Воронцов приказал не останавливаться до утра. Шли из последних сил. Шли, засыпая на ходу, толкая плечами деревья и мгновенно просыпаясь от посторонних шорохов и окриков младших командиров: «Не спать! Подтянуться!» Разговаривать Курсант запретил. Команды – только полушёпотом.
Нелюбин, не доверяя конвоирам, которые тоже клевали носом, сам приглядывал за пленными. Шёл немного позади и всё время смотрел вперёд и слушал, не шагнул ли кто из немцев в сторону, не замер ли за деревом. Нет, Нелюбина не обманешь, Нелюбин на войне уже опытный человек. Не только на фронте, но и в окружении, и в плену, и в партизанах побывал. И что такое ночной марш по лесу без дороги с вымотанными вконец людьми тоже знает. Слава богу, приодели немного совсем обносившихся и раздетых. Теперь и они стали похожи на бойцов. Эх, какой молодец у них командир, думал Нелюбин о Воронцове. Вот выйдем, выпустил он на волю свою мечту, и присвоят нашему курсанту лейтенантское звание. А может, даже сразу старшего лейтенанта. А что? Разберутся, учтут все его заслуги и геройские поступки и вынесут справедливое решение – присвоить курсанту Воронцову Александру Григорьевичу звание старший лейтенант РККА и назначить на должность… командира стрелковой роты, а может, даже и батальона! Вот так! С таким командиром не страшно воевать. Умный, рассудительный. Младших командиров ценит, прислушивается к их мнению. Хотя и строг порой бывает. Настоящий боевой командир. Другого солдату и желать не надобно.
– Кондратий Герасимович, – очнулся Нелюбин от голоса Воронцова. Тот догнал его и, видать, давно уже шёл совсем рядом. – Останавливайте людей на отдых. Располагайтесь. А я с танкистами и Степаном вперёд пройдусь.
– Есть остановиться. А костёр можно жечь? Обсушиться бы…
– Придётся. Все продрогли. Обувь хлюпает, одежда мокрая. Где-нибудь под елью, чтобы сверху не было видно. И по бокам заплетите маты. И теплей будет, и маскировка какая-никакая…
– Слушаюсь.
Нелюбин остановил колонну. Распорядился о дозорах, костре, матах и лошадях. А Воронцов собрал вокруг себя танкистов, окликнул Степана.
– Вот что, ребята. Пока взвод будет отдыхать и приводить себя в порядок, мы должны разведать маршрут. Впереди, как я понимаю, последний переход. Надо всё там прощупать, продумать. У кого есть какие предложения?
– Я согласен с Александром Григорьевичем, – отозвался Демьян. – Эту разведку лучше провести самим.
Впервые во взводе его называли по имени и отчеству.
– Я тоже так думаю, – кивнул и Степан.
Пошли. Рассвет ещё дремал где-то на востоке, в той стороне, где рокотал и гулко долбил мёрзлую землю фронт, передвигая с места на место своё непомерно разросшееся железное тело. Впереди Демьян с Николаевым, следом на ними, шагах в двадцати, на пистолетный выстрел, Воронцов, Штыренко, а замыкающим – Степан. Это были самые надёжные люди в его взводе, на кого он мог положиться как на себя самого. Так, в полной темноте, прошли несколько километров, когда в лицо пахнуло свежим ветром и вместе с его лёгкими порывами откуда-то из глубины бездонной темноты донёсся какой-то странный звук, явно чужой и лесной тишине, и рокочущей впереди войне. Тут же рябчиком свистнули в передовом дозоре, и вся группа замерла в ожидании. Звук повторился. Из передового дозора пришёл Демьян и сказал, возбуждённо дыша морозным паром:
– Александр Григорьевич, товарищ командир, похоже, там или дорога, или, скорее всего, СПАМ[1].
– Почему ты так думаешь?
– Так это ж танк ремонтируют! Во-во, слышите? Кувалдой палец загоняют. Гусеницу сращивают. Я это ни с чем не спутаю. Тут у них ближний тыл? Так? Вот, видать, и разместили СПАМ. Чтобы битую технику недалеко таскать. Что у наших, что у них…
– Выходит, мы вышли на их тылы? Что ж, похоже. Пора… Тогда здесь где-то должны быть их посты.
Дальше пошли двумя группами по два человека. Воронцов с Николаевым двинулись в обход справа, младший сержант Петров со своим заряжающим начали обходить слева. Степан остался в прикрытии.
Все эти дни казались Степану Смирнову одним непрерывным сном. Сон длился, спрессовывая новые события и превращая их в смутную массу. Каждый новый день вскоре становился вчерашним, Степан провожал его без сожаления и старался тут же забыть о нём. Так он жил почти год, с тех пор, как попал в плен. Потом служба в русской роте, которую вскоре стали называть Боевой группой Радовского. Бывший переводчик штаба 5-й танковой дивизии получил разрешение на формирование вспомогательного подразделения. Дивизия несла большие и непрерывные потери. Тыловые службы, из которых почти каждый день кого-нибудь забирали и отправляли на передовую, начали заполнять пленными русскими. Но Степан сразу был зачислен в Боевую группу. По сути дела, это был полнокровный батальон: три взвода курсантов, которых обучали навыкам ведения боя в лесу и на открытой местности без применения тяжёлого оружия, взвод связи, разведвзвод, из которого потом часть людей перевели во вновь формируемый диверсионный взвод, транспортный взвод, миномётный взвод, хозвзвод, караульный взвод. Степана зачислили в разведвзвод. Радовский сразу приметил его и начал брать с собой на задания. В Боевой группе поговаривали: и зачем старику, бывшему белогвардейцу, бегать с молодыми разведчиками по лесам? Какая в том надобность? Не доверял? Но тогда мог бы послать других инструкторов. Когда ликвидировали кочующий «котёл» 33-й армии и поступил приказ захватить во время выхода управление вместе с двумя генералами[2], Радовский, казалось, не спал сутками. Разведвзвод гоняли день и ночь. По всему чувствовалось, что предстоящей операции немецкое командование придавало особое значение. В роту приезжал какой-то важный штабной чин, ходили разговоры, что из самого Берлина.
И вот в начале апреля их перебросили в расположение 33-й армии. Сплошной линии фронта не существовало, и они свободно прошли по одной из просёлочных дорог в деревню, занятую обозами армии, изготовившейся для решающего броска в сторону Юхнова. Их группу возглавлял сам Радовский. Вначале всё шло хорошо. Агент, некий Профессор, всегда находившийся рядом с генералом, исправно снабжал их информацией о маршруте движения. Непосредственно с ними в связь вступал не сам Профессор, а его связник. Профессора Радовский берёг как ценнейшего резидента и поэтому оградил его от малейшего риска. Хотя, и это Степан заметил сразу, своего ценного резидента Радовский презирал. Что, впрочем, никак не мешало делу. Всё было отлажено. Действовало, как механизм тщательно вычищенной и смазанной винтовки. Информация из штаба окружённой группировки – связник, который тут же передавал её дальше, – немедленная реакция группы Радовского и одновременно – информирование через других связников штаба 5-й танковой дивизии. Люди, участвовавшие в проведении операции, действовали оперативно. Всё шло к тому, что задача будет успешно выполнена и управление 33-й армии, весь её штаб, со всеми службами и архивом, окажется в руках немцев. То есть вначале в руках Боевой группы Радовского. И только потом – немцев. Но именно немцы вскоре всё и испортили. Видимо, почувствовав напор прорывающихся и боясь, что им действительно удастся уйти через их оборонительные линии к Юхнову, немцы начали непрерывно атаковать и обстреливать из орудий и миномётов колонну кочующего «котла». На дорогах курсировали танки, которые открывали огонь на любое движение в поле их видимости. Штабная группа почти вся погибла. А когда генерал потерял связь и управление дивизиями и группами, оказалось полностью нарушенным, он просто поступил так, как должен поступить офицер. Степан видел, как это подействовало на Радовского. Тогда, в сосняке, они тоже едва не погибли под пулями автоматчиков, которые зачищали лес. И там уже началась другая война. И у курсанта Смирнова именно тогда мелькнула надежда уйти к своим. Вместе с Санькой Воронцовым. Вместе со старшиной. Не вышло. И выйдет ли теперь?
Степан слушал ночь. Разведка ушла вперёд. Обе группы исчезли в густой темени предрассветья, растворились в тишине. А в поле, которое угадывалось по характеру тянувшего оттуда ветра и звукам, действительно ремонтировали какую-то технику. Либо немцы стояли на дороге, устраняя какую-нибудь поломку, либо…
Неожиданно, так что Степан даже вздрогнул и машинально плотнее прижал к телогрейке металлическую скобу откидного приклада «шмайссера», взревел мощный танковый двигатель. Дернул несколько раз на высоких оборотах и заработал мерно. Но это был не немецкий бензиновый двигатель. Моторы немецких танков работали иначе.
Рёв мотора заставил залечь и обе группы разведчиков. Демьян Петров, услышав раскатистый запуск родной «тридцатьчетвёрки», присел и перестал дышать. Откуда здесь наши? Неужели наши? Кто там, на дороге? И куда они вообще вышли? Может, в темноте они благополучно миновали посты обеих линий и оказались на своей стороне, в ближнем тылу? И вот вышли в расположение ремонтного подразделения.
– Штырь, слышал?
– Демьян, наши, чи шо? – поднял голову Штыренко, изо всех сил вслушиваясь в глубину дороги.
Звук запущенного мотора застал их как раз в тот момент, когда они перебегали просёлок, исклёванный гусеницами не то танков, не то тягачей. Разъезженные колеи смёрзлись, образовав две глубоких траншеи. В одну из них и залёг бежавший следом за своим командиром Штыренко.
– Бачь, командир, по-нашему гуторют.
– Хер поймёшь, – прошептал сквозь стиснутые зубы младший сержант Петров. – Одно пока ясно: там, на дороге, «тридцатьчетвёрка»… и её ремонтируют. А запустили для того, чтобы прогреть.
Теперь, когда двигатель танка был запущен и тишина была в одно мгновение разрушена, разведчики почувствовали себя свободнее. Звуки кувалды не прекращались. Обойдя заросли кустарника, танкисты увидели шагах в двадцати от дороги, ближе к перелеску, вывернутый в сторону хобот башенной пушки, очертания башни и кормы Т-34. Возле танка стоял немец с зажжённым факелом. В каске с подшлемником, в шинели, повязанной то ли шарфом, то ли скрученным бабьим платком. Винтовку он держал под мышкой.
– Немец…
– Часовой. Греется, – зашептал, загораясь азартом, младший сержант Петров.
– Ты что задумал? Надо с Курсантом согласовать.
– А что тут согласовывать? Командир и сам сейчас наверняка о том же думает.
Тем временем возле танка шла работа. Возле распущенной гусеницы мелькали люди, одетые не то в телогрейки, не в комбинезоны. Ещё двое гремели кувалдой. Ещё один обдалбливал гусеницу на другой стороне. Видимо, она вмёрзла в землю. Слышались голоса. Звук работающего мотора заставлял говорить громко. Говорили на двух языках.
– Придержи, придержи!
– Да ты ж мимо серьги не бей! Один раз по железке, два раза по рукам… Работник, твою-раствою…
– Beeilen Sie sich![5] – закричал ещё один, высунувшийся из башенного люка. – Иван, бистро! Бистро! – И снова исчез, грохнув за собой люком.
За кустами хрустнула под ногой мёрзлая трава. Танкисты замерли. Послышался лёгкий свист рябчика. Штыренко ответил. Подошли Воронцов и Николаев. Подошли тихо, даже дышали сдержанно, чтобы не закашляться.
– Что там? – спросил Воронцов.
– А вон, видишь? СПАМ. Танк ремонтируют.
– Так это же «тридцатьчетвёрка»!
– В том-то и дело…
– Откуда она здесь?
– Видимо, наши прорывались. Подбили. Трофей.
– Демьян, – сказал вдруг Воронцов, – как думаешь, он исправный?
– А вот сейчас гусеницу натянут, срастят, и будет вполне исправная машина. Остальное они уже, похоже, отремонтировали. Слышишь, ломом тюкают? Это вторую гусеницу из грязи выдалбливают. Примёрзла. А вон уже и брёвна лежат. Сейчас гусеницу натянут и загонят танк на брёвна.
– Значит, не спешат отсюда его угонять, – подсказал заряжающий.
– Значит, не спешат.
Стало развиднять. Засинелось внизу, где проходила неглубокая лощина.
Немцы загремели котелками. Вспыхнул за кормой небольшой костерок. Видимо, плеснули соляры.
– Kurt, – снова послышался знакомый голос, – bitte Speisekarte![6]
– Schprechen Sie mihr bitte, ist das Fruhstuck im Preis inbegriffen?[8] – прорычала, высунувшись из люка, голова в мятой офицерской фуражке с наушниками, и возле танка раздался дружный смех.
– Интересно, что у них на завтрак? – поинтересовался Михайлов.
– Мясо заливное и луковый суп, – сказал Воронцов, не отрываясь от бинокля.
– А шо цэ такэ?
– Ты что, Штырь, не знаешь, что такое луковый суп?
– Та ни. Цэ я бачу. Мясо заливное…
– А это, Штырь, навроде нашего холодца, – снова усмехнулся младший сержант Петров.
– А-а…
– Ну что, ребята, будем ждать, когда они свой луковый суп сварят? – И Воронцов опустил бинокль.
– А что ты предлагаешь, командир?
– Демьян, ты мне сперва вот что скажи: кто-нибудь из вас танком управлять может?
– У нас в экипаже полная взаимозаменяемость. Все могут. Но лучший мехвод – Штыренко. Что молчишь, Штырь?
– Смогу, – коротко согласился Штыренко.
– Тогда будем брать танк. Николаев, дуй быстро за Степаном. Не вздумай срезать. Иди точно по нашему следу. Тихо. Наблюдай и слушай. Если что, три раза – рябчиком. Вперёд.
– Есть, командир. – И Николаев бесшумно растворился в зарослях кустарника.
Воронцов снова вытащил из-за пазухи бинокль. Танкистов было трое или четверо. Один сидел возле костра и занимался приготовлением завтрака. Другой ломом отдалбливал мёрзлую землю. Третий, видимо, командир, сидел в танке. Но, возможно, там же, в танке, был и ещё один. Механик-водитель. Он сидел за рычагами и не высовывался, прогревал двигатель. Значит, четверо. Пятый немец, с винтовкой под мышкой, похаживал с факелом вокруг русских механиков. Если не брать в расчёт русских, немцев всего пятеро. Как раз по одному…
– Ну что, Семён, надо натягивать, – сказал пожилой механик своему напарнику.
Кувалда затихла. Русские встали, продели в отверстия крайнего звена лом, тяжело подняли и так же тяжело понесли провисающую дорожку гусеницы к танку. Перекинули через ленивец. Загремели ломом по каткам. Немцы тут же кинулись им помогать. Снова ударила по металлу кувалда.
– Ловко работают. Со знанием дела, – заметил Демьян.
Русские ещё возились с гусеницей, а немцы гуськом побежали к лощине. Через минуту там, в овраге, загремели железом. Вспыхнул скупой луч карманного фонарика. Погас. Танкисты вскоре вернулись, неся на плечах какие-то продолговатые предметы.
– Снаряды носят, – догадался Демьян.
– Интересно, откуда?
Один из немецких танкистов нырнул в открытый люк башни, другой стоял на площадке трансмиссии. Третий подавал длинные снаряды, сложенные внизу. Получалось у них ловко и быстро. Как будто всю войну они воевали на «тридцатьчетвёрке». Через несколько минут они снова побежали в лощину и опять вернулись со снарядами.
План созрел мгновенно. Воронцов с беспокойством оглянулся: позади, в кустах, захрустела трава под торопливыми шагали – наконец-то пришли Николаев и Степан.
– Слушай мою команду. Демьян, ты остаёшься в прикрытии. Глаз не спускай с часового. Он – твой. Возьмёшь его, когда мы будем возвращаться оттуда, из оврага. Если нашумим, ты поймёшь. Тогда прикроешь нас. Если всё пройдёт тихо, то выходи на часового. Механики, я думаю, дёргаться не станут. Мы будем идти со снарядами. Только бы водитель мотор не заглушил. Остальные – за мной.
Немецкие танкисты пополняли боеукладку. Осторожно, из рук в руки, передали последний, шестой снаряд. Закурили. Перекинулись несколькими фразами с конвоиром и ушли в сумерки лощины – за новой партией.
Нетрудно было догадаться, для чего они ремонтировали подбитый Т-34. Сейчас пополнят боеукладку – и вперёд. Пока там наши поймут, чей экипаж в танке, он уже успеет наделать дел.
Глава вторая
Радовский выслушал доклад Донца и отвернулся к окну. Сквозь белую шторку, плотно задёрнутую на низком окне, заклеенном на зиму узкими газетными полосками, с улицы просачивались жидкие утренние сумерки. Ещё один тоскливый день родился за стенами этого ветхого крестьянского жилища и уже шёл по земле. Ещё один. Ничего доброго Радовский не ждал и от него.
– Когда ушёл проводник?
– Ночью.
В эту ночь он спал плохо. Приснились родители. Он, Алексей Радовский, куда-то уезжал. Или уходил. Торопливо. Без лишних прощаний. Отец стоял на крыльце их усадебного дома и молча смотрел ему в след. Мама выглядывала из-за его спины. Отец не пропускал её. Так было всегда, когда он уезжал. Отец не хотел, чтобы она повисала у сына на руках, плакала, говорила ненужные слова, а потом бежала за пролёткой… Но в этот раз отец что-то говорил ему. Какую-то фразу. Радовский это узнал по его губам – какую-то одну фразу, настойчиво повторял только её.
– Мы поворачиваем назад. Пришёл новый приказ. – Радовский прервал не только доклад Донца, но и свои тяжёлые размышления. – Идите, отдыхайте. В полдень выступаем.
– Мне нужно всего три часа. Утром мы посадим разведку на лошадей и перехватим их.
– Утро уже наступило. В полдень придут грузовики. Мы назначены в оцепление.
– Что, снова детей отлавливать?
Радовский не ответил ни единым словом, ни даже жестом. И, если бы Донец повторил свой вопрос, он, пожалуй, ударил бы его. И Донец, видимо, это почувствовал. Как ни странно, у них было много общего. Вот почему они так легко понимали друг друга.
Их Боевую группу направляют в обратный путь. На облаву. Донец вышел на обледенелое крыльцо. Увидел старика, перебиравшего кладушку свежих дров. Выходит, напрасно он зарубил в Богдановом Колодезе Проценку. Можно было и простить его. Потому что, так получается, не спасли они девчонку. Завтра её втолкнут под брезент и вместе с её одногодками увезут на станцию. Донец видел, как однажды в тупике грузили в «телятник» подростков, привезённых на грузовиках из-под Вязьмы. Но душило Донца не только это. Сейчас он окончательно понял, что и его семью, живущую в далёкой станице под Ростовом, могут разорвать, уничтожить таким же внезапным приказом. И любую из его дочерей жандармы и полицейские могут растерзать где-нибудь в пустом сарае на заплёванной соломе во время облавы. Уж он-то знал, как это случалось. В один момент. Удержи их. Когда делается большая политика, всякая мелкая тварь тут как тут со своими услугами. Потому что точно знает: когда начнут отламывать и передвигать с места на место большие куски, обломки и крошки полетят во все стороны. И вот тут-то только успевай урвать, схватить, что плохо лежит, да что упало с барского стола и закатилось под порог…
Донец тяжело соступил с крыльца, остановился. Потрогал темляк старой сабли. Вспомнил: надо покормить коня.
Разведвзвод занимал две хаты в середине деревни.
Снег с молодым хрустом рассыпался под каблуками его сапог. И вдруг он подумал: а хорошо, что они не догнали партизан и этого стрелка. Бегали бы всю ночь по лесу, палили друг в друга, пока не закончились бы патроны. Кого-нибудь подстрелили бы, а кто-нибудь всё равно бы ушёл… Они-то, партизаны или кто там… знают, за что воюют. А вот за что, за какие родины и семьи дерётся наша банда? Донец зло хохотнул и потрогал намёрзший инеем бронзовый темляк сабли.
Рассвет в деревне начинался так, как и в его станице. Засинелось в полях, как в степи. Ветер погнал крошки притоптанного снега, зазвенел льдинками вымерзшей и вытоптанной лошадиными копытами лужи. Пахло печёным тестом. Где-то ставили в печь хлебы. Должно быть, сейчас уже проснулись и его дочери. И помогают кормить скотину, подметают баз и чистят картошку. Полтора месяца назад Донец написал домой письмо. Ответа до сих пор не получил. Письма в роту приходили из Киева и Могилёва, из Новгородской и Витебской областей. Донцу из Ростовской области шло бы не дольше. Не пришло. И теперь он не находил себе места.
Серко заржал под навесом, прочуяв хозяина ещё издали. Донец свернул к стойлу, где ночевали кони разведвзвода и других служб. В дом решил не заходить.
– Ну что, Серко, скучаешь? Скучаешь…
Конь перекинул голову через высокую жердь и толкнул хозяина в плечо, втянул воздух, обнюхивая шинель, и начал теребить тёплой чуткой губой воротник, пропахший табаком.
– Ну? Что? Да нет, братец, кровью от меня сегодня не пахнет. Не пахнет…
Конь ему достался хороший. Никогда у Донца не было такого доброго и умного коня. Однажды во время зачистки деревень от партизан и остатков кавкорпуса генерала Белова их взвод попал в засаду. Многих перебили в первые же минуты боя. Два «максима» и «дегтярь» секли фронтальным и косоприцельным огнём. Пуля пробила Донцу руку. Но кость оказалась не задетой. Он пришпорил Серка и погнал его по лесной тропе назад. Конь нёс как угорелый. Когда собрались на опушке спустя несколько часов, оказалось, что в живых от взвода осталось двенадцать человек, и те все были переранены по нескольку раз.
Почти весь сахар, который Донец получал по пайку, он отдавал коню. Более верного и надёжного товарища, чем Серко, в Боевой группе Радовского, да и на всей войне, у Донца не было. Кого носил Серко до того, как попал в руки Донца? Должно быть, какого-нибудь командира. Такие кони в руки к простым кавалеристам не попадали. Донец это знал. Иногда, тоскуя по своим родным, он разговаривал со своим конём:
– Вот кончится война… А, Серко? И поедем мы с тобой ко мне на родину. В нашу станицу. На Дон… – И гладил коня по чуткой вздрагивающей шее, и спрашивал в самое ухо, шёпотом: – А ты, случаем, сам-то, не с Дона ли? А, Серко? Может, мы земляки? Родня?
Сёдла висели рядом, у стены. Донец взял своё. Выложил из гнезда воротную жердь, вывел Серка, перекинул седло через мышастую спину. Часовой, стоявший возле крыльца, окликнул Донца. Донец устало отмахнулся ему рукой и ничего не ответил.
– Ты куда собрался? Твои давно спят, – снова сказал часовой.
– Мои… – ответил он, не поднимая головы. – Мои, если живы, уже на ногах давно…
Он подтянул подпругу, перекинул через голову Серка повод и ловко вскочил в седло. Серко, почувствовав седока, нетерпеливо переступал передними ногами, шумно втягивал ноздрями морозный воздух. Донец повернул его в проулок, легко придавил шпорами. И Серко послушно стал набирать ход и вскоре пошёл хорошей рысью. В конце проулка виднелось поле. За полем лес. Часовой снова окликнул. Послышались другие голоса.
– Донец! Назад!
Донец оглянулся. В проулке стояли двое. Радовский и начштаба Турчин.
– А, господа офицеры! – удивлённо и зло крикнул он, резко развернул коня и поскакал прямо на них. – Вас-то мне и надо! – Он вытянул плетью Серка и тут же выхватил из ножен тяжёлую драгунскую саблю.
Первым Донец решил рубить Радовского. Он и стоял ближе. А там, если не снимет его начштаба из пистолета, стрелок-то он хороший, развернуть коня и – его тоже. Эх, хорошо вышел под удар господин майор!.. Донец немного перегнулся вправо, ловя занесённым над головой клинком упругую струю воздуха. Эх, не впервой ему это было делать… Но майор оказался тоже ловким, он бросился под ноги коня. Серко испуганно шарахнулся в сторону, сбив и направление, и силу удара своего хозяина. Упруго, как короткая трассирующая очередь, пронесся над головой Радовского тяжёлый клинок. Конь ударил его ногой в плечо, и Радовский покатился по мёрзлой, припорошённой колючим морозным снегом траве под нижнее прясло изгороди. Крикнул что-то Турчин. А Донец уже скакал по улице вдоль дворов.
– Стой! Св-волочь!
Сухо щёлкнули пистолетные выстрелы за спиной. Чёрта с два ты меня теперь достанешь своей пукалкой, засмеялся сквозь стиснутые зубы Донец.
– Иваныч, ты куда? – окликнул его со двора знакомый голос ротного кашевара, земляка Янушкина. – Эх, дурья башка!
– Гони, Серко! Неси, родимый! – И он, не жалея, подстегнул коня шпорами.
– Бондарь! К пулемёту!
– Да это же взводный!
– Огонь! Приказываю!
Рослый казак лет тридцати двух выхватил из повозки пулемёт Дегтярёва, пристроил его на штакетнике, взвёл затвор, прицелился и дал несколько очередей – две коротких, пристрелочных, а третью подлинней, уже верную, в восемь – десять патронов.
– Молодец, Бондарь! Только коня жаль…
– Э, да что ж теперь!.. Пропала голова, пропадай и шапка…
Через минуту к стрелявшим подбежал, хромая, Радовский:
– Не стрелять! Не стрелять!
– Поздно, Георгий Алексеевич. Дело сделано. – И Турчин неприязненно посмотрел на Радовского.
В поле, за изгородью, косо уходящей вниз, уже всё было тихо. Только в снегу, не жалея копыт, бился о мёрзлую землю смертельно раненный конь.
– Ты как стрелял? Зачем – в коня? Сволочь!
– Господин поручик приказ отдали, – испуганно оправдывался пулемётчик. – Я в середину корпуса стрелял. По всаднику. А в коня – по нечаянности…
– Что?! Что ты несёшь, с-скотина!
Вперёд выступил Турчин, перехватил занесённую руку Радовского.
– Возьмите себя в руки, Георгий Алексеевич, прошу вас. – От Турчина снова густо несло вчерашним.
Что ж, подумал Радовский, во время таких операций, как эта, – самое время пить. Как эта и как многие другие, которые уже были и которые, можно предположить, последуют за этой.
Глава третья
Они бежали по неглубокому сухому от ночного мороза снегу, стараясь подальше уйти от вырубок и дороги. Иванок остался там, позади. Он что-то задумал. Но Зинаида не могла рисковать ни своей жизнью, ни жизнью того, кого тащила за собой, крепко ухватив за руку. И теперь она старалась не думать об Иванке, оставшемся возле вырубок.
Мёрзлые ветки кустарников хлестали по лицу, царапали руки. Зинаида уже не успевала отводить их. Они бежали напролом, куда глаза глядят, как бегут по лесу испуганные погоней звери. Но вскоре и она, и Прокопий, который всё переносил молча, окончательно выбились из сил. Они добежали до сосняка. Остановились. И повалились в черничник. Зинаида закрыла глаза. Мир, утративший черты реальности, страхи, мгновенно принявшие образы уродливых разноцветных предметов, – всё это плавало и прыгало перед глазами. Ни на одном из них невозможно было сосредоточить внимания, ни один из них невозможно было разглядеть как следует и запомнить…
А тот, кто остался на вырубках, побежал к опушке. Но вскоре вынужден был замереть за ближайшей осиной. Потому что впереди, возле валунов, где прошлой зимой располагался один из заслонов отряда Курсанта, кто-то разговаривал. Иванок вскинул голову и по-звериному потянул морозный хрупкий воздух. В этом потоке запахов, которые можно было разделить на запах снега, бересты, прелой листвы и осиновой коры, он тут же уловил запах немецкого табака. Значит, действуют всё по той же схеме: выставили посты на дорогах, перекрыв все выходы из деревни. Иванок вдруг ощутил в себе сильный толчок, который содрогнул его изнутри забытой стихией мести. Эх, винтовки нет! Винтовку бы сейчас!.. Да я бы их!.. По одному…
Возле валунов топтались двое немцев. Серо-зелёные шинели и чёрные угловатые каски отчётливо виднелись на белом фоне поля. За плечами винтовки. Немцы о чём-то переговаривались, курили, посматривали в сторону деревни. Там уже всё затихло. Видимо, ждали, что пост вот-вот снимут.
Но Иванка интересовали не немцы. Он наблюдал за тем, что происходило в деревне. Вскоре из оврага на школьную спортивную площадку, на которой виднелись футбольные ворота, выгнали небольшую группу людей. Так и есть, угоняют. Иванок насчитал в толпе человек двенадцать. Тут же подъехал крытый брезентовым тентом тупоносый грузовик, и людей начали заталкивать в кузов. Снова послышались крики и вой. Их прекратили несколько одиночных выстрелов. Стреляли, скорее всего, для острастки. Сквозь крик и выстрелы Иванок явственно слышал голос сестры. Всё в нём опять вздыбилось, напряглось, так что он готов был броситься через опушку, чтобы те двое, курившие возле валунов, не успели ничего и сообразить, и ухватить за глотку хотя бы одного из них. Нет, ничего не получится. Они подстрелят меня ещё на опушке…
Иванок кое-как успокоил себя. Решил ждать.
Но всё там, в деревне, происходило не так, как он предполагал. Две машины, в том числе и та, на которую погрузили прудковскую молодёжь, выехали на большак. За ними вереницей потянулись мотоциклы. Но эти двое, охранявшие дорогу в лес, не уходили. Они по-прежнему топтались возле валунов, посматривали по сторонам, о чём-то тихо переговаривались.
Значит, понял Иванок, за винтовкой я сбегать не успею. И у него больно пересохло в горле. Он нагнулся, захватил пригоршню снега. Губы даже не почувствовали холода. Он начал осторожно пятиться к лесу. Отойдя шагов на сто, быстро пошёл вдоль опушки. Вскоре побежал. Куда он бежит, Иванок сообразил не сразу. Осмотрелся и вдруг понял – к Андреенскому большаку.
Он бежал и сам не понимал цели, зачем он бежит туда? Он думал только о том, что каким-то образом должен выручить Шуру, что без сестры он не сможет вернуться домой, в Прудки, к матери. Но как он это сделает, пока не знал…
Немцы оцепили овраг. Выставили посты на всех выходах из деревни. Вскоре послышались одиночные выстрелы. Один, другой, третий… Взвизгнула раненая собака.
– Собак стреляют, ироды, – сказал Пётр Фёдорович, перекрестился и вышел из своего жилья.
Выйдя, окинул взглядом деревню, потом посмотрел на зады, на кромку дальнего леса. Там, на дороге, маячили два силуэта в немецких шинелях. Немцы шли не спеша, значит, никого не обнаружили. Значит, это просто наряд пошёл занимать свой пост. А Зинаида с Прокошкой должны уже добраться до леса. Не дай бог, если спрятались где-нибудь в соснах…
Мимо, объезжая стоявшие с работающими моторами грузовики, промчались повозки с полицейскими. Один из них привстал на коленях и махнул Петру Фёдоровичу:
– Эй, старик! Ты здесь, что ль, староста?
– Я. – И Пётр Фёдорович послушно сошёл на обочину и еле грабающими руками стащил с головы шапку. – Я тут староста, господа полицейские.
– У нас приказ: трудоспособную молодёжь… В Германию… Понял?
– Понял. Как не понять? – И Пётр Фёдорович кивнул на овраг, где немцы уже сгоняли в одну кучу кричащих подростков, парней и девчат постарше. – Только, господа полицейские, детей бы пожалели. А? Детей-то зачем угоняете? Они ж там, без догляду, погибнут, как цыплята.
– Ты, старик, в энто дело не лезь. – Старший полицейский спрыгнул с повозки, размял ноги, поправил на плече винтовку и махнул своим: – Слазь скорей! Фимкин! Соткин! Саенко! Вы трое – туда. Старший – Саенко! Выгонять всех на улицу!
– А стариков зачем? – спросил один из полицейских, видимо, Саенко. – Они-то нам…
– Ты, Саенко, приказ слышал? Всех – на улицу! Рассуждать мне… Рассуждать будешь в своей деревне.
– Моя деревня, слава богу, за Уралом.
– Что?!
Полицейские побежали исполнять полученный приказ. Старший хмуро посмотрел им вслед, махнул винтовкой:
– Остальные – за мной. Старик, ты – тоже.
Возле натоптанных стёжек валялись убитые собаки. Сваляная, комковатая шерсть, остекленевшие глаза, оскаленные пасти, капли разбрызганной крови и подплывший снег.
– Господин полицейский! Господин полицейский! – Голос Петра Фёдоровича дрожал. Старик уже ни на что не надеялся. Но должна же быть у них какая-то жалость? Может, одного-двоих, хоть кого-нибудь, удастся вызволить. – Детей-то, может, не надо? А, господин полицейский? Дети ведь совсем… Вы ж сами, должно быть, отцы…
– Закрой хлебало, старик. – Старший оглянулся на него, сверкнул оскалом железных зубов. – Вам, сволочам, ещё за отряд Щербакова отвечать придётся.
Полицейские вышибали хлипкие двери, срывали дерюжки и одеяла, которыми были занавешены входы в землянки, швыряли наружу попавшееся под ноги. Деревня наполнялась стоном и бабьим воем.
– Ой, погибель наша!
– Креста на вас нет, окаянных!
– Детей!.. Куда же вы детей наших!..
– Ироды!.. Ироды!..
Все эти дни из дальних деревень приходили слухи о том, что молодёжь угоняют в Германию, на работы. Месяц назад к ним приезжал немецкий офицер с переводчиком. Народ собрали возле пруда. Немец, через переводчика, начал рассказывать, как хорошо живётся в Германии русской молодёжи, что ост-арбайтеры получают там специальности и трудятся на фабриках, заводах рейха, а также на уборке урожая. Что всех обеспечивают одеждой и хорошо кормят. Затем всем желающим предложил добровольно записываться в группу, которая будет отправлена через неделю по железной дороге в благоустроенную и красивую местность на границу со Швейцарией, где прекрасный климат и где не падают бомбы. Местность та называется Шварцвальд. Добровольцев не оказалось. Теперь немцы решили действовать иначе.
Пётр Фёдорович метнулся к группе офицеров, стоявших возле машин, закричал. Того, кого он хотел бы среди них увидеть, не было. Но он всё же закричал:
– Герр Штрекенбах! Герр Штрекенбах!
Немцы оглянулись на него. Офицер вопросительно посмотрел на старшего полицейского:
– Ich bin староста. Староста, Herr Offzier[10], – путая немецкие и русские слова, торопливо и сбивчиво заговорил Пёрт Фёдорович.
– O, gut, gut, – кивнул немец. – Was wollen Sie?[11]
– Kann ich mit Gerr Offizer Schtrekenbach sprechen?[12]
Немцы потеряли к нему интерес, когда он повторно назвал имя Штрекенбаха, которого он когда-то угощал самогонкой и солёным грибами. Среди убитых прошлой зимой на большаке Штрекенбаха не оказалось. А может, зря он сейчас произнёс это имя? Начнут дознаваться, потянут за старую верёвочку…
Иванок бежал вдоль опушки, повторяя одну и ту же фразу:
– Шура, я спасу тебя. Шура, я спасу… Шура…
Сестре было четырнадцать с половиной лет. Добрая и рассудительная, как старушка, она всегда опекала его. Заступалась перед родителями, когда Иванок в очередной раз попадал на отцовский ремень. И отец, выслушав её, мог сказать: «Ладно, чертёнок, целуй руки сестре. Шурка, под твою ответственность!..» Рук он ей, конечно, не целовал. Но конфетами и другими сластями, которыми родители или городские гости одаривали их иногда, всегда делился. Всегда откладывал сестре из своего кулька. Молча совал в руки, говоря: «Ты же у нас самая маленькая». Однажды, случилось это в тридцать девятом, зимой, в феврале, они катались с горки на санях. Сани у них были хорошие. Длинные, просторные, с хорошо раскатанными дубовыми полозьями и лёгким липовым верхом. Связал их старик Худов, лучший в округе бондарь и санник. За санями к нему приезжали из других деревень и даже из города. Места на худовских санях хватало двоим, и Иванок с Сашей катались вместе. Самые отчаянные забирались на Клунину горку и неслись оттуда вниз, притормаживая и правя мимо полыньи. На дне пруда били родники. Летом холодные, так что лучше к ним не заплывать, зимой они курились парком, и лёд над ними долго не замерзал, иногда всю зиму. Только в самую стужу, в Васильевские или Святочные морозы, полыньи затягивало тонким ледком. Самые смелые неслись прямо на полыньи, лихо проскакивали мимо чёрных окон, в которых бугрилась, зыбала вода. Санки пролетали по тонкому, прозрачному льду, образовавшемуся после недавних морозов. И вот Иванок тоже решил попытать судьбу. Дёрнул сани из рук сестры и сказал, что поедет один. Затащил сани на Клунину горку. Но Шура бежала следом и, когда он поставил сани на накатанный взлобок горы и подобрал верёвку, почувствовал, как сестра обхватила его сзади за плечи и села рядом. «Ты с ума сошёл!» – сказала она, как сказала бы старшая сестра. «Слезь», – приказал он. «Нет. Если ты такой дурак, то я поеду вместе с тобой».
– Шура, Шурочка моя миленькая… – всхлипывал Иванок, проламываясь сквозь заснеженные кусты и перепрыгивая кочки. Время от времени он задерживал дыхание и прислушивался к звукам деревни. Там всё ещё стоял стон и плач.
Тогда, под Клуниной горкой, они провались в полынью. Сани застряли во льду, с каждым мгновением погружаясь всё глубже и глубже. Иванок хотел соскочить в сторону, но тонкий лёд под ним подломился, и он начал медленно оседать в чёрную воду, чувствуя, как она его поглощает, пропитывая одежду и наполняя валенки, которые сразу стали каменными. Он оцепенел от неожиданности и страха и оглянулся. Саша карабкалась по тонкому прозрачному льду, стараясь уползти подальше от дымящейся воды. Лёд прогибался, но всё же выдерживал её лёгкое тельце. «Иванок! Я сейчас!» – услышал он и почувствовал, что кто-то обхватил его руками за шею и держит, держит. И он перестал погружаться в воду. Но сил у сестры всё же не хватало, чтобы вытащить его. Потом прибежали люди, кто-то из взрослых, бросили жерди, багром подцепили Иванка и Шуру и вытащили их, обессиленных, перепуганных до смерти, на безопасное место. Валенки Иванка утянуло на дно, и их потом отец доставал багром. Сани тоже до вечера, пока не пришёл с работы отец, торчали в полынье…
– Шура… Где же ты… Сестричка моя…
Куда Иванок бежал, он и сам не знал. Когда он обогнул поле и, вконец обессиленный, выбрался к большаку, сквозь стук в висках и в горле услышал удаляющийся гул моторов. Вот и всё… Он даже попрощаться с сестрой не успел. Иванок упал на снег, прикусил, чтобы не закричать, рукав ватника, и долго катался в черничнике, выл, сжимая кулаки. Из этого состояния его вывел стук тележных ободов по мёрзлой земле. Он поднял голову. По дороге ехали две телеги. На первой – полицейские, свесив с полка ноги, весело переговариваясь, курили немецкие сигареты. Второй повозкой управлял пожилой дядька. Шинели, как у других, у него не было. Но на рукаве рыжего полушубка белела повязка с синими буквами. Телега доверху была нагружена узлами, мешками и ящиками. Сзади, увязанная верёвками, стояла приземистая дежка[13]. Её Иванок сразу узнал – по высоким ушам с поперечными широкими пропилами для того, чтобы удобнее за них браться. Это была их дежка. В ней мать солила на зиму капусту.
Полицейские смеялись. Двое, сидевшие в хвосте повозки, возле дежки, напевали какую-то песню. Третий, ездовой, молчал.
– Что ты задумался? – окликнули, видимо, его, третьего, молчавшего. – Давай, Кличеня, махни с нами соточку и подключайся.
Кличеня… Кличеня… Кличеня…
Мародёрство полицейских было обычным делом. В Прудки они наведывались редко. Когда в деревне стояла немецкая часть, они здесь не появлялись. Но потом обложили данью и Прудки. Могли забрать что угодно: приглянувшуюся вещь, одежду, инструмент, зарезать прямо возле хлева недорослого поросёнка или котную ярку, выгрести из подпола сколько надо картофеля, вытащить кубел[14] с салом. И к этому уже привыкли, принимая их наезды как неизбежное зло и стараясь его упреждать тем, что припрятывали самое ценное подальше. Но сейчас Иванок, увидев на полицейской телеге свою дежку, в которую они в начале осени пошинковали всю свою капусту, выращенную на своей усадьбе вокруг уцелевшей печи, его разобрала такая ярость и ненависть, что он потерял сознание и очнулся лишь некоторое время спустя. Он лежал весь в поту от того, что почувствовал сильную жажду. Встал на колени и начал слизывать с черничника снег. Как он жалел, что не успел взять из дровника винтовку! Из носу капала кровь. Он приложил комок снега к переносице, и вскоре кровь унялась. Он не ушибся, нет. Такое с ним в последнее время случалось часто. Болела голова. Как будто он не спал несколько ночей подряд.
Придя в себя, Иванок встал и пошёл назад. Он шёл по своим следам. Теперь спешить было некуда. Если немцы и полицаи из деревни ушли, то он заберёт винтовку и уйдёт в лес. Можно пожить пока в землянке, где в прошлую зиму стоял их партизанский отряд. Разобрать брёвна, подкопать, подправить кое-где и обосноваться до весны. А летом лес – дом родной.
Он свернул в балку, пробежал по ней, прячась за редкими кустами, спустился в противотанковый ров, углом примыкавший к балке и другим концом выходивший к большаку недалеко от бывшей школы. От школы осталось несколько печей и гряда валунов, лежавших под фундаментом пристроенного коридора. Перебежал гать и мощёную дорогу, спрыгнул в артиллерийский окоп и прислушался. В деревне было тихо. Вскоре послышался скрип снега. Он осторожно высунулся из-за плетня засыпанного замлёй бруствера и увидел на дороге тётку Степаниду, материну подругу. Дочь тётки Степаниды, Ганьку, видимо, тоже угнали. Шура и Ганька ходили в один класс, сидели за одной партой. Неразлучные подруги.
– Тёть Стёп! – окликнул он закутанную в шаль женщину.
Та даже присела от неожиданности. Но, увидев его, пробежала до берёз и повернула к лощине.
– Иванок, мальчик мой! – запричитала она. – А Ганюшку ж мою вместе с Шурой угнали. А ты убежал? Хоть ты остался… – И вдруг она спохватилась: – Ты не ходи туда. Полицаи там.
– Как? Они же уехали.
– Не все. Двое остались. След нашли. – Она закрыла ладонью рот, давясь внезапно вырвавшимся криком: – Ой, знать же, твой след они нашли, Иванок! За бороницынскую ригу пошли.
– А в деревне никого? Ни немцев, ни их?
– Немцы сразу уехали. Посты свои сняли и уехали. А эти ещё шныряли. У нас всё сало забрали, вместе с кубелом. Что б им это сиротское сало поперёк горла встало! Ироды проклятые!
– А ты куда бежишь, тёть Стёп?
– Как куда? На станцию пойду. Провожу. Ганечку свою, может, увижу где.
И женщина снова обмоталась шалью и побежала к большаку.
Немного погодя Иванок вышел к школьному саду, посмотрел на затоптанный снег возле футбольных ворот, где несколько часов назад переписывали фамилии угоняемых в Германию, прокрался вдоль зарослей акаций к оврагу. Выглянул. Никого. Люди попрятались, оплакивая своё горе и, видимо, боясь, что это ещё не всё.
Полицаи, видимо, действительно нашли его след. Но по той же тропе бежали и тётка Зина с Прокошкой. Его-то вряд ли найдут. Вон он какого кругаля дал. А вот их… Иванок забеспокоился. И жажда мести, немедленной и неминуемой, словно судорога, охватила его.
Он выбежал в овраг. Добежал до дровника. Затаился. Никто его не заметил. Быстро начал разбирать кладню. Вскоре показался обмотанный мешковиной приклад винтовки. Он потянул за него. Развязал тесёмки. Вытащил винтовку и тут же зарядил её обоймой, дослал патрон в патронник. Рассовал по карманам обоймы. Несколько раз оглянулся на дверь. Если сейчас выйдет мать, что он ей скажет? Дверь не отворилась. Вот и хорошо, подумал он и побежал в дальний конец оврага, где уже начинался лес – молоденькие сосёнки по склону да редкие кусты бересклета.
Впереди показались порыжевшие от времени навесы, присыпанные снегом жерди.
– Мам, смотри куда мы пришли!
– Правильно мы пришли, Прокоша. Правильно. Тут заночуем.
– А разве на хутор не пойдём?
– Пойдём. Только не сегодня. Нельзя нам сегодня туда. Дорогу укажем. Пропадём мы тогда все. Разорят эти ироды наш хутор. Улюшка, Алёша, Настенька, ребята… Чем мы их тогда прокормим? Надо здесь подождать.
– Костёр будем разводить?
– Будем. Только не здесь. Там, в землянке. Там печи должны быть.
Прежде чем выйти к партизанскому лагерю, Зинаида и Прокопий несколько часов кружили по лесу. И уже в сумерках выбрались к землянке.
Вход в землянку был завален сильным взрывом. Концы измочаленных брёвен, перемешанных с землёй, торчали вверх. Зинаида попробовала пролезть в щель между брёвнами, но ничего из этого не вышло. Расчистить вход тоже оказалось невозможно – брёвна вмёрзли в землю и не поддавались.
– Вот тебе и разжились солью…
– Надо было раскопать, когда домой шли, – рассудил Прокопий.
Вход в землянку взорвали прошлой зимой полицаи и каратели из спецподразделения. С тех пор местные жители это место обходили стороной. Партизаны опасались близости немецких гарнизонов. Не желали искушать судьбу и полицейские. Партизаны отсюда давно ушли, но тайные тропы через Красный лес в Чёрный по-прежнему существовали. И в Андреенках об этом знали.
После гибели атамана Щербакова командиром полицейской казачьей сотни был назначен прибалтийский немец фон Юнкерн. Он пополнил сотню новыми добровольцами. В качестве поощрения за рвение по службе помимо наград и нашивок ввёл правило одаривать своих подчинённых ценными вещами. Так что лучшие традиции сотни, заложенные атаманом Щербаковым, были продолжены его преемником. За пленённого во время операции партизана вручал перед строем часы или серебряный портсигар; за убитого – отрез дорогой материи. И потому двое полицейских, которым был дан приказ разыскать во что бы то ни стало беглецов, как видно, покинувших Прудки в те самые минуты, когда в них вошёл отряд полевой жандармерии, знали, что их усилия могут быть неплохо вознаграждены.
Фимкин и Соткин перебежали к немцам под Износками в первом же бою. Они прибыли с пополнением из Калуги. Их маршевую роту сразу же бросили в бой. Подняли в атаку на пулемёты. Перед атакой батальонные миномёты реденько покидали мины в полосе немецкой траншеи. Лейтенанты подняли взводы. Побежали, крича что-то бессвязное, будто этот крик мог избавить их от того ужаса, в котором они оказались. Добежали до первой траншеи. В ней никого не оказалось. А из второй ударили пулемёты. И тут же началась мощная контратака. Взводные пытались организовать оборону, но роту тут же выбили из траншеи и почти всю расстреляли на нейтральной полосе. Фимкин и Соткин под пули не полезли, затаились в тесной боковой ячейке, а через несколько минут бросили винтовки и подняли руки перед первым же немецким солдатом, появившимся в траншее.
И вот теперь они исполняли приказ старшего полицейского – шли по следу тех, кто бежал из деревни. Беглецы исчезли в лесу за несколько минут до облавы. Вскоре преследователи поняли, что следов не два, а три. Старший полицейский приказал: если не удастся взять беглецов живыми, застрелить и тела бросить возле пруда, чтобы другим впредь неповадно было бегать от власти.
Возле вырубок следы разошлись. Потом снова сошлись в одну тропу. Некоторое время беглецы держались вместе. Но вскоре один отделился и резко ушёл в сторону.
– Пойдём за этими, – сказал Соткин, которого час назад назначили старшим группы.
Пробежали по следу с километр. Остановились отдышаться.
– Да что мы, правда, за детьми по лесу бегать будем, – сказал Фимкин, кусая комок снега. – Давай вернёмся. Скажем: след пропал, дорога затоптана… Кто проверять будет? А снег пройдёт и вообще всё скроет.
– Дурак ты, Матвей. – И Соткин похлопал напарника по потному лбу. – Посмотри на след! Это же баба бежала. С дитём.
– Ты думаешь?
– А ты что, совсем в следах не разбираешься? Вот, смотри, этот – женский. А этот – детский. Видишь, неглубоко протопает. Говорят, у старосты дочь есть. Прошлой зимой в лес ушла. Красавица.
– Думаешь, приходила?
– Ты представляешь, если мы её поймаем! Фон Юнкерн с нами не расплатится. Он местных девок страсть как любит. Вставай, Матвей, пока след не простыл. Волка ноги кормят. У него в казне не только портсигары, но и золотые цепочки имеются.
– А откуда ты знаешь?
– Знаю. Ребята говорили. Помнишь, когда еврейский обоз громанули? У ихнего главного еврея общак был. Сумка с золотыми вещицами. Целый «сидор» цацок! Вот притащим ему эту девку и тогда нам – любая награда.
Глава четвёртая
Они побежали гуськом к лощине. Воронцов – впереди, Степан – замыкающим. Танкисты – в середине. Танкистов надо было беречь. Тихо спустились в лощину. Взяли правее, пробежали по темнеющей ольховой листвой стёжке, протоптанной, видимо, немецкими танкистами, и вскоре впереди, на переезде, увидели застрявшую в болотине вторую «тридцатьчетвёрку».
– Вот откуда они таскают снаряды, командир, – указал автоматом Штыренко.
Воронцов приказал Николаеву затаиться на выходе из лощины со следующей задачей: назад не выпускать никого, но стрелять – только в самом крайнем случае.
– Штыренко, а ты быстро пройди по стёжке, проверь, куда она ведёт и нет ли там поста.
Штыренко скоро вернулся, доложил:
– Всё чисто, командир.
– Действовать только ножами.
– У меня ножа нет, – сказал Штыренко.
– Он тебе и не нужен. Лезь в танк, ты там ориентируешься хорошо. Найди что-нибудь потяжелее… Давай, вперёд. Только, пока он туда не залезет, сиди тихо.
Люк «тридцатьчетвёрки» был открыт. Штыренко ловко запрыгнул на заиндевелую броню и исчез в башенном люке.
– Степан, ну что, как будем брать своих?
– Я с ними один управлюсь.
– Не дури. Там мужики здоровые.
– Ты меня подстрахуй вон оттуда. – И Степан указал за гусеницу танка. – Хорошо, что у них тут пост не выставлен. Как они такое пропустили?
– Они – в своём тылу.
Степан быстро снял телогрейку, свернул её, сунул под днище танка. Сверху положил автомат. Наган сунул за ремень сзади. Вытащил из-за голенища сапога нож, зашёл за корму и затаился.
В поле уже рассветало. Только здесь, в глубине лощины, переходящей в лесной овраг, всё ещё царила ночь. Воронцов сидел на четвереньках, прижавшись к заиндевелым каткам танка, и прислушивался. Т-34, по всей вероятности, был вполне исправным. Его просто утопили в болоте. Теперь он вмёрз в грязь, одной стороной утонув почти до моторной решётки. И немцы перетаскивали из затопленного танка боеукладку. Однажды на дороге, пережидая немецкую колонну, Воронцов видел целую колонну наших «тридцатьчетвёрок» и тяжёлых КВ, уже перекрашенных, с крестами на башнях. Шли они к фронту. Вот и этот Т-34 завтра-послезавтра вытащат. А тот, куда таскают снаряды, видимо, уже боеготов. Немцы – народ хозяйственный, бережливый. Из лесов вытащили все брошенные нашими войсками пушки и миномёты, собрали все снаряды и мины. И теперь стреляют из них по нашим же окопам и танкам.
Голоса, которые донёс со стороны поляны низовой утренний ветер, заставили Воронцова забыть обо всём. Он держал в рукаве нож, найденный им несколько дней назад, ещё до морозов, на теле убитого снайпера. Винтовку он оставил Нелюбину. Ремень МП-40 перекинул через голову, передвинул автомат за спину, чтобы не мешал свободно двигаться.
Немцы шли не спеша. Один из них курил, роняя под ноги тусклые искры. Шли спокойно, переговаривались. Миновали ивовый куст, за которым затаился Николаев. Начали приближаться к танку. Воронцов примерился к замыкающему. Курил именно тот, шедший последним. Его предстояло валить Воронцову, если Степан замешкается. Плотный, чуть выше среднего роста. Здоровяк. Не дай бог, если именно он полезет в танк. Штыренко, метр с пилоткой, с таким не справится. У шедшего впереди Воронцов увидел на ремне тяжёлую кобуру. Пистолетами, видимо, вооружены и остальные. Если случится заминка, начнут стрельбу, а там уж – чья возьмёт… Шедший впереди, не останавливаясь, вскочил на броню, но, то ли споткнулся, то ли поскользнулся на обмётанной инеем наклонной броне, тут же загремел вниз.
– Main Gott! – взвыл упавший. – Es ist sehr glatt! Das ist vielleicht ein Wetter![15]
Двое других засмеялись. Танкист снова, уже осторожнее, вскарабкался на башню. В руке у него сверкнул фонарик. Луч скользнул по серым веткам ольх и исчез в чреве башни. Вот этого они не учли. Воронцов потянул из рукава нож. Если Штыренко затаился в башне, немец его сразу же обнаружит. Немец благополучно спустился в люк, загремел сапогами по днищу, затих. Его окликнули. Но из танка никто не отозвался. Второй танкист взял у здоровяка тусклый огонёк сигареты, несколько раз ярко осветил своё лицо, отщёлкнул недокуренную сигарету в снег. Окурок подпрыгнул и зашипел. И в это время танковый мотор за ольхами затих. Сразу вокруг всё замерло. Немец натянул перчатки и постучал сапогом по броне:
Почему медлит Степан? Штыренко, видимо, уже сделал своё дело. Воронцов сразу понял те звуки, которые прекратили топот немецкого танкиста по днищу танка. Насторожился тот, который, видимо, приготовился принимать из люка снаряды.
И в это мгновение напряжённая скрюченная тень метнулась к здоровяку. Тот охнул и, медленно поворачиваясь к ольхам, стал заваливаться набок. Второй танкист успел вскрикнуть, но тут же рухнул на колени, мотнул головой и захрипел, разбрызгивая по затоптанному снегу кровавые пятна. Воронцов запрыгнул в люк, чиркнул зажигалкой: Штыренко сидел на днище танка, держа в руках огромный гаечный ключ, а под ногами у него лежал танкист, уткнувшись лицом в россыпи гильз.
– Обыщи его, Штыренко! Давай, быстро!
Воронцов спрыгнул вниз. Степан наскрёб под ногами пригоршню снега, протёр нож и сунул его обратно за голенище. Потом вытащил из-под днища свой автомат, ватник и начал не спеша одеваться, застёгивать пуговицы – снизу вверх, все до одной.
– Как ты их, Стёп… – Воронцов осмотрел тела убитых, несколько раз при этом оглянулся на Степана и сказал: – Надо их убрать. Спрятать. Чтобы сразу не нашли. Давайте, быстро. Вон туда.
Они оттащили трупы в овраг. Сняли с них комбинезоны и ботинки. Быстро переоделись.
– Штыренко, возьми фонарик – и давай за снарядами. Живо, ребята, живо. Пока всё тихо… Пока не рассвело… Там Демьян – один…
Воронцову достался здоровяк. Степан его свалил первым. Расстёгивая комбинезон, он перевернул его набок и увидел небольшую продольную ранку на шее на два пальца ниже стриженого затылка. Он оттёр снегом испачканный сгустками крови воротник, быстро, не снимая сапог, натянул комбинезон на себя, прямо поверх гимнастёрки. Кто-то из танкистов сунул ему пилотку, которую немец потерял возле танка в первые же мгновения схватки.
– Наших ребят, из разведки, на Извери… Помнишь? Точно так же… – Воронцов повернул стволом автомата стриженую голову танкиста.
– Это самый верный удар ножом. Мгновенная смерть. – Степан говорил, не поднимая глаз. Воронцов тоже не смотрел на друга.
Переоделись молча, быстро. Своё затолкали под днище танка. Взвалили на плечи по два снаряда и гуськом, как ходили немцы, пошли по тропинке в сторону поляны. Штыренко впереди, за ним Степан, Воронцов – замыкающим. Николаев оставался следить за дорогой.
Уже совсем рассвело. Внизу, левее, виднелась какая-то речка или овраг, заросший ольхами и ракитами. Правее начинался пологий склон, исхлёстанный колеями. Дальше, по опушке, виднелись колья с обрывками колючей проволоки. И по всему склону – разнокалиберные воронки, присыпанные снегом. На обочине, в кювете, запрокинувшись в небо обгоревшим остовом, лежал искорёженный грузовик. Видимо, совсем недавно здесь проходила передовая. Или наши действительно прорвались сюда, и здесь их остановили.
Охранник ходил вокруг «тридцатьчетвёрки», размахивал руками в широких рукавицах, грелся. Механики по-прежнему возились возле гусеницы. Костерок прогорел. Из котелков пахло разогретой тушёнкой и кашей.
– Если сейчас дело сделаем, сразу пожрём. А, командир? – Штыренко оглянулся, сверкнул горячечными глазами. Губы его дрожали в неестественной улыбке, от которой ему, видимо, хотелось избавиться, но всё никак не получалось.
Когда вышли на чистое, Воронцов огляделся и оценил обстановку.
– Слушайте внимательно: на дороге долго находиться нельзя, поэтому действуем быстро. Всё собираем, танкисты угоняют танк в лес, мы – следом.
– А мехвод ихний вон он, – с той же дрожащей улыбкой сказал Штыренко. – Курит.
На башне «тридцатьчетвёрки» сидел четвёртый танкист и курил сигарету.
– Эх, не положено на борту курить… Эх, не положено… Что будем делать, командир? Узнает он нас, постреляет издали.
– Идём как шли. Спокойно, Штыренко. Запомни: ты идёшь к своему танку. Понял?
– Понял.
Где Демьян? Если бы он подполз с другой стороны… Нет, оттуда не подобраться. Сверху, с башни, всё видно на десятки шагов. У механика-водителя на ремне кобура с пистолетом. У охранника – карабин. Воронцов почувствовал, что его начинает бить озноб.
– Поднимите повыше локти, закройте лица, – сказал он шедшим впереди, когда до танка оставалось шагов пятьдесят. И в это время он увидел младшего сержанта Петрова. Демьян медленно встал из зарослей бурьяна. Руки его были высоко подняты.
– Не стреляйте, гер офицер! – крикнул он. – Не стреляйте! Хенде хох! Сдаюсь…
Часовой тут же сорвал с плеча карабин, клацнул затвором, прицелился. Неужели выстрелит?
– Если выстрелит, бегом к танку. Снаряды сразу не бросать, а то всё поймут. Степан, твой – танкист. Я возьму часового. Штыренко, твои – механики.
– Kom! Kom, Rus! – неожиданно засмеялся немецкий танкист. Он встал, спрыгнул на корму и замахал Демьяну руками.
Механики тоже бросили работу. Все смотрели на неизвестно откуда взявшегося красноармейца.
Штыренко отстал и занял место за Воронцовым. Они быстро приближались к танку. Демьян что-то кричал, спотыкался, падал, снова вставал и снова что-то кричал… Он выполнял свою роль – отвлекал немцев. Грубо, нелепо. Но у него получалось. Немцы смеялись, весело жестикулировали. Часовой опустил карабин и пошёл навстречу Демьяну. И Воронцов, превозмогая лихорадочную дрожь, понял, что хотя бы на часового им теперь не надо отвлекаться, Демьян с ним управится сам. А им оставалось добраться до танка. Поскорее – до танка. Они уже почти бежали. И в это время немецкий танкист, стоявший на корме «тридцатьчетвёрки», что-то резко крикнул часовому.
Но Демьян уже шагнул к своему противнику, схватил его своими огромными руками, рванул на себя с такой силой, что тот выронил карабин. Демьян и часовой покатились в воронку, молотя друг друга кулаками. Демьян наконец изловчился, сорвал с немца каску и начал рубить ею по голове, по выброшенным вперёд рукам, и бил до тех пор, пока тот не перестал двигаться.
Степан с разбегу запрыгнул на броню танка и, пока механик-водитель вытаскивал пистолет и досылал патрон в патронник, дважды ударил его ножом.
– Штыренко, быстро в танк! Проверь там! – И Воронцов подбежал к механикам.
Трактористы, пригнанные немцами из ближайшего села, где совсем недавно со всеми своими службами размещалась межколхозная МТС[17], стояли возле танка и испуганно наблюдали за происходящим. Старший толкнул своего напарника, и они тут же подняли руки. Воронцов посмотрел на них и ничего не сказал.
– В танке, командир, никого, – доложил Штыренко.
Демьян вылез из воронки, устало посмотрел по сторонам и, убедившись, что всё в порядке, сел прямо на снег – отдохнуть.
– Ну что, мужики, – отдышавшись, хрипло позвал он механиков, которые всё ещё стояли, онемев, – машина исправна? Запускать можно? Ходовая не подведёт?
– Всё как есть в полной исправности, товарищ командир, – бойко доложил старший, медленно опуская озябшие руки. – Тут только и было делов, что ленивец сбило да гусеницу порвало. Она и размоталась. Пару звеньев только и поменять пришлось.
– Горючее?
– Бак почти полный, товарищ командир, – тут же уточнил старший механик. – Мы из того… ну, который в овраге, в болоте утоплен, слили и дозаправили. И вон, они… – Он указал на убитого танкиста. – Три канистры с собой принесли.
– Штыренко, проверь уровень масла. И – запускай. Танк отгоняйте к опушке. След замаскировать. Степан, бери автомат – и на дорогу. – И Воронцов спросил механиков: – Село ваше далеко отсюда?
– Ровно три километра.
– Немцы есть?
– Есть. Батальон пехоты и танки. До села деревня ещё есть, примерно в полутора километрах, Рябухино, шесть дворов. Там немцев нет. Три полицая постоем стоят. При лошадях. Они каждое утро все дороги здешние объезжают. Мы второй день тут. Вчера – были. Все трое. С винтовками.
– Что, вас проведывают?
– Вряд ли. Служба у них такая. Когда тут глубокий тыл был, жизнь у полицаев куда как вольготная была. Ездили по деревням, поросят резали. Печёнку ели да баб щупали. А теперь – другое дело. Фронт, вон он, рядом. И немцы с них службу требуют.
Воронцов посмотрел на механиков. Второму, который всё ещё стоял с поднятыми руками, было лет двадцать пять. Пряча в кобуру пистолет, спросил его:
– А ты почему не в армии?
– Не призвали, – ответил тот и опустил руки. – Да я хоть сейчас. С вами пойду. Возьмёте?
– Нет, не возьмём. Но и отпустить вас сейчас не можем. Уйдёте, когда и мы пойдём. Карту кто-нибудь из вас читать умеет?
– Да мы вам и без карты всё тут знаем и расскажем. Вам, как я понял, через фронт надо?
Воронцов кивнул.
– Тогда вот что… Этой дорогой ехать нельзя. Там, дальше, Луковка, немцев там много, большая часть стоит. И танки, и пехота, и артиллерия. Оттуда они ездят к Зайцевой Горе. До Зайцевой от Луковки километра четыре, не больше. А правее есть лесная дорога. Там только в одном месте неважный переезд. Но если брёвен настелить, то проехать можно.
– Куда идёт эта дорога?
– На вырубки. А с вырубок – на шоссе. Немцы по ней ездят редко. На лошадях. Там у них то ли пост, то ли что…
– Проводить сможете?
– Что ж, смогу, – сдержанно согласился старший.
– Зовут-то вас как?
– Дядей Захаром. А вас же как величать, товарищ командир?
– Курсантом.
Дядя Захар качнул головой и сказал:
– Для командира уж больно невеликое звание.
– А это, дядя Захар, и не звание, – сдержанно ответил Воронцов.
– А что ж?
– Должность.
Механик снова покачал головой.
В это время мотор «тридцатьчетвёрки» дёрнул тишину, эхом прокатился по окрестности и заработал ровно. Из башни выглянул улыбающийся Демьян. Ссадина на его лбу совсем засохла, казалась масляным пятном. Он крикнул:
– Подавайте снаряды!
И механики кинулись выполнять приказание нового командира танка.
Покончив с укладкой снарядов, Демьян снова выглянул из люка и сказал:
– Товарищ командир, Штырь говорит, что там ещё полный «чемодан» бронебойных. Давайте заберем? Пригодятся. И ещё кое-какое барахлишко. Тоже надо забрать.
– Пулемёты проверил? – спросил Воронцов.
– Пулемёты, похоже, в порядке. Патронов маловато. Надо там посмотреть.
– Быстро – туда и обратно. Ждём вас на опушке. Заезжать в лес так: вначале дайте кругаля по краю поля, а потом – заднюю, и вон до той осины. Заглушите мотор и ждите. Кто у вас за механика?
– Штырь.
– А мы с Николаевым, если что, стрелять будем. – Демьян указал на котелки над прогоревшим костром. В горячке о них, казалось, забыли: – Штырь просит поесть. Подайте, товарищ командир, пару котелков.
– А пару-то зачем?
– Как зачем? На весь экипаж, – улыбнулся Демьян, и холодные глаза его немного потеплели.
– Тогда забирайте и третий.
– А вам?
– Нам и одного хватит. Трупы сложите там же. Только побыстрей.
– Что с одеждой? Ребят бы получше одеть…
– Одежду заберите. Раздайте особо нуждающимся.
Вскоре «тридцатьчетвёрка» вернулась. Танкисты сняли пулемёт. Слили ещё несколько канистр соляры. Забрали последние снаряды. Танк загнали в молодой ельник и хорошенько замаскировали, так, чтобы его нельзя было разглядеть даже с воздуха.
Глава пятая
На железнодорожной станции всех пригнанных разделили на две группы. Каждую тут же оцепили солдаты с огромными овчарками на поводке. Собаки поглядывали на пёструю толпу, похожую на деревенский сход, зло и предостерегающе лаяли. Раздались новые команды, и народ построили в три шеренги, лицом развернув к кирпичным пакгаузам. Пожилой немец в очках, должно быть, офицер, достал из полевой сумки пачку листов и начал выкрикивать фамилии. Некоторые фамилии повторялись по нескольку раз, и немец, поблёскивая круглыми стекляшками толстых линз, криво усмехался и качал головой. Он понимал, что это братья и сёстры, родня, и что в России большие семьи, а значит, людской ресурс большевиков, если сравнивать его с рейхом, даже в границах союзнической Европы, неисчерпаем. Немец хорошо говорил по-русски. И читал он, видимо, по русским спискам. Списки составляли в разных деревнях, разные люди их писали. Но он умел понимать и беглое письмо, даже не вполне грамотное. Офицер ненавидел свою должность, но она была всё же куда более лучшей, чем мёрзнуть в окопах и вытряхивать над костром вшей. А потому он исполнял свои служебные обязанности добросовестно, как подобает офицеру германской армии.
– Я! – отозвался худощавый юноша в треухе и ватнике.
Называли прудковских. Когда очередь дошла до Шуры и она почувствовала, что вот сейчас назовут её фамилию, ноги у неё задрожали, и стоявшая рядом Ганька, схватила подругу за руку и шепнула:
– Что ты? Держись за меня. Теперь надо терпеть и привыкать.
– Ермаченкова Александра!
Саша, собрав все силы и смелость, пискнула в ответ: «Здесь!» – и только тут по-настоящему поняла, что с нею произошло. Ноги её подкосились, но она крепко держалась за подругу и устояла. Перед глазами плавали разноцветные круги, в висках отдалённо звенело, будто внутри что-то оборвалось, без чего жить будет очень трудно. Офицер сверкнул линзами в её сторону и что-то сказал по-немецки. Что-то незлое. Лицо его по-прежнему было суровым и непроницаемым.
За пакгаузами, где до войны, обнесённые изгородью в три жерди, стояли несколько неказистых деревянных зданий скотобойни, бродили какие-то люди. Здания скотобойни и теперь стояли на прежних местах, но их теперь обнесли колючей проволокой на длинных шестах, вкопанных в землю. По углам стояли вышки. На вышках маячили часовые. Саша слышала от взрослых и брата, что на станции немцы построили концлагерь и что туда сгоняют всех пленных красноармейцев, партизан и тех из местных жителей, кого ловили после комендантского часа, коммунистов и комсомольцев, других нарушителей нового порядка. Теперь она видела его своими глазами. И те люди в оборванной одежде, которые мёрзнут за колючей проволокой и потерянно бродят там, словно привидения, и есть военнопленные. Время от времени оттуда доносились страшные крики и стоны. Так кричат умирающие и обречённые на смерть. И пахло оттуда нехорошо и страшно – нечистотами и смертью.
Шура и Ганька оглядывались на тот жуткий загон, где томились теперь люди, и им становилось не по себе. А что как их в той неведомой Германии загонят на такую же скотобойню?
– Сашечка, – шептала Ганька, – давай слушаться. Ты ведь понимаешь, что они говорят. Всё делай так, как они приказывают, и мне говори. А то плохо нам придётся. Пропадём мы там, в той распроклятой Германии.
Рядом с воротами, выходящими к железнодорожной насыпи, чернел какой-то штабель, заиндевелый и присыпанный сверху снегом. Что там сложено, издали не разглядеть.
Наконец перекличка закончилась. Все пригнанные на станцию оказались в наличии. Можно было отправлять. Офицер сунул листки со списками в полевую сумку. В это время в стороне вокзала лязгнули сцепками и буферами вагоны, сипло вскрикнул паровоз, и из-за пакгаузов, осторожно пятясь в тупик, выползли два вагона.
Шура не раз с родителями и Иванком бывала на станции и видела, что в таких вагонах, сбитых из досок и кое-как окрашенных краской неопределённого зеленовато-бурого цвета, порядком уже выгоревшей и обмытой дождями, возили мешки с зерном, картошку и пиломатериалы. Иногда в узкие вентиляционные окошки, проделанные под самой крышей вагонов, высовывались печальные лошадиные головы. Однажды Шура видела, как по широкому трапу в такой вагон загоняли коров, целое стадо. Погонщики стегали их кнутьями. Некоторых затаскивали на верёвках. Туго обматывали рога и тащили вверх, а сзади нахлёстывали всем, что попадало под руку, и зло матерились, будто коровы в чём-то были виноваты. Люди же садились в другие вагоны, и те вагоны подавали к вокзалу, к высокому перрону. А в этих – ни окон, ни ступеней с удобными, крашенными белой краской поручнями, которые проводники всегда протирали белыми тряпочками.
Немецкий язык в школе ей давался легко, так же, как и русский, как история и география. И Шура хорошо понимала, что говорил офицер своим солдатам и что отвечали ему они.
– Скажите коменданту лагеря, – говорил офицер одному из конвоиров, – сошлитесь, разумеется, на меня, чтобы выделил десяток иванов. Пусть они устроят помост, чтобы мы поскорее осуществили погрузку ост-рабочих.
– Я не вижу никакого подручного материала для изготовления помоста, господин обер-лейтенант, – крутя головой в высокой фуражке и чёрных наушниках, заметил другой офицер, подошедший к очкастому в тот момент, когда закончилась перекличка и подали вагоны для погрузки.
– Материал есть. Вот он, Вилли, перед вами. Да-да, именно это!..
– Но, господин обер-лейтенант!..
– Мы на войне, Вилли… И не просто на войне, а на Восточном фронте.
– Но здесь не фронт…
– А вы, я вижу, очень хотите там оказаться… Должен заметить, дорогой Вилли, с вашей чувствительностью и вашим ревматизмом… Ну что стоите? Действуйте! Для воплощения великой идеи всякий строительный материал может быть пригодным, особенно в основании…
И вот ворота, опутанные колючей проволокой, распахнулись. Конвоиры выгнали группу оборванных, обросших многодневной щетиной людей в красноармейских шинелях и ватниках. И те начали быстро разбирать штабель. Вначале Шуре показалось, что там сложены шпалы или дрова. Но когда пленные начали складывать их возле вагонов, толпа качнулась и охнула.
– Мёртвые!
– Это же умершие солдаты!
Гора замёрзших трупов быстро росла возле чёрных зевов вагонных проёмов, образуя нечто вроде помоста. Почти все они были раздеты. Редко на ком оставалось изношенное до крайности исподнее и портянка, примотанная к ноге проволокой или обрывком скрученного бинта.
– Вперёд! По вагонам! – закричали охранники.
Но толпа оцепенело стояла напротив, не смея сделать и шага. Немцы вскинули винтовки. Послышались выстрелы. Но охранники стреляли поверх голов. Зато собаками начали травить по-настоящему. И первая шеренга, испугавшись, что их сейчас затравят собаками, с жутким воем хлынула к вагонам.
– Быстро! Быстро! – поторапливал то ли приготовленных к погрузке, то ли своих подчинённых обер-лейтенант, сверкая толстыми линзами очков.
– Шурочка, миленькая, надо идти! – кричала ей Ганька, обеими руками поддерживая подругу, у которой подкашивались ноги и мутилось сознание.
Их толкали в спины, поторапливали.
– Давай, подруженька, закроем глаза и пойдём. А то загонят за проволоку.
Шура и Ганька крепко ухватились за руки. Внутри у Шуры всё захолодело. Она охнула и упала в снег, рядом с заиндевелыми телами красноармейцев. Пусть меня затопчут, пусть загонят на скотобойню, но по телам умерших солдат я не пойду, теряя сознание, думала она.
Очнулась она в вагоне, на дощатых нарах, застланных грубой гречишной соломой. Рядом с нею, подсунув под голову оба мешка, лежала и тихо посапывала во сне Ганька. Несмотря на то, что потолок над верхними нарами был увешан гирляндами заиндевелых паутин, в вагоне было тепло. Только от двери время от времени потягивало промозглым сквозняком.
Когда их согнали на школьный двор и начали составлять список, родители успели собрать в дорогу самое необходимое. Жандармы приказали развязать мешки, узлы, открыть чемоданы и сумки, порылись в вещах и продуктах и разрешили передать их детям. И тут снова над деревней взвился женский плач и стон.
Шура вспоминала бледное и постаревшее от горя лицо матери и едва удержалась от слёз. В углу, в другом конце вагона кто-то всхлипывал и сморкался. То там, то там слышался то дрожащий вздох, то задавленный всхлип. Но некоторые спали. Спала и Ганька, обняв их мешки. Что было в тех мешках, наспех собранных в дорогу матерями, Шура ещё и не знала.
Возле чугунной печки, чёрная труба которой была выведена в крышу вагона, возились трое парней. Один постарше, лет семнадцати, примерно ровесник Иванка, и двое лет по четырнадцати. Время от времени они открывали длинным кривым гвоздём чугунную бордово-сизую дверцу, раскалённую от ярко пылающего, клубящегося в топке огня, подбрасывали туда ещё несколько чёрных искрящихся кусков, похожих на камни. И Шура догадалась, что это каменный уголь. Двое, одетые в добротные рыжие полушубки и заячьи шапки, переговаривались и поглядывали на своего товарища. Тот, неподвижным взглядом уставившись в дверную щель вагона, молчал.
– Володь, не переживай, жива она.
– Не вышла… Она не вышла, когда нас увозили. – И Шура увидела, как лицо до этой минуты молчавшего, которого называли Володей, сморщилось в мучительной гримасе. Но он не заплакал. Только вздохнул, стиснув зубы и зажмурившись.
– Чем он её ударил? – спросил старший.
– Прикладом. Прямо в лицо. Она сразу упала. А второй в это время закричал. То ли на меня, то ли на того, который маму ударил. Потом схватил меня, потащил на улицу. Больше я маму не видел.
– Ты даже ничего не успел с собой взять?
Володя мотнул головой.
– Это плохо, – рассудил старший. – Неизвестно, куда нас повезут. Сколько дней будем в дороге.
– Серёг, а кормить нас будут? – Младший, одетый в рыжий полушубок, пристально смотрел на старшего, очень похожего на него. И по тому, как они были похожи, и по взгляду больших светлых глаз, в которых мерцала надежда и доверие, Шура поняла, что они – братья.
– Коля, мы ж договорились, что про жратву не разговариваем.
– Ладно, ладно, больше не буду…
Шура всё ещё не могла прийти в себя. Всё произошедшее казалось ей чудовищным кошмаром, нелепым сном, вроде того, который она уже переживала несколько раз в своей жизни. В первый раз, когда заболела свинкой. Потом, когда они с Иванком едва не провалились под лёд. Но был и ещё один сон. Летом прошлого года, в конце августа, через две недели после того, как отец ушёл на фронт. Ей тогда отец и приснился. Страшный, обросший до глаз щетиной, в такой же оборванной шинели, как те красноармейцы, которых немцы держат за колючей проволокой на скотобойне. Она его видела всего одно мгновение. «Что, доня, узнала меня? – сказал он, с трудом разлепляя сухие потрескавшиеся губы. – Ничего, ничего… Я живой». Она хотела закричать, позвать его, но не успела. Он исчез. И она до утра пролежала, глядя в неподвижную темень, пока за окнами не засинелись утренние сумерки. Мать за тесовой перегородкой легко, как отдохнувшая птица, соскочила с кровати, заглянула к ней и позвала: «Шура? Ты спишь?» Видимо, слышала её испуганное дыхание. Она притворилась спящей и ни матери, ни брату о том, что видела отца живым и невредимым, только очень усталым, не сказала.
И вот теперь она увозила с собой тайну того сна. Жив ли её папка? Где он теперь? Она вздохнула и, осмелев, спросила сидевших возле чугунной печи:
– Ребята, а вы из какой деревни?
– Из Гольтяева, – ответил старший из братьев, которого называли Серёгой.
– Тебя Серёжей зовут? – И она привстала и попыталась улыбнуться.
– Меня – да, – спохватился старший. – А это – мой брат, Коля. Это – Володя. Мы все из Гольтяева. В одну школу ходили.
– А меня зовут Шурой. – И тут же поправилась: – Александрой.
Ребята смотрели на неё. Она – на них.
– А вы не знаете, куда нас везут? – наконец спросила она.
– Куда-то в Германию. А куда точно, никто не знает.
И тут из глубины вагона кто-то сказал:
– Скорей бы станция. В туалет хочется, спасу нет.
– Вряд ли нас на станции выпустят, – сказал Серёга.
– А как же быть? – спрашивала женщина, лет двадцати пяти. – Как же так?
– Иди вон в угол. Там и нары потому не поставили…
– Ох, Господи, Царица Небесная!.. – вздохнула женщина и перевернулась на другой бок.
Саша слышала, что говорили немцы, закрывая вагоны на станции: никого не выпускать до самого пункта прибытия. И – никакой дыры в полу. Иначе взломают доски и разбегутся. Приказ – везти в полностью закрытых вагонах. Приказ необходимо исполнить в точности. Воду и еду будут давать на станциях во время стоянки эшелона. Вот о чём говорили конвоиры.
Вскоре прибыли в Вязьму. Вагон, поскрипывая, остановился. Подошли охранники, откинули задвижку и в щель просунули ведро тёплой, видимо, кипячёной воды и ведро баланды. Вёдра подавал пожилой полицай в чёрной шинели. Рядом топтался конвоир, щуплый немец с винтовкой.
– Дяденька, дяденька! – кинулась Шура к полицейскому. – Можно вас попросить?
– Ай, да ну вас!.. – отмахнулся полицай и побежал к следующему вагону.
Немец с любопытством смотрел на неё, и она, став возле щели на колени, обратилась к нему:
– Herr Soldatt, bitte Sie… Darf ich Sie um bitte?[18]
Немец сделал неприличный жест и загоготал. Шура отошла от дверной щели и заплакала.
– Скоты, – сказала женщина и пошла в дальний угол вагона.
Воду они разделили. Тут же нашлась алюминиевая кружка. Кто пил, кто наполнял бутылки, миски и другую посуду. Серёга ворохнул деревянным черпаком жидкую баланду и сказал:
– Что за приварок?
– Из бураков…
– Воняет чем-то…
– Кроличьей мочой.
На нарах засмеялись.
– Ну что, желающих нет? – переспросил Серёга. Он снова зачерпнул баланду, понюхал и вылил обратно в ведро. – Пусть сами жрут.
– Неужто, и в Германии так кормить будут? – сказала женщина. Она была из вольнонаёмных. Были в вагоне и такие. Они сами записывались в команды на отправку в Германию, поверив в то, что там, в обустроенной Европе, можно хорошо устроиться, работать на заводе, начать новую, счастливую жизнь. – А ты, девочка, я вижу, хорошо знаешь немецкий язык?
– Да так, в школе учила, – пожала плечами Саша.
– Мы все в школе учили. Да не все выучили. А что ты ему такое сказала, что он так на тебя взвился?
– В туалет попросилась.
– Да, у нас теперь и столовая, и спальня, и туалет – в одном месте. Хоть бы ведро какое дали. А ещё говорили – культурная нация…
Следующая остановка была в Минске. Снова со скрипом отодвинулась дверь, и в щель просунули два ведра. Воду выпили сразу. Кое-кто стал хлебать вонючую баланду. Шура и Ганька есть её не стали. Экономно расходовали то, что им собрали в дорогу матери. Володя, попросив у кого-то миску, подошёл было под раздачу, но Серёга вытащил его из очереди за руку, усадил на ящик и сунул ему кусок хлеба с тонко нарезанным салом.
В туалет по-прежнему не выпускали. И вскоре в вагоне нечем стало дышать.
Однажды поезд замедлил ход. Звякнули буфера. Вагоны остановились.
– Расцепляют.
– Платформы меняют. У них тут, в Европе, рельсы другие, узкие, не то, что у нас.
– Мы что, к границе подъехали?
– Да, должно быть, уже в Бресте.
И вагон завыл.
– Ой, мамочка моя родимая!
– Куда ж нас увозят?!
– Кому мы там нужны?
– Погибнем мы там…
Границу два товарных вагона пересекли с рыданиями и криками о помощи. Но их голоса слышала только ночь да заснеженные ели.
После Варшавы поезд останавливался на небольших станциях. Состав несколько раз переформировывали, гоняли по тупикам. Уже ехали по Германии, когда закончилось топливо. Потом повернули на юго-запад. И вот загнали в очередной тупик. Паровоз, хрипло посвистывая, ушёл куда-то в промозглую черноту ночи. Утром, едва рассвело, послышались голоса и лай собак. Со скрипом отодвинули дверь. И они увидели шеренгу людей в форме, в высоких шлемах. Это были немецкие полицейские.
Всем скомандовали на выход. С трудом передвигая ноги по скользкому от нечистот полу, они подходили к дверному проёму и вываливались на отсыпанный серым гравием откос, катились вниз, поднимались на ноги, окликали друг друга и испуганно бежали вдоль шеренги полицейских с собаками. Полицейские провожали их брезгливыми взглядами, отворачивались, зажимали носы. Шура слышала их возгласы:
– Русские свиньи…
– Из какого свинарника их привезли?!
– Бог мой! И их называют людьми!..
Их построили в колонну по пять, сделали перекличку. Четверых из их вагона не хватало. Охранники полезли в вагон и сбросили под откос четыре окоченевших трупа. Двоих везли от самой Варшавы, двое умерли уже в Германии. Погнали пешком по булыжной мостовой. Когда проходили мимо сквера с аккуратно постриженными деревьями и кустарниками, на фасаде старинного здания Саша увидела тяжёлые готические буквы: «Баденвайлер».
– Ганька, мы в Баденвайлере.
– Где это, Сашечка? – испуганно оглядывалась по сторонам Ганька.
– Юго-запад Германии. Граница со Швейцарией и Францией.
– Во Франции тоже немцы.
– Зато в Швейцарии их нет.
– А что, Швейцария в войне не участвует?
– Нет. Она держит нейтралитет.
– Откуда ты знаешь?
– Иван Лукич говорил. И до войны в газетах так писали.
– А если убежать туда? А, Шурочка? Там же войны нет!
– Об этом давай молчать. – И Шура кивнула на полицейского, который шёл шагах в пяти и немного впереди, ведя на поводке крупную овчарку с бурой, как у волка, спиной.
Глава шестая
– Нет, Прокошенька, не справимся мы с тобой. Брёвна вмёрзли, не осилить нам их. Надо попробовать где-нибудь землю подкопать. Где сильно не промёрзла. А ну-ка, разгребай листья.
– Мам, ты думаешь, там есть соль?
– Может, и есть. А может, и нет.
– А зачем мы тогда копаем?
– Спрячемся там. До утра. Ночь переждём, а утром уже пойдём.
– Куда? На хутор? На озеро?
– А куда ж ещё? Больше нам, Прокошенька, идти некуда. Ты ж видел, что в деревне делается.
Они выломали колья, разгребли листву и начали долбить мёрзлую землю. За этим и застали их полицейские. Они уже успели выдолбить порядочное отверстие, в которое Прокопий свободно просовывал голову, когда сзади послышались осторожные шаги.
– Мам, смотри, – мгновенно побледнел мальчик.
Зинаида оглянулась и присела от страха. Шагах в пятнадцати от них стояли двое полицаев. Один из них напряжённо улыбался, держа наготове направленную на них красноармейскую винтовку. Другой отдувался, вытирал пот и оглядывался по сторонам.
– Ты кто? – спросил её первый полицай.
Зинаида молчала. Произошло то, чего она боялась больше всего. Она ловила ртом воздух, который вдруг стал горячим, так что обжигало гортань и грудь. С трудом удерживая дыхание, Зинаида опустилась на снег.
– Что, беглая, спеклась? – хохотнул Соткин. – Ты чья же будешь? Старостина дочка? Ну что молчишь? Знаем, наслышаны. Хотя лично, так сказать, не имели чести…
– Мы тут… За дровами пришли… – Зинаида с трудом выдавила эти несколько нелепых слов и жестом приказала Прокопию, чтобы уходил.
– Стоять! – тут же крикнул Соткин. – И не вздумай бежать. Пуля всё равно быстрее бегает. За дровами они пришли… А может, за грибами? Или сенца коровке подкосить? Время-то как раз подходящее…
– Отпустите нас. Ну, пожалуйста, отпустите. – И Зинаида встала на колени. – Христом Богом прошу, отпустите. Мы ведь никакого зла никому не сделали.
– Разберёмся. Сделали или не сделали… Может, и отпустим. – И Соткин засмеялся, сверкая белыми крепкими зубами. – А ну-ка, Матвей, пройди там, посмотри. Если никого, бегом сюда. С красавицей разбираться будем…
Фимкин, ухмыльнувшись и скользнув взглядом по лицу и дрожащим рукам Зинаиды, побежал к оврагу, на ходу заглядывая под навесы и в обвалившиеся шалаши, оставшиеся с прошлой зимы, когда отряд Курсанта пытался обосноваться здесь.
«Господи, отведи сына моего, Прокопия, от зла этих людей, – молилась Зинаида. – Святая Владычица, Христа Бога нашего Мати, попроси Сына своего, со хранителем мои ангелом, спаси души наши, огради…»
– Молишься, красавица… Значит, грешная. Значит, и до нас уже нагрешила. Ну, тогда тебе терять особо нечего. Молись, молись… – Соткин опустил к ноге приклад винтовки, достал из кармана шинели кисет с табаком и начал старательно сворачивать «козью ножку». – А парень с тобой чей же? Неужто твой?
– Мой. – И Зинаида схватила Прокопия, крепко прижала его к себе. – Если вы над ним что удумаете сотворить, Бог вас накажет. И вас, и ваши семьи, и весь род ваш до четвёртого колена. Вы слышите?
– Не тронем мы твоего щенка. Он нам без надобности. А вот с тобой у нас, красавица, разговор будет полюбовный. Будешь себя хорошо вести, договоримся. От тебя, как известно, не убудет. И ты своё получишь, и мы.
– Вы что такое задумали? Не смейте прикасаться ко мне! – Зинаида заплакала.
Прокопий вырвался из её рук, схватил обломок кола, которым долбил землю, и кинулся на полицейского.
– Ишь ты! – И Соткин ловко, поддав каблуком затыльник приклада, вскинул винтовку и прицелился, стараясь поймать на мушку лоб мальчика.
Но выстрел прозвучал из глубины просеки, и полицейский, пошатнувшись и сделав вперёд несколько неверных шагов, словно ища упора, начал заваливаться навзничь.
Выстрел заставил Фимкина машинально пригнуть голову, а затем метнуться за надёжную колонну сосны в тот момент, когда он уже выбирался из оврага, собираясь сказать своему напарнику, что никого тут больше нет. Он видел, как мальчонка схватил берёзовый кол и бросился на Соткина, как Соткин вскинул винтовку. Фимкину не хотелось стрельбы. Ни стрельбы, ни лесной погони по незнакомым местам, ни опоздания на ужин. Беглянку нашли, да ещё и не одну. Доставить её к господину Юнкерну было делом несложным. А там можно рассчитывать и на поощрение. Юнкерн человек не прижимистый. И жратвы немецкой подбросит, и из трофеев что-нибудь. И потому то, что Соткин вскинул винтовку и всерьёз выцеливал мальчонку, бросившегося на него с палкой, привело Фимкина в замешательство. Он хотел было крикнуть, чтобы напарник не стрелял. Не убьёт же его мальчишка, ведь он и с колом едва справляется. Но выстрел опередил его. Однако полыхнуло не оттуда, откуда должно было полыхнуть, если Соткин действительно решил подстрелить мальчонку, чтобы потом легче справиться с девушкой. Выстрелил не Соткин. Выстрел произведён откуда-то из глубины просеки. Пуля, пройдя навылет, вырвала из рук Соткина винтовку.
Значит, они здесь не одни. Не одни… Перехитрила их девка. Вокруг пальцев обвела. Партизаны… А может, бросить винтовку и поднять руки? В сотне рассказывали, что два месяца назад пропавшая группа Горобца вовсе не пропала, а добровольно перешла к партизанам, и те их приняли и даже оставили при оружии, поставили на довольствие. Какие у него перед советской властью прегрешения? Да никаких таких особенных прегрешений, можно сказать, и нет. Как же нет, в следующее мгновение тоскливо потянуло в груди, а кавалеристов раненых постреляли…
Девка что-то кричала, звала, видимо, мальчика, который подбежал к неподвижно лежавшему Соткину и вытаскивал из-под него за ремень винтовку. Ах ты ж сучонок…
И Фимкин вскинул винтовку и выстрелил в мальчика. Тот упал. Но пуля прошла мимо. Фимкин точно знал, что мимо. Он передёрнул затвор, и в это мгновение в глубине просеки снова полыхнуло. Пуля рванула сосновую кору над самой головой. Фимкин скатился в овраг. Других выстрелов не последовало. Значит, стрелок-то – один. А с одним можно и потягаться. Хоть и стреляет он неплохо. Но, во-первых, началась стрельба, а они здесь – чужие, им нужно торопиться, чтобы поскорее отсюда уйти, а во-вторых, уже темнеет, а он, полицейский Матвей Фимкин, ночью видит, как кошка. Так что шансы у него есть. Ещё неизвестно, какой он стрелок. А Соткину просто не повезло. Хотел, дурак, и тут моментом попользоваться. Попользовался…
Он затаился и решил ждать. Тот, кому нужна его жизнь или пуля, сам выйдет на неё.
Девка затихла. Возня возле блиндажа тоже прекратилась.
Иванок выскочил из оврага и побежал вдоль сосняка, стараясь держать в сторону вырубок. Он увидел свой след. Потом другой. Обогнул его. Оглянулся на деревню. Торчали закопченные металлические трубы. Некоторые из них дымились. Собак, сволочи, постреляли, стиснул зубы Иванок, вдруг поняв, что его беспокоило в только что оставленной им родной деревне – тишина. Он вспомнил улыбку Шуры. И скорчился, будто от внезапной боли, пронзившей его насквозь, упал на колени, заплакал.
– Шурочка, Шурочка… Ты потерпи… Потерпи… Я за тобой приду. Приду. Вот увидишь. Я за тобой приду, куда бы тебя ни угнали. Всё переверну… Всех перебью… Перестреляю…
Он вскочил на ноги, протёр от снега затвор винтовки, продул планку прицела. Надо было искать Зинаиду и Прокопа. Он отыскал их след и вскоре обнаружил, что по нему прошли ещё два следа. В солдатских сапогах. Значит, полицаи пошли не по его следу, а по следам Зинаиды и Прокопа. Двое… Шли торопливо.
Возле вырубок старый след Иванка уходил вправо. Но полицейские пошли по другой тропе.
Иванок быстро бежал по неглубокому снегу, стараясь передвигаться как можно тише. Иногда резко останавливался за деревом или присаживался за кустом, всматривался в лесные просеки и проймы редколесья, прислушивался. До землянки оставалось шагов сто, когда он услышал голоса. Разговаривали тихо. Послышался смех. Смех нехороший. Невесёлый. Злой. Так сильный человек ликует над слабым. Дальше Иванок пошёл тише, держа винтовку наготове. Вскоре он их увидел. Двое полицейских стояли возле землянки. Потом один из них ушёл в сторону оврага. Зинаида стояла на коленях и плакала. Полицейский что-то ей говорил.
Иванок знал, что по дорожной просеке он не может идти скрытно, но, если свернуть в лес и дальше продвигаться, прячась за кусты, тоже можно наскочить на сушину, и его тут же обнаружат и откроют огонь. По утоптанной дорожной колее идти было надёжней. Ещё двадцать шагов, определил он себе расстояние для верного выстрела, и можно стрелять. Шесть, семь, восемь… Спина полицейского была хорошей мишенью, но до неё оставалось ещё шагов девяносто. Слишком далеко. Он может промахнуться. А фактор внезапности, как учил дядя Кондрат, надо всегда использовать на сто один процент. Он шёл и мысленно торопил свои шаги: одиннадцать, двенадцать… Зачем здесь задержалась Зинаида? Надо было уходить в лес. Они бы туда, в дебри, не пошли. Он крался, как рысь, одновременно улавливая и оценивая все посторонние звуки. Потому что звука собственных шагов он не слышал – их не было. Двадцать два, двадцать три… Хватит. Он остановился, замер. И в это время Прокоп, сидевший возле Зинаиды, вскочил, схватил берёзовый кол и кинулся на полицейского. Тот засмеялся и вскинул винтовку. Всё, медлить больше нельзя. Он совместил мушку с прорезью прицела. Геометрия углов и линий была совершенной. Всё мгновенно совпало и замерло в ожидании единственного его движения. Чёрная спина вздрогнула, будто ответив на плавное движение его указательного пальца, и поплыла в сторону. Есть!
Иванок присел и переместился правее, укрывшись за заснеженным кустом ивняка. И в это время из оврага показалась голова второго полицейского. Тот, не целясь, выстрелил в его сторону, скорее всего, наугад, и тут же укрылся за сосной. Но Иванок видел его. Из-за сосны выглядывало плечо и козырёк кепи. Он прицелился, стараясь, чтобы пуля прошла впоцелуйку с деревом, и снова нажал на спуск. Не попал. Пуля зацепила дерево и отрикошетила. Поспешил, не попал…
Полицейский его не видел. Он так и не понял, откуда по нему вёлся огонь. Но позицию стоило всё же поменять. Так учил его Курсант. А уж кто-кто, но Курсант – снайпер настоящий. «Первая заповедь снайпера: никогда не делай два выстрела с одной позиции, – говорил ему Курсант. – Даже если ты уверен, что тебя не обнаружили. Просто не изменяй правилу». Иванок медленно опустился на снег и, держа винтовку перед собой, отполз в сторону. Замер. Прислушался. Возле блиндажа возились Зинаида и Прокоп. Видимо, пытались укрыться за брёвнами. Это хорошо, что они издавали звуки. Полицейский, конечно, тоже слышал их возню. Но обстоятельствами управлял уже он, Иванок. И никто больше. И пусть кто-то попробует встать на его пути. Он перестреляет всех, кто будет мешать ему идти туда, на запад, в сторону Германии, куда увозили в эти минуты сестру.
Он умел передвигаться почти бесшумно. Именно это качество всегда отмечал в нём Курсант и потому часто посылал в разведку. «Будь хитрее врага, – наставлял его дядька Кондрат. – Если нашумел, то постарайся сделать так, чтобы противник тебя потерял из виду. И появись уже с другой стороны, откуда тебя не ждут».
Иванок пополз, медленно огибая овраг. Он знал, что шагах в сорока, там, в ельнике, есть отводок, из которого должен просматриваться почти весь овраг. Там когда-то отрыли окоп для пулемёта. Он полз, вслушивался, задерживая дыхание, и та тишина, которая вдруг нависла над ним ожиданием выстрела, убедила его окончательно, что полицай замер и ждёт. Ждёт его ошибки, проявления нетерпения. «Умей ждать. Затаись и жди. Даже если у тебя позиция не самая лучшая. Пусть противник сделает первое движение». Теперь он вспоминал наставления командира, как таблицу умножения, потому что неведомый и всемогущий учитель уже назвал его имя.
Он двигался медленно, как оса в меду. Так сдавливается пружина – медленно. И этому научил его Курсант. Он должен успеть сделать ещё несколько движений, доползти вон до той позиции и только там – замереть.
Тот, кто сейчас затаился в овраге и ждал его ошибки, тоже наверняка участвовал в облаве. И, быть может, именно он вытаскивал из дома его сестру, а потом подгонял её прикладом к школьному стадиону, к грузовикам с распахнутыми брезентами. Вот пусть он и станет ещё одним, кто оплатит его жестокий и справедливый счёт. Первый, заплативший за всё, уже лежал возле землянки. За всё… И за Шуру, и за материны слёзы, и за кадку капусты. За всё, гады, заплатите кровавой платой. И ты, сволочь, будешь следующим… Зубы Иванка стучали от злобы.
Иванок втиснулся в пулемётный окоп. Отдышался. Теперь сердце толкало кровь под самое горло, но не так гулко. Спустя минуту он снял шапку, окунул её в рыхлый снег, повалял, снова натянул на голову и медленно выглянул из-за бруствера. В овраге было пусто. Неужели ушёл? Нет, он не мог уйти просто так. Он должен заплатить. Иначе война теряла всякий смысл. А поэтому он здесь. Где-то рядом. Надо ждать. Кто кого. Ждать… Победит тот, у кого крепче окажутся нервы. Ждать… Ждать…
Матвей Фимкин сильно сожалел о том, что попал в этот наряд. Надо же было влипнуть в такую передрягу? Погнались за девкой с пацаном… А на кого нарвались? Сидел бы сейчас в тёплой казарме, горячие щи хлебал с приварком. Два дня назад они делали облаву в большом селе. Привезли оттуда годовалого порося. Засолили сало. Сало дня через три-четыре уже просолится, и хлопцы начнут его трескать… А что будет с Мотей Фимкиным? Соткин уже лежит с пробитыми рёбрами. Даже не дёрнулся. Девка ему глянулась… Дурная кровь в голову ударила. А не подумал, идиот, даже о том, что за такое дело Юнкерн самих изнасилует. Она же – дочка местного старосты! За такое по головке не погладят. А могут и под пулемёт поставить. Старшим его назначили… Возомнил себя атаманом… Плюнули бы на этих беглых и пошли бы в деревню. Бабу, если ему так припёрло, и в деревне можно найти. И не так, а по-хорошему договориться. Вот их сколько нынче холостует, безмужних. Слово ласковое скажи, любая бы пригрела. Да ещё и самогону налила на радостях. Эх, дурак, дурак… Да ладно бы сам-один голову под пулю сунул…
Фимкину сразу не понравился этот лес. Про него всякое болтают. Сколько полицейских здесь пропало. Скольких потом на берёзках нашли. Одна половина на одной верхушке, другая на другой… Стрелок-то, видать, бывалый. Случайно промахнулся. Заторопился. Не ждал, что Фимкин так быстро обернётся. Но надо подождать, когда у него кончится терпение. И вдруг со стороны блиндажа послышалось:
– Дядя Кондрат! Слева заходи! В овраге он! – кричала девка.
Ах ты, сучка, подумал Фимкин. Указывает, где он залёг. Нет, тут не отобьёшься. Лес кругом чужой. Всё… Конец…
– Ребята! А вы заходите от сосен! Он там один!
Захватить хотят. Живьём взять. Чтобы – на берёзы… Уходить надо. Уходить немедленно, пока они там возле блиндажа чухаются. И Матвей Фимкин вскочил на ноги и, чувствуя необыкновенный прилив сил, потому что собрал в себе всё, подминая мелкий кустарник, побежал по дну оврага, свернул в боковой рукав, к темнеющему впереди ельнику. Впереди, шагах в пятнадцати, белым бруствером виднелся окоп. Но это – не преграда. Фимкин его перемахнёт в два счёта.
Всё произошло в одно короткое мгновение, так что он не успел даже испугаться. Белая кочка, торчавшая над бруствером, качнулась. Матвей Фимкин отчётливо увидел колечко дульного среза и понял, что кочка-то никакая вовсе не кочка, а шапка стрелка. Что стрелок оказался хитрее и удачливее. Надо поднимать руки… Но тотчас из стального колечка дульного среза полыхнуло коротким пламенем, и пуля, небольно войдя в грудь, рванула шинель на спине под самой лопаткой.
Матвей Фимкин умер не сразу. Он ещё увидел, как из старого, присыпанного сосновыми иглами и снегом окопа встал подросток лет шестнадцати, передёрнул затвор, шагнул к нему и нацелил винтовку в упор, прямо в лицо. Холодный глазок дульного среза какое-то время качался перед глазами, а потом упёрся в переносицу. Матвей Фимкин даже почувствовал его нестерпимый холод. Это было последним в его жизни, что он увидел и почувствовал. Следующего выстрела он не услышал, не увидел даже вспышки. Просто обвалилась чернота и придавила его своей тяжестью.
Иванок снова передёрнул затвор. Полицейский лежал у его ног. Вторая пуля снесла ему полчерепа. Но он прицелился и снова выстрелил. И снова перезарядил. И снова выстрелил. Когда закончилась обойма, он перехватил винтовку и начал бить окованным толстой металлической пластиной затыльником приклада, стараясь попасть туда, в то багровое бесформенное пятно, которое ещё мгновение назад смотрело на него злым, беспощадным взглядом врага.
– Иванок! Что ты делаешь? – Зинаида обхватила его сзади за плечи, повисла, повалила в снег и, когда Иванок выронил винтовку, и напряжённое в нечеловеческой судороге тело его обмякло, обняла его, положила на колени голову и начала тереть снегом. – Успокойся. Ну, вот так… Успокойся. Он уже неживой. Спас ты нас, Иванок. Спас. Спасибо, что пришёл.
Вскоре Иванок пришёл в себя. Встал, подобрал винтовку, быстро зарядил её новой обоймой. Посмотрел на Зинаиду.
– Где Прокоп?
– Там, – указала за овраг Зинаида.
Иванок подошёл к убитому полицейскому, расстегнул его шинель, осмотрел карманы. Забрал зажигалку и сигареты. Снял ремень с подсумком и кинжальный штык. Обошёл его вокруг. И сказал:
– Это им за Шуру. За сестру. Я их теперь… На всех дорогах…
– Угнали Шуру?
– Угнали. И Шуру, и Ганьку, и Зойку Иванюшкину, и ребят всех.
Зинаиду трясло. Она не могла встать на ноги. Иванок помог ей подняться. Она ухватилась за молоденькую берёзку и некоторое время стояла так, пошатываясь и боясь, что берёзка не выдержит и сломается и она снова упадёт в снег. А надо уже уходить. Подальше от этого страшного места.
Иванок обыскал и второго полицейского. Подтащил его к лазу в землянке, отрытому Зинаидой и Прокопом, просунул тело и столкнул его вниз. Потом притащил и второго. Второго ему помогал тащить Прокопий.
– Что теперь будем делать?
– А что, уходить надо отсюда подальше. И поскорее. – Зинаида отпустила берёзку, посмотрела по сторонам. – Ты с нами?
– А можно?
– Тебе ж больше некуда идти. Этих они дня через два найдут. След найдут и за нами увяжутся.
– Может, ночью снег пойдёт. Пошёл бы. Покружим по лесу, поводим их.
Но они знали, что без еды они долго в лесу не продержатся.
– Если пойдёт снег, они не найдут и их. Надо всё здесь подмести.
