясает стены кухни семьи ван дер Стап.

Суббота, 3 апреля

На Ноодермаркт сегодня оживленно. Покупатели, продавцы, хлеб, грибы, цветы, многолюдные террасы, яблочные пироги. Уйма солнца и голубого неба. Я прихожу к кафе Winkel около часа дня. Сегодня я Дейзи. Очки от солнца, черная лента в волосах и копна длинных светлых кудрей. Я изучаю террасу в поисках парня по имени Юрриаан. Ему, как и мне, в двадцать один год диагностировали рак. Сейчас ему двадцать шесть, и он полон энергии.

Под одним из зонтов на террасе сидит и читает газету молодой человек.

– Ты Юрриаан? – Молодой человек поднимает глаза.

– Нет.

– О, прости, – я отхожу и сажусь в глубине террасы.

– Софи? – на меня смотрит пара темных глаз. – Привет, я Юрриаан. Мы раньше не встречались? Ты мне кажешься знакомой, – интересно, Софи ли он узнал под этими очками и париком. Он садится рядом со мной. Три поцелуя в обе щеки. На Юрриаане голубая футболка, не слишком мешковатая. Идеальный фасон, подчеркивающий великолепное тело. На ногах – пара “найков”, а в рюкзаке – куча дисков. Волосы беспорядочно свисают вокруг красивого лица. Сложно поверить в то, что когда-то он рассекал по улице совершенно лысый и без бровей. Я просто теряю голову.

Снова смотрю на его густые брови и длинные кудрявые локоны. Выглядит многообещающе.

Мы заказываем минералку и решаем разделить друг с другом кусок яблочного пирога со взбитыми сливками. В любой диете для раковых больных говорится, что рак питается сахаром, так что я по возможности избегаю сладостей. Но сегодня я праздную результаты своего сканирования. Сразу после заказа мы переходим к главному.

– Юрриаан…

– Пожалуйста, зови меня Юр, – должно быть, привилегия собрата по раку.

– Это было тяжело?

– Да, можно сказать и так. Химия не работала, так же как и радиация. В конечном итоге им удалось его сдержать.

– Сдержать?

– Ага. Врачи сами не могут все до конца объяснить… Он просто перестал распространяться.

– Ох. Но он ушел?

– Нет, он все еще в моем теле. Как я и сказал, они сами ничего не понимают.

Я рассказываю ему о своем диагнозе и о том, что доктора думают о моих шансах. “Я пытаюсь день за днем с этим смириться, но…”

– Софи, это трудно, и потребуется много времени, чтобы тебе стало лучше. Мы же оба знаем, что одно хорошее сканирование не означает, что ты исцелилась. Лучшее, что ты можешь сделать, – это постараться смириться.

– Возможно, но я до сих пор в ужасе. Иногда я не могу побороть страх. Это так подавляет.

– Не позволяй страху добраться до тебя. Ты не можешь сразу все переварить. Попробуй раздробить свой страх на части. Страх одиночества, смерти, страх перед болью и всем тем, что ты можешь потерять. Именно так ты будешь принимать свою болезнь день за днем и смотреть в лицо своим страхам. Если ты отделишь их один от другого и посмотришь в лицо каждому, ты сможешь их побороть.

– Так было с тобой?

– Да, и с тобой так будет тоже. Ты сильная – это любому заметно. Уверен, ты с этим справишься, – в устах Юра это звучит очень просто. Его темные глаза смотрят на меня в упор. Так пристально, что я забываю обо всем и, кроме него, для меня больше никого не существует.

Через два часа Юр встает первым, чтобы уйти. Я могла бы просидеть и подольше, но держу это в секрете. Я смотрю, как он пересекает теперь уже пустынную площадь. Мое сердце после нашего разговора все еще колотится. За эти два часа он лишил меня одиночества последних двух месяцев. И я бы никогда не подумала, что собрат по раку явится мне в столь симпатичной упаковке. С таким парнем я могу есть яблочный пирог хоть каждый день.

Понедельник, 4 апреля

Некоторые цвета друг с другом не сочетаются, но мой отец просто не в состоянии это увидеть. Его всегда одевали три его девочки, потому что папу нельзя было предоставлять самому себе. Например, сегодня утром он напялил рубашку цвета зеленого яблока с оливкового цвета пиджаком. Фу.

“По особому случаю”, – говорит он. Тьфу на него. Особый случай – это моя очередная поездка в больницу.

Сейчас он ненавидит ходить по магазинам; его нельзя волновать. Но, когда он был молодым, все было по-другому. В те времена он носил усы – минимум двенадцать сантиметров в длину, – и они вздымались вверх, как у Дали. Вечерами перед сном папа закручивал усы на папильотку, чтобы они завивались. А отправляясь на вечеринки, он брал с собой своего “питомца” – плюшевого крокодила на роликах и поводке. Мой отец таскал его с собой ночь напролет, одетый в тельняшку и с шелковым итальянским платком на шее. Ни усов, ни крокодила уж нет, но свободолюбия папа не утратил.

То же я могу сказать и про маму. Когда она познакомилась с отцом, у нее был собственный антикварный магазинчик, а вечерами она подрабатывала портнихой и шила костюмы и вечерние платья. К моменту, когда родились мы с сестрой, она сменила ажурные чулки и ковбойские сапоги на юбку-карандаш и высокие каблуки. Но она какая угодно, только не скучная. Не знаю, влияние ли это Амстердама или они просто сами по себе такие, но я давно уверена, что мои родители крутые. Даже подростком я могла делиться с ними всем без исключения – в нашем доме не было никаких запретов. Мы с отцом один раз долго смеялись, когда я впервые обнаружила лобковые волосы на туалетной бумаге, после того как пописала.

– Интересно, продаются ли в магазинах париков накладки из лобковых волос? – пошутил он.

– А может, их дарят тем, кто уже купил парик? – спросила я.

* * *

В семидесятые годы мой отец потратил свое наследство на покупку заброшенного дома XVII века на одном из амстердамских каналов. Вскоре выяснилось, что это было удачное приобретение. Папа с пятью друзьями переехал в дом и сделал ремонт; сейчас у каждого из них есть именная плитка в прихожей: Тон (мой папа), Реймонд, Хэнк, Марк, Геерт-Ян и еще один Тон. Лоэс, моя мама, получила свою плитку последней. Мои родители встретились и влюбились друг в друга всего в паре кварталов от нашего теперешнего дома – мама жила в подвальной квартирке, прежде чем отец вытащил ее оттуда.

Мне нравится слушать об их романе. Из-за множества лестниц и неожиданных углов многие гости сравнивают наш дом с домом, где пряталась Анна Франк, но, когда родители полюбили друг друга, здесь была всего лишь стройплощадка. Лестниц еще не построили, а дом был забит строительным мусором. Каждый вечер родители карабкались на третий этаж по строительным лесам и засыпали на мешках с цементом.

Сис, а спустя три года и я, родились там, где до сих пор находится родительская спальня. Мне нравится рассказывать, что я появилась на свет дома, но иностранцы иногда на меня странно смотрят: домашние роды – это такая типично голландская фишка. За нами с Сис вскорости последовали три кошки – Кееси, Тайгер и Саарти. Кееси довольно быстро переехала в “детский зоопарк”: родители не нашли в себе сил сказать маленьким дочкам правду, несмотря на то что Кееси была злее самого зла. Тайгер умер, когда ему было всего три года. Причина смерти – коллапс кошачьих легких. Пятнадцатилетняя Саар – долгожительница. Ее глаза уже не такие ясные, как раньше, и, к сожалению, у нее слабоумие, что объясняет ее плохо продуманные атаки на гостей и проходящих мимо ротвейлеров.

Примечания