Бренда Новак

Ее худший кошмар

Пролог

Стоит убить одного, становится просто убить и еще двадцать одного. Марк Мартин, английский убийца

Когда Эвелин Тэлбот очнулась, она ничего не слышала. И ничего не видела. Опустилась тьма, но в сарае, в котором она лежала в холодной грязи, не было электричества.

Или… она уже не в сарае?

Мысли путались в голове…

Возможно, она была мертва. Она ожидала смерти, считая, что, в отличие от большинства людей, не доживет даже до окончания средней школы. Если она сейчас жива, то должна испытывать боль. За те три дня, что Джаспер Мур держал ее в плену в этом месте, боли было много. И все же в этот момент она чувствовала… нет, она ничего не чувствовала.

Что было совершенно непонятно.

Если, конечно, ей все это не приснилось. Неужели это был всего лишь кошмарный сон? Может, она проснется и отправится в школу, где увидит Джаспера. Он будет слоняться возле двери класса, подпирая стену вместе с другими парнями из бейсбольной команды и болтая о том, где они поужинают перед школьным балом.

Она представила себе, что говорит ему о том, что ей приснилось, будто он убил Мариссу, Джесси и Агату – всех трех ее лучших подружек.

Они наверняка от души посмеялись бы и обвинили во всем фильм ужасов, который недавно смотрели вместе, и он обнял бы ее за шею и привлек ее к себе, чтобы поцеловать, и этот поцелуй все бы исправил, вернул ее мир в нормальное состояние.

Увы, краткая вспышка надежды, которая пронзила ее, длилась совсем недолго. Разве ее кровать такая комковатая и твердая, как земля? Даже старый матрац, который они притащили сюда, когда впервые обнаружили это место и сделали его своим тайным местом свиданий, не казался таким жестким. Стоило ей сделать вдох, как в нос ударил запах дыма, и она вспомнила, как Джаспер бросил зажженную спичку на кучу хвороста, который собрал в лесу.

Он долго, едва ли не вечность сидел вон там, на одном из табуретов, которые они также принесли сюда, и курил «косяк».

До этого он никогда не курил «травку», по крайней мере не при ней за те полгода, что они были вместе. Но этот Джаспер Мур не был тем парнем, которого она знала. Этот Джаспер Мур был чудовищем. Он разглядывал ее, она же не осмелилась даже пошевелиться. Она закрыла глаза, чтобы не видеть того, что он делает. Но у нее было ощущение, что он внимательно наблюдает за ней, ожидая, что она умрет.

Как только он развязал веревку, которой опутал ее, она наконец смогла ощутить собственные руки. Но она не осмелилась вытереть кровь, стекавшую по ее шее. Она с трудом сдерживала булькающий хрип, вырывавшийся из ее горла при каждом вдохе, а висевший в воздухе дым затруднял и без того поверхностное дыхание. Она решила что, если прежде не умрет от потери крови, то наверняка задохнется. Но животный инстинкт подсказывал ей: ее последний и единственный шанс зависит от того, сможет ли она убедить его, что он сделал свое дело, когда перерезал ей горло.

– Это будет тебе уроком, сучка! – пробормотал он и наконец зашагал прочь, бросив ее одну на съедение огню, который развел, чтобы уничтожить следы.

Как только он ушел, она попыталась встать, но, по всей видимости, потеряла сознание. Тогда еще было довольно светло. По крайней мере, она представила себе, как он спешит домой, чтобы не опоздать на тренировку по бейсболу. Все то время, пока он удерживал ее здесь, он продолжал ходить в школу.

Возвращаясь под вечер, он со смехом рассказывал ей, как отчаянно вся округа пытается найти ее и ее подруг, – даже о том, что ученики и учителя говорят в школе, – как будто все это приводило его в восторг. Он говорил о молитвенных собраниях, о желтых лентах и взволнованных репортерах из теленовостей, которые ходили по пятам за всеми, кого она знала, выпытывая у них мельчайшие подробности о пропавших.

Когда же она спросила его, как ему удастся ускользнуть из дома, чтобы вернуться сюда, в эту хижину, он объяснил, что сказал всем, что тоже отправляется на ее поиски. По его словам, он отлично справлялся с ролью не находящего себе места бойфренда, и она нисколько в этом не усомнилась. Он мог сыграть любую роль.

Ведь он обманул и ее.

Неужели никто не понял, что он вовсе не был искренне расстроен? Почему никто пристальнее не присмотрелся к нему? Увы, на это даже не приходится надеяться.

Красавец-спортсмен, да еще с острым умом и богатыми родителями, он был настолько убедителен, настолько правдоподобен, настолько не похож на убийцу. Никто даже не заподозрит, что он способен на такое страшное преступление.

Зажмурив глаза, она из последних сил пыталась сдержать слезы. Самым страшным из того, что она испытала за эти дни, было то, что он предал ее любовь, причем таким чудовищным образом. Но ей лучше не думать об этом. Иначе ей станет лишь хуже. Ей нужно сосредоточиться на дыхании или, может быть, просто… стоп!

Огонь, похоже, потух. Она понятия не имела, почему он так и не пожрал ее и этот сарай, как задумывал Джаспер, но помимо едкого запаха дыма она уловила сладковатый, приторный запах разлагающейся плоти. С каждым днем зловоние становилось все сильнее и сильнее, от него мутило, выворачивало наизнанку. Джаспер признался, что у него стоит при мысли о том, что ее подруги незрячими глазами наблюдают за тем, что он с ней делал. Он сказал, что они просто зависают вместе, веселятся, как в старые времена, – лишь с той разницей, что ее подруги наконец навсегда заткнули свои болтливые рты.

Стоило ей подумать о том, что он с ними сделал, как по ее коже пробегали мурашки. А с каким удовольствием он говорил об этом! Что было в равной степени отвратительно. Она не могла выбросить из головы картину, представшую ее глазам, когда она отправилась на его поиски. Она никак не ожидала увидеть, как он раскладывал их тела, как будто это были обычные манекены. Он сказал, что убил их потому, что они пытались убедить ее расстаться с ним; сообщив ей, что на вечеринке неделю назад он приударил за Агатой – как будто их преданность каким-то образом сделала их всех виноватыми. Он заявил, что никому не позволит вставлять ему палки в колеса.

Он утверждал, что в его планы не входило убивать ее, но, судя по его поступкам, не похоже, что она была для него какой-то особенной или чем-то отличалась от них. Более того, чем больше боли он причинял ей, тем большее удовольствие получал. Ее страдания как будто что-то разжигали в нем, делали его другим. Она никогда не думала, что человек может быть таким.

И все-таки она еще жива. Она воспринимала запахи, она что-то чувствовала, а темнота… была просто темнотой. А ее путаные мысли? Но как им не путаться после всего того, что она перенесла? Она из последних сил сопротивлялась тяжести, что навалилась на ее конечности и как будто замедляла биение ее сердца, как могла, боролась за жизнь. По крайней мере ей не нужно бороться с огнем. Хорошо, что она лежала на полу, ниже клубов дыма, иначе бы она уже давно умерла.

Если она доберется до шоссе, возможно, ей удастся остановить проезжающую машину.

Подняв тяжелую, непослушную руку к горлу, она почувствовала собственную липкую кровь. Она лежала в луже крови. Но зияющий разрез на шее был не единственным увечьем. У нее явно сломана нога – конечность неестественно вывернута, так что сомневаться не приходится – и множество других, более мелких травм. Она видела всего лишь одним глазом и три дня ничего не ела, кроме всякой гадости, которую он запихивал ей в горло, упиваясь ее беспомощностью и унижением.

Разве у нее есть хотя бы половинка шанса?

Слишком поздно, решила она. Разве кто-то способен выжить после того, что ей пришлось вытерпеть? Не лучше ли использовать свои последние мгновения на земле, чтобы накорябать в грязи последнее сообщение, чтобы ее родные узнали, что ее убил Джаспер. По крайней мере тогда он понесет кару.

Но мысль о родителях вызвала в ней такую огромную тоску и жалость к ним – каково им будет, когда найдут ее истерзанное тело? – что она с великим усилием смогла принять сидячее положение. Когда же она не провалилась в очередной раз в беспамятство, то собралась с духом и, нащупав что-то твердое, схватилась за табурет Джаспера и кое-как поднялась на ноги.

И тогда снова вернулась боль. Почему она внезапно навалилась на нее из ниоткуда, она даже не успела понять. Но стоило ей выпрямиться, как все тело возопило в знак протеста. А когда она ступила ногой… о боже!

Она едва не потеряла сознание.

Сосредоточься! Держись! Гони боль прочь! Думай только об одном – что делать дальше!

Что означало – уйти оттуда, где были убиты ее подруги… куда он зазвал их, чтобы «поговорить наедине».

Ей было страшно. Вдруг Джаспер поймет, что хижина не сгорела, и вернется, чтобы проверить, так это или нет. Но если она хочет остаться в живых, ей нужно поторапливаться. Через пять минут или даже меньше ей может не хватить сил или присутствия духа.

Каждый шаг доставлял мучительную боль. Эвелин не имела понятия о том, как ей удалось проковылять через промокший от дождя лес. Она даже не была уверена, что движется в правильном направлении. И не важно, что она не меньше ста раз ходила по этой тропинке к хижине. Со всех сторон ее окружала зеленая листва, и все вокруг выглядело одинаково. Возможно, она ходила по кругу, но ей нужно двигаться, по-прежнему прилагать усилия. Она непременно должна найти кого-то, кто мог бы ей помочь.

Только выйдя на дорогу, она поняла, что достигла цели. И то лишь тогда, когда раздался звук автомобильного клаксона, предупреждая, что на нее несется какая-то машина. Ей посигналили, чтобы она убралась с дороги. Она же не могла сделать и шага, не смогла даже поднять руку, чтобы привлечь к себе внимание.

Она услышала, как взвизгнули тормоза, когда водитель свернул в сторону, чтобы не наехать на нее, услышала хруст гравия, когда машина остановилась. В следующий миг она рухнула на землю и, наверно, умерла бы прямо там, на пунктирной желтой линии, разделяющей две полосы дороги, если бы человек, который бежал к ней, не крикнул:

– Боже мой! Что с тобой случилось?

1

Мы все так или иначе порочны. Ричард Рамирес, убийца, известный как Ночной Охотник

Двадцать лет спустя…

Он убьет ее, если сможет. Однажды он уже пробовал это сделать. Она не должна это забывать.

Бросив ручку на блокнот, который носила с собой, доктор Эвелин Тэлбот сунула пальцы под стекла очков и потерла глаза. Прошлой ночью она почти не спала. Ей снова приснился кошмарный сон.

– Плексиглас здесь установлен по конкретной причине, Хьюго. Он всегда будет между нами. И мы с вами знаем, почему.

Он явно рассчитывал услышать другой ответ. Нетерпение морщинами прорезало его красивое лицо с широким лбом и невинными на вид карими глазами, но он постарался не повышать голос. Более того, поступил с точностью до наоборот: понизил его до шепота.

– Я к вам даже пальцем не притронусь, клянусь! Я просто должен вам кое-что сказать. Перейдите на эту сторону, чтобы я мог кое-что шепнуть. Это займет всего минутку.

Чтобы схватить ее за горло или уложить в больницу, как это случилось, когда она впервые встретила его в Сан-Квентине, потребуется даже меньше минуты.

Вновь взяв ручку, она ответила размеренным тоном, который всегда приберегала для своих подопечных.

– Вы же знаете, что я не могу этого сделать. Так что скажите то, что вы хотите сказать, прямо здесь и сейчас. Мы занимаемся с вами уже две недели.

Он повернулся и посмотрел вверх, на камеру видеонаблюдения. Всякий раз, когда она встречалась с заключенным, сотрудник исправительного учреждения в одной из соседних комнат наблюдал за ходом процедуры по телевизору. Заключенные думали, что за ними следят лишь из соображений безопасности, но подобные беседы также записывались. Видеозапись давала ей возможность проанализировать мельчайшие детали телодвижений, что являлось, помимо манеры речи, главной целью ее исследований.

– Я не могу, – настаивал заключенный. – Не перед камерами. Если я это сделаю, я мертвец.

Кто-то убедил его. Эвелин ничуть в этом не сомневалась.

Хотя, учитывая умение подопечных лгать, она легко могла ошибаться. Не исключено, что он просто все придумал.

– Но кто может вам навредить? – Она наклонилась ближе. – И как?

Эвелин изучала личность Хьюго Эвански с тех самых пор, как три месяца назад, в ноябре, был наконец открыт Ганноверский дом. Он был одним из первых психопатов, переведенных сюда, и набрал 37 очков из 40 по так называемому доработанному опроснику Хэара для выявления психопатии. Однако если посмотреть на него или поговорить с ним, никому бы и в голову не пришло, что этот человек способен на убийство. С самого начала он казался Эвелин умным, покладистым и, главным образом, вежливым. Иногда он даже был готов ей помочь.

От этого ей было слегка не по себе, но будь у нее среди психопатов, изучать которых она приехала на Аляску, друг, им бы точно был Хьюго. Может, именно поэтому она была готова поверить ему, невзирая на то, что он совершил в прошлом, и то, что ей довелось пережить самой.

– Но я ведь был прав насчет Джимми, не так ли? – сказал он.

Полтора месяца назад он предупредил ее, что один заключенный собирается повеситься на простыни. Если бы не Хьюго, Джимми Уайз сейчас был бы мертв.

– Да, но вы не требовали, чтобы я рисковала жизнью, чтобы получить эту информацию.

– Потому что Джимми не угрожал мне!

– А кто вам угрожает сейчас?

Зажмурив глаза, он ударил лбом по стеклу. Эвелин ждала.

– Что я могу сделать? – спросил он после долгой паузы. – Как мне заставить вас поверить мне? Чтобы вы согласились поговорить со мной наедине?

Он задушил пятнадцать женщин и покушался на ее жизнь. А значит, он ничего не может сделать, потому что Эвелин не настолько глупа, чтобы вновь подвергать себя опасности.

– Извините, – сказала она. – Мне действительно очень жаль.

Его взгляд упал на четырехдюймовый шрам на ее горле.

– Значит, это из-за него?

Эвелин потрогала рубец. Что ж, в некотором смысле, Хьюго прав. Но ее позабавило, что он взял на себя личную ответственность за свое поведение в тот день, когда они встретились. Она могла бы напомнить ему об этом, но ее больше интересовало то, что он хотел ей рассказать.

– Да. Именно.

Поднявшись со стула, он прошелся по всей длине крошечной комнатушки, которая была «его» половиной места их обычных встреч, – этакий аналог «кушетки психоаналитика».

– Я никогда не допущу, чтобы с вами что-нибудь случилось, – сказал он, – если только смогу.

– А как же то, что случилось в Сан-Квентине?

В этот раз она не смогла сдержаться…

– Тогда я вас не знал. Теперь же все по-другому.

Да неужели? Вот в чем вопрос.

– Я ценю вашу заботу, – ответила она, что вовсе не значило, что она передумала.

Он замер на месте и повернулся к ней лицом.

– Вы не понимаете. Вам угрожает опасность. Она угрожает нам всем.

Тревога в его голосе и выражении лица заставили волоски у нее на руках встать дыбом. Неужели именно этого он и добивался? Решил запугать ее? Она была вынуждена признать, что своего он добился… но лишь потому, что выбрал эту тактику до 1 января. И он казался таким убедительным, таким искренним.

Видимо, даже ее все еще можно ввести в заблуждение…

Взяв со стола блокнот и ручку, Эвелин встала.

– Боюсь, нам придется закончить наш сеанс рано. Вы просто одержимы… Что бы ни было причиной вашего возбуждения, мы вряд ли сможем достичь результатов.

– Подождите! – Он бросился к стеклу. – Эвелин!..

Услышав, что он окликнул ее по имени, как будто они с ним были хорошие знакомые, она от удивления разинула рот. Впрочем, Хьюго тотчас поспешил исправить свою оплошность.

– Доктор Тэлбот, выслушайте меня. Пожалуйста. В этой тюрьме содержатся психопаты, верно? Мужчины, которые не знают ни сомнений, ни раскаяния.

Она не ответила, не сочла нужным. Он говорил очевидные вещи.

– Я пытаюсь сказать вам, – Хьюго взглянул на камеру, – что не каждый убийца в Ганноверском доме находится взаперти.

Что-что, а такое она не ожидала услышать.

– О чем вы говорите?

– Это все, что я скажу. Если только… Если только вы не согласитесь поговорить наедине. Я объясню, что я узнал, что видел и слышал. И я не трону вас даже пальцем. Я пытаюсь помочь!

Эвелин отказалась слушать этот бред. Ясно дело, что, выдавая себя за ее защитника, Хьюго надеялся обрести над ней некую власть, а сам тем временем потихоньку отнимал у нее душевное спокойствие. А вот этого она ему не позволит. В шестнадцать лет ее жизнь едва не оборвалась, а все потому, что она влюбилась в человека, похожего на Хьюго. Став восемь лет назад психиатром, она посвятила свою жизнь разгадке личности безжалостного убийцы. О разуме психопата она знала больше, чем кто-либо другой в мире, за исключением разве что доктора Роберта Хэара – он разработал опросник для выявления психопатии и занимался этой темой в течение почти тридцати лет. Увы, даже она не знала столько, сколько хотела бы знать, недостаточно, чтобы защитить ничего не подозревающих людей.

– Встретимся в наше обычное время послезавтра, – сказала она Хьюго. – Постарайтесь расслабиться. Вы становитесь параноиком.

Она направилась к выходу, но он отказывался признать поражение.

– Вы сами увидите! – крикнул он ей вслед. – Вы еще пожалеете, что не поверили мне!

Со вздохом глубокой усталости Эвелин бросила блокнот на стол и опустилась на стул.

– Что-то случилось? Болит голова?

Услышав голос Лоррейн Драммонд, обращавшейся к ней в открытую дверь, Эвелин подняла голову.

– Нет, я просто закончила беседу с Хьюго Эвански.

Когда в сентябре прошлого года Эвелин и начальство приступили к созданию центра, Лоррейн ответила на объявление в газете. Плотного телосложения, немолодая – ей уже было за пятьдесят, – она недавно развелась с мужем.

У нее был небольшой дом в Анкоридже в часе езды отсюда, двое взрослых детей и никакого образования, кроме средней школы. До развода она даже не работала, однако теперь прекрасно справлялась с обязанностями заведующей пищеблоком.

– Хьюго с самого первого дня вел себя идеально. Вы сами это говорили.

– Его не узнать. Он изменился, странно себя ведет.

– Тогда передайте его доктору Фицпатрику или другому специалисту. Не хотите дать себе отдохнуть?

– Доктор Фицпатрик уже задействовал его в своих исследованиях – с тех пор, как мы открылись. Мне неловко просить его о большем. Во всяком случае, после того, как доктор Брэнд уволился, а доктора Стейси Уилхайм подкосил опоясывающий лишай. Мы с трудом справляемся без них. Кто знает, как долго это продолжится, прежде чем мы сможем найти кого-то, кто заменит Мартина, а Стейси сможет снова вернуться на работу. – Кроме того, Эвелина считала своим долгом взвалить на себя самую тяжелую ношу служебных обязанностей. Ведь именно из-за нее все торчали здесь, у черта на куличках, с тридцатью семью худшими серийными убийцами Америки. Другие двести тринадцать заключенных были также диагностированы как психопаты, но их осудили за менее тяжкие преступления и в один прекрасный день выпустят на свободу.

– Как говорится, было бы желание, – настаивала Лоррейн.

– А его нет. Сейчас у нас в команде всего четыре специалиста. Я могу с ним справиться сама. – Мужчины-психопаты, для изучения психологических особенностей которых она приехала сюда, постоянно ею манипулировали или пытались это делать. С какой стати ей ожидать от Хьюго чего-то другого? Особенно если учесть, чем закончилась их первая встреча.

– В столовой он всегда такой милый и вежливый.

Лоррейн поставила на стол пакет с ленчем. Она часто приходила в корпус психиатрической лечебницы, чтобы принести Эвелин поесть.

Эвелин заглянула в пакет: морковь, яблоко, чашка куриного супа с лапшой и печенье с шоколадной стружкой.

– Я бы не стала клевать на эту удочку.

Джаспер тоже был милым и вежливым. И что он с ней сделал?

Лоррейн поправила в ухе серьгу.

– Доктор Фицпатрик говорит, что все мы носим маски. У психопатов такая маска больше похожа на зеркало. Психопат отражает для вас именно то, что, как ему кажется, вы хотите увидеть. Они внутри пустые.

Нет, не пустые. Эвелин ни секунды не верила в это.

Однажды она увидела обнаженную душу психопата, заглянула ему в глаза так, как никогда не заглядывал доктор Фицпатрик, и, видит бог, никогда этого не сделает. Мужчины, которых они лечили, были далеко не пустыми; слово «пустой» было слишком близко по значению к словам «нейтральный», «безвредный». Будь она религиозным человеком, то наверное заменила бы его на слово «бездушный», как наиболее подходящее, но она не была в церкви уже более десяти лет.

– Они знают, как втереться в доверие, – поправила она. – Как сделать вид, будто они сопереживают окружающим их людям. Они – волки в овечьей шкуре и потому способны причинить так много боли и страданий.

А люди, которые неравнодушны к их судьбам, обычно расплачиваются за свою доверчивость.

Лоррейн смерила Эвелин пристальным взглядом.

– Вы уверены, что это только Хьюго вас так расстроил? Вид у вас… измученный.

А ведь сегодня еще только понедельник. Не лучший способ начать неделю.

– Вчера вечером я плохо спала.

– Почему бы вам не пойти домой и не отдохнуть?

Эвелин лишь отмахнулась от такого предложения.

– Еще нет даже двенадцати.

– Послушайте, с этим местом ничего не случится, если вы пару часов отдохнете. Все и так восхищаются вашей преданностью работе, – а я больше всех, – но вы загоните себя, ей-богу, если не угомонитесь.

Эвелина вытряхнула из флакона ежедневную таблетку витаминов, которую держала в ящике стола, и бросила ее в стакан с водой.

– Не сгущайте краски. Со мной все в порядке. Я не могу уйти с работы. – Она бросила взгляд на часы на стене. – Наш новый заключенный будет здесь с минуты на минуту.

– Кто? Энтони Гарза? Я думала, что он появится не раньше четырех.

– Согласно прогнозу погоды, приближается снежная буря, и поэтому они вылетели более ранним рейсом. Вы разве не получили сообщение?

Лоррейн поправила сетку для волос.

– Сегодня утром я еще не проверяла электронную почту. Была слишком занята на кухне.

– Один из федеральных маршалов позвонил мне незадолго до моей встречи с Хьюго. Самолет уже приземлился в Анкоридже.

Из-за усиленной охраны, которая требовалась для перевозки «резонансных» убийц, их прибытие всегда становилось серьезным делом.

Весь персонал учреждения был предупрежден… просто на всякий случай, хотя присутствие Лоррейн вовсе не требовалось, в отличие от присутствия руководства клиники, надзирателей и команды психиатров. Не хватало, чтобы кто-то допустил оплошность, которая может привести к побегу или травме. Как первое учреждение такого рода, Ганноверский дом представлял собой радикально новый подход к изучению психопатии, а это означало, что все сотрудники должны проявлять высокий профессионализм, дабы не лишиться общественной поддержки, которой они так упорно добивались.

Только потому, что в отличие от других мест, которые рассматривало правительство, Хиллтоп не стал сильно противиться появлению на его окраине тщательно охраняемого психиатрического центра, нечего даже надеяться, что его жители останутся в стороне от такого резонансного события. Обычно местные жители, которые не работали в Ганноверском доме, держали свое мнение при себе, но это вовсе не значило, что они встретили ее и ее детище с распростертыми объятьями – особенно Амарок, красивый патрульный полицейский штата Аляска, он же единственный блюститель закона и правопорядка в городке.

– Что известно о Гарзе? – спросила Лоррейн.

Вопрос поверг Эвелин в замешательство. Отбор обитателей Ганноверского дома производился на основании преступлений, которые они совершили, и их поведения, что делало ее учреждение уникальным в своем роде, наряду с позитивным названием («Дом», а не «Тюрьма») и особым упором на исследования и лечение в отличие от обычных мест лишения свободы.

Но Энтони Гарзу Эвелин выбрала потому, что тот был практически неуправляем. Если бы специалистов Ганноверского дома попросили хорошенько взвесить все последствия такого решения, как, вероятно, и должно было быть, они наверняка отказались бы от него на том основании, что Гарза чересчур агрессивен и потому не подходит для их исследовательской программы. Он не только нападал на всех своих сокамерников; год назад он едва не убил надзирателя.

Но Эвелин считала, что ярость, зашкаливающий уровень ненависти и вербальной агрессии помогут выявить то, что они до сих пор безуспешно пытались в нем нащупать.

– Мы знаем, что он убил первых трех из своих четырех жен. Что он эгоцентрик, ему неведома привязанность к людям, он страдает манией величия и вообще отъявленный лжец. – Она поправила свой блокнот. – У него также наблюдается склонность к членовредительству, но это уже совсем другое.

– Как он убил своих жен? – Судя по лицу Лоррейн, она не хотела этого знать, но сочла своим долгом спросить.

Папка с делом Гарзы лежала на углу стола. Эвелина уже несколько раз перечитала подшитые в ней документы. Подтянув папку к себе, она открыла ее и пролистала несколько страниц, продолжая при этом говорить.

– В принципе, ничего особенно ужасного. Убил их молотком, а затем поджег кровать, на которой они лежали.

– И так со всеми тремя?

Найдя снимок сожженного остова передвижного дома, Эвелин на миг задумалась. Ей было страшно представить, что стало с бедной женщиной, которая находилась внутри. Увы, она так и не смогла остановить леденящие душу картины, мелькавшие в ее воображении.

– Да.

– Он не боялся, что три пожара подряд выдадут его с головой?

Эвелин пожала плечами и закрыла папку. Она предпочитала сохранять дистанцию между эмоциями и тем, с чем сталкивалась каждый день, иначе недолго сойти с ума.

Если же у нее не получалось это сделать, она пыталась это имитировать. Иначе от коллег не будет отбоя. Они замучают ее своим сочувствием: начнут предупреждать, давать советы, твердить, что, мол, она слишком серьезно относится к работе.

Но как можно воспринимать людей и проблемы, с которыми они имели дело, с меньшей серьезностью? Разве можно смотреть на их работу как на скучную трудовую повинность, которую приходится отбывать с девяти утра до пяти вечера?

– Он убил их в разных штатах, и ему почти удалось уйти от возмездия. Его осудили всего два года назад, через пять лет после убийства последней женщины. К тому времени он разошелся со своей четвертой женой. Думаю, он нашел то, что ему подходило, и решил не искать дальше.

Лоррейн щелкнула языком.

– Странно, что эти случаи не связали друг с другом раньше. А как насчет последней жены? Почему он ее не убил?

– Кортни Лофленд? Понятия не имею, – ответила Эвелин и отложила папку. – Она снова вышла замуж и живет в Канзасе.

– Повезло ей. Бьюсь об заклад, вы бы с ней охотно поговорили, чтобы узнать, что она скажет про поведение – Гарзы.

– Я уже отправила ей письмо, – с улыбкой сказала Эвелин.

Лоррейн покачала головой.

– Я должна была бы догадаться. Вы ни одной мелочи не упустите.

Эвелин пропустила мимо ушей комплимент своему усердию, потому что знала: потребность давно превратилась в одержимость.

– Если она согласится на беседу, я слетаю туда и встречусь с ней.

– И оставите все это? – Лоррейн развела руки, как будто хотела обнять весь обширный двухэтажный комплекс, в котором кабинет Эвелин занимал лишь крошечную часть третьего крыла здания.

Снаружи снег валил сплошной стеной; Эвелин даже больше не могла разглядеть Чугачские горы. С тех пор как она приехала сюда в сентябре, толщина снега составляла шестьдесят дюймов, а ведь на календаре еще лишь 13 января.

– Было бы неплохо погреться на солнышке, – призналась она.

– С удовольствием составила бы вам компанию. Я никогда не уезжала от тюрьмы дальше собственного дома.

Эвелин оторвала взгляд от окна.

– Сначала вам пришлось бы побороться за такую возможность с нашими психиатрами. Они все с радостью вернулись бы в континентальные штаты.

Именно тоска по дому вынудила Мартина Брэнда вернуться в родной Портленд.

Было непросто приспособиться к такой враждебной среде, как здесь. Гулкие коридоры, хлопающие двери, иногда стоны или безумный смех – к такому привыкнуть трудно. Добавьте к этому долгую темную зиму и одинокие вечера, чаще проводимые в обществе стопки папок с документами и журналов по психологии, нежели с людьми, и воспоминаний о бесчисленных разговорах, полных кровавых подробностей. В общем, жизнь здесь была суровой, и не только из-за погоды.

– Вы берете кого-то с собой? – спросила Лоррейн.

Эвелин покачала головой.

– У нас нет средств. Мне повезет, если Федеральное бюро тюрем оплатит мой билет.

– Так кто же будет работать с мистером Гарзой?

– Как вы думаете?

– Не вы… вы и так тянете на себе больше, чем остальные. У вас даже нет времени подумать о чем-то, кроме ваших пациентов.

Эвелин одарила ее грустной улыбкой.

– Возможно, вы этого не замечаете, но в Хиллтопе в принципе нечем заняться, кроме работы, особенно в это время года.

– Это почему же? Можно время от времени развлечься.

– Это как?… Выпивать в «Лосиной голове»?

– Почему бы нет?

Эвелин однажды была там прошлым летом, еще до открытия Ганноверского дома. Ее отвел туда Амарок. Она хорошо провела время, но старалась об этом не думать.

– Никогда не знаешь, какого парня там встретишь, – добавила Лоррейн в качестве соблазнительной при-манки.

Эвелин закатила глаза.

– Это точно.

– Я имела в виду, там можно встретить того, с кем будет весело и интересно, а не опасно.

Например, с Амароком. До Лоррейн наверняка дошли какие-то слухи о них. А может, и нет. Как и многие другие сотрудники Ганноверского дома, Лоррейн жила в Анкоридже, а в Хиллтоп приезжала лишь на работу и не общалась с местными жителями.

– Нет никаких гарантий.

– Могли бы взять с собой Гленна.

Гленн Уиткомб, один из надзирателей, взял шефство над ними обеими, как, впрочем, и над другими женщинами, работавшими в Ганноверском доме. Если имелась такая возможность, он провожал их за ворота тюрьмы, помогал донести что-то тяжелое или счистить с машины снег.

– Гленн, как и вы, уезжает на машине домой, – сказала Эвелин. – Ему не нужно оставаться здесь, в Хиллтопе, дольше, чем того требует его работа.

– Почему нет? Зачем ему спешить домой? К кому? К его замужней сестре? Ему тоже нужно найти свою вторую половинку.

– Когда-нибудь он непременно кого-то встретит.

И все же их дружба исключалась. Эвелин чувствовала, что Гленн восхищен ею, и понимала, что должна быть осмотрительной. Дружеские отношения с охранником были бы проявлением непрофессионализма и могли подорвать ее авторитет среди коллег и пациентов.

– Да ладно, – сказала Лоррейн. – Когда-нибудь вам придется преодолеть прошлое.

По сути, она повторила Эвелин ее же слова.

– Я давно примирилась с моим прошлым. И вполне счастлива, – ответила она, зная, что в душе носит еще больший шрам, чем тот, что у нее на шее.

После того жуткого случая она почти десять лет лечила тело и душу.

– Вы решили оставаться до конца своей жизни одна? – напрямик спросила Лоррейн.

Внезапно ощутив голод, Эвелин вытащила из пакета морковку. Может, если она что-то съест, то обретет второе дыхание.

– Мне не нужен мужчина. Я наполнила свою жизнь другими вещами.

– Психопатами?

– Целью, – ответила она, разрывая упаковочную пленку. – И для ее достижения я могу вместить в мой график еще одного заключенного.

– Не жалеете вы себя. Так и перегореть недолго.

– Спасибо за предупреждение и обед, – ответила Эвелина. – Что бы я делала без вас? Но со мной все в порядке. Правда, в самом деле. Кстати… дядя Гленна установил у вас в доме охранную сигнализацию?

Лоррейн выразительно посмотрела на нее, давая понять, что от нее не скрылось, что Эвелин намеренно сменила тему разговора. Но тем не менее ответила на ее вопрос.

– Еще на прошлой неделе. Этот пронзительный звук, всякий раз, когда я открываю дверь, когда-нибудь доведет меня до инфаркта.

– Ничего, привыкнете, – усмехнулась Эвелин. Она имела все основания так утверждать, потому что дядя Гленна установил точно такую же и в ее доме. Лично ее этот звук успокаивал. – С сигнализацией надежнее.

– Пожалуй. – Тем более что муж Лоррейн ушел от нее шесть месяцев назад, и теперь она живет одна. Эвелин по-думала, что это поможет Лоррейн обрести душевное спокойствие, главное, привыкнуть к тому, как работает сигнализация.

– Я лучше спущусь вниз, прежде чем разразится весь этот ад, – сказала Лоррейн. – Но я хотела спросить вас… Есть что-то новое от Даниэль?

– Коннелли? То, которую вы взяли помогать на кухне? Еще нет. А почему вы спрашиваете?

– Она не пришла сегодня утром на работу.

– Вы пробовали позвонить ей домой?

– Конечно. И не один раз. Никто не берет трубку.

– Вы уверены, что она не разговаривала с начальником тюрьмы или с кем-то из персонала? Может быть, она заболела. Или выключила телефон, чтобы выспаться.

Эвелин прервал стук в дверь, а в следующие мгновение в дверь сунула голову ее помощница, миниатюрная Пенни Сингх.

– Только что позвонила служба охраны. Привезли Энтони Гарзу.

– Спасибо.

– Вы хотели поговорить с маршалами? – спросила Пенни.

– Конечно. – Эвелин чувствовала, что важно поблагодарить конвой.

Иногда с конвоем передавали предостережения или иную важную информацию. Кроме того, Эвелин взяла за правило встречаться с каждым заключенным, как только тот получил тюремный комбинезон и предметы первой необходимости, чтобы завести на него карту, сделать несколько первых заметок о его поведении и психологическом состоянии: надо ли ждать от него проблем в будущем.

– Тогда вам нужно поспешить, – поторопила ее Пенни. – Они не могут ждать. Боятся опоздать на рейс, потому что снег может повалить сильнее.

Эвелин отлично понимала их спешку. Из-за чудовищных холодных фронтов, которые катились через Анкоридж, угодить в буран было проще простого, а значит – застрять в этом краю на неделю или даже дольше.

– Иду.

Она повернулась к Лоррейн.

– Я опять о Даниэль… вы не могли бы прокатиться до ее дома?

– Не во время работы. Не сейчас, когда мне тут некому помочь. Но я обязательно загляну к ней по дороге домой.

– Отлично. Позвоните мне, если по какой-то причине ее там нет.

Лоррейн кивнула, и Эвелин вышла из комнаты. Но уже через минут пятнадцать начисто забыла о Даниэль. Пока охранники регистрировали Гарзу, она встретилась с маршалами в конференц-зале. То, что они рассказали о новом ее подопечном, не могло не тревожить. Таким образом, она уже была взвинчена, когда, сразу после того, как они ушли, раздался прерывистый звон аварийной сирены, от которого сердце едва не выскочило у нее из груди…

2

Меня всегда влекли убийства и смерть. Дэвид Берковиц, убийца по прозвищу «Сын Сэма»

Им пришлось сделать ему седативный укол. Это то, что конвоиры сказали Эвелин, прежде чем уехали. По их словам, Гарза представлял опасность и для себя самого, и для окружающих и единственным способом благополучно переправить его из одного места заключения в другое было напичкать его седативными препаратами. Фельдшерица тюрьмы «Флоренс» в Колорадо, где Гарза находился ранее, четыре часа назад вколола ему триста миллиграмм трамадола. В сопроводительных документах имелась соответствующая запись.

Увы, к тому времени, когда он прибыл в Ганноверский дом, действие транквилизатора прекратилось. По словам дежурных в регистратуре, Гарза был слегка возбужден и, несмотря на цепи и наручники, быстро пришел в неистовство и боднул одного из надзирателей головой. В этот момент кто-то включил сирену. Охранники повалили Гарзу на пол и, сняв наручники, надели на него смирительную рубашку, чтобы еще больше ограничить свободу движений.

Теперь его охраняли четверо надзирателей вместо обычных двух. Держа его за плечи, чтобы он не упал, поскольку на ногах у него все еще были кандалы, они втащили его в изолятор, напротив кабинета Эвелин. Гарза продолжал бесноваться, угрожая разорвать на клочки любого, кто к нему приблизится.

– Я не останусь в этой дыре! – кричал он. – Вы все подохнете, если мне хоть что-то сделаете! Вы слышите?

– Может, отвести его в камеру? – спросил Гленн Уиткомб. Очевидно, надзиратель сомневался, что для Эвелин будет от Гарзы какой-то толк, когда тот в таком состоянии. Она была вынуждена согласиться с Гленном. Она уже собралась предложить надзирателям забрать пациента и дать ему возможность остыть. Но тут до Гарзы дошло, что она находится по другую сторону стеклянной перегородки. Он тотчас умолк и успокоился.

– Кто ты? – Он, словно ястреб на жертву, пристально уставился на нее, и его темные глаза сверкнули безумием.

Первое, что она заметила, так это что глаза эти были слишком близко посажены, нос слегка кривоват, а широкое лицо почти начисто лишено подбородка. Редкая бороденка или чуть более длинные волосы на макушке сделали бы это менее заметным. Но с его обритой головой…

Тем не менее она не назвала бы его уродливым – обычная, заурядная внешность. Готовая к тому, что их первая встреча обернется именно так, Эвелин постаралась придать лицу спокойное выражение. Она не могла, да и просто не смела показать этому типу, что он заставил ее нервничать. Если он считал, что первым попытался ее запугать, то, увы, он ошибался. Даже резкий поворот в поведении не стал для нее неожиданностью.

Порой обитатели Ганноверского дома напоминали ей актеров в спектакле, – так быстро и легко им удавалось входить и выходить из образа, который казался им наиболее подходящим.

– Ах, все-таки вы вменяемы, – произнесла она. – Так что же вы пытались делать, мистер Гарза? Предупредить нас, что с вами шутки плохи?

Он не ответил на вопрос.

– Кто ты?

Она надела очки, которыми пользовалась чтобы не утомлять глаза, и сделала пометку в сопроводительных документах. Низкая переносимость фрустрации. Возможно, дезорганизованный «актер», и все же… Кажется более расчетливым. Агрессивен, когда боится, или неуверен, или столкнулся с незнакомым стимулом…

– Эй! Я задал тебе вопрос! – Он почти потащил за собой надзирателя, чтобы шагнуть ближе к стеклянной перегородке.

Охранники начали оттаскивать его назад, желая показать, что ему лучше вести себя смирно. Похоже, они уже были злы на него. Одного из их коллег-надзирателей доставили в медпункт со сломанным носом – Гарза боднул его головой. Однако Эвелин отложила блокнот и жестом велела отпустить Гарзу. Она здесь для того, чтобы изучить пациента, а не наказывать его. Это различие было важно для нее самой.

– Я ваш новый врач.

– Нет, ты моя новая жертва, – возразил Гарза. Он издал чмокающий звук и осклабился, обнажив сломанные передние зубы – результат его попытки грызть стену из шлакобетона в его последней тюремной камере.

Эвелин сделал вид, что пропустила его угрозу мимо ушей.

В целом, учитывая, какими страшными и откровенными подчас бывают заключенные, она неплохо справилась с тем, что услышала. Когда имеешь дело с самыми страшными преступниками Америки, легко можно ожидать любых угроз. Обычно их поведение было ей понятно, даже если понимание не равнялось оправданию. Многие из мужчин, с которыми она сталкивалась, пытались заполучить контроль в мире, где они ничего не могли контролировать, внушая страх другим людям. Это в какой-то степени давало им силу. Иногда они угрожали ей просто потому, что хотели, чтобы их презирали, коль ими больше нельзя было восхищаться, им же хотелось хотя бы что-то представлять собой.

Но даже покинув вечером Ганноверский дом, Эвелина не смогла стереть из памяти образ Энтони Гарзы и его злобную ухмылку. Не исключено, что он единственным известным ему способом демонстрировал свое несогласие с переводом в другое место, однако Эвелин почему-то была убеждена, что в брошенной им фразе про «новую жертву» кроется нечто большее, нежели просто желание ее напугать.

Что-то в нем самом и в их коротком общении подтверждало подозрения, возникшие у нее, когда его дело впервые попало к ней на стол. Возможно, он убил стольких женщин, на которых был женат, с тем, чтобы избежать процедуры развода, из мести за то, что они собирались оставить его, или же ради той небольшой суммы страховки, которую он надеялся получить. Но в душе он был садистом-убийцей, отнимавшим человеческие жизни просто из удовольствия. Это заставило ее задуматься: что, если ли он убивал и других женщин, а не только тех трех?

Она была готова поспорить, что он…

– Так как насчет заплатить за кофе? – вырвал ее из задумчивости чей-то бас.

Эвелин застыла рядом с кофейным автоматом, рассеянно помешивая содержимое бумажного стаканчика. Ей не хотелось возвращаться на холод. Буран неистовствовал вовсю, температура резко упала до минус двадцати.

Как оказалось, вопрос ей задал вовсе не кассир, а полицейский штата Аляска, с которым она недолго встречалась летом – если пару ужинов, один поцелуй и несколько телефонных звонков можно вместить в понятие «встречаться». Его звали Бенджамин Мерфи, но местные жители называли его сержант Амарок. Он сказал ей, что получил это прозвище – «волк» на языке эскимосов – еще в школе, после того как какой-то хулиган затеял с ним драку. Видимо, Мерфи выиграл этот бой. Впрочем, такой, как он, способен выиграть практически любой бой.

Сейчас ему было двадцать девять. На нем была теплая куртка, которая делала его мощные плечи еще шире, и шапка-ушанка, предназначенная для защиты всего на свете, кроме его пронзительно-голубых глаз. Остальная часть его лица была видна только потому, что он не удосужился завязать под подбородком отвороты шапки. В его темной бородке застряли кристаллики льда. Судя по его виду, он и сам не отказался бы выпить чего-то горячего, если бы только она освободила ему путь к кофейному автомату.

Поскольку летом между ними все закончилось не лучшим образом, Эвелин улыбнулась, пытаясь показаться приветливой.

– Неужели ты бы отвез меня в тюрьму за то, что я выпила несколько глотков кофе и не заплатила?

Амарок даже не улыбнулся. Проигнорировав веселую музыку и огни магазинчика, он повернул голову к окну, за которым бушевала метель. Кстати, та разразилась позже, чем ожидалось, из-за чего, собственно, Эвелин и оттянула свой отъезд из Ганноверского дома почти до девяти часов. Благодаря спутниковой антенне у нее был Интернет, и в принципе она могла работать дома. Но сильный снегопад нередко вырубал связь. Не говоря уже о том, что ей не слишком нравилось сидеть дома одной.

Каким бы уютным, даже стильным ни был ее дом, в нем было слишком тихо. В нем она чувствовала себя полностью отрезанной от окружающего мира, особенно во время метели, когда частенько обрывалась телефонную связь. Здесь не было никаких вышек сотовой связи, так что мобильник был бесполезен. Теперь у нее не было даже смартфона – она продала его, прежде чем перебраться в это захолустье под названием Хиллтоп.

– В такую непогоду тебя никуда не отвезешь, – сказал он.

– Хорошо, что у тебя на внедорожнике есть снегоочиститель. – Кроме снегоочистителя у него также были полный привод, мощные шины, ломик, домкрат и достаточное количество запчастей и прочих припасов, чтобы в случае чего продержаться в течение недели. Сотрудники полиции в этих краях были готовы к любому повороту событий.

Амарок снял перчатки и жестом указал на свою машину, стоявшую рядом с ее «БМВ».

– Был снегоочиститель и сплыл. Сегодня днем гидравлический подъемник вышел из строя. Какая мне польза от ковша, если я не могу его опустить.

Эвелин отметила про себя, что Амарок не стал глушить мотор своего внедорожника. Он лишь выключил фары, чтобы они не светили на витрину магазинчика, но стеклоочистители на лобовом стекле продолжали упорно трудиться изо всех сил, стараясь не отставать от летящего снега.

Наверно, и ей не следовало выключать двигатель, да и дворники тоже. Когда она заехала сюда, чтобы купить кофе и хлопьев на завтрак, она даже не подумала о таких вещах. Все ее мысли были заняты Энтони Гарзой и тем, что он мог натворить. Впрочем, дело не только в нем. Просто у нее такая привычка, всегда выключать мотор и забирать ключи зажигания. Жители Бостона не оставляли машину с работающим мотором, если рассчитывали по возвращении снова сесть за руль.

– Вот уж не везет так не везет, – сказала она.

Не заботясь о состоянии прически, Амарок снял шапку и почесал голову. Он был явно уверен в себе, поскольку знал, что чертовски привлекателен независимо от того, причесан или лохмат. Или же после того, как она полностью разочаровала его, ему стало все равно, что она о нем думает.

– Мне как раз таки повезло – возразил он. – Я еду домой вместо того, чтобы дежурить всю ночь. А вот всем остальным – да, жутко не повезло. Без снегоочистителя я не могу помочь в расчистке дороги, а значит, Филу придется долго заниматься этим делом в одиночку. – Амарок несколько секунд пристально смотрел на нее, что дало ей – надежду, что он как-то смягчится и простит ее.

Но этого не произошло.

– Думаю, тебе стоит поспешить домой, пока дороги не завалило снегом, Вряд ли Фил успеет очистить эту часть города. Для него это не первостепенная задача, поскольку здесь остались лишь ты да еще пара человек. Сначала он будет чистить более оживленные дороги.

Что означало, что, возможно, уже слишком поздно. Зря она не построила дом поближе к остальным.

Когда она выбирала место для строительства, на земле не было снега. Ей и в голову не приходило, как одиноко ей будет жить на отшибе. Из местных жителей она никого не знала и не подумала, насколько это важно. На тот момент главным для нее были собственное спокойствие, красивый вид и то, что ей наверняка захочется отдохнуть от общения с другими врачами.

– Верно. – Она в знак приветствия подняла чашку. – Приятного вечера!

Он кивнул и стал наблюдать за тем, как она расплачивается за коробку мюсли и кофе. Его глаза буквально буравили ей спину. Она даже застеснялась. Теперь с ней такое бывало постоянно, стоило ей случайно столкнуться с ним в городе. Втянув голову в плечи, Эвелин поспешила выйти из магазинчика на непогоду.

На ней были теплые непромокаемые ботинки и теплая куртка, но шапку она забыла в своем кабинете. Сев за руль, Эвелин не могла избавиться от чувства, что она еще пожалеет о том, что не вернулась за ней. Она нажала кнопку стартера. Мотор молчал.

– Ну давай же! Тебе всего три года. Вспомни, как ты обошлась мне в круглую сумму, – пробормотала Эвелин, обращаясь к машине, и снова попыталась ее завести.

Стартер молчал. Что случилось? Аккумулятор? Генератор? Что-то еще? Почему возле Ганноверского дома ее «бумер» завелся с первого раз, но заглох сейчас?

Она ведь пробыла в магазине совсем недолго…

Чертыхнувшись, она ударила по рулю и откинулась на спинку сиденья. Снег плотно залепил ветровое стекло. Если не считать тусклого свечения приборной панели, она сидела в кромешной тьме.

А еще было холодно. Даже без ветра. Холодно и темно. В этом краю всегда было чертовски холодно и темно!

Сделай глубокий вдох. Успокойся. Попробуй еще раз.

И она попробовала. Бесполезно. Черт, похоже, она влипла. Как говорится, не было печали… Вряд ли она сможет дозвониться до ближайшего отделения ААА (ААА – Американская автомобильная ассоциация. – Прим. перев.) и спокойно переждать в теплом помещении магазина, пока не прибудет помощь. Никакого отделения ААА здесь нет и в помине. Да и с какой стати ему здесь быть? Людей здесь почти нет, а значит, на прибыль не приходится даже рассчитывать. Но если она сейчас не заведет свою машину, то застрянет здесь на всю ночь, да еще в такой буран. Ведь на весь город имеется всего один снегоочиститель.

– Черт возьми! – Придется вернуться в магазин и попросить Амарока помочь ей. Чего ей совершенно не хотелось делать. Она хорошо помнила его неодобрение – он даже не пытался его скрыть, – когда впервые приехала в этот город, его недовольство появлением здесь Ганноверского дома, его скептическое отношение к ее намерениям, ее машине, почти ко всему, что имело к ней отношение. Он был против того, чтобы по ее инициативе в его родной город свезли убийц-рецидивистов. Он едва ли не открытым текстом велел ей убираться прочь. Затем они начали встречаться, и он отчасти изменил свое отношение. Но потом ему захотелось большего, чем она могла бы дать ему, и после этого все развалилось.

Зажмурив глаза, она ущипнула себя за переносицу и попыталась взять себя в руки. Затем, полная решимости грудью встретить очередной порыв ледяного ветра со снегом, открыла дверь и чуть не ударила его. Сержант уже вышел наружу, и, похоже, собрался постучать в окно ее «БМВ».

– Извините! – Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать вой ветра. – Я не хотела…

– Что случилось? – бесцеремонно перебил он ее.

Он не горел желанием торчать на снегопаде дольше, чем нужно. Кстати, Эвелин тоже.

– Машина не заводится.

– Это почему?

И как только ее угораздило уйти с работы без шапки! Но к тому моменту, когда она поняла, что забыла ее надеть, ей было лень возвращаться через пост охраны. Ничего страшного, решила Эвелин, она быстро добежит до машины. И вот теперь она платила за это свое решение, точно так же, как платила за то, не решилась обменять «БМВ» на куда более надежный пикап. Ее «бумер» был просто не создан для такой погоды.

– Не знаю. После работы она завелась с первого раза.

– Дай попробую.

Амарок махнул рукой – мол, уступи водительское сиденье. Эвелин уступила, хотя и сомневалась, что он сможет сделать нечто большее, нежели она. Возможно, нажав на кнопку стартера, он хотел услышать, что, собственно, произошло.

Двигатель даже не пискнул, совсем как после ее попытки.

– Зайди в магазин! – бросил ей Амарок, а сам потянулся к рычагу, который открывал капот машины.

Из-за перчаток было нелегко убрать от лица волосы, но Эвелин попыталась.

– Что ты сможешь сделать в такой снегопад?

– Без света? Скорее всего, ничего.

– Так… И если мы не сумеем завести мотор?

– Я подвезу тебя домой, а твоей машиной займусь – завтра.

При условии, что буран завтра закончится. Если же нет, она на пару дней застрянет в своем доме в обществе одного лишь Зигмунда, ее кота.

На всякий случай – вдруг так оно и будет – Эвелин вернулась внутрь и поверх уже сделанных покупок добавила в сумку мюсли, несколько банок супа, печенье, сухари – в общем, все, что только ей приглянулось. Увидев, как она опорожняет его полки, кассир, Гаррет Бойл, старый седой вдовец, живший в задней части магазина, вопросительно поднял свои лохматые брови. Но Эвелин, когда она запасалась едой, казалось, будто тем самым она защищает себя от – худшего.

Гаррет даже окликнул ее, но тут вошел Амарок и потопал, стряхивая с ботинок снег.

– Ну как? Что-то получается? – спросила она.

Амарок нахмурился.

– Нет. Не могу понять, в чем дело. Ведь я не механик. И уж точно никогда не копался в «БМВ». У нас в Хиллтопе таких почти не увидишь.

Эвелин была уверена: только она и еще несколько других врачей разъезжали в дорогих автомобилях. Впрочем, вовсе не ради того, чтобы пустить пыль в глаза.

Ее маленький седан не был даже дорогой моделью. Она не стала менять его на другую машину, оставив в качестве подушки безопасности. Переехав сюда, она отказалась от всего, к чему привыкла, живя в Бостоне. Но расстаться с машиной не была готова. Было в этом нечто окончательное. Как будто, поступи она так, ей никогда уже не покинуть Аляску.

– Надеюсь, я найду кого-нибудь, кто бы мог это исправить, – сказала она.

– Найдешь. Завтра. Давай я отвезу тебя домой.

Он посмотрел на покупки в ее руках, затем на остальные, грудой сваленные на прилавке.

– Только не говори мне, что у тебя дома нечего есть.

– Помимо годового запаса кошачьего корма, в моем доме есть нечего, – сказала она. – Как ты знаешь, я редко бываю там.

Он покачал головой.

– Ты чужая на Аляске.

– Не поняла? – Она смотрела на него, пока он не отвернулся.

– Не важно. – Он вынул из одного мешка коробку. – По крайней мере, ты купила пончики. В чрезвычайной ситуации без них никак.

Он явно увиливал от своего первого комментария, чтобы только она не уцепилась за эту его фразу: «Ты чужая на Аляске».

– Лучше с ними, чем без них, – сказала она.

– Вынужден согласиться. Пойдем. – Он схватил четыре сумки, которые не помещались в ее руках, и понес их к своей машине.

Она пошла следом, чтобы он загораживал ее от ветра, но ее лицо и уши онемели даже прежде, чем она успела сесть и закрыть дверь. К счастью, Амарок оставил включенным не только мотор и дворники, но и обогреватель.

– Почему ты живешь в этой дыре? – спросила она.

– Я здесь родился, – сказал он, как будто она этого не знала. Затем включив рацию: – Фил, это Амарок. Ты меня слышишь?

– Слышу, сержант… – прозвучал сквозь треск помех.

– Как там дела с очисткой дорог?

– Хреново… Вряд ли я один справлюсь.

– Просто делай свое дело.

– …да я делаю… долгая ночь.

– Послушай, Фил, когда ты последний раз был рядом с домом доктора Тэлбот?

– Какого доктора?

Рация затрещала еще сильнее, отчего разобрать, что он говорит, стало почти невозможно.

– Тэлбот. Ну та, что начальница в Ганноверском доме.

Ничего. Никакого ответа.

– Тэлбот. Ты меня слышишь?

– Да, сержант. Нет… больше, чем я могу… Но я закончил чистить дорогу, которая ведет туда, где живут остальные врачи, если от этого есть какая-то польза.

Пользы не было никакой, но Амарок не стал его расстраивать.

– Есть шанс, что ты расчистишь и ее дорогу?

– Только если ты попросишь… Люди застряли… на этой стороне города.

– Нет. Это только ухудшит ситуацию. Спасибо.

– …продолжать… то, что делаю?

– Давай, – сказал Амарок и отключил связь.

Эвелин вопросительно посмотрела на него.

– Дорогу не чистят?

– Не чистят, – повторил он.

– Что это значит?

– Это означает, что только чокнутый отправится к твоему дому. Этак недолго застрять в сугробах высотой в три-четыре фута.

Эвелин крепче сжала свою сумку.

– Ты думаешь, что мы не сможем? Даже с цепями?

– Лучше не пытаться. Или тебе хотелось бы застрять здесь на всю ночь?

– Нет, конечно. – Разумеется, он прав, но… – Что еще мы можем сделать? Вернуться в Ганноверский дом?

– До тюрьмы еще дальше.

– Но чтобы снять номер в мотеле, нужно ехать до самого Анкориджа.

Потянув рычаг коробки передач, он дал задний ход.

– Это тоже невозможно. Тебе придется остаться у меня.

– Что? – От неожиданности Эвелин даже разинула рот.

Амарок остановил грузовик и жестом указал на телефон-автомат на стене здания. Из-за снега тот был едва виден.

– Это не какая-то уловка. Если хочешь, можешь выйти и позвонить одному из своих докторов, не стесняйся.

За исключением разве что шестидесятитрехлетней Стейси, которая в данный момент сидела на больничном, у нее не было друзей среди врачей. У нее были партнеры по профессии. Они были неизменно вежливы друг с другом, но ей не хотелось навязываться им. Управлять таким местом, как Ганноверский дом, было непросто – сколько людей, столько и характеров. Эвелин подозревала, что некоторые из ее коллег были недовольны. Им казалось, что она слишком сильно давит на них и остальных сотрудников. Похоже, им казалось, что она пытается показать всем, что она здесь главная, хотя на самом деле она просто хотела добиться результатов.

– У меня есть знакомая, которая живет на полпути между Хиллтопом и в Анкориджем, – предложила она, думая о Лоррейн.

– Ближе к нам или ближе к Анкориджу? – Амарок был вынужден повысить голос, перекрикивая доносившиеся из рации голоса, мурлыканье нагревателя, постукивание мотора и завывание метели.

– Ближе к Анкориджу, – призналась Эвелин. Можно сказать, на самой окраине.

Брови Амарока скользнули вверх.

– Это твоя самая близкая подруга?

Она отвела взгляд.

– Я мало с кем общаюсь, что, впрочем, вряд ли тебя – удивит.

– Это твой собственный выбор, – отозвался он.

Она тихо вздохнула.

– Прости, Амарок. Если ты хочешь, чтобы я снова извинилась, я это сделаю.

– Я не прошу тебя извиняться. Я вообще ни о чем тебя не прошу. Я просто говорю, что, если твоя знакомая в Анкоридже – это единственная альтернатива, тебе лучше остаться со мной, нравится тебе это или нет.

– Я не возражаю, если… Если ты не возражаешь.

По нему это не слишком видно, но, как говорится, спасибо за предложение.

– Я не возражаю. Особенно если ты не против поделиться.

3

Я не понимаю, почему люди хотят быть друзьями. Не понимаю, что делает людей привлекательными друг для друга. Не понимаю, что лежит в основе общения. Тед Банди, серийный убийца, насильник, похититель и некрофил

Эвелин была немного пьяна. Она подозревала, что Амарок тоже.

Он сидел ниже ее, спиной к дивану, на котором она лежала. Они уже начали вторую бутылку настойки из морошки, этого любимого напитка местных жителей. Алкоголь расслабил его и развязал язык ей, может, даже слишком, но она не могла вспомнить, когда ей было так хорошо, особенно, когда на заднем плане играл «Лед Зеппелин», в камине потрескивал огонь, а в комнате рядом с ней был мужчина, с которым она была едва знакома. За окном завывала вьюга, похожую на хижину гостиную освещали лишь игравшие в камине языки пламени. Казалось, будто они с Амароком разбили бивак на самом краю цивилизации.

– Даже не верится, что мы съели всю эту гадость, которую я купила, – простонала Эвелин, глядя на разбросанные по полу обертки от шоколадных батончиков, чипсов и печенья.

– Не всю. У нас остались мюсли и суп.

– Но каждый из нас умял по три тысячи калорий. Нет, ты даже в два раза больше.

Амарок пожал мощными плечами.

– Спасла меня от приготовления ужина.

Эвелин рассмеялась, но испугавшись, что ее смех звучит скорее как хихиканье, заставила себя замолчать. Когда в последний раз она хихикала?

Может быть, никогда. Ну или до того, как Джаспер Мур раскрыл свое истинное «я». У Эвелин вошло в привычку делить свою жизнь на «до» и «после».

– Да и Макита помог. – Он свистнул собаке. – Разве не так, дружище?

Услышав голос хозяина, аляскинский маламут Амарока, дремавший у камина, поднял голову; в полумраке звякнул жетон на ошейнике.

– Боюсь, сегодня ему будет плохо, – задумчиво произнесла Эвелин.

– Не-а. Он просто возьмет и навалит большую кучу.

Эвелин легла поудобней. Когда они приехали к нему домой, Амарок дал ей несколько теплых фуфаек, но жар камина вынудил ее одну за другой их снять. Теперь на ней была форменная полицейская футболка штата Аляски и боксерские трусы; ноги закрыты пушистым пледом.

– И все же зря мы ели этот салат. Я уже чувствую, как жир забивает мои артерии.

Амарок поднял свой стакан и посмотрел на янтарную жидкость.

– Как часто ты позволяешь себе съесть столько печенья с кремом, сколько захочешь?

– Никогда.

– Тогда не бери в голову, док. Завтра можешь спокойно и дальше есть свой салат и измерять количество соуса!

Она, по сути, пришла к такому же выводу. Казалось, она оставила свое «я» в Ганноверском доме в гостевой спальне, где повесила свой костюм. Последнюю пару часов она болтала, смеялась и чувствовала себя обычной женщиной. А также делала вид, что у них с Амароком раньше ничего не было. К ее облегчению, Амарок делал то же самое. Уже то, что она сейчас здесь с ним, заставляло ее почувствовать себя слегка пьяной.

– Я никогда его не измеряю!

– Такие, как ты, измеряют все.

Она приподнялась на локте, чтобы сделать еще один глоток настойки.

– Это ты к чему? Что у меня невроз навязчивых состояний? Или я слишком мягко выразилась? Сущая заноза в заднице? – Некоторые ее коллеги согласились бы с ним независимо от того, какой ответ он выбрал, но у него нашелся свой собственный.

– Принципиальная. Умная. Готовая достать с неба луну.

Его ответ хотя и был дипломатичным, ее желание «достать с неба луну» вряд ли его радовало. Скорее наоборот – сердило и раздражало.

– И тебе это не нравится.

– Ты навела шороху в моих владениях. Мне это не нравится, и я никогда этого не скрывал.

– И ты теперь точишь на меня зуб? – спросила Эвелин. Она надеялась, что он понимает: она имеет в виду не только разницу мнений о Ганноверском доме.

– Все еще пытаюсь понять, – сказал он.

– Думаю, тебе пора меня простить.

– Откуда ты знаешь, что я еще не простил?

– Это шутка? Ты ведь до сих пор хмуришь брови, всякий раз когда меня видишь?

– Я? Хмурю брови?

– Да. Ты определенно мог бы держаться чуть приветливее.

Он согнул ногу и положил руку с вином на колено.

– Это ты могла бы быть чуть приветливее. Единственная причина, почему я хмурюсь, – это потому, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, по-настоящему смотрю на тебя, твои глаза начинают бегать.

– Неправда, они не бегают.

Он осушил стакан и подался вперед, чтобы налить еще.

– Только что бегали.

Скорее это было связанно с тем, что он возбуждал ее как мужчина – именно поэтому она тогда оборвала их отношения. Не могла справиться с чувствами, которые он в ней пробуждал, с тем, что эти чувства заставляли ее хотеть.

– Стоп. Я тебе больше не нравлюсь. В этом вся проблема.

– Мне не нравится, что ты сделала. С моим городом или со мной. Это не одно и то же.

– С тобой? Я старалась быть честной!

– Сначала ты несла какую-то чушь о дружбе, а потом вообще избегала меня. У тебя какой-то идиотский заскок по поводу моего возраста.

Это не заскок. Ей тридцать шесть лет, ему же всего двадцать девять.

Она слишком стара для него! Она упомянула и это, когда сказала ему, что больше не хочет его видеть, но это была только часть причины.

– Семь лет – это много.

– Это отмазка, и ты это знаешь.

Она прищурилась.

– Значит, ты будешь вечно твердить, что в Хиллтопе мне не место? Или что-то вроде того, что ты сказал на заправке?

Он не извинился.

– Ты здесь чужая.

У местных жителей даже имелось специальное словечко для тех, кто, как она, были родом из других штатов и не могли приспособиться к жизни на Аляске. Она слышала его раньше: «чечако».

– Это дело всей моей жизни!

– Тебе вовсе не нужно изучать психопатов. То, что случилось с тобой, когда тебе было шестнадцать, а затем здесь прошлым летом, внушило тебе такой страх перед мужчинами, что ты больше не в состоянии им доверять. Зачем его усугублять?

– Я могу доверять порядочным людям, – сказала она.

– Но только почему-то не мне. И в этом вся проблема. Я коп и мужчина одновременно, и, что касается тебя, это делает меня плохим парнем.

– Значит, тебе даже не хочется разговаривать со мной при встрече?

– Ты знаешь, чего мне хочется.

– Я не справлюсь с романтическими отношениями.

– Справишься. Пора оставить в прошлом все, что случилось с тобой.

Как ей хотелось, чтобы он был прав. Часть ее по-прежнему жаждала быть с ним рядом. Летом она оборвала их отношения вовсе не потому, что он ее не интересовал. Просто в том, что касалось Джаспера, она считала, что должна быть предельно откровенной относительного своего душевного состояния.

– Три дня изнасилований и пыток оставляют след, который не проходит даже со временем. А прошлым летом, когда меня снова похитили, это… это просто вернуло меня к самому началу. Она провела пальцем по толстому рубцу на шее.

– Ты ни разу не пожалела, что порвала со мной?

Иногда жалела, но иногда испытывала облегчение. Она едва не призналась ему, что буквально разрывалась пополам, однако знала: это вряд ли пойдет им обоим на пользу. Ради него она должна сохранять твердость.

– Нет, я поступила правильно.

Амарок.

– Хорошо, больше не стану ни о чем тебя спрашивать.

– Спасибо. – На протяжении многих лет она отпугнула от себя не одного мужчину. Если кто-то ее волновал, она нарочно делала все для того, чтобы это не вылилось в романтические отношения. Свое упрямство она оправдывала тем, что якобы поступает так ради их же блага, оберегая их от разочарования и душевных травм. Но она знала: в конечном счете она оберегает себя.

Амарок подобрался к ней ближе, чем кто-либо другой. Какое-то время ей казалось, что с его помощью она сможет преодолеть прошлое. Но затем снова появился Джаспер и… Но сколь бы сильно подчас ей ни хотелось мужчину, особенно Амарока, страх неизменно брал над ней верх.

Эвелин подняла бокал, чтобы он подлил ей вина. Коль им не светит заняться любовью, то почему бы им по крайней мере не напиться?

– Зачем он это сделал? – спросил он. – Какое ему удовольствие от того, что он тебя мучил? Или если не тебя, то кого-то еще?

Она тотчас вспомнила первый случай. Все эти годы она старательно подавляла в себе любую память о тех трех днях, когда ей было шестнадцать, но после прошлого лета делать это было все труднее. Воспоминания и связанные с ними эмоции как будто вновь всплыли на поверхность.

– Он был садистом. А садист получает сексуальное удовольствие, делая больно другим.

– Это клиническое определение.

– Тебе его мало?

– Ты знала этого парня.

Она допила остаток вина. Они говорили об этом и раньше, но вопрос оставался и останется до тех пор, пока ее исследование или кто-то другой не даст ответ.

Зачем? Этот вопрос мучил всех и в первую очередь – ее.

– Не могу объяснить, даже после всех моих исследований. Честное слово. Это, кстати, тоже часть проблемы.

– Ты любила его. Ты сама это говорила.

– Любила. Что еще хуже, я думала, что он любит меня. Но он был неспособен на истинные чувства.

Амарок подлил ей вина.

– Если он хотел убить тебя, почему он не сделал это в самом начале? Зачем притворялся?

– До того момента он, вероятно, только фантазировал об убийстве. Еще не переступил черту. Кроме того, это была прелюдия. Возбуждение должно нарастать, это делает кульминацию такой приятной.

Она не собиралась вкладывать в свои слова второй смысл. То же самое она сказала бы почти любому в своем кабинете. Но сейчас ее слова внезапно прозвучали двусмысленно.

На ее счастье, Макита отвлек их обоих: пес подошел, чтобы лизнуть ей руку. Он как будто понял ее боль и предлагал свое сочувствие. Эвелин невольно улыбнулась и почесала ему под ошейником.

Амарок первым нарушил молчание.

– Прошлым летом я хотел спросить, но не стал.

Похоже, ее ждет очередной трудный вопрос. Эвелин сглотнула.

– Какой?

– Ты спала с Джаспером до того, как это случилось?

– Да. Он не насиловал меня, не было необходимости. – Еще одна причина, почему поведение Джаспера было в ее глазах предательством. Она была готова отдать ему все – не только девственность, но и сердце.

– Это мне неприятней всего, – сказал он и поморщился.

Чувствуя, что снова озябла, она поправила плед.

– Боюсь, я плохо тебя поняла.

– Он взял все то, что, по идее, должно доставлять радость, и извратил, превратил в боль и пытку.

Амарок повернулся к ней. На этот раз Эвелин не отвела глаз. Ладно. Пусть рассматривает, если хочет, пусть увидит в ней все, что он надеялся увидеть, а также то, благодаря чему наверняка поймет: несмотря на их последний разговор, ничего не изменилось.

Да, она отстранилась, но он по-прежнему возбуждал ее, несмотря на ее страхи и шрамы.

– Твой единственный сексуальный опыт состоялся с тем, кто намеренно разрушил твое доверие, кто в течение трех дней насиловал и мучил тебя, – добавил он с отвращением.

Джаспер с электрическим проводом. Джаспер с ножом. Джаспер с подушкой, перекрыл ей кислород. Воспоминания нахлынули на Эвелин прежде, чем она сумела остановить их.

Заметив, что она вздрогнула, Амарок выругался.

– Извини. Наверно, я сказал лишнее.

– Все в порядке.

– Просто мне подумалось – ладно, не будем об этом.

Он покачал головой.

– Что именно? – спросила она.

Он заколебался.

– Что? – повторила она.

– Я должен был возвести блокпост, должен был упереться лбом и всячески сопротивляться тому, что у нас появится этот твой Ганноверский дом. Я же позволил мэру и всем остальным – всем, кто надеялся тем самым создать здесь рабочие места, – отговорить меня от борьбы с твоим детищем.

– Тогда бы мы никогда не встретились.

– Ты права.

Она поморщилась.

– Ты жалеешь, что познакомился со мной?

Внезапно его стало не узнать. Он как будто начал подмечать все нюансы ее слов и языка тела.

– Не познакомься я с тобой, моя жизнь была бы гораздо легче. Я бы солгал, заяви я, что никогда не думаю о тебе, о нас. – Он поднес к ней свой стакан. – Потому что я думаю постоянно. Так что да, наверное, нам было бы лучше никогда не встречаться. Тогда бы я не знал, чего мне не хватает.

Ее огорчило его настроение. В ее планы не входило портить ему жизнь.

– Возможно, ты избавишься от меня даже раньше, чем ты думаешь. Сегодня, когда моя машина не заводилась, у меня возникло искушение купить билет на самолет до Бостона.

– Твои родители были бы только рады.

Кстати, ее сестра тоже; все хотели, чтобы она вернулась домой. Но она отказывалась. Ганноверский дом требовал постоянных забот, и у нее еще не появился тот, в равной степени преданный ее делу, кто был бы готов взвалить на себя ответственность за ее детище. После того, что сделал Джаспер, она, похоже, застряла здесь надолго.

Амарок налил себе еще вина.

– Ага, ты уедешь, а мы останемся здесь с твоим творением: сотни психопатов всего в нескольких милях от всего, что нам дорого.

– Этих психопатов нужно же где-то держать.

– Но только не здесь.

– Считается, что случаи психопатии участились. Согласно статистике, этим расстройством страдают четыре процента населения – это один из двадцати пяти! С такими цифрами, большинство из нас рискуют столкнуться с психопатом как минимум раз в нашей жизни.

– Наличие в Хиллтопе Ганноверского дома гарантирует местным жителям такую встречу.

– И все же это шаг в правильном направлении. Знание – сила. Психопаты составляют лишь двадцать процентов заключенных в наших тюрьмах, но они совершают более половины всех жестоких преступлений. И их очень трудно обнаружить. Так что это не только моя проблема.

– У нас в Хиллтопе за десять лет не было ни одного убийства.

– Учитывая меры безопасности в Ганноверском доме, жителям города ничего не грозит.

Он нахмурился, но не ответил.

– Ладно, не будем спорить. Давай лучше поговорим о чем-то другом.

– Ну хорошо. Предлагай тему.

– Сейчас предложу.

– И это?..

– Как поживает твой отец?

В эти дни его отец жил в Анкоридже, где он и его новая жена занимались экспортом морепродуктов.

– Прекрасно. Лучше не бывает.

– А мать?

Амарок пожал плечами.

– Она все еще в Сиэтле?

– Думаю, да.

– Ты точно не знаешь?

– Я с ней не разговаривал.

Его мать ушла от отца, когда ему самому было всего два года, и забрала с собой в Сиэтл его брата-близнеца. Хотя Эвелин понимала, почему ему может казаться, будто мать забрала с собой брата-любимчика, а его бросила, по его словам, его беспокоило в первую очередь не это, а тот факт что он рос, не зная собственного брата, тем более брата-близнеца, и впервые услышал его голос по телефону лишь в восемнадцать лет, когда Джейсон ему позвонил.

– Когда ты в последний раз разговаривал с ней?

– Она позвонила пару месяцев назад.

– Из Сиэтла?

– Не знаю, я не взял трубку.

– И ты ей не перезвонил?

– Я был занят.

– Ты хочешь сказать, что ты ее не простил.

– Дело не в этом. Она ненавидела Аляску. Ей было здесь плохо. Мне понятно, что заставило ее уехать. Все имеют право на поиски счастья и все такое прочее. Я даже могу понять, почему она считает, что с ее стороны было справедливо взять с собой только одного сына и оставить другого. Но она уехала двадцать семь лет назад. И между нами не было никаких контактов, пока не позвонил Джейсон. Я плохо ее знаю, поэтому разговор обычно не клеится. – Он зевнул, посмотрел на часы и встал. – Уже поздно. Нам пора спать. Если буран стихнет, завтра будет адски тяжелый день.

По тому, как Амарок отвечал на вопросы о матери, Эвелин поняла: ему не хотелось говорить о ней.

– Это из-за снега?

– Да, и из-за разрушений, которые он может оставить.

– А если он не стихнет? – она почти надеялась, что так и будет. Хотя она сказала и ему, что ей не нужны серьезные отношения, ее по-прежнему тянуло к нему. Вряд ли бы она сильно расстроилась, если бы провела здесь с ним еще денек.

– В таком случае придется все отложить до того, пока он не стихнет.

Она допила вино.

– Спасибо, что приютил меня.

Он протянул ей руку, и она позволила ему поднять ее на ноги.

– Вы очень накладный гость, но ничего, как-нибудь справлюсь. К тому же вы обеспечили обед. – По тому, как блеснули его зубы, она поняла, что он улыбается, но тень не дала рассмотреть выражение его лица.

Он шагнул было прочь, она сжала его пальцы в своих. Он на миг замер, как будто ее реакция удивила его. Впрочем, она удивила и ее тоже. Она ведь дала понять, что не намерена заводить с ним роман.

Он посмотрел на их переплетенные пальцы и жестом, полным эротики, большим пальцем описал круг на ее ладони.

– Ты понимаешь, что подаешь мне противоречивые сигналы?

– Понимаю, – ответила она, но пальцев не разжала. Хотя раньше она всячески давала понять, что не намерена делить с ним постель, внезапно ей безумно захотелось оказаться в его объятьях.

Амарок несколько секунд смотрел ей в глаза. Затем наклонил голову и прижал губы к ее губам. Она чувствовала, что он осторожен, как будто он не надеялся, что она позволит целовать себя со всей страстью. Но в одном не было сомнений: она чувствовала то, что на ее месте чувствовала бы любая другая женщина, которую целует мужчина, который ей нравится.

Никакого страха. Никакого желания вырваться из его объятий. Лишь приятное головокружение, а его губы пьянили вдвое сильнее, чем вино. Может, это потому, что она сама пьяна? Впрочем, какая разница. Будь что будет.

Его губы касались ее губ легко и нежно. Она же поймала себя на том, что ей этого мало, что она жаждет чего-то более сильного. Однако, похоже, Амарок держал себя на очень коротком поводке.

– Мне так приятно, – прошептала она.

В ответ на ее комплимент он осмелел. Его язык проник к ней в рот и нащупал ее язык, как будто не испробовав его на вкус, он не мог оторваться от ее губ. Но затем все же оторвался, отпустил ее и отступил назад.

– Ты слишком много выпила. Тебе пора спать.

* * *

Эвелин разбудил какой-то звук. Сначала она подумала, что это погода. Снежная буря не утихала. За окном завывал ветер, его порывы низко гнули деревья, отчего ветки громко стучали о стены дома. Лежа в теплой постели в запасной спальне Амарока, в которой пахло примерно так же, как на чердаке ее тетушки Дот, потому что здесь никто не жил, Эвелин сонно открыла глаза, затем перевернулась на другой бок и снова задремала.

Но затем она услышала поскуливание пса и чей-то негромкий голос и поняла: это Амарок вместе с Макитой собрался выйти на улицу. Она с трудом представляла себе, чего стоит сделать такую простую вещь здесь, на Аляске, но из-за волков и медведей Макита не мог выйти погулять один – тем более ночью. Судя по звукам в коридоре, Амарок одевался, чтобы на пять минут вывести пса сделать свои дела на улицу.

Держать собаку – всегда ответственность и самопожертвование. Держать ее здесь – вдвойне. Эвелин с содроганием представила, как сержант выходит на холод. Что касалось пса, похоже, давали о себе знать последствия поедания человеческой пищи. Но затем ее мысли вернулись к их совместному вечеру, к тому, как ей было приятно в обществе Амарока. Ей давно уже не было так хорошо… с тех пор как она была вместе с ним прошлым летом. Амарок был…

Она даже не знала, как его описать. Хозяин своей судьбы. Уверенный в себе. Легкий в общении. Спокойный до такой степени, какая ей даже не снилась. Время, проведенное с ним рядом, помогло затянуться зияющей ране в ее душе – с которой, как казалось Эвелин, ей жить до конца ее дней. Амарок показал ей, как это здорово – избавиться от старой боли.

А потом был его поцелуй и несколько секунд неуверенности, когда их контакт мог перерасти в нечто большее. Она все еще ощущала вкус ее губ. Ощущала их прикосновения, настойчивые и вместе с тем нежные.

Эти мгновения возбуждали. Возбуждали так, что одно воспоминание о них пробуждало в ней аппетит.

К тому моменту, когда он вернулся в дом, Эвелин лежала на спине, широко открыв глаза, и смотрела в потолок. Алкоголь уже выветрился, а вот желание, пробудившееся в ней, пока они грелись у камина, никуда не делось, Эвелин поймала себя на том, что, отдохнув и согревшись, она еще острее ощущала присутствие Амарока и никакая фальшивая эйфория не заглушит ее желание.

Ее тело было готово принять его. При одной только мысли, что его кожа будет касаться ее кожи, она начинала чувствовать между ног биение пульса. Но как насчет ее сознания? Пережитая ею эмоциональная травма была куда сильнее и долговечнее травмы физической. Эвелин отнюдь не была уверена, что ей хватит доверия, которое подразумевает физическая близость. После Джаспера она даже не пыталась это сделать. Тогда почему она должна делать это сейчас. После того, что она сказала Амароку, что повторения прошлого августа не будет?

Или все дело в его готовности холодной, снежной ночью впустить ее к себе в дом, когда она не могла попасть к себе домой. Или к тому, как он оборвал поцелуй, хотя мог бы целовать ее и дальше.

Он признался, что хочет ее. Но она его оттолкнула. Как он поступит, если она сейчас спустится к нему? Не станет рисковать и тоже отвергнет ее? Или же все же рискнет и…?

Но даже если он пустит ее в свою постель, вряд ли секс с ним чудодейственным образом излечит ее душу. Она не тешила себя иллюзиями на сей счет. И все же это был бы крошечный шаг вперед, как когда-то, много лет назад, ей советовал ее психотерапевт.

Хватил ли ей сил на столь смелый шаг? Что будет, если она инициирует контакт, но не сможет довести его до конца? Ведь в этом случае она разрушит тот небольшой прогресс, которого сегодня вечером достигла их дружба.

Возможно, ей стоит удовлетвориться их единственным поцелуем. Подождать, посмотреть. Вдруг со временем между ними возникнут более глубокие, более близкие отношения.

Она вот уже двадцать лет как не была с мужчиной. Она привыкла быть начеку, никого не подпускать к себе. В прошлом году Амарок пытался, но получил отпор.

Эвелин вспомнила про свой костюм, висевший в его шкафу. Утром, при свете дня, когда она вернется к своему обычному «я» и своей работе, старые страхи, возможно, вновь напомнят о себе с прежней силой. И тогда то, что могло случиться, не случится уже никогда.

Амарок зашел в туалет. Раздался звук смываемой в унитазе воды, затем в коридоре под его ногами скрипнули половицы. Он снова направлялся к себе в спальню. Останься она сейчас в своей постели, упустит момент.

4

У каждого свои вкусы. Я, например, люблю трупы. Анри Бло, парижский некрофил

Стоило ей прикоснуться к его голой спине, как он мгновенно напрягся, как будто ждал этого прикосновения. Эвелин не сомневалась: он слышал ее шаги, да и скрип открываемой двери тоже выдал ее с головой. При этом он, похоже, не знал, как ему отреагировать на этот ее небольшой ночной визит.

– Тебе тепло? – спросил он не поворачиваясь.

– Да.

– Тогда почему у тебя холодные пальцы?

Она опустила руку. Вдруг ему неприятно ее прикосновение?

– Наверно, потому что я нервничаю.

Она не предполагала, что разговор получится таким неловким. Тем более после того, что было у них прошлым летом, и сегодняшнего поцелуя. Увы, без помощи алкоголя у них вряд ли получится загладить урон, который она нанесла их отношениям.

Ей было так страшно, что он отвергнет ее, – пусть даже лишь с той целью, чтобы она тоже попробовала горькую пилюлю, которой угостила его, – что ей не давал покоя вопрос, зачем она вообще покинула свою постель. Подобная смелость совершенно не в ее духе!

Ведь если честно, она его почти не знала и в свое время предпочла положить конец любой близости между ними прежде, чем та началась.

И все же она не могла заставить свои ноги вернуть ее в ее спальню. Она хотела его. Хотела независимо от того, было ей неловко или нет, был ли он слишком для нее молод или нет, осмелится она или нет посмотреть ему в глаза.

Наконец он повернул к ней. В темном коридоре он был почти не виден, однако по голосу она смогла определить, где он и куда повернуто его лицо.

– Я не хотел будить тебя, – сказал он.

Как же ей на это ответить? Она понятия не имела. Интересно, он знает, чего она хочет? Неужели не догадался? Конечно догадался! Что означало, что ему это неинтересно, иначе он бы уже как-то намекнул ей.

– Я должна понимать это как «нет»?

Ей было слышно, как он вздохнул в темноте, затем потер бороду.

– По идее да, – ответил он.

– Это потому, что ты на меня обижен?

– Это потому, что в моей жизни не было никого, кто прошел бы через то, через что прошла ты. Не хочу делать тебе больно, не хочу будить в тебе воспоминания или делать что-то такое, что заставит тебя снова замкнуться в себе. Не хочу оказаться в твоих глазах в одной компании с тем ублюдком, который сделал тебе больно.

Она не ожидала от него столь длинной речи. Похоже, Амарок уже думал об этом, уже догадался, что она ему предлагала.

– Я знаю, что ты не он.

– Мне этого мало.

– Мало чего?

– Того, что мы вместе, – по-моему, это попахивает безумием. Я хочу следовать своим чувствам, доверять моим естественным импульсам. Чего я не могу тебе обещать, если каждый раз буду гадать, правильно я поступил или нет. Такое вряд ли кому по душе.

– Согласна. – Какая глупость с ее стороны ожидать, что он забудет, что она однажды уже оттолкнула его от себя. С какой стати ему пытаться строить с ней отношения, если ему достаточно щелкнуть пальцами, и любая женщина без ее комплексов в тот же миг бросится ему на шею? Здесь, на Аляске, мужчин в два раза больше, чем женщин, но сержант мог выбрать себе любую. – Понимаю, в этом нет ничего хорошего.

Она было шагнула прочь, но он поймал ее за руку.

– Ничего ты не понимаешь. Это меня не волнует. Я уже знаю, что такое хороший секс. Мне хочется, чтобы ты почувствовала то же самое, чтобы получила удовольствие от физической близости, как то и должно быть – а не испытала ее жалкое подобие лишь потому, что я боюсь к тебе прикоснуться. Это лишь еще сильнее убедило бы тебя, что ты ничего не потеряла за эти годы, и ты с радостью вновь возведешь вокруг себя непробиваемую стену.

– А почему это тебя так волнует?

– Потому, что у тебя украли то, что по праву принадлежит тебе, потому, что ты же заслуживаешь чего-то лучшего. Впрочем, как и все.

– Поэтому…

– Поэтому мне не нужен секс с тобой, если ты будешь его просто терпеть. Согласись, что я прав.

Эвелин сглотнула комок и в миллионный раз пожалела о том, что она в этом плане такая ущербная, не такая, как все.

– Прав. Но… я не могу тебе ничего обещать, Амарок. Ты ведь знаешь, что это будет мой первый раз с тех пор, как… Я не знаю, чего мне ожидать от собственного тела. Мне может быть больно, или я ничего не почувствую. Ты должен это понимать. С твоей стороны разумно, что ты не хочешь рисковать, – она понизила голос, – но иногда рискнуть все же стоит. Думаю, именно это тебе и придется решить, не тот ли это случай.

Когда она сказала это, он шагнул к ней ближе – так близко, что, когда заговорил, его дыхание обдало ей щеку.

– Я отдаю себе в этом отчет, доктор Тэлбот. Отсюда моя дилемма.

В ее животе как будто затянули тугой узел.

– И? Что ты выберешь?

– Это кое от чего зависит.

– От чего?

– Ты готова раздвинуть для меня ноги?

Он провоцировал ее, говорил пошлости, пытаясь проверить, испугает ли это ее. Ей нравились хрипловатые нотки его голоса, этот явный признак желания, но… он пока еще не прикоснулся к ней. Она понятия не имела, как отреагирует, когда он весом своего тела вдавит ее в матрас, или на другие вещи, которые тотчас напомнят ей обо всем, через что она когда-то прошла.

Встав на цыпочки, она поцеловала его в щеку, затем в губы.

– От одной только мысли о тебе у меня там делается мокро.

Ее голос звучал глухо, она сама едва узнавала его. Но она сказала правду, и, похоже, ему это понравилось. Его руки скользнули по ее рукам, он со свистом втянул в себя воздух.

– Можно проверить? – спросил он, и его руки скользнули ей в трусы – те самые, которые он ей одолжил.

Эвелин тотчас вся напряглась. Она почему-то думала, что он не станет спешить. Но, похоже, он не намерен оставлять ей время на раздумья. Путь к отступлению перекрыт.

Его губы накрыли ее рот, а его палец скользнул внутрь ее тела. Но она не стала сопротивляться. Вместо страха или бессилия, чего она так опасалась, она почувствовала, будто вот-вот растает, и ощущение это было чертовски приятно.

– Правильно, – прошептал он, когда ее рука подтолкнула его руку глубже. – Можешь довериться мне, Эвелин, я не сделают тебе больно.

К ее глазам подступили слезы. Она не была уверена, почему он ее вовсе не напугал, наоборот, возбуждал. Она как будто преодолевала некий барьер, отгораживавший ее от реального мира. Наконец она вернулась в него, отдаваясь во власть тому, чего была лишена целых двадцать лет.

– Это так приятно, – выдохнула она. – Нет, это восхитительно!

Удовольствие взмыло выше, когда он поднял на ней – рубашку.

– Понимаю, – прошептал он, лаская языком сосок на ее груди. – Пока все прекрасно. Ты просто божественна на вкус. А на ощупь даже еще лучше.

С этими словами он начала ее раздевать. Она даже не сопротивлялась. Она не против, если сейчас он отнесет ее в постель. Он вел себя так, будто ему больше не надо принимать никаких решений, в нем не осталось места ни страху, ни голосу разума. И, как ни странно, она ему верила. Его губы, его руки как будто взяли ее в плен – трогали ее, ласкали, возбуждали.

– Ты слишком молод для меня, – повторила она мысль, которая парила где-то в ее сознании.

Он тихо рассмеялся и добавил к первому еще один палец.

– Мне хватит лет, чтобы дать тебе то, что тебе нужно.

Между тем Макита время от времени поскуливал. Ему явно было интересно, что происходит. Он даже поднялся, чтобы проверить, и Эвелин почувствовала, как его мокрый нос коснулся ее ноги. Впрочем, пес в качестве свидетеля ее не слишком волновал. Вряд ли он увидит больше, чем видно ей – а она не видела ничего. А вот учуять происходящее носом – это в два счета. Казалось, в комнате густым облаком повис пьянящий запах секса. Он исходил от нее, от Амарока, от постели.

Да, секс ужасно мокрая и неопрятная вещь, подумала она. Впрочем, подумаешь! Зато какая приятная! Ну и что, что полицейский штата Аляска по фамилии Мерфи на семь лет ее младше и между ними нет ничего общего; то, что она ощущала сейчас, было лучшими моментами в ее жизни. И это происходило на далекой заснеженной Аляске, которую она проклинала почти каждый день, начиная с того момента, как приехала сюда.

Похоже, Амарок не заметил, что пес проследовал за ними в спальню. Он был слишком сосредоточен на ней, как будто задался целью довести ее до оргазма. Это не шло ни в какой сравнение с тем, что она когда-то испытывала с Джаспером – даже до того, как он напал на нее, когда они с ним просто экспериментировали. Нельзя сказать, что все было так уж плохо, но в целом было больше возни, чем удовольствия. Теперь, когда она поняла, как одиноко быть все время одной, как близко она подошла к тому, чтобы поставить крест на собственной сексуальности, она еще больше ценила те ощущения, которым сейчас жило ее тело.

– Я дрожу, – прошептала она.

– Я заметил, – ответил он.

– Но это какая-то безумная дрожь.

– Я вижу. – Он подпитывался ее возбуждением, точно так же, как она – его.

– Возьми меня прямо сейчас, – если все произойдет быстро, она вряд ли станет сопротивляться – просто не успеет передумать. Ей же очень не хотелось, чтобы так оно и было.

Он позволил ей стащить с него толстые стеганые штаны, которые он надел, когда выводил пса на улицу, и сам снял с себя рубашку. Его голая грудь коснулась ее груди, и она тотчас вся затрепетала. Но в следующий миг, стоило ей животом ощутить его эрекцию, как она почувствовала что-то очень похожее на страх.

Она была уверена, что это все испортит. Но он, надев презерватив, вопреки ее ожиданиям не стал подминать ее под себя. Наоборот, он отпустил ее, а сам лег на спину.

– Скажи мне, как только будешь готова, – произнес он.

Он ждал, что она возьмет инициативу на себя? Сумеет ли она? Хватит ли ей смелости?

Казалось, сердце было готово выскочить из груди, когда она оседлала его. Его руки тотчас легли ей на бедра, направляя, подбадривая. Но как только его твердый, как камень, член, коснулся ее ягодиц, она тотчас застыла.

– Ты уже почти там, – сказал он. – Осталось совсем чуть-чуть.

Впрочем, по нему не похоже, что он станет принуждать ее, если вдруг ей расхочется. Это помогло. Не желая ее отпугнуть, он делал все для того, чтобы инициатива оставалась в ее руках.

– Я хочу тебя, – прошептала она. Так оно и было, несмотря на ее страх, несмотря на ее внезапное сопротивление.

– В таком случае ты знаешь, что делать, – отозвался он. – Или, если хочешь, можешь подождать. Смотри сама. Нам некуда спешить.

Неужели он думает, что у них еще будет другая возможность? Лично ей в это верилось с трудом. Лучше довести начатое до конца сегодня, пока она не передумала. А она уже была готова это сделать.

Но как она ни пыталась, она так и не смогла пустить его внутрь себя. Внезапная паника парализовала ее, как будто ей ввели дозу сукцинилхолина[1].

– Амарок? – выдавила она из себя его имя, как будто он мог ей помочь, хотя она сама не была в этом уверена. Если он попытается уговаривать ее, будет только хуже. Она уже обливалась холодным потом. Она как будто покинула собственное тело и теперь наблюдала за тем как волнение, которое только что владело ею, испаряется самым удручающим и унизительным образом.

– Все в порядке, – произнес он. – Нам некуда торопиться.

Она потерпела поражение. Она так сильно хотела его, но воспоминания оказались сильнее. Даже если бы она не думала о Джаспере, даже если изо всех сил старалась убедить себя, что между тем, что случилось давно и что происходит теперь, нет никакой связи, что-то внутри ее сопротивлялось их близости, и она ничего не могла с собой поделать.

Она слезла с него. По ее щекам катились слезы. Она уже было собралась вернуться в свою комнату, чтобы там в одиночестве прийти в себя, но он взял ее за руку.

– Останься.

– Извини. Я знала, что так оно и будет.

– Ты предупредила меня. Все в порядке. Мы будем спать. Ложись. – Она подчинилась. Он привлек ее к себе. – Все хорошо. Спи…

Он говорил мягко и размеренно, как будто уговаривал ее спуститься со скалы или же успокаивал испуганное животное. Ей было неловко, но нежность в его голосе и его крепкие объятья сделали свое дело.

Паника постепенно отступила, дыхание вновь сделалось ровным. Она хотела поблагодарить Амарока за его понимание и терпение. Такого в его жизни наверняка еще не было. И ей было стыдно, что это произошло по ее вине. Увы, к тому моменту когда она наконец взяла себя в руки, чтобы не разреветься, – а ей страшно этого не хотелось, – он уже спал.

– Сержант, ты где? Сержант? Ты меня слышишь? У нас проблема.

Рация Амарока разбудила их с утра пораньше. Хотя физической близости между ними не было, они все равно лежали в объятьях среди сбитых в кучу простыней, а в ногах у них, согревая их, устроился Макита.

– Только не говори мне, что уже утро, – пробормотал Амарок.

Эвелин, такая же сонная, как и он, не имела ничего против их наготы.

– Без часов откуда мне это знать? – Увы, солнце им тоже было не помощник. В это время года день в Хиллтопе длится всего пять часов.

– Не может быть, что уже утро. Я только что закрыл глаза. – Он обнял Эвелин и как будто собрался вздремнуть еще, но рация затрещала снова.

– Эй! – Она столкнула с себя его руку. – По-моему, кто-то пытается до тебя дозвониться.

– Я уже понял. – Он потянулся и открыл глаза. – Интересно, как там метель?

Эвелин приподняла голову и прислушалась.

– Мне кажется, уже закончилась. Я ничего не слышу…

– Сержант, ты меня слышишь?

– …кроме твоей рации.

– Черт, – выругался он и зевнул.

– Сержант, это Коротышка. Возвращайся.

Эвелин оперлась на локоть. Коротышка был владельцем «Лосиной головы». Летом он также отвечал за общественную безопасность.

– Ты собираешься отвечать?

Амарок сунул голову под подушку.

– Пока не решил.

Подушка заглушила его слова, но Эвелин все же их поняла.

– Похоже, у него что-то срочное.

– Да я понял, поэтому и не тороплюсь, – ответил он, затем отбросил подушку и встал.

Встав с постели, он не стал одеваться и в чем мать родила направился в гостиную. До Эвелин донесся его голос.

– Это сержант Амарок. Что случилось?

– Я… не уверен, сержант. Но… мне кажется, тебе лучше приехать сюда.

В голосе Коротышки слышалось нетерпение. Эвелин села в постели.

– Сюда это куда? – уточнил Амарок.

– В «Лосиную голову».

– А что стряслось? Из-за снега провалилась крыша?

Эвелин решила, что это, наверное, так и есть. Но нет.

– Нет, сэр, – возразил Коротышка.

– Тогда что? Давай выкладывай? Нечего играть со мной в угадайку. Я не в том настроении.

– Это не игра. Сержант, я кое-что нашел. Я бы с удовольствием сказал тебе, что именно. Но мне даже страшно предположить. Ты, главное, давай сюда, и поживее.

Когда Амарок вернулся в спальню, от его сонливости не осталось и следа, ее как рукой сняло. Он включил свет и быстро оделся.

– Что происходит? – Внезапно осознав свою наготу, Эвелин до шеи натянула на себя одеяло.

– Понятия не имею. Надеюсь, я должен выносить мою задницу на мороз не для того, чтобы увидеть гигантскую сосульку.

– Ты думаешь, это что-то невинное? – Зная, что неподалеку находятся 250 самых страшных убийц Америки, Эвелин не могла не ощутить тревоги, особенно после ее странного разговора с Хьюго. Оставалось лишь надеяться, что это никак не связано с Ганноверским домом.

Коротышка упомянул, будто нашел в «Лосиной голове» «что-то». Так что, скорее всего, к ее заведению и подопечным это не имеет никакого отношения. Она очень на это надеялась.

Амарок шикнул на пса и сел на край кровати, чтобы надеть ботинки.

– Вряд ли. Но что бы это ни было, я им займусь. А ты пока отдыхай.

– Ты ведь сообщишь мне, что случилось, не так ли?

– Да, как только смогу.

– Договорились, – как можно бодрее отозвалась она, скорее ради него. Впрочем, вряд ли у нее получится уснуть. Как только он ушел, она надела теплую фуфайку, которую он ей дал, и попыталась воспользоваться телефоном. Хотела убедиться, что в тюрьме все в порядке. Увы, ответа она так и не дождалась. По всей видимости, буран завалил столб и оборвал телефонные провода – как она и опасалась.

Как хорошо, что дома у нее для кота автоматическая кормушка и поилка! Кто знает, когда она теперь попадет домой!

Она принялась мерить шагами комнату. Почему-то ей казалось, что сержант вернется совсем скоро, но минуты шли одна за другой… Прошел час, затем полтора, а его все не было.

Эвелин приняла душ, надела костюм – потому что другой одежды у нее не было, – приготовила себе яичницу и кофе. Позавтракав, она помыла посуду и снова села, глядя на часы. И просидела еще час.

– Где же его носит? – проворчала она – Уже почти полдень.

Макита встал и подошел к ней, полагая, что она разговаривает с ним.

– Все хорошо, приятель. Он скоро вернется, – сказала она псу, хотя, если честно, ею уже владела тревога. Что его могло так долго задерживать? Или он забыл, что она сидит у него дома и у нее даже нет машины?

Впервые с тех минут, когда у нее в кабинете сидела Лоррейн, Эвелин подумала о Даниэль Коннелли. Хотелось надеться, что с ней все в порядке. В противном случае Лоррейн наверняка позвонила бы, при условии, что телефоны работали, когда она проходила мимо.

Эвелин глубоко вздохнула, подошла к передней двери и выглянула на заснеженный мир. Снег по-прежнему падал, но медленно. Может, ей стоит одеться, взять один из фонариков Амарока и попытаться добрести до «Лосиной головы»? Не успела она это подумать, как увидела свет одинокой фары и услышала звук приближающегося снегохода. Ага, а вот и он. Едет домой. Это точно он. Потому что до ближайшего соседа отсюда полмили.

– Где тебя носило? – проворчала она, когда он остановился. Хотя на улице был собачий холод, она, закрыв за собой дверь, чтобы не выпускать из дома тепло, ждала его на крыльце. – В чем дело? – крикнула она, когда Амарок зашагал ей навстречу по заснеженной дорожке.

Он не ответил. Эвелин тотчас насторожилась.

– В чем дело? – повторила она свой вопрос уже громче. Сегодня он показался ей даже симпатичнее, чем вчера, хотя ей жуть как не хотелось в этом признаваться. Она еще не оправилась от унижения во время их неудачной попытки заняться любовью.

Дойдя до нее, он открыл дверь и жестом велел войти.

– Не стой здесь.

– Амарок?

Он казался каким-то холодным и отстраненным. Таким, каким был до того, как всю ночь согревал ее в своих объятьях. Они как будто снова стали чужими.

– Скажи, мог кто-то из твоих психов убежать из тюрьмы? – спросил он, наконец стаскивая с головы шапку.

Твоих психов. В его голосе слышались обвиняющие нотки, но она никак на них не отреагировала.

– Нет. Это абсолютно исключено. У нас приняты повышенные меры безопасности.

– Что означает, что у вас там полно опасных преступников. Ты уверена, что ваши меры безопасности надежны? Что ничего не могло… произойти?

Ей снова вспомнились слова Хьюго. Не думай, будто ты здесь в безопасности. Никто из нас… Неужели он все-таки был прав? В очередной раз?

– Уверена. А почему ты спрашиваешь?

– Проверь, все ли они на месте.

– Отвези меня туда, и я проверю, но, – она облизала губы, – сначала скажи мне, что происходит.

Амарок вытер рукавом лицо.

– Кого-то убили.

У Эвелин внутри все похолодело. Наверняка она побледнела, потому что он велел ей сесть.

– Кого именно?

– Этого мы пока не знаем, – сказал он. – Мы нашли лишь женскую голову. Причем изуродованную так, что ее невозможно узнать.

5

Мы, серийные убийцы – ваши сыновья, мы – ваши мужья, мы – повсюду. И завтра новые дети будут убиты. Тед Банди, серийный убийца, насильник, похититель и некрофил

Человек в ванной уставился на свои руки. Он никак не мог вычистить из-под ногтей кровь. Он уже открыл аптечку в поисках зубной щетки, которая могла бы ему в этом помочь, но тут кто-то постучал в дверь.

– Эй! – послышался из-за двери мужской голос. – Стэн, это Йен. Открывай. У меня для тебя есть кое-что потрясное.

Сердце учащенно забилось, он закрыл аптечку. Что ему делать? Он понимал: его не должны видеть в доме Стэна. Именно по этой причине он, несмотря на необходимость как можно скорее убрать все следы, оставил машину в конце улицы и долго пробирался по колено в снегу.

Наверно, кто-то заметил свет в ванной, хотя он по-заботился о том, чтобы во всем остальном доме царила темнота.

Он поспешно вытер руки и посмотрелся в зеркало – не осталось ли на лице капель крови. В дверь снова забарабанили. Он приказал себе не паниковать, ведь можно попасться только из-за одной паники.

– Стэн? Ты что там, с толчка слезть не можешь? – заорал Йен. – Открывай чертову дверь!

Схватив нож, который у него был с собой, он поспешил к входной двери и заглянул в глазок. Похоже, Йен был один, но осторожность никогда не бывает излишней. В таком маленьком городке было трудно остаться незамеченным, особенно чужаку. За чужаками пристально следили, ты же будешь оставаться чужаком, пока не проживешь среди местных год или даже больше. Так что можно считать громадным достижением, что ему пока удавалось скрывать совершенное им… убийство.

Не будь он так взвинчен, он бы наверняка сейчас злорадно ухмыльнулся.

Увы, удача в любое мгновение могла изменить ему. От переизбытка адреналина его била дрожь. Как можно быть спокойным, когда разрубаешь на куски человеческое тело. В данный момент крайне рискованно встречаться с кем бы то ни было. Малейший намек на странности в поведении способен вызвать подозрения.

Ну и что же делать? Кажется, Йену не терпится, чтобы ему открыли. Так, может быть, и в самом деле открыть дверь и прикончить парня? Или все-таки подождать и узнать, что ему надо?

Но Йен уже вставлял в замочную скважину ключ. Времени для размышлений не оставалось. Он распахнул дверь.

– В чем дело? – спросил он, небрежно прислонившись к дверному косяку и держа нож наготове, но подальше от глаз гостя.

Тот уставился на него.

– Э! А ты кто такой?

– Приятель Стэна. – Так, кажется, назвал хозяина дома – или квартиросъемщика – Йен. Он был абсолютно уверен, что расслышал правильно.

– Я тоже его друг, – ответил Йен. – Я живу здесь рядом. – Он попытался заглянуть в дом. – А где сам Стэн?

Откуда, черт возьми, ему знать? Он выбрал этот дом просто по случайному стечению обстоятельств. Дом был заперт, из чего он сделал вывод, что его хозяин куда-то свалил на зиму или по крайней мере отбыл на какое-то время. Он вздохнул с облегчением, когда, забравшись внутрь, обнаружил, что ему не придется ни с кем вступать в схватку и что здесь ему готово убежище от непогоды.

– Его нет дома.

– Значит, его отцу не полегчало?

Он попытался оценить силу своего собеседника. Нанести удар прямо в сердце? Или полоснуть по шее? Как будет быстрее и надежнее?

– Боюсь, что нет.

Йен помрачнел и нахмурил лоб.

– Я не ожидал, что в доме кто-то есть. Он разрешил тебе у него пожить? Лично мне не сказал об этом ни слова, когда просил присмотреть за домом.

– Он не знает, что я здесь. Прошлой ночью погода была ужасная, дороги замело, и мне пришлось заехать сюда. Я знал, Стэн не станет возражать, если я пережду ненастье в его доме. – Он пытался говорить как можно увереннее, как будто в его поступках не было ничего необычного.

По крайней мере отчасти он не лгал: из-за плохой погоды по дорогам действительно было невозможно проехать, в противном случае он бы уже давно был дома.

Люди в здешних местах вынуждены помогать друг другу. В этом не было ничего необычного.

Йен слегка расслабился.

– Конечно, он не стал бы возражать. Я сам чуть было не застрял на дороге. Где снегоуборочные машины, черт их возьми?

– Вот и я тоже задавался этим вопросом.

Вот только то, что дороги были пусты, ему было на руку.

– При таком буране выбирать не приходится. Но… Сдается мне, я тебя никогда раньше не видел.

– Да? Но я-то тебя видел в «Лосиной голове», когда мы со Стэном как-то зашли выпить.

Наверное, это была самая наглая ложь в его жизни, и он был потрясен, когда она сработала. Лицо Йена просветлело. А в голосе даже зазвучали нотки смущения.

– О, прости. Наверно, я тогда сильно набрался и все забыл.

Он и предположить не мог, что все сложится так удачно, но нож из руки не выпускал. На всякий случай.

– Ерунда. Чем еще заниматься зимой, кроме как пить пиво?

– Вот именно!

Он вывернул шею, чтобы взглянуть на небо.

– Ну вот, погода немного улучшилась. Мне, наверное, надо ехать…

– Тебя подвезти?

– Не надо, спасибо. Моя машина тут неподалеку. – Он не уточнил где. Довольно того, что Йен его видел. Недоставало еще, чтобы сосед Стэна смог в точности описать его машину. – В такую погоду легче оставить машину и пройтись пешком, чем ехать.

– Само собой. Но будь осторожен. Похоже, у нас в городе неприятности.

– Какие именно?

– Коротышка только что звонил из «Лосиной головы». Сказал, что кого-то убили.

Он отшатнулся, словно сказанное и в самом деле его потрясло.

– Кого?

– Какую-то женщину, личность которой не установлена.

Он приложил все усилия, чтобы сделать опознание жертвы крайне затруднительным делом.

– И того, кто это сделал, поймали? – Логика подсказывала ему, что следующий вопрос должен быть именно таким. К тому же из ответа он мог понять, чего ему следует сейчас опасаться.

– Нет. Но это явно дело рук маньяка из Ганноверского дома.

– Психопата?

– Наверняка. Скорее всего, один из них сбежал. Кто еще на такое способен?

Он покачал головой.

– Ума не приложу.

* * *

Постоянно ощущая рядом с собой присутствие Амарока, Эвелин старалась не поскользнуться на подтаявшем снегу.

Миновав пост охраны, они зашагали дальше по коридору по направлению к лифту. Эвелин велела себе успокоиться, но так и не смогла избавиться от дурных предчувствий. Ей меньше всего хотелось чувствовать себя ответственной, даже опосредованно, за любое насилие, и уж тем более за такое зверское убийство.

Что бы там ни думал Амарок, шансы, что к этому делу причастен кто-то из Ганноверского дома, весьма невелики.

И ей наплевать, что там говорит Хьюго. Меры безопасности у них полностью соответствуют всем требованиям. Они были готовы к любым сюрпризам погоды, обеспечены всеми резервными системами. Они ведь прекрасно понимали, в каком регионе строят свое учреждение.

Но вскоре она поняла, что проблемы все-таки есть. Несмотря на то, что в течение наиболее сложных месяцев в спальнях второго крыла размещались дополнительные сотрудники охраны, нагрузка на персонал была слишком велика. Нынешний буран стал самым сильным с момента открытия учреждения, а большинство сотрудников были в исправительной системе новичками.

Охранники, мимо которых они с Амароком проходили, сообщили, что дополнительных сил оказалось недостаточно. Некоторые сотрудники отработали уже восемнадцать часов. Но учитывая тот факт, что системы безопасности до последнего времени не проверялись, ситуация могла бы быть и хуже. Они постараются все исправить и наладить.

– По дорогам пока еще ехать нелегко, но их уже расчистили, – сообщила она Амароку по пути в административный блок, хотя он сам прекрасно знал состояние дорог, так как ехал по ним. Она сказала это лишь потому, чтобы он знал: усталому персоналу тюрьмы скоро пришлют необходимую смену.

Но он молчал, насупившись. Создавалось впечатление, что мрачное настроение мешает ему говорить, но, принимая во внимание то, что произошло между ними, а также убийство, она не могла на него обижаться.

Первым с ними поздоровался доктор Тимоти Фицпатрик. Они столкнулись с ним, когда он выходил из административного блока. Он явно куда-то направлялся, скорее всего, на встречу с заключенным. Увидев Эвелин, он открыл было рот, чтобы сказать что-то важное, но, заметив сержанта, передумал.

– Какие-то проблемы? – спросил он, стараясь не смотреть на них.

Эвелин с облегчением вздохнула. Если бы в ее отсутствие кто-то из заключенных сбежал, доктор Фицпатрик наверняка начал бы разговор с ней совершенно по-иному. В свои пятьдесят лет он был вторым человеком после нее в деле создания Ганноверского дома. Без его поддержки и понимания ее планов, без его переезда на Аляску с намерением помочь ей воплотить эти планы в жизнь, Ганноверский дом так навсегда бы и остался проектом на бумаге.

– Уверена, Тим, что ты знаком с сержантом Амароком, – сказала она.

– Нет, официально мы не знакомы, – ответил Фицпатрик. – Но мы, конечно, встречались. И я много слышал о нем. В Хиллтопе он настоящий народный герой.

– Да, его здесь любят.

Она подумала, что Фицпатрику не помешало бы поучиться у Амарока тому, как заводить друзей и оказывать на людей влияние, но она прекрасно понимала: если ему на это намекнуть, он страшно обидится.

– Что его привело в Ганноверский дом?

Не зная, какую часть полученной от Амарока информации она имела право разглашать, тем более что при необходимости он сам может сообщить все остальное, Эвелин ограничилась уклончивым ответом.

– В городе имело место неприятное происшествие.

Фицпатрик поправил очки на своем крупном носу.

– Происшествие какого рода?

– Такого рода, что у меня даже возникло подозрение, что кто-то из ваших ребят мог вырваться прошлой ночью на свободу, – вступил в разговор Амарок. – Или, возможно, кто-то исчез день или два назад и его по каким-то причинам вовремя не хватились.

– Это абсолютно невозможно! – фыркнул Фицпатрик. – Мы проводим полную перекличку каждое утро и вечер.

Эвелин уже говорила это Амароку, пока они ехали сюда, но ее слова не произвели на него особого впечатления.

– Перекличка затрудняет побег, но не исключает его, – заметил сержант.

Хотя им удалось многое осуществить совместно, из-за своего тяжелого характера Фицпатрик не вызывал у Эвелин особых симпатий. Высокомерие, сквозившее в его тоне, не вызвало расположение к нему и у Амарока.

– Здесь у нас не тысячи заключенных, сержант, – возразил он с неприятным смешком. – Я уверен, мы мгновенно поняли бы, что недосчитались кого-то из них.

Высокий и импозантный, чем-то внешне похожий на Авраама Линкольна, Фицпатрик имел привычку демонстрировать свое превосходство над окружающими. Его высокомерие проистекало из осознания собственного интеллектуального превосходства над многими собеседниками. Но на Амарока надменность Фицпатрика не произвела особого впечатления, что Эвелин ничуть не удивило. Мужчины на Аляске сильно отличались от тех, с кем она общалась на юго-востоке. Суровая местная жизнь приучила их полагаться почти исключительно на собственное мнение, и сержанта это касалось в первую очередь.

– Извините, но я не могу быть в этом полностью уверен, доктор… – Амарок покосился на бэйджик пристегнутый к халату его собеседника. – …Фицпатрик. На вашем попечении находятся двести пятьдесят самых опасных преступников в стране. Причем учреждение новое, без длительного опыта работы. Большинство сотрудников – новички. Плюс этот буран. В общем, мы должны убедиться, что на данный момент все до одного ваши заключенные находятся на месте.

– Должно быть, произошло нечто очень серьезное. – Фитцпатрик поправил бумаги в своей папке. – О каком происшествии мы ведем речь? На кого-то напали?

– Произошло убийство. – Амарок сделал особое ударение на слове убийство.

Как можно было предположить, на лице Фицпатрика отобразилось изумление. В Хиллтопе никогда не происходило ничего подобного. Но доктор быстро овладел собой.

– Кто жертва?

– Пока неизвестно, – ответил Эмарок.

– В таком случае что же вы делаете здесь?

Сержант прищурился.

– Мои люди в данный момент работают над установлением личности жертвы. Но есть… некоторые сложности, которые заставляют меня полагать, что это займет какое-то время. – Он не стал уточнять, какие сложности имеет в виду, Эвелин тоже промолчала. – Увы, мертвого уже не воскресить. В настоящее время для меня куда важнее не упустить чего-то важного и очевидного. Не хотелось бы, чтобы по нашей невнимательности произошли новые убийства.

Фицпатрик пожал плечами.

– Хорошо, проверяйте что хотите, но могу вас заверить, что это будет пустая трата времени. Куда, по-вашему, пойдет заключенный, если бы даже ему удалось сбежать? Тут вокруг нас снежная пустыня.

Фицпатрик произнес слово пустыня так, словно хотел сказать «ад на земле». При этих словах на щеке Амарока дернулась мышца. Эвелин же устыдилась, что прошлым вечером, разозлившись на то, что машина не заводится, она проявила по отношению к сержанту такую же бестактность. Неудивительно, что тот не испытывает теплых чувств к Ганноверскому дому и к тем, кто им руководит. Их высокомерие оскорбляло местных жителей, равно как и высказываемое вслух мнение, насколько лучше Хиллтопа те края, откуда они прибыли.

– Доктор Фицпатрик имеет в виду, что их привезли сюда издалека и они совершенно не знают местности.

Эвелин попыталась было несколько смягчить слова Фицпатрика, но, заметив, как сверкнул в ее сторону глазами Амарок, поняла, что лучше этого не делать.

– Я понял, что он имеет в виду.

Впрочем, даже если ее коллега и понял, что допустил бестактность, извиняться он не собирался. Наоборот, продолжил беседу в той же высокомерной, снисходительной манере.

– Как, по-вашему, сержант, беглец может выжить в такой мороз?

– Возможно, он и не выжил, – ответил Амарок. – Возможно, он уже мертв, как и его жертва. Но не исключено, что он смог получить от кого-то помощь и сейчас жив и здоров.

На лице доктора появились скептические морщинки.

– И кто же, по-вашему, ему помог?

– Какой-нибудь добрый самаритянин, который решил, что ему повстречался сбившийся с пути странник.

Эвелин сразу же припомнила слова Хьюго: «Не все убийцы в Ганноверском доме заперты в камерах». Было ли простым совпадением, что он высказал свое предположение как раз накануне первого убийства, совершенного в Хиллтопе за десять лет? Или ему действительно что-то известно?

И не мог ли он сам быть каким-то образом причастен к нему?

– Что бы вы там ни думали, – продолжал Фицпатрик, – тот, кого вы ищете, не из числа наших заключенных. Отсюда просто так не выбраться.

– Возможно, самостоятельно – да, им отсюда не выбраться, – согласился Амарок. – Но ведь их навещают друзья, подруги, родственники.

– Крайне редко, – ответил Фицпатрик. – У этих людей контакт с внешним миром очень слабый. По крайней мере с тех пор, как их поселили здесь.

– А как насчет кого-то из персонала? – спросил Амарок. – Ведь могут завязаться дружеские отношения. Связи.

Фицпатрик покачал головой.

– Исключено. Все сотрудники прекрасно понимают, чем рискуют.

– Подобные вещи происходили и раньше, в других тюрьмах. Люди способны на безумные поступки из-за любви. Из-за денег. Просто от скуки. И по множеству других причин.

На Фицпатрика его слова не произвели ни малейшего впечатления.

– Вам следует расширить поле вашего поиска, сержант. К сожалению, на убийство способны отнюдь не только наши заключенные.

– Однако ваши заключенные – единственные из тех, кого я знаю, кто на деле доказал эту свою способность, – нашелся Амарок.

– Вы весьма недвусмысленно выразили свое отрицательное отношение к нашему пребыванию здесь. – Как обычно, Фицпатрик очень четко выговаривал каждое слово в сказанном. – Вы не желаете нас у себя видеть. Но вам не удастся свалить вину за происшедшее на Ганноверский дом.

Дальше так продолжаться не могло. Эвелин решила прервать перепалку, пока их разговор не зашел слишком далеко.

– Мы устроим внеочередную перекличку. Вот и все.

Внимание Фицпатрика переключилось на нее.

– Ну, конечно, как-то надо же ублажить сержанта. Почему бы и нет? Нам не о чем беспокоиться.

И, повернувшись, он направился к выходу. Но Эвелин окликнула его.

– Все остальное в порядке?

– Разумеется. – По тому, как он взглянул на сержанта, было ясно, что его следующие слова предназначаются именно Амароку. – Ганноверский дом с первого дня своего существования является образцовым учреждением.

Враждебность, заметная в жестах и движениях Амарока, заставила Эвелин в мыслях вернуться к тому, о чем она думала, выходя из своей комнаты прошлым вечером. Да, он действительно чертовски привлекателен, но во всем остальном он бесконечно далек от нее. У него совершенно иные взгляды на жизнь, и ему неприятно присутствие Ганноверского дома в их городке.

– Пожалуйста, прости доктора Фицпатрика, – сказала Эвелин, когда тот ушел. – Знал бы ты, каких трудов стоило нам организовать Ганноверский дом. Конечно, он будет всеми средствами защищать свое детище.

– Твой Фицпатрик – напыщенное дерьмо, – пробормотал в ответ Амарок.

Эвелин боялась, что и к ней Амарок относится примерно так же. Как и другие жители этих мест. Для них она тоже чечако. Сделав вид, что не расслышала его оскорбительный комментарий, Эвелин повела сержанта в свой кабинет.

Как и у других ассистентов, у Пенни в приемной части учреждения имелся свой крошечный кабинетик. Заметив Эвелин и Амарока, Пенни, говорившая в этом момент по телефону, помахала им рукой. Эвелин помахала ей в ответ, а сама задалась мысленным вопросом, заметила ли ее ассистентка, что она пришла на работу в той же одежде, что и накануне. Эвелин не могла избавиться от чувства, что вчерашний костюм как бы намекает на ее близкие отношения с Амароком.

В чем бы ни уличала ее совесть, сейчас ей приходилось беспокоиться о гораздо более существенных вещах, нежели случайная связь с более молодым мужчиной, пусть даже в Хиллтопе он важное должностное лицо, с которым ей придется довольно часто сталкиваться.

– Я позвоню старшему надзирателю и попрошу его провести перекличку. – Она выдвинула стул из-за стола. – Садись. Мы очень скоро получим ответ на твой вопрос.

Амарок никак не отреагировал на ее предложение. Вместо того чтобы сесть, он стал прохаживаться по кабинету, что еще больше нервировало Эвелин.

– Это Брианна?

Закончив набирать номер, она подняла голову и увидела, что он держит фотографию, на которой она была со своей младшей сестрой.

– Да. Мы с ней ездили в Италию, когда я закончила дипломную.

– И куда конкретно?

– Рим, Флоренция, Венеция, Милан.

– Вы ездили только вдвоем?

– Да.

Краем глаза она заметила какую-то записку у себя на столе. По почерку, «как курица лапой», она поняла, что оставил ее Фицпатрик. «Что, черт возьми, происходит с Энтони Гарза? Ты с ума сошла? Почему ты не хочешь полностью представить всю его историю?»

Наверное, как раз это и хотел обсудить с ней ее коллега, когда они столкнулись с ним. Но сейчас ее занимал вовсе не Гарза. Сейчас ей нужно поручить старшему надзирателю провести перекличку. И попытаться выяснить, как Хьюго удалось сделать столь точное предсказание.

По телефону ей никто не ответил, поэтому она продолжила свой разговор с Амароком.

– Мы провели там две недели. Это была сказка. Ты там бывал?

– Нет. – Он ограничился коротким ответом, из чего она заключила, что он никогда не выезжал за пределы Аляски.

Скомкав записку Фицпатрика, она бросила ее в корзину для бумаг.

По какой-то причине старший надзиратель Феррис не брал трубку, а использовать для вызова рацию ей не хотелось.

– Ты ведь училась в Гарварде?

Эвелин не помнила, чтобы когда-нибудь говорила с Амароком о своем образовании. Они не так уж много времени провели вместе.

И ей не хотелось обсуждать это сейчас. Она боялась показаться снобом, особенно после того высокомерия, которое продемонстрировал Фицпатрик. Но если она вообще откажется отвечать, Амарок решит, что за ее молчанием что-то кроется.

– Да, – ответила она.

– Я так и думал. – Он присвистнул. – Значит, выпускница Лиги плюща[2].

Ей только показалось или в его голосе действительно прозвучала нотка сарказма?

– Для моих родителей образование очень многое значило.

Она снова попробовала набрать номер старшего надзирателя.

– Но чтобы позволить себе такой университет, нужно быть по-настоящему богатым. Или ты подрабатывала во время учебы?

– Я, конечно, подрабатывала, но основную часть платы вносили они. Они состоятельные люди, но я не назвала бы их богатыми.

Амарок усмехнулся и вернул фотографию на комод.

– А есть какая-то разница?

– Небольшая, но есть.

Где же, черт побери, Феррис?

– Я поражаюсь, что после нападения ты нашла в себе силы вновь сосредоточиться на учебе.

Его слова ее смутили, она вспомнила прошедшую ночь. Хотя он и был терпелив, вряд ли ему доставило удовольствие то, во что вылилась их встреча.

– Преодолеть последствия того нападения было совсем не просто. Но учеба в университете держала меня в напряжении и отвлекала от мрачных мыслей. Она дала мне цель в жизни, помогла справиться.

– Тебе хотелось залезть в душу того парня, который напал на тебя.

– Мальчишки.

Она уже была готова взять рацию, как вдруг услышала в телефонной трубке голос. Однако ответил ей не старший надзиратель.

Ее звонок наконец-таки был переадресован Диду, помощнику Ферриса. Конечно, это не Феррис, но хотя бы кто-то все-таки отозвался.

Когда Эвелин объяснила ему, что ей нужно, он попросил ее подождать, а сам и отправился на поиски Ферриса. Ждать пришлось довольно долго.

– Что-нибудь случилось? – спросил старший надзиратель, когда наконец взял трубку.

Эвелин рассказала ему о случившемся в городе убийстве. Он же заверил ее, что никто из обитателей Ганноверского дома не мог выйти за его стены. Эвелин немного успокоилась, но все равно попросила его провести перекличку.

– Никаких проблем, – ответил он. – Через пятнадцать минут все будет готово.

Долгую паузу заполнила напряженная тишина. Потеряв интерес к скудному набору личных вещей, которые хранила в своем кабинете Эвелин, Амарок подошел к окну.

– Как ты ухитряешься это делать?

Она примостилась на самом краешке стула.

– Делать что?

– Общаться с подонками, с которыми ты проводишь практически день и ночь?

– Я тебе уже говорила. Я ищу ответы. И не только для себя, но и для других жертв.

Амарок поморщился.

– Безумие объяснить невозможно.

– Эти люди не безумны. Они страдают нарциссизмом и всячески выставляют напоказ свое презрение к обществу. Некоторые в подобном поведении доходят до крайности, но как с юридической, так и с психологической точки зрения они абсолютно вменяемы.

– С моей точки зрения, любой, кто способен убить другого человека и разрубить его на куски, – как то, что я видел сегодня утром, – ненормальный.

Эвелин сложила руки на коленях.

– Они лишены не рассудка, а совести. Я не занимаюсь психически больными людьми. Мои пациенты не из числа тех, кто слышит голоса, призывающие их убить кого-то, тех, кто не видит разницы между добром и злом. Мои пациенты просто начисто лишены способности понимать эмоции других людей и вступать с ними в психологический контакт. Они делают то, что им выгодно, что доставляет им удовольствие, и не чувствуют никаких угрызений совести. Проблема заключается в том, что психопатов в окружающем нас мире гораздо больше, чем мы думаем.

– Ты уже говорила мне, что они составляют четыре процента от всего населения. Но мне трудно в это поверить. Будь это так, вокруг нас ходили бы толпы серийных убийц.

– Нет, к счастью, далеко не каждый психопат – серийный убийца. Есть такие, кто не нарушает закона. Однако при этом их не очень заботят вопросы нравственности. Как правило, они закоренелые лжецы и манипуляторы, часто жестоко обращаются с собственными женами, хамят, способны заниматься различного рода аферами, воровством, нередко становятся насильниками. В любом случае они все несут с собой боль и страдания. Психопатия – очень сложная проблема. Мы еще многого о ней не знаем.

– И ты считаешь, что каждый день иметь дело со своим прошлым – это единственный способ решить твою проблему?

Ей и раньше приходилось иметь дело с теми, кто критиковал ее жизненный выбор. Да и Амарок не в первый раз высказывает критику в ее адрес.

– Но в ком еще такая работа способна вызвать больший интерес, пробудить большую энергию? Кроме того, по моему мнению, всегда лучше смотреть в глаза собственным страхам.

– Даже несмотря на то, что ты подвергаешь себя опасности?

Если верить часам на стене, с момента, когда она разговаривала со старшим надзирателем, прошло десять минут. Но Эвелин уже начинала нервничать.

Теперь, оказавшись в своей стихии, она засомневалась, следует ли ей обращать внимание на сержанта и его скептицизм. Он вызывал у нее самые разные и довольно противоречивые реакции. Несмотря на ту пропасть, которая их теперь разделяла, было трудно забыть о прошлой ночи и о том мощном чувстве, которое охватило ее, когда они впервые коснулись друг друга. Ей уже хотелось испытать это снова.

И это желание тревожило ее не меньше всего остального.

– Кто-то же должен делать эту работу, брать на себя риск, – ответила Эвелин. – Нельзя же постоянно исходить из того, что это сделает за тебя кто-то другой.

– Но такую работу мог бы взять на себя мужчина.

В отличие от большей части остальной Америки, отношение к женщинам здесь, на Аляске, оставалось крайне патриархальным.

– Значит, ты такой же сексист, как и большинство здешних мужчин.

– Я рассуждаю с чисто практической стороны. Парни, с которыми ты работаешь, должны понимать, что в случае сопротивления они столкнутся с теми, которые не уступают им по силе.

– Практическая сторона в данном случае далеко не всегда самая важная. – Она заложила за ухо выбившуюся прядь. – Вспомни о том вреде, который причинил Джаспер, возможно, за прошедшие двадцать лет. И который он, вероятно, до сих пор причиняет. Он же все еще на свободе… где-то.

– Значит, ты как бы наделяешь себя полномочиями.

Она почувствовала, что он разглядывает ее шрам.

– Называй как хочешь.

– Они действительно всерьез ищут этого подонка?

– Они делают все, что от них зависит. Я постоянно интересуюсь у детективов о ходе расследования. Не даю им сидеть сложа руки. И не только с прошлого лета. Всегда. Однако уже в течение довольно длительного времени у них нет никакой новой информации.

– А если нанять частного детектива?

Эвелин невесело усмехнулась.

– За прошедшие годы я уже нанимала целую армию детективов. Но никто из них не сумел отыскать ничего существенного. Тот, который работает на меня в данный момент, считает, что после нападения, совершенного прошлым летом, Джаспер уехал из Бостона и направился на Арубу. Но ему так и не удалось ничем подтвердить свою гипотезу.

Амарок повернулся к ней. Желтоватый солнечный свет подчеркивал его профиль.

– Ты пыталась связаться с его родителями? Наверняка в первый раз он сбежал только благодаря их помощи? Он же был совсем мальчишкой, он не мог скрыться, полагаясь только на собственные возможности.

Эвелин тоже так считала. Так думали и в полиции. Однако детектив, которому было поручено расследование ее дела, не смог это доказать.

– Всегда хорошо иметь богатых родителей. Но они же не пожелали общаться со мной тогда, не станут и сейчас.

– Под «богатыми» ты имеешь в виду «зажиточных» или «состоятельных»?

Он подначивал ее, но она проигнорировала его иронию и ответила прямо:

– Под «богатыми» я имею в виду богатых, намного более богатых, чем мои родители.

Она не сомневалась, что родители Джаспера помогли ему в ту первую ночь выбраться из страны или как минимум за пределы штата.

Было трудно понять, что думает Амарок. Он так пристально всматривался в ее лицо, что она была вынуждена отвернуться.

– Если ты не возражаешь, я хотел бы посмотреть твое дело, – сказал он.

Он просил ее об этом прошлым летом, и она отказала.

– Просто из любопытства?

Эвелин выровняла стол, чтобы не встречаться с ним взглядом, но он подождал, пока она снова обратит на него внимание.

– Назовем это профессиональным интересом.

– Извини, – Эвелин откашлялась, – но я не хотела бы, чтобы ты знакомился с моим делом.

Сержант нахмурился, ему был явно неприятен ее отказ.

– Это почему же?

– Мужчина, которого я любила, перерезал мне горло и оставил умирать. Никогда в своей жизни я не была до такой степени уязвима. Это делает подробности происшедшего очень… очень личными, я не могу подобрать более точного слова. – Совсем личным происшедшее сделали те сексуальные пытки, которым ее подвергли, но она решила не говорить об этом. Зачем еще больше разжигать его любопытство? – Мне ни к чему, чтобы подробностями того, что со мной произошло, развлекались случайные полицейские.

Амарок посуровел.

– Значит, вот кто я такой? Случайный полицейский?

Вряд ли. Она не могла смотреть на него, не вспоминая прошедшую ночь. Но в этом-то и состояла проблема. Он заставил ее желать того, что ей не суждено было получить. Вот почему она постаралась поскорее ускользнуть после их короткого романа год назад.

– Твоя главная мечта – закрыть Ганноверский дом и выгнать нас всех отсюда, включая и меня. Поэтому я не могу считать тебя своим другом.

– Ты совсем не возражала быть моей подругой прошлой ночью. Возможно, у нас и не было секса, но мы были так близки. Я до сих пор чувствую запах твоего тела на своих пальцах.

Краска смущения горячей волной залила лицо Эвелин.

– Это была… это была случайность.

– И она ничего не изменила?

– Нет. Но… я благодарна тебе за твое поведение. С твоей стороны это было очень достойно.

Амарок поморщился.

– Не благодари за элементарную порядочность!

Зазвонил ее телефон. В нетерпении как можно скорее закончить беседу она схватила трубку.

– Мы проверили всех до одного, – проинформировал ее старший надзиратель.

– В том числе Хьюго?

– А что, он вас больше всех беспокоил?

Эвелин откашлялась.

– Нет. Ничего особенного. Спасибо.

Внезапно ее накрыла жуткая усталость, она опустила голову и закрыла лицо руками.

– У нас все в порядке.

– Рад это слышать.

Амарок направился к выходу и в дверях едва не столкнулся с Пенни.

– Доктор Тэлбот?

– Да?

Взглянув на сержанта, ассистентка Эвелин покраснела и улыбнулась. И продолжила поедать его глазами, хотя и не заговаривала с ним.

– Только что позвонили с кухни. Им нужна помощь.

– Что ты имеешь в виду?

Проблемами тюрьмы занимался старший надзиратель. Эвелин, а ее непосредственный помощник Фицпатрик руководил медицинским персоналом и исследовательской работой. И хотя медперсонал частенько оказывал помощь прочим сотрудникам – например, помогал при первоначальном подборе кадров, обучал, как вести себя с наиболее проблемными заключенными, – кухня была исключительной прерогативой старшего надзирателя. Его что, опять нет на рабочем месте?

Но ведь она только что с ним разговаривала.

– Без Лоррейн они как без рук. Они звонили спросить, может быть, вы знаете, скоро ли она вернется.

Эвелин поднялась.

– Ее нет на рабочем месте?

– Пока нет.

– Но кто же занимался завтраком? И обедом?

– Мы привлекли Кэти Ольсен и Патрика Болена. Они обошлись без нее. Но они работали все утро и вряд ли выдержат такую нагрузку и дальше.

– А новая девушка, Даниэль Коннелли? Ее тоже нет?

– Кажется, нет.

По спине Эвелин пробежал холодок дурного предчувствия.

– Вы не пытались выяснить, где Лоррейн?

Ее вопрос прозвучал как эхо. Вчера она спрашивала у Лоррейн то же самое о Даниэль и так и не узнала, по какой причине девушка отсутствовала на работе…

– Внешняя связь все еще не работает. Мы можем звонить только по внутренним телефонам.

Это означало, что Лоррейн может отсутствовать из-за снежных заносов. Или же заболела и не имеет возможности сообщить им о своей болезни. Но отсутствие Даниэль в течение двух дней подряд казалось очень странным даже во время бурана.

Судя по озабоченному виду Амарока, сержант принял к сведению факт загадочного отсутствия двоих сотрудниц. Наверняка сейчас он думает примерно то же, что и она: что, если из Ганноверского дома вышла жертва, а не – убийца?

От мысли, что они таким жутким образом могли потерять Лоррейн или Даниэль, у Эвелин бешено заколотилось сердце. Ее первым импульсом было отыскать Даниэль, а затем поехать в Анкоридж, чтобы выяснить, все ли в порядке с Лоррейн. Если «БМВ» не заведется, она попросит сержанта или кого-нибудь еще ее подвезти.

Но что, если ей не удастся отыскать кого-то из этих двух женщин или даже обеих? Отсутствие вовсе не обязательно означает смерть. Они могли просто провести нынешнюю ночь у кого-то, как и она сама.

Тратить часы на поиски – явно далеко не самый лучший способ выяснить, не стал ли кто-то из ее подчиненных жертвой маньяка. У нее имелся другой гораздо более эффективный способ получить ответ.

Сколь бы омерзительно это ни звучало, но ей нужно взглянуть на отрезанную голову.

6

Я на самом деле думаю, что одержим бесами, меня в детстве уронили и я ударился головой. Деннис Линн Рейдер, серийный убийца, называвший себя «СПУ» – «связать, пытать, убить»

Доктор Эвелин Тэлбот привлекла к себе взгляд Амарока – и его внимание – в первый же свой приезд в город. Она была красивая женщина. Но вряд ли долго выдержит в таком месте. Кроме работы, из-за которой она подвергала себя постоянной опасности и которая была для нее вечным напоминанием о пережитой в юности травме, в Хиллтопе ее ничего не удерживало. Амарок был уверен: она пробудет здесь самое большее пять лет, а затем снова вернется в более теплые места.

Теперь же, когда у них произошло такое страшное убийство и когда рядом с ней нет обычной армии полицейских и детективов, на чью помощь можно рассчитывать, она сбежит отсюда гораздо быстрее, решил он.

Заметив капельки пота у нее на верхней губе, он снизил температуру в салоне, хотя пот появился явно не от жары. Это все нервы. Что было понятно по ее напряженному молчанию.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

Эвелин продолжала пристально всматриваться в дорогу и вместо ответа просто кивнула.

– Я бы на твоем месте это снял. – Он показал на пальто, которое Эвелин застегнула до самой шеи.

– Со мной все в порядке.

– Должен предупредить тебя относительно того, что тебе предстоит увидеть. Это будет непросто.

– Я видела мертвецов и раньше.

Это было правдой. Она видела тела своих подруг. Прежде чем затащить Эвелин в заброшенный сарай, Джаспер убил трех других девушек. Правда, подробностей тех трех убийств Амарок не знал. Они с ней это не обсуждали. Он не был уверен, что Эвелин сможет такое вынести. Когда все это произошло, ему самому было всего девять лет. Он не помнил, что тогда говорилось в СМИ. Не нашел он нужных подробностей и в статьях, которые просмотрел, узнав, что в их город прибывает психиатр, сама когда-то ставшая жертвой нападения, и привозит с собой целый отряд психопатов. Даже ведущие телепередач, на которые Эвелин приглашали во время ее борьбы за открытие Ганноверского дома, отделывались лишь краткой биографической справкой.

Ему же хотелось копнуть глубже. Чем больше она интересовала его, тем больше ему хотелось получить ответы на свои вопросы. Но пока они ускользали от него. Единственное, что он мог сказать наверняка, – прошлое продолжало терзать ей душу. Он почувствовал, как оно встало между ними прошлым летом и вновь нынешней ночью. Из чего он делал вывод, что вся ее медицинская подготовка и опыт работы в коррекционных учреждениях ничего не значили, когда дело касалось ее собственных переживаний. А вид отрезанной головы, особенно изуродованной до неузнаваемости, мог лишить самообладания кого угодно.

– Ты бледная как мел, – заметил он, – а ведь мы даже еще не доехали до места.

Эвелин была до такой степени напряжена, что казалось, толкни он ее – и она рассыплется.

– Со мной все будет в порядке.

Казалось, она пытается убедить не его, а саму себя. Увы, в любом случае повернуть назад Амарок не мог. Не исключено, что Эвелин сможет опознать жертву.

– Где… где то, что вы нашли? – спросила она, когда они доехали до окраины города.

Ей не хватило сил сформулировать свой вопрос конкретно, и он снова бросил на нее тревожный взгляд.

– Во внедорожнике Коротышки. Он согласился по моей просьбе отвезти останки в Анкоридж в судебно-медицинскую экспертизу штата. Я связался с ним по рации. Он едет нам навстречу.

Эвелин постучала пальцами по подлокотнику.

– Значит, мы должны с ним где-то пересечься?

– На моем посту.

Молчание.

– Мы только заглянем.

Не дай бог, чтобы она думала, что мешок с телом занесут в кабинет для опознания. Но даже просто заглянуть во внедорожник Коротышки будет малоприятным делом. Эвелин вновь промолчала.

Он опустил солнцезащитный щиток – отражаясь от снега, солнце слепило глаза. Метель закончилась так же быстро, как и началась, но погода могла вновь в любой момент ухудшиться, и тогда будут уничтожены все следы, которые мог оставить убийца, а также будет невозможно отыскать другие останки жертвы, если таковые где-то еще можно найти.

Когда они проезжали мимо закусочной «Динки», в животе у Амарока заурчало. Он уже довольно давно ничего не ел. Однако времени на остановку не было.

– Насколько хорошо ты знаешь женщину, управляющую кухней в Ганноверском доме?

– Она жила у меня пару недель в октябре, когда они с мужем разводились. Она была для меня… – Голос у нее сорвался, но она быстро овладела собой. – …Чем-то вроде второй матери.

– Не у нее ты собиралась провести прошлую ночь?..

– У нее, – произнесла Эвелин еле слышно.

– А Даниэль?

– Ее я знаю хуже. Она переехала на Аляску несколько месяцев назад, к мужчине, с которым познакомилась по Интернету, но… что-то там пошло не так. Не думаю, что она собирается оставаться здесь надолго. Если бы не вопрос денег, она бы уехала прямо сейчас.

– И ты взяла ее на работу, зная, что она не собирается оставаться здесь надолго?

Сержант надеялся, что легкая болтовня немного успокоит Эвелин, но ошибся.

– Ее работа не требовала серьезной подготовки. Лоррейн уговорила старшего надзирателя, чтобы тот ее взял. Лоррейн всегда этим отличалась: старалась приютить бродяг.

Отъехав на правый край дороги, Амарок притормозил, пропуская машину, следовавшую в противоположном направлении.

– Даниэль пропала со вчерашнего дня?

– Не могу сказать, что она действительно пропала. Просто не вышла на работу. Лоррейн хотела выяснить, что с ней случилось. Вот все, что мне известно.

– А как выглядела Даниэль?

– Длинные темные волосы. Черные глаза. Молодая. Хорошенькая.

Девушка, соответствовавшая этому описанию, на прошлых выходных заходила в «Лосиную голову» и выпивала там. Он ее запомнил, потому что она несколько раз пыталась завязать с ним знакомство.

– А Лоррейн?

– Короткие волосы, покрашенные в каштановый цвет.

Амарок едва не выругался.

– Она была средних лет?

Эвелин поморщилась, но кивнула, Амарок уменьшил звук приемника.

– Послушай…

Увидев в глазах Эвелин боль, он понял, как жестоко она страдает.

– Что?

Он еще крепче сжал руль. Черт! Этого… этого дерьма, страшного мерзкого дерьма, такого чудовищного насилия он и надеялся избежать, когда пытался поднять жителей Хиллтопа на протесты против строительства в непосредственной близости от их жилищ и семей тюрьмы особого режима. И если бы не сладкоречивый мэр, Амарок никогда бы не отступил. И тогда ничего подобного не случилось бы. Он был абсолютно уверен. По крайней мере не здесь.

Эвелин тоже не приехала бы сюда. Но и это было бы неплохо, как он сказал ей прошлой ночью. Тогда бы он не стал мечтать о женщине, которая, не задумываясь, бросила бы его, даже если бы у них возникли серьезные отношения.

– Это не Даниэль. – Он старался говорить как можно мягче.

Слезы катились по щекам Эвелин, но он видел, что она цеплялась за последнюю надежду и не предавалась горю до тех пор, пока они не доехали до его поста. Коротышка уже ждал их там. Открыв крышку багажника в своем внедорожнике, он расстегнул на пластиковом мешке замок.

– Лоррейн, – прошептала Эвелин.

Не поддержи ее Амарок, она бы точно упала на землю. Но она не разрыдалась, и ей не сделалось дурно.

Она с бешеной злобой набросилась на машину, на телефонный столб рядом, на сугробы обледеневшего снега у обочины, на все, что было рядом. Когда Амарок схватил ее, боясь, что она поранится, Эвелин попыталась ударить и его же.

– Где же другие ее останки?

Костяшки пальцев на руках кровоточили, ноги страшно болели, но Эвелин наконец все-таки успокоилась. И пока сержант вез ее к ее машине, она оглядывалась в занесенные снегом здания, выстроившиеся вдоль Главной улицы, стараясь забыть только что пережитый кошмар.

Из-за убийства у Амарока появилась куча дел, так что Джек Колл, державший на соседней улице небольшую авторемонтную мастерскую, ждал их прямо на автозаправке, чтобы помочь Эвелин завести ее «БМВ».

Прежде чем снова перевести взгляд на дорогу, Амарок пару секунд рассматривал ее. Эвелин догадалась, что он пытается как-то примирить два образа одной женщины: ту, с которой он хотел заняться любовью прошлой ночью, и ту обезумевшую, полностью утратившую контроль над собой, колотившую все вокруг до тех пор, пока он не сжал ее в медвежьей хватке.

– Не знаю, – ответил он на ее вопрос. – Но надеюсь, что узнаю. Скоро.

Надеялась и она.

Ища утешение в прозе жизни, Эвелин обратила внимание на то, как быстро жители Хиллтопа возвращаются к нормальной жизни. Им было не привыкать. Снежные бури были обычным делом в здешних местах. Из разговора, который она услышала по рации сержанта, Эвелин поняла, что телефонная связь тоже уже восстановлена.

Но одна очень важная часть ее жизни уже никогда не будет прежней.

Увы, в сознании Эвелин вновь всплыл образ отрезанной головы Лоррейн, изуродованной, в синяках и без одного глаза. Она передернулась от ужаса. Этот образ теперь будет преследовать ее всю жизнь, как и другая картина, увиденная в юности: Марисса Донован и две другие ее подруги в луже крови, голые, в эротических позах. По прошествии двадцати лет жуткая эта картина ничуть не потускнела в ее памяти и, похоже, до конца ее дней останется такой же яркой, как и в тот первый день.

– Стремление вызвать шок, – пробормотала она.

Амарок расстегнул куртку.

– Что ты сказала?

Ей было больно дышать. И она не понимала почему.

– Цель убийцы состояла в том, чтобы вызвать шок, – произнесла она громче и тверже. – Что может быть ужаснее, чем обнаружить мертвое тело?

Амарок ничего не ответил, но Эвелин понимала: он внимательно ее слушает.

– Обнаружить часть тела, – добавила она. – Ведь что может быть чудовищнее, чем наткнуться на отрезанную руку или ногу?

– Голову, – поправил он. – Я понял. А для пущего эффекта вырвать глаз или даже оба.

– Именно.

– Но на голову никто не натыкался. Убийца насадил ее на ручку метлы и воткнул метлу в снег у задней двери единственного бара в городе.

– Потому что он понимал, что рядом с главным входом сделать такое невозможно.

– И если ты права, если он действительно стремился произвести впечатление, то в темном переулке это выглядит еще более зловеще.

– Совсем в духе Джека Потрошителя, – согласилась Эвелин. – И это пугает.

Амарок потер подбородок, и она поняла, что он устал не меньше ее. И даже почувствовала вину за то, что так долго не давала ему спать прошедшей ночью. А сегодня в нем очень нуждались Хиллтоп и Лоррейн.

– Тебе хорошо знаком тип людей, способных на такое, – заметил он.

– Еще бы!

Она изучала и опрашивала убийц, серийных и обычных, на протяжении более десяти лет. Это и плюс ее личный опыт. Она была ведь не только жертвой убийцы, она была влюблена в убийцу, что позволило ей еще глубже проникнуть в характер его поведения и жизни.

– Ты можешь быть очень полезна для следствия… если останешься.

– Если останусь?

– Прошлой ночью ты упомянула, что купила билет – домой.

– Это было не совсем всерьез. У меня здесь еще очень много работы.

Даже если она и решила бросить все, она не уедет из Хиллтопа, пока не увидит убийцу Лоррейн за решеткой.

Пусть Джасперу сошло с рук то, что он сделал с ней и ее подругами. Ему сошло с рук и нападение на нее прошлым летом. Но тот, на чьей совести убийство Лоррейн, не уйдет от правосудия.

Цепи на зимних шинах внедорожника Амарока лязгнули на обильно посыпанной солью подъездной дороге, что вела к парковке, где под двухфутовым снежным сугробом стояла машина Эвелин.

Джек ждал их в эвакуаторе с девизом «Позвони мне!» на боку машины. Мотор работал, из выхлопной трубы тянулся дымный шлейф. Сам Джек был занят какими-то бумагами или же вызывал кого-то по рации.

Эвелин не хотела мешать сержанту в его работе, но у нее оставался один вопрос.

– А как насчет Даниэль? – спросила она. – Можешь себе представить, что это будет значить для нее.

Джек оторвался от своих бумаг, и Амарок помахал ему.

– Я прямо сейчас поеду к ней, – сказал сержант, – чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

– Ты ее не найдешь.

– Откуда ты знаешь? – спросил он, нахмурившись.

Эвелин открыла дверцу машины и вышла.

– Я нутром чувствую.

7

Если копнуть поглубже, даже у психопатов можно найти эмоции – а может, и нет. Ричард Рамирес, убийца, известный как Ночной Охотник

Джек завел машину Эвелин лишь после того, как присоединил к ней несколько проводов и шлангов и зарядил аккумулятор. Эвелин наблюдала за его манипуляциями из окна круглосуточного магазинчика. Закончив с этим, она сразу же направилась в Ганноверский дом. На ней все еще была вчерашняя одежда, время уже близилось к вечеру, а поехать домой она пока не могла. Ей необходимо поговорить с Хьюго, выяснить, были ли у него какие-то сведения об убийстве, или же его слова были обыкновенным, хотя и жутким совпадением. Кроме того, ей нужно сообщить о гибели Лоррен всем, кто ее знал в тюрьме.

Эвелин считала, что именно она должна принести страшную весть в Ганноверский дом, хотя и понимала: сделать это будет непросто. Все любили Лоррен, особенно Гленн Уиткомб, офицер охраны, который окружил ее поистине сыновней заботой. Он практически не знал родной матери; после того, как в двенадцатилетнем возрасте он потерял отца, его растила старшая сестра. Наверное, поэтому он так сблизился с Лоррен. Эвелин было даже страшно представить, как он воспримет известие о ее гибели.

А еще она очень надеялась, что у кого-нибудь в Ганноверском доме есть сведения о Даниэль. Возможно, с той все в порядке. Не исключено, что у нее нашлись деньги на переезд на юго-восток и она отбыла, не поставив никого в известность.

Увы, в глубине души Эвелин сама в это не верила.

К тому времени, когда она въехала на стоянку, на улице было уже темно. Некоторое время назад температура поднялась на несколько градусов, но с наступлением темноты задул пронизывающий ветер. С каждой секундой становилось все холоднее, настолько, что казалось, будто воздух наполнился тысячами мелких иголок, коловших ей глаза, нос и губы.

По крайней мере не было снегопада. Эвелин подумала, что еще одного бурана не вынесет. Одна только мысль о том, как снегопад может затруднить работу Амарока и поимку убийцы, вызывала у нее содрогание.

– Мерзавцы! – Она бросила злющий взгляд на гигантское каменное строение, в котором обитали несколько десятков безжалостных убийц. – Я все-таки узнаю, почему вы совершаете свои чудовищные преступления и как вас остановить, даже если это будет стоить мне жизни.

И она понимала: когда-нибудь это действительно может стоить ей жизни. За прошедшие годы она была несколько раз близка к этому. Конечно, не так близко, как тогда с Джаспером, но ведь было и то второе похищение, которое он устроил, и другие случаи.

Как в Сан-Квентине с Хьюго. Или когда к ней домой в середине ночи заявился уголовник, психиатрическую экспертизу которого она проводила. Услышав в комнате Эвелин звуки борьбы, соседи вовремя вызвали полицию, но для нее так и осталось загадкой, каким образом он нашел ее. Когда ему задали этот вопрос, он ответил, что она сама тайком подбросила ему свой адрес.

Эвелин выключила передние фары и, вздохнув, принесла кофе. Вначале она решила провести собрание психиатров и только потом поставить в известность обслуживающий персонал. Понимая, какой ужас случившееся вызовет у жителей городка, она решила, что им всем необходим согласованный подход к ответам на возможные вопросы, может быть, даже им придется выпустить пресс-релиз, в котором будет выражена глубокая озабоченность по поводу случившегося, поддержка местных органов правопорядка и твердая уверенность в надежности систем безопасности их учреждения. Кроме того, собрав достаточно большое число специалистов – психологов и психиатров, она надеялась обсудить личностный тип убийцы и, если не сформулировать полный психологический портрет преступника, то по меньшей мере прояснить нечто такое в его поведении, что могло бы помочь в расследовании Амароку.

Но она не смогла собрать даже нескольких своих коллег.

Из тех шести, кто начинал с ней работу в Ганноверском доме в ноябре, осталось только пятеро, четверо дипломированных судебных психологов и доктор Тим Фицпатрик, который, как и она, был психиатром. Стейси Уилхайм, единственная, кроме Эвелин, женщина в коллективе, отсутствовала по болезни и, по-видимому, будет отсутствовать еще долго, если вспомнить, как трудно лечится опоясывающий лишай. Престон Шмидт позвонил и сообщил, что не сможет прибыть из-за бурана. А доктор Фицпатрик, Грег Питерс и Рассел Джонс в данный момент проводили эксперимент по определению степени возбуждения психопатов: насколько больше или меньше их возбуждают те же стимулы, что и нормальных мужчин.

Обнаружив, что врачебные кабинеты пусты, Эвелин вспомнила, что сама не явилась на назначенные ею консультации. Каковы бы ни были причины, снежная буря или что угодно, но ее отсутствие могло расстроить пациентов. Ведь в жуткой скуке тюремной жизни сеансы психотерапии были для них едва ли не единственным развлечением.

И вот на сей раз им пришлось вместо встречи с ней остаться у себя в камерах. Конечно, особого вреда от этого никому не будет. Она вернется к своей обычной работе завтра. Но все уже будет по-другому, теперь уже никогда больше к ней в кабинет не войдет Лоррейн и не предложит завтрак.

Так как собрать врачей на предварительное совещание не удалось, а у Гленна был выходной, Эвелин решила позвонить ему, а затем сообщить всем о гибели Лоррейн.

Может быть, ей стоит разослать всем сотрудникам электронное сообщение? Или воспользоваться средствами оповещения? Ей никак нельзя откладывать это в долгий ящик. Слухи могут опередить ее.

В конце концов Эвелин решила воспользоваться средствами оповещения, а затем разослать электронные письма тем, кого в данный момент нет на рабочем месте. Она взяла трубку, чтобы вызвать Гленна, но не успела набрать номер. В кабинет вошел доктор Фицпатрик, по пятам за которым следовала Пенни, не желавшая впускать его без разрешения начальницы.

Эвелин положила трубку и встала.

– Все в порядке, Пенни. Можешь закрыть дверь.

Раздраженная тем, что Фицпатрик не дал ей объявить о его приходе, Пенни обиженно взглянула на него, однако выполнила распоряжение Эвелин и вышла.

Полагая, что он пришел к ней, чтобы поговорить об убийстве, Эвелин расправила плечи. Она надеялась, что сможет рассказать ему об увиденном без слез. Но, похоже, ее коллега собирался обсуждать с ней вовсе не визит сержанта.

– Не могу поверить! – крикнул он. – О чем ты думала, когда устроила перевод сюда Энтони Гарзы?

Эвелин была не готова к такому выпаду. И не собиралась обсуждать его прямо сейчас. Она сомневалась в разумности собственного решения с тех пор, как Гарза ударил служащего охраны, но не собиралась демонстрировать свои сомнения Фицпатрику. Этак недолго потерять ту власть, которую она с такой настойчивостью отстаивала и без которой ее возможность влиять на обстановку здесь будет серьезно ограничена.

– Я полагала, что он будет полезен в наших исследованиях. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

– Да брось ты, – сказал Фицпатрик с двусмысленной ухмылкой. – Будь это так, ты бы предложила его кандидатуру на нашем последнем совещании. Почему же мы обсуждали Попа Хамфриза, Сола Вебера и всех остальных, но только не Энтони Гарзу?

Эвелин закрыла глаза, потерла виски, затем опустила руки и снова взглянула на Фицпатрика.

– Потому что я не хотела, чтобы на меня обрушились с критикой.

– Вот именно! Ты прекрасно знала, что мы скажем! Ты знала, что мы не дадим своего согласия…

– Он набрал целых сорок баллов по шкале Хэара, Тим.

Это было важно, и ее собеседник по идее должен был с ней согласиться. Большинство тех, у кого не было никакого криминального прошлого, набирали пять или шесть баллов. Заключенные без психопатий обычно едва могли перевалить за двадцать. Любому набиравшему больше тридцати официально ставился диагноз «психопатия». Но сорок баллов? Это действительно очень большая редкость.

К сожалению, ее слова осадили Фицпатрика ненадолго.

– Мне наплевать на его баллы! Ты организовала его перевод сюда, не предоставив всей информации о нем. Это непозволительное поведение, доктор Тэлбот.

– Вы бы поступили так же, будь у вас кто-то достойный серьезного исследования, – заметила она. У них существовали некие неписаные правила, или, точнее, она стремилась их определить, когда набирала свою команду. Управление тюрем, со своей стороны, не навязывало им никаких ограничений.

– Нет, – он решительно покачал головой, – я бы не нарушил правила.

Потому что он их сам же и разрабатывал! Фицпатрик старался создать как можно больше инструкций, рекомендаций и процедур. При этом он постоянно заявлял, что хочет, чтобы руководство Ганноверским домом осуществлялось всем медицинским коллективом совместно, но обладал таким влиянием на других врачей, что уже был близок к тому, чтобы прибрать власть в учреждении к своим рукам.

– Мы можем многое узнать, изучая его, – настаивала Эвелин.

– Ты слышала, что он делал целый день? – продолжал Фицпатрик.

Неужели это так важно, подумала она. В такой-то момент? Ей необходимо вызвать Гленна, сообщить ему страшную весть, а затем поставить в известность о смерти Лоррен всех остальных. Однако при таком накале страстей она не могла вести несколько сражений одновременно.

– Как я могла слышать? – ответила она, – Меня же не было.

Фицпатрику доставило искреннюю радость сообщить ей:

– Он заточенной зубочисткой вырезал у себя на руке твое имя. Заявил, что будет продолжать, пока ты не согласишься увидеться с ним. Но тебя не оказалось на месте, чтобы решить проблему, которую ты сама создала для нас.

– И как вы поступили?

– Мы предупредили его несколько раз, но он не обратил на наши предупреждения никакого внимания. Пришлось отправить его в изолятор. Его перевязали, затем надели на него смирительную рубашку, чтобы он еще как-нибудь себя не поранил, и сняли ее только за несколько минут до твоего возвращения.

«Ты моя следующая жертва…» Вспомнив устремленный на нее безумный взгляд Гарзы, Эвелин едва устояла на ногах. Он действительно был серьезной проблемой. Крайне сложной проблемой. И, возможно, в самом деле его перевод сюда был ее ошибкой. Однако с самого начала у нее возникло странное ощущение по его поводу – ей стало казаться, что она наконец-то нашла то, что так долго искала. С другой стороны, она не первая, кто совершил серьезные ошибки из-за нетерпения и слишком большого энтузиазма.

Так или иначе, ей совсем не нравились попытки Фицпатрика вынудить ее пойти на попятную. Если она и нарушила, то не какие-то универсальные, а только им самим введенные правила. И кто вообще его наделил подобными полномочиями? Никто. Тем не менее, чем дольше они работали здесь, на Аляске, тем более сложным и нетерпимым он становился.

Однако сегодня ей было явно не до него. Ее гораздо больше беспокоил Гленн – как он воспримет новость о гибели Лоррейн? А также Хьюго и то, что он пытался сказать ей вчера.

– У нас и другие заключенные делали подобные вещи, – возразила она. – Почти сорок из наших пациентов – серийные убийцы. И у них часто возникает фиксация на нас.

– Ему вообще здесь не место! Из-за него все наши наработки могут пойти псу под хвост.

– Он такой же психопат, как и все остальные.

Она для того и создала Ганноверский дом, чтобы в нем можно было изучать любого психопата…

– У него ведь масса других личностных расстройств. Ты получаешь такой сложный коктейль, что практически невозможно сказать, какая разновидность патологического поведения каким конкретно расстройством вызвана. Мы же это уже обсуждали. Я не оценивал его, но по тому, что я увидел сегодня, у меня сложилось впечатление, что у него имеются некоторые проявления психоза.

Кофе, который она выпила, чтобы держаться на ногах, плохо помогал. Завтрак у Амарока остался где-то в далеком прошлом.

– У него нет никакого психоза. Его история болезни заинтересовала меня. Я занесла его в свою картотеку. К вам он не имеет никакого отношения и не должен вообще вас касаться.

– Мы работаем здесь не поодиночке, – заявил Фицпатрик и даже ткнул в нее пальцем. – Мы собираем данные по пациентам близкого типа, а он слишком от них отличается.

– Это твое личное мнение! На самом деле ты не можешь утверждать наверняка, что он слишком от них отличается.

– Это совершенно очевидно! Его нужно вернуть туда, откуда он прибыл.

– Потому что я не получила твоего разрешения?

– Разрешения всего нашего коллектива.

– Ерунда. В любом случае в данный момент его невозможно вернуть. Может быть, через несколько месяцев, но не сейчас. Переводы пациентов стоят кучу денег, особенно здесь, на Аляске.

Эвелин сомневалась, что даже через несколько месяцев в особой тюрьме в Колорадо обрадуются его возвращению. Он был настолько сложным заключенным, настолько агрессивным, что они изо всех сил старались сбыть его с рук. Старший надзиратель говорил ей, что его боятся сестры, врачи и даже некоторые работники охраны.

И она понимала почему. Она тоже его боялась. Из всех заключенных, с которыми она сталкивалась, Гарза в наибольшей степени напоминал ей Джаспера. По своим физическим данным эти двое были полной противоположностью друг друга: один брюнет с внешностью бандита, другой – мальчик из престижной школы, идеальный американский юноша. Но внутри…

Фицпатрик бросил на нее ехидный взгляд.

– Значит, вот на что ты рассчитывала.

– Я никогда не думала, что мне придется полагаться на это, Тим, я даже предположить не могла, что ты будешь вести себя так, как сейчас.

– Ты прекрасно знала, что я не потерплю его в нашей клинике. Ты фактически выкрутила мне руки.

– Хорошо. Если ты таким образом воспринимаешь эту ситуацию. Да, у меня есть пациент, против пребывания которого в Ганноверском доме ты выступаешь. Ну и что из того?

– Если бы не я, у тебя бы не было никакого Ганноверского дома.

– Я очень это ценю, в противном случае тебе так много не сошло бы с рук. Памятуя о твоих профессиональных заслугах и из благодарности за помощь и поддержку я старалась не пользоваться своими полномочиями руководителя по отношению к вам. Но руководителем данного учреждения являюсь я.

Стоило ей перейти в наступление, как он, похоже, сменил тактику.

– Но почему именно этот пациент так важен для тебя, что ты ради него рискуешь всем достигнутым нами на сегодняшний день?

Она ничем не рисковала. Она просто пыталась пролить как можно больше света на проблему психопатии, что подразумевало необходимость изучения как можно большего числа убийц-психопатов.

Найдя у себя на столе папку Гарзы, Эвелин протянула ее Фицпатрику.

– Посмотри сам.

Фицпатрик быстро перелистал страницы, но, когда вновь поднял глаза на Эвелин, взгляд его оставался хмурым.

– Он убил трех своих жен, чтобы заполучить деньги по их страховкам. И что в этом такого интригующего, черт побери? В контексте того, с чем мы имеем дело, это – ничто. Вот если бы он содрал с них кожу, или съел их глаза на завтрак, или…

– Читай-читай, – прервала его Эвелин. – Мой интерес вызвали вовсе не те случаи, за которые его привлекли к ответственности.

Высокая костлявая фигура Фицпатрика опустилась в кресло. На сей раз он внимательно читал материалы в течение нескольких минут, после чего произнес:

– Детективы в Юте полагают, что именно он был Порнохудожником?

– Да. Ты слышал об этих преступлениях?

– Ну конечно. Их широко освещали в СМИ пять или шесть лет назад.

– Всего тогда было совершено шесть убийств. Но убийцу так и не нашли.

Фицпатрик положил папку на край стола. Он слегка остыл, но его гнев не прошел, а был лишь загнан внутрь, а все потому, что Эвелин сумела дать ему отпор.

– Что дает тебе основания полагать, что это Гарза?

– Он жил поблизости, на расстоянии не более часа езды от каждой из жертв. И работал на лыжном курорте – там, где обнаружили одно из тел. Убийства прекратились, когда он попал в тюрьму.

– Вот как? – Выставив острый подбородок, Фицпатрик подался вперед и хлопнул себя по колену. – Все это может быть лишь чистым совпадением! В район Большого Соленого озера приезжает покататься на лыжах огромное число людей! А что сказали на сей счет судмедэксперты?

Эвелин опустила локти на стол и впилась в Фицпатрика пристальным взглядом.

– Имейся у них заключение, ему было бы предъявлено обвинение. Все это сообщил мне главный следователь по делу.

– И как же это произошло?

– Я позвонила, чтобы узнать, завершено ли следствие по упомянутым делам.

Фицпатрик пару минут ритмично постукивал носком туфли по полу, размышляя над ее ответом.

– От тебя ничего не укроется.

По саркастическому тону Эвелин поняла, что его слова совсем не комплимент.

– Я посвятила этому жизнь. Мой долг быть предельно добросовестной во всем.

– Твое поведение можно охарактеризовать и другими словами.

– Если ты хочешь сказать, что я одержима, я не стану возражать.

Фицпатрик покачал головой, как будто ее слова загнали его в тупик, из которого он не видел выхода, в чем, собственно, и заключалось ее намерение.

– Ладно, – сказал он, – ты подозреваешь, что Гарза – Порнохудожник. Но что из того? Почему тебя так увлекли какие-то там нераскрытые убийства в Юте? Теперь ты, получается, помимо изучения психопатов, взялась еще и убийства расследовать?

Выносить самодовольное выражение его лица было все труднее. Эвелин стиснула зубы.

– Мое внимание, Тим, привлекли позы жертв. И хотя я следила за этим делом с самого начала, я была всего лишь внешним наблюдателем. Только совсем недавно следователь сообщил мне некоторые подробности.

Она впервые столкнулась с Грином, когда работала в собственном небольшом терапевтическом центре в Бостоне восемь лет назад. Тогда она еще только начинала, и ей еще предстояло сделать себе имя в психиатрии.

Фицпатрик вытащил из кармана платок, поднес его к своему похожему на клюв носу и громко высморкался.

– Ну и что? Откуда такой интерес к позам жертв?

Эвелин удивила его недогадливость.

– Джаспер делал нечто подобное, когда убивал моих подруг.

Сунув платок в карман халата, Фицпатрик неожиданно для Эвелин разразился хохотом.

– О господи!

Оскорбленная реакцией Фицпатрика на ее слова, та расправила плечи.

– В чем дело?

– Ты прекрасно знаешь, в чем. Ты используешь буквально все, что я помог тебе создать, в своих собственных целях.

– В моих собственных целях? Мы изучаем здесь психопатию, и Энтони Гарза – психопат. Он полностью соответствует классическим характеристикам психопата, поэтому не может идти речь о какой-то моей ошибке. Но если вы все-таки считаете мое поведение ошибочным, я могу заверить вас, что я никогда не делала секрета из своего твердого намерения отыскать того психопата, который когда-то чуть было не убил меня. Именно из-за этого я вообще и занялась исследованием психопатий.

Фицпатрик встал.

– Но вовсе не на таких принципах мы строили наше сотрудничество. Ганноверский дом должен преследовать гораздо более значимые цели, нежели решение жизненных проблем одного из его сотрудников.

Эвелин встала, чтобы не чувствовать себя совсем подавленной его огромным ростом. Он тоже как-то забыл о принципах их сотрудничества, когда однажды декабрьской ночью после долгого рабочего дня прижал ее в углу и попытался поцеловать. С точки зрения Эвелин, его поведение было значительно хуже, так как с той поры ей было очень неловко работать рядом с ним, особенно когда неделю спустя после происшедшего он пригласил ее на прогулку так, словно ничего из ряда вон выходящего не случилось.

– Если у меня появилась возможность исследовать в ком-то модель поведения, сходную с моделью поведения Джаспера, я обязательно такой возможностью воспользуюсь, – сказала она.

– Неужели ты не понимаешь? Общего между Джаспером и Гарзой на самом деле не так уж и много. И то, что ты все это делаешь фактически за нашей спиной…

У нее не было сил продолжать их бессмысленный спор. По крайней мере не в тот момент, когда их основное внимание должно было занимать убийство Лоррен.

– Тим, – прервала она излияния своего коллеги. – Лоррейн убита.

Глаза Фицпатрика полезли на лоб.

– Что?

– Я думаю, ты слышал, что я сказала.

Ее коллега не сразу овладел собой.

– Та женщина, которая руководила пищеблоком? Поэтому она не появилась на работе сегодня и нам пришлось обратиться за помощью к Кэти Ольсен?

– Именно поэтому. И именно по поводу ее гибели сюда приезжал сержант.

– Он уверен?

– Я опознала ее.

По телу Эвелин пробежала дрожь омерзения, когда она описала то, что сделал с жертвой преступник. Ей так давно приходилось иметь дело с подобной жестокостью, что порой она начинала проявлять равнодушие даже в случае самых отвратительных преступлений. Но только не сегодня. У нее были слишком теплые отношения с убитой, и обычный профессиональный буфер не помог Эвелин. Она чувствовала себя так же, как много лет назад, когда узнала о гибели своих подруг.

– Прими мои соболезнования, – пробормотал Фицпатрик. – Я знаю, вы были с ней очень близки. В полиции кого-то подозревают?

– Никого, – глухо отозвалась Эвелин.

Прежнее раздражение Фицпатрика сменилось возбуждением, и он начал мерить комнату шагами.

– Как неудачно складываются обстоятельства. Ее убийство вызовет шок у местных жителей, они перестанут нам доверять, будут относиться враждебно…

Его опасения имели основания. Надо будет потом как-нибудь поразмыслить над его словами. Но в данный момент Эвелин не могла слушать разглагольствования о том, какие последствия это жуткое преступление может иметь для Ганноверского дома. Слишком велик был пережитый ею шок.

– Мы подумаем об этом потом.

По резкому тону, с которым она отреагировала на его слова, Фицпатрик понял, что задел ее за живое.

– Ты кому-нибудь уже говорила о случившемся? – спросил он, несколько смягчившись.

– Я хотела вызвать Гленна. Он должен узнать первым, они были так близки. А потом я сделаю общее объявление.

– Хорошо. Я… подготовлю инструкцию по мерам безопасности. Разошлю ее электронным письмом обслуживающему персоналу с тем, чтобы она в дальнейшем стала доступной всем.

– Спасибо. Это будет очень полезно.

Фицпатрик уже было направился к двери, но Эвелин остановила его.

– Мне очень жаль, Тим, что все так получилось из-за Энтони Гарза. Но я совершенно искренне полагаю, что он может быть полезен для наших исследований.

– Я понимаю, – отозвался он, оглянувшись. – Я просто не согласен с твоей тактикой. Но… мы как-нибудь все уладим.

– Я очень ценю вашу гибкость. В самом деле.

Он открыл дверь.

– И еще одно, – сказала она.

Он снова остановился.

– Не могли бы вы сделать сообщение о Лоррейн? У меня… у меня могут сдать нервы перед микрофоном.

Эвелин едва сдерживалась и была готова в любой момент разрыдаться, а ей еще предстояла беседа с самым близким Лоррейн человеком в Ганноверском доме.

Примечания