Барт Д. Эрман

Иисус до Евангелий. Как обрывочные воспоминания нескольких человек превратились в учение о Господе, покорившее мир

Введение

Иисус умер примерно в 30 году н. э., но древнейший отчет о его жизни (Евангелие от Марка) был написан лет через сорок. В промежуточный период – и даже спустя годы после написания евангелий – воспоминания об Иисусе передавались изустно. Первыми рассказчиками были люди, которые видели его дела и слышали его слова. Но как до возникновения письменных евангелий передавалась «память» об Иисусе (подчас искаженная) – теми, кто реально знал Иисуса, и теми, кто спустя годы и десятилетия пересказывал истории о нем?

Эта книга посвящена историческому Иисусу, памяти и искаженной памяти. Историческим Иисусом я заинтересовался в начале 1970-х годов, когда стал изучать Новый Завет с научной точки зрения. В то время я слышал от некоторых преподавателей точку зрения, которой и нынче не удивишь: евангелия основаны на свидетельстве очевидцев, а значит, исторически достоверны; в устных культурах (например, в древнеримском мире) люди имели более развитую память, чем мы, и лучше сохраняли предания о прошлом, поскольку были неграмотными и не могли узнать о прошлом из письменных источников.

Но так ли это?

Лишь несколько лет назад я понял, сколь ценные и серьезные данные можно получить из исследований памяти, написанных учеными, которые являются специалистами не по Новому Завету, а по другим респектабельным дисциплинам: психологии, социологии и антропологии. Их наработки особенно важны для понимания того, как ранние христиане рассказывали и пересказывали истории об Иисусе – до написания евангелий. Это был таинственный период устной передачи, когда рассказы распространялись далеко не только очевидцами. Допустим, верующий узнавал об Иисусе от знакомого, тот – от кузена, кузен – от соседа, сосед – от делового партнера, а деловой партнер – от матери, которая лет пятнадцать назад слушала рассказы очевидца. Подобные ситуации возникали все чаще.

Как такие люди – в конце длинного периода передачи – рассказывали об Иисусе? Сколь хорошо они помнили то, что услышали от собеседников (которые и сами получили информацию из третьих-четвертых рук)? Сколь точно воспроизводили услышанное? И насколько это отражало реальные слова и дела Иисуса? Или истории формировались, переделывались, а то и выдумывались в процессе рассказов, запоминаний и пересказов? Сильно ли они изменились за те 40–65 лет, что отделяют смерть Иисуса от первых евангелий? Много ли в них точных воспоминаний? Быть может, современные исследования в области памяти прольют свет на эти наболевшие вопросы.

Уже года два я уделяю почти все свободное время чтению трудов, посвященных памяти: что пишут когнитивные психологи об индивидуальных воспоминаниях; что пишут социологи о коллективной памяти; что пишут антропологи об устных культурах и сохранении в них устных традиций.

И чем больше читаю, тем больше удивляюсь, что многие специалисты по Новому Завету – наверное, основная масса – никогда не занимались этими вопросами серьезно. Сколько здесь важного и актуального! Даже те исследователи Нового Завета, которые вникали в подобные вещи, зачастую брали один узкий ракурс. Но копать нужно глубже. Далее я попытаюсь показать, какое значение имеет весь этот спектр исследований памяти и исторического Иисуса.

Память и Иисус

Об Иисусе остались лишь воспоминания. Ни один живописец не запечатлел его на портрете, ни один стенограф не записал его слова. Да и вообще нет ни одного рассказа о нем, который был бы записан при его жизни. У нас есть лишь воспоминания о его личности, его словах и делах. Воспоминания, записанные позже. И намного позже. И записанные людьми, которые лично не знали Иисуса.

Исследователи-критики давно доказывали, что известные нам тексты об Иисусе – евангелия – не воспоминания очевидцев.¹ Это воспоминания более поздних авторов, которые слышали об Иисусе от других людей. А те узнали все отнюдь не от очевидцев. Значит, перед нами лишь дальние отголоски воспоминаний. Чтобы понять евангелия и узнать что-нибудь о человеке Иисусе, не обойтись без знаний о памяти.

В целом, воспоминания – вещь довольно надежная. Если бы дело обстояло иначе, мы не смогли бы существовать и даже выживать в очень сложном мире. Мы полагаемся на воспоминания в тысячах поступков, которые делаем изо дня в день: от пробуждения утром до засыпания ночью. Однако и забываем многое: не только ключи от машины и имена старых знакомых, но и ценные факты, и даже события, подчас важные, которые с нами происходили. Хуже того, подчас мы помним неправильно. И чем старше мы становимся, тем больше осознаем: иногда нам кажется, что мы точно помним, что и как происходило. А потом оказывается, что все было иначе.

Это бывает с каждым из нас. Это бывало с каждым человеком, жившим на Земле. И это бывало с учениками Иисуса. И с людьми, которые слышали рассказы о нем. И с людьми, которые услышали эти рассказы и передали их другим. И с людьми, которые услышали эти рассказы, уже взятые из третьих рук, и пересказали их. И со всеми, кто передавал эти рассказы, пока те не попали к евангелистам. И с евангелистами. Каждый человек в этой цепочке от Иисуса до евангелистов вспоминал услышанное. Или пытался вспомнить.

Когда мы хотим узнать о евангелиях и об историческом Иисусе, все упирается в память. И не безупречную память. И не совершенную память. И подчас – ошибочную память.

Памятью – об окружающем мире, полученной информации, произошедших событиях и знакомых людях – обладают не только индивиды. Памятью обладают и группы людей относительно того, что с ними происходило в коллективном прошлом. Общество не может развиваться без памяти о людях и событиях, которые сплачивали и продолжают сплачивать его. Мы должны помнить наши истоки, нашу историю, наши войны, наши экономические кризисы, наши ошибки и наши успехи. Без воспоминания о прошлом мы не в состоянии жить в настоящем и стремиться к будущему.

Однако поразительно, сколь разные воспоминания – и на индивидуальном, и на коллективном уровне – у нас о событиях и людях прошлого и сколь часто наши воспоминания о важных событиях и лицах далеки от исторической реальности.

Приведу в доказательство пример «социальной памяти». Это подведет нас к разговору о воспоминаниях об Иисусе.

Память о Линкольне

В 2014 году был проведен опрос среди 162 членов Американской ассоциации политических наук. Их попросили ранжировать всех прошлых президентов Соединенных Штатов, от лучшего к худшему.² Результат никого не удивил: лучшим оказался Авраам Линкольн. Большинство из нас – пусть и не все – помнят Линкольна как великого и благородного человека, который сделал массу полезного для страны. Однако эта репутация была у него не всегда. При жизни Линкольн не считался великим президентом. И ладно бы только в южных штатах, где сплошь и рядом презирали и его, и его дело. Он не был даже очень популярным среди своих сторонников. Социальный историк Барри Шварц отмечает в своем важном исследовании «Авраам Линкольн и подделка национальной памяти»: «Когда Авраам Линкольн проснулся в последний день своей жизни, почти каждый что-то в нем не любил».³

Шварц пытается показать, что Линкольна сочли «великим» лишь после его смерти, и даже тогда его слава усиливалась и меркла в зависимости от общего событийного фона в стране. Каждый поворотный момент в американской истории заставлял иначе взглянуть и на самого Линкольна, и на то, к чему он стремился (и чего достиг).

Думаю, большинство из нас помнят Линкольна как одного из первых героев борьбы за гражданские права: человека, который изо всех сил отстаивал идею, что «все люди сотворены равными», что белые и чернокожие должны быть равны перед законом, что чернокожих рабов следует освободить и дать им одни права и свободы с их бывшими хозяевами.

Мы обычно не помним другую сторону Линкольна. До гражданской войны Линкольн не боролся за гражданские права. Его взгляды со временем изменились. Что ж, такое бывает: взгляды меняются. Но почему мы помним только одну сторону его жизни, причем ту, которая созвучна нашим собственным воззрениям? Мы не помним, что Линкольн публично заявлял, что чернокожих следует освободить, а затем депортировать в колонию. И что чернокожие не должны иметь право голосовать, выполнять функции присяжных заседателей и иметь одни права и обязанности с белыми. И что он открыто выступал против идеи расового равенства: во многом потому, что считал это невозможным из-за «физического различия» между чернокожими и белыми (это его собственные слова!).

Мало, кто помнит Линкольна таким. Это кажется невероятным. А между тем это легко доказать на материале речей и письменных работ Линкольна. В ходе четвертых дебатов со Стивеном Дугласом в 1858 году он сказал недвусмысленные и поразительные слова:

Я не сторонник социального и политического равенства белой и черной рас, и никогда им не был… А вдобавок скажу, что существует физическое различие между белой и черными расами, которое, на мой взгляд, никогда не позволит этим расам сосуществовать в условиях социального и политического равенства.⁴

По нашим меркам, это чистой воды расизм. Но если Линкольн публично высказывал такие идеи, почему его всюду считают сторонником гражданских прав? Быть может, как утверждают некоторые историки, Линкольн изменил свою точку зрения и стал выступать и за отмену рабства, и за полное равенство? Не факт. Шварц полагает, что у нас сложился такой образ Линкольна, поскольку в начале 1960-х годов лидеры движения за гражданские права подняли его как знамя в своей попытке обеспечить афроамериканцам полное равенство с белыми перед законом. Линкольн был для них моральным образцом и оправданием. И почти все мы понимаем, что эта борьба должна была начаться на много-много лет раньше…

Независимо от того, кардинально ли изменились взгляды Линкольна, пример с избирательной памятью показателен. Когда мы – индивиды или общество – вспоминаем свое прошлое, свою историю, мы всегда и неизбежно делаем это в свете нынешней ситуации. Прошлое не застыло неизменным во времени. Оно всегда трансформируется в сознании, в зависимости от того, чем сознание занято здесь и теперь. По мнению Шварца, парадоксальный образ Линкольна как пророка гражданских прав «показывает текучесть прошлого и оправдывает слова Мориса Хальбвакса, что “коллективная память – это, по сути, реконструкция прошлого, которая адаптирует образ исторических фактов к верованиям и духовным нуждам настоящего”».⁵

Морис Хальбвакс, упомянутый здесь Шварцем, – один из величайших первопроходцев в изучении памяти, особенно памяти социальных групп, «коллективной памяти».⁶ Мы еще поговорим о нем в главе 6. Хальбвакс придерживался довольно крайней точки зрения на память. Он полагал, что абсолютно все воспоминания носят социальный характер: никаких личных и частных воспоминаний не существует, ибо каждое воспоминание неизбежно окрашено, сформировано и подано социальными контекстами. Не все согласны с ним, но по одному вопросу есть широкий консенсус. Мы – и как индивиды, и как члены коллектива – «помним» прошлое из-за его ценности в настоящем. В противном случае у нас не было бы оснований помнить о прошлом: будь то наше личное прошлое или жизнь и опыт общества. И вот ключевой момент: иногда/часто/всегда наши воспоминания о прошлом искажаются именно из-за требований настоящего.⁷

Для Шварца важна такая мысль: все это не означает, что наши воспоминания о прошлом – воспоминания индивидов и социальных групп – попросту сфабрикованы и ненадежны. Напротив, большая часть наших воспоминаний точна и надежна. Но память чрезвычайно избирательна и подчас искажается причинами, по которым мы вообще решили запомнить данные события. По словам Шварца, наша память о Линкольне «оценивает историю, возвышая морально значимые элементы жизни Линкольна над повседневными».⁸ Иными словами, мы не просто помним о прошлом: мы помним о нем в свете того, что особенно важно в нашей собственной жизни.

Память о Колумбе

Это можно сказать о большинстве почитаемых нами исторических личностей, от императора Августа до Жанны Д’Арк и Христофора Колумба. Сейчас на Колумба смотрят намного менее идеалистически, чем во времена моего детства в 1950–1960-е годы. Тогда Колумб слыл одним из величайших героев прошлого, человеком, который «открыл Америку» и позволил цивилизованным людям заселить новый свет, принести христианские идеалы в отсталую и языческую глушь, распростертую от побережья до побережья. Именно Колумб сделал возможными блага, которые дошли до нас в нашем демократическом, богатом и благородном обществе. И вообще это был добряк: оказывал туземцам почести и уважение.

Сейчас этот образ Колумба разделяется далеко не всеми. Даже «открытие» Америки считают весьма относительным. И распространена иная трактовка: Америку не надо было «открывать». Ведь она уже существовала и уже была населена цивилизованными народами, хотя их форма цивилизации кардинально отличалась от европейской. И Колумб даже не был первым европейцем, ступившим на ее берега. У него было много предшественников.

Более того, сейчас Колумба часто помнят не как доброго благодетеля, а как жестокого и безжалостного человека, на чьей совести лежат смерти и страдания колоссального числа людей. По словам историка Джеймса Лоуэна, который тщательно переосмыслил вклад Колумба:

Христофор Колумб принес два феномена, которые коренным образом изменили расовые отношения и преобразили современный мир: использование земли, богатства и труда жителей западного полушария, что привело почти к полному их исчезновению, а также трансатлантическую работорговлю, которая создала расовый андеркласс.⁹

В своей попытке изобразить Колумба в ином свете Лоуэн показывает, как европейские болезни выкосили целые племена американских индейцев и какое безжалостное обращение ждало людей, найденных Колумбом на американских берегах: завоеватель санкционировал изнасилования, грабежи и телесные увечья.

Но как же получилось, что людей моего поколения учили относиться к нему с почтением? Мнение Лоуэна:

Розовые истории о Колумбе, которыми усеяны наши учебники, внушают ученикам бездумное одобрение колониализма, совершенно неуместного в современную постколониальную эпоху.¹⁰

Для ясности: я не хочу сейчас ни соглашаться, ни спорить с тем новым пониманием Колумба, которое предлагает Лоуэн. Я говорю о другом. Образ Колумба, привитый нам, оспаривают современные историки, которые смотрят на него в ином свете. И зачастую Колумба помнят совсем иначе, чем во времена моего детства.

Но моя основная мысль не связана напрямую с Авраамом Линкольном и Христофором Колумбом. Ситуация с ними не уникальна: так обстоит дело с каждой исторической личностью. Наши воспоминания о них формируются нашими нынешними интересами и заботами. И поэтому – отчасти поэтому – эти воспоминания иногда не вполне надежны, содержат аберрации, а подчас и ошибочны. А ведь историкам важно отличать точные воспоминания от неточных.

Однако важно понимать, с чем связаны такие особенности и искажения памяти. Это прольет свет на то, что мы холим и лелеем в своей жизни. Изучая память о прошлом, мы узнаем о важности настоящего.

Память об Иисусе

Как мы неоднократно увидим далее, сказанное относится и к воспоминаниям об Иисусе. Люди – и верующие, и неверующие – помнят его совершенно по-разному. И так было всегда. Так было еще с первыми людьми, у которых появились воспоминания о нем. И с его учениками. И с авторами наших евангелий. Без сомнения, некоторые из этих воспоминаний точны. Но некоторые могут быть искаженными. Все они помогают воссоздать прошлое, а также понять личные и социальные силы, которые заставляют людей помнить прошлое именно так, а не иначе.

Одна из исторических сложностей, связанных с евангелиями, состоит в том, что они не были написаны при жизни Иисуса. Их отделяют от Иисуса даже не несколько недель, месяцев или лет: еще несколько веков назад исследователи-критики поняли, что промежуток составляет десятилетия. А с начала ХХ века, если не раньше, ученые пришли к выводу, что древнейшие письменные сообщения о словах и делах Иисуса основаны на рассказах, которые передавались изустно в течение 40–65 лет после его смерти.

Это ставит серьезнейшие вопросы, о которых многие даже не задумывались. Кто рассказывал эти истории? Только ли двенадцать учеников и прочие очевидцы? Или в этом участвовали и другие люди? На рассказах очевидцев ли основаны эти истории? А вдруг перед нами рассказы людей, которые знали людей, утверждавших, что слышали рассказы от людей, знавших очевидцев? И что бывает, когда до своей письменной фиксации рассказы распространяются среди таких людей изустно, от человека к человеку, и не день за днем, а год за годом, десятилетие за десятилетием?

Многие никогда не видели здесь проблемы. Но проблема есть, и нешуточная. Ведь мы знаем по собственному опыту, сколь сильно меняются сообщения о новостях (не говоря уже о рассказах о нас самих) за считанные часы, и уж тем более дни, месяцы, годы и десятилетия. Обладали ли рассказы об Иисусе иммунитетом от процессов искажения и выдумки, с которыми мы сталкиваемся все время?

Некоторые люди, и даже некоторые ученые, отвечают на этот вопрос утвердительно. С Иисусом, человеком из Палестины I века, все было иначе. Среди ученых были попытки доказать, что евангелисты не черпали информацию из вторых, третьих, четвертых и десятых рук: они были очевидцами описанных ими событий. Но так ли это? На этом вопросе стоит остановиться.

Есть и такой подход: хотя в нашу эпоху рассказы модифицируются в ходе передачи, в прошлом (особенно в устных культурах) они были стабильными. И в частности, апостолы Иисуса обязательно позаботились бы о том, чтобы никто не внес существенных изменений в их рассказы. Но действительно ли это так?

Другие пытались доказать, что в устных культурах люди имели более развитую память и всячески старались не искажать предания при передаче. Ведь коммуникация была в основном устной, а не письменной. А значит, требовались гарантии, чтобы в рассказах и пересказах ничего важного не изменилось. Есть ли у нас способ установить, так ли это?

Выдвигалась и такая теория: ученики Иисуса зубрили его учения еще при его жизни. Как раввин I века Иисус настаивал на скрупулезном запоминании своих слов, чтобы при дальнейшей передаче они были изложены аккуратно и точно. Аналогичным образом рассказы о делах Иисуса обрели фиксированную форму еще до появления евангелий. Они заучивались и передавались людям, которые в свою очередь заучивали их. Но опять же, есть ли способ проверить, так ли это?

Конечно, данная книга не первая, что посвящена этим вопросам. Они привлекли серьезное внимание ученых – даже стали идефиксом – еще сто лет назад. Первопроходцами были немецкие специалисты по Новому Завету, представители «критики форм». (О критике форм у нас речь впереди.) Одним из них был Рудольф Бультман, профессор Марбургского университета и, пожалуй, самый влиятельный новозаветник ХХ века. Бультмана и его коллег интересовало, как распространялись предания об Иисусе. Вопреки мнению многих, они доказывали: речения Иисуса и рассказы о его жизни серьезно менялись, трансформировались, «улучшались» и даже придумывались рассказчиками в те годы, когда еще не было создано ни одного из известных нам евангелий.

Тысячи книг и статей были написаны по данной теме с тех пор, как ее подняли Бультман и его коллеги. Тем удивительнее, что нет ни одной научно-популярной книги, которая объясняла бы «критику форм» и подавала ее проблематику простым и доступным языком (и интересно!).

Книга, которую читатель держит в руках, призвана восполнить пробел. Она посвящена тому, как Иисуса помнили христиане, которые год за годом рассказывали истории о нем – до написания евангелий, – и как по ходу дела эти истории менялись, а то и придумывались.

Более того, мы зададимся вопросом: всегда ли плохо, когда истории меняются в процессе рассказа и пересказа? Разве мы сами не модифицируем повествования в зависимости от обстановки, в которой излагаем их? И в зависимости от того, кто нас слушает? И в зависимости от того, что мы считаем самым важным, самым интересным, самым увлекательным в нашей истории? Внося такие модификации, мы не обязательно лукавим. Зачастую это ситуационно оправданно: мы учитываем обстановку и взгляды аудитории. Но разве иначе дело обстояло с теми ранними рассказчиками, которые передавали воспоминания об Иисусе?

Таким образом, изучение памяти – не только выявление изменений, которые зарождаются со временем. Это еще и вопрос о людях, которые запомнили события именно так, как запомнили. Исследуя, как более поздние воспоминания об Иисусе подавались аудитории, мы сможем лучше понять, чтó рассказчики считали особенно важным. И тем самым лучше разберемся, какие события происходили с ними и с их слушателями.

На мой взгляд, эти вопросы относятся к числу самых актуальных и важных вопросов, касающихся Иисуса и его первых последователей. Как мы не раз увидим, у нас нет прямого доступа к словам, делам и жизни Иисуса – но лишь к поздним рассказам о нем. Первоначально рассказы исходили от очевидцев. Мы зададимся вопросом: были ли очевидцами евангелисты? И даже если были – сколь надежны их описания? Всегда ли достоверны показания очевидцев? Юристы и психологи давно изучали этот вопрос и накопили массу материала. Их наработки интересны и непосредственно актуальны для любого изучения жизни и смерти Иисуса. Дальше мы рассмотрим, что говорят эти ученые.

Люди, которые слушали рассказы очевидцев об Иисусе, повторяли эти рассказы (своими словами). Их слушатели передавали эти истории дальше (и снова своими словами). Так они распространялись год за годом. И до того, как евангелисты взялись за перо, существовала обширная «устная традиция». Но что нам известно об устных традициях в неписьменных и полуписьменных культурах? Имеют ли устные культуры тенденцию точно сохранять свои традиции, коль скоро лишены возможности зафиксировать их на письме? Оказывается, антропологи занимались этим вопросом, изучая подобные культуры. Как мы увидим, их ответы весьма полезны для любого человека, интересующегося устными преданиями об Иисусе.

Все эти рассказчики – очевидцы, слушатели и слушатели слушателей – вспоминали увиденное и услышанное. В своих рассказах они опирались на память. Но что мы знаем о памяти? Психологи активно изучали этот вопрос с конца XIX века. Их выводы интересны, зачастую неожиданны и чрезвычайно важны для темы раннехристианских воспоминаний об Иисусе. Если нас интересуют рассказы, использованные в евангелиях, имеет смысл узнать, чтó выяснили исследователи памяти.

Более того, как мы поняли из ситуации с Авраамом Линкольном и Христофором Колумбом, память – это не только личные воспоминания об индивидуальном прошлом. Здесь есть и социальный компонент. На «воспоминания» же социальных групп – семей, организаций, наций – накладывают отпечаток социальные условия и веяния. Социологи изучали этот феномен с 1920-х годов. Всякому желающему увидеть, как помнили Иисуса группы людей (различные ранние церкви), полезно ознакомиться с этими социологическими исследованиями.

Одним словом, эта книга отличается от других научно-популярных книг об Иисусе. Она посвящена некоторым из наиболее важных и фундаментальных вопросов, касающихся личности у истоков христианской традиции. Как думаю я и как думает большинство исследователей-критиков, эти вопросы исторически не безосновательны. Ведь и в самом деле древнейшие евангелия были написаны лишь через 40–65 лет после смерти Иисуса. Что же происходило с воспоминаниями об Иисусе в этот временной промежуток? Я подхожу к подобным вопросам с позиции наук, которыми ранее не занимался и которыми не занимались многие другие специалисты по Новому Завету: когнитивной психологии, культурной антропологии и социологии. Любопытные наработки в этих дисциплинах помогут найти ответ на ряд важнейших вопросов, стоящих и перед учеными-исследователями Нового Завета, и перед обычными читателями: что известно о человеке Иисусе и о том, как (и почему) воспоминания об Иисусе менялись в годы до написания евангелий?

Проблематика данной книги имеет колоссальную значимость для всех, кто верит в Иисуса. Но не только для них. Независимо от того что лично вы думаете об Иисусе, и пытаетесь ли следовать за ним или только наблюдаете со стороны, вы не можете отрицать: Иисус был и остается очень важен для нашего мира и образа жизни. Свыше двух миллиардов человек считают его Богом. Церковь, основанная на его имени, уже много-много веков является крупнейшим религиозным, культурным, социальным, политическим и экономическим институтом западного мира. Между тем и вера в Иисуса, и этот церковный институт основаны на рассказах, которые изложены в новозаветных евангелиях. Как использовать поздние воспоминания об Иисусе в качестве источника сведений о его жизни, словах и делах? Менялись ли иногда детали повествований, когда их передавали из уст в уста? А может, и не только детали. Может, имели место и выдумки? Не подводила ли подчас память, когда христиане передавали истории об Иисусе? Могла ли она подводить сильно? Или вовсе обманывать? И если изменения налицо, можно ли выяснить, почему воспоминания о жизни и смерти Иисуса менялись с течением времени? И можно ли по ходу дела узнать что-либо о жизни, ценностях, убеждениях, конфликтах и заботах учеников Иисуса, которые передавали память о нем? К этим вопросам мы обратимся в последующих главах.

1. Устные традиции и устные выдумки

Обсуждая проблему памяти с разными людьми в последние пару лет, я обнаружил, что это слово используют в разных смыслах. Некоторым странно слышать, что мы можем иметь «память» об Иисусе, Аврааме Линкольне или Христофоре Колумбе. Ведь никто из нас не встречался с этими людьми! Откуда же взяться памяти? Вопрос немаловажный. Ему стоит уделить внимание, изучая, как Иисуса «помнили» в годы и десятилетия между его смертью и первыми евангелиями.

Чтобы разобраться в данном вопросе, коротко остановимся на терминологии. Она касается памяти личной, индивидуальной, которая есть у всех нас (и была у всех думающих людей, включая первых учеников Иисуса), и памяти коллективной, свойственной социальным группам, к которым мы (и другие люди) принадлежим.

Психологи давно выяснили, что мы, индивиды, обладаем разными видами личных воспоминаний. Одно дело помнить, как ездить на велосипеде; другое – помнить, как называется столица Франции; и третье – помнить, чтó мы вчера ели на обед.

Помнить, как совершать телесные действия – глубоко дышать, плавать, выполнять бэкхенд, – память «процедуральная». Она очень важна. Но поскольку она не имеет отношения к теме данной книги, мы не будем ее касаться. Однако есть два других вида памяти, которые имеют к ней самое прямое отношение и которые нельзя путать.

В 1972 году экспериментальный психолог Энгел Тулвинг опубликовал новаторскую статью, где провел грань между «эпизодной» и «семантической» памятью.¹ Именно эпизодную память имеет в виду большинство из нас, когда касаются «воспоминаний» о прошлом. Она включает события, которые происходили с нами лично: что мы делали на первом свидании, как недавно поссорились с кем-то из близких или куда ездили в отпуск прошлым летом. Тут неизбежны ошибки, и обычно у нас нет способа проверить точность воспоминаний. Возможно, мы четко и ясно помним, где услышали о терактах 11 сентября 2001 года (с разрушением башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке), но, как показали психологи, очевидные воспоминания о подобных вещах во многих случаях ошибочны.²

Психологи проводили тонкие различия между разными видами эпизодной памяти, но в целом – это память об эпизодах из нашей жизни. А есть еще память семантическая. Она включает фактическую информацию о мире, причем не только факты из нашего личного опыта. Все мы знаем, что Нил – крупнейшая река Египта (даже если не плавали там на лодке) или что Дьюк выиграл чемпионат NCAA по баскетболу в 2015 году (даже если не видели игру). Большая часть наших знаний о мире включает информацию, не затрагивающую нас лично: от математических уравнений (каков квадратный корень из 81?) до геологии (что такое тектоническая плита?) и истории (кем был Карл Великий?). Сюда относится большая часть знаний, усвоенных нами в школе и за ее пределами.

Эпизодная и семантическая память тесно переплетены между собой. Квадратный корень от 81 нам известен и стал частью нашей семантической памяти потому, что в прошлом мы узнали о нем от преподавателя или из учебника. Мы зубрили его и писали контрольную работу. Стало быть, здесь задействованы эпизоды из нашей жизни. Но скорее всего у нас нет эпизодной памяти о том, когда и как это случилось. Есть лишь семантическая память о факте. Вмести с тем мы не можем воспринимать окружающий мир и хранить воспоминания об этом восприятии без семантического знания, которое мы помним: что такое число? Что такое учитель? Что такое контрольная работа? Так оба вида памяти тесно переплетаются друг с другом, но и ясно различаются.

Одна из удивительных особенностей эпизодных и семантических воспоминаний состоит в том, что иногда они очень точны, а иногда – нет. Множество вещей мы помним неплохо, но к сожалению, память сплошь и рядом содержит аберрации. «Ложная» или «искаженная» память – в том смысле, какому я следую в данной книге – это память, которая включает ошибки.³ Время от времени (и с годами все чаще!) мы с сожалением обнаруживаем, что память подвела или обманула. Допустим, нам кажется, что столица Испании – Барселона. Это – ложное воспоминание. (Некоторые люди предпочтут слово «ошибка». Так и есть, но перед нами и случай неправильного воспоминания.) И если вы «помните», что ваш медовый месяц был в Сан-Франциско, хотя на самом деле он был в Филадельфии, это также ложное воспоминание.

Помимо индивидуальных воспоминаний существуют совместные воспоминания о прошлом. Они присущи социальным группам. У социологов даже есть термин «коллективная память». Он описывает то, как различные социальные группы конструируют, осмысливают и «вспоминают» прошлое. Мы уже видели этот феномен на примере «памяти» об Аврааме Линкольне. Конечно, если называть «памятью» только эпизодные воспоминания, то никто из нас Линкольна не помнит: мы с ним не встречались. Но память есть нечто большее. Можно сказать и так: то, что мы знаем (или думаем, что знаем) о Линкольне, есть обычная семантическая память. И это верно. Однако, по мнению социологов, память о Линкольне – не просто личная память о прошлом. Она еще и социальный конструкт. Иными словами, ее сформировали различные социальные группы. Общества, в которых мы живем, – а все мы живем в широком спектре обществ и социальных групп – определяют, как мы помним прошлое. Значит, перед нами воспоминания не только о минувшем, но и об обстоятельствах и людях, которые донесли до нас эти воспоминания.

Вот почему, скажем, протестантские фундаменталисты и католические ортодоксы по-разному помнят Реформацию. И почему разные социальные группы в Америке по-разному помнят Малькольма Икса или жизнь при Рональде Рейгане. И почему «холодную войну» по-разному помнят в Грузии и Джорджии.[1]

В общем, есть разные виды памяти. И люди помнят вещи по-разному. Иногда их воспоминания – о личном прошлом, фактической информации, коллективном прошлом – неточны. Снова оговоримся: обычно они вполне надежны. В противном случае мы не могли бы функционировать как индивиды и как общество. Но бывают случаи, когда память обманывает. И стоит разобраться, почему мы помним некоторые вещи плохо и неправильно; и помогут ли нам такие шаткие/ошибочные воспоминания понять контекст, в котором действует наша память, и причины, по которым мы что-то запоминаем.

Память об Иисусе

Как насчет Иисуса? Как его помнили?

Пожалуй, нет ни одной исторической личности, которую в наши дни разные люди (и разные группы людей) помнили бы настолько по-разному.

В 2013 году книжный рынок пополнился новой яркой книгой. Эта книга, посвященная Иисусу, даже возглавила список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Написал ее не специалист по Новому Завету, а социолог религии Реза Аслан, профессор писательского мастерства в Калифорнийском университете в Риверсайде. В этом любопытном труде под названием «Зелот» Иисус выведен не как добрый и миролюбиво-кроткий пастырь с церковных витражей, а как еврейский учитель, который горячо ревновал о своем народе и желал, чтобы Израиль вновь обрел землю, полагающуюся ему по праву.⁴ Между тем Земля Обетованная находилась в руках презренных римлян. Иисус считал, что нужно взять в руки оружие и изгнать римских оккупантов. И не просто считал: в этом была его главная весть. А впоследствии ученики представили его учение иначе: якобы он учил «любить врага» и «подставлять другую щеку». Но настоящий Иисус был зелотом и сторонником революции.

Аслан не первый, кто «помнит» Иисуса подобным образом. Как мы увидим в следующей главе, такие теории высказывались еще в 1770-х годах (хотя Аслан не упоминает о своих предшественниках). Впрочем, из всех работ об Иисусе, написанных в данном русле, книга Аслана самая популярная. Конечно, он задел религиозные чувства многих читателей. Другие сочли его гипотезу убедительной. Таким они Иисуса и запомнят.

Всего за пару месяцев до того как опус Аслана попал в список бестселлеров, вышла в свет другая книга об Иисусе. Написал ее звезда Fox News Билл О’Рейли (совместно с Мартином Дюгардом). О’Рейли еще меньше специалист по Новому Завету, чем Аслан. Но его взгляд на основателя христианства получил даже большую – поистине дикую – популярность. В 2013 году эта книга стала главным бестселлером в жанре нон-фикшн и разошлась тиражом в миллионы экземпляров. Иисус в ней отчасти похож на Иисуса у Аслана: это человек, которого возмущала римская оккупация Земли Обетованной римлянами.⁵ Ведь чужеземцы не вправе властвовать над Израилем. По мнению О’Рейли, Иисуса особенно огорчало, что народ Израиля вынужден платить налоги римлянам. Иисус считал безобразием политический диктат со стороны далекой державы и чрезмерные фискальные требования. Иисус желал снижения налогов и контроля со стороны власти.⁶

Неудивительно, что сей образ Иисуса пришелся многим по душе! Ведь память об Иисусе имеет не только историческую значимость. Здесь все актуально. Прошлое не только приходит к нам в воспоминаниях: наши воспоминания о прошлом всегда определяются взглядами на настоящее.

Есть и противоположная точка зрения на Иисуса. Некоторые видные библеисты – будучи представителями либеральной политической традиции – видят в Иисусе сторонника либеральных политических ценностей. И это неудивительно. Некоторые из лучших современных специалистов по Иисусу росли в 1960-е годы. Вот их Иисус и созвучен веяниям, которые были популярны тогда (да и сейчас находят отзвуки в среде либеральных ученых). Некоторые исследователи полагают, что Иисус призывал отказываться от материальных благ и заботиться о благах духовных, отказаться от личного имущества. Ученики не должны были иметь личной собственности, всем делиться и жить просто. При такой трактовке Иисус получается противником обогащения и едва ли не протомарксистом: уж как минимум – резким оппонентом капиталистической системы, погони за наживой и собственностью.⁷

Другие говорят о важной роли женщин в жизни Иисуса: и не только значимых евангельских персонажей (Марии, матери Иисуса, или Марии Магдалины), но и других, зачастую не названных по имени. Эти женщины появляются на сцене в знаковые моменты. Иисус спокойно общается с ними, открывает им себя, прикасается к ним на людях, без гендерной дискриминации допускает их в число своих учеников. Они были верны ему до конца: даже когда ученики-мужчины предали и покинули его, отреклись от него. Эти женщины подлинно поняли его, – ведь Иисус выступал за освобождение их от тяжких уз патриархального общества. При такой реконструкции Иисуса «помнят» как протофеминиста и предтечу современных взглядов на эмансипацию женщин.⁸

Пожалуй, большинство исследователей «помнят» Иисуса как апокалиптического пророка: Иисус предсказывал близкий конец света и скорое вмешательство Бога в человеческую историю, которое должно положить конец разгулу сил зла на земле, бездне боли, несчастья и страдания. Иисус полагал, что сей решающий момент наступит вот-вот, еще при жизни его поколения. Бог пошлет на землю космического судью, который уничтожит все и вся, что противится ему и его замыслам, а также установит на земле царство: царство без войн и ненависти, природных катастроф и насилия, греха и смерти. Этой точки зрения я и сам придерживался со времен работы над докторской диссертацией в начале 1980-х годов. Но случайное ли это совпадение, что данная гипотеза обрела особую популярность среди ученых в ядерную эпоху, когда над миром нависла опасность уничтожения?⁹

Все эти гипотезы – и другие, здесь не рассмотренные, – имеют те или иные преимущества. В пользу каждой можно привести научные, исторические доводы. Однако сейчас для нас важно другое: все они – разные «воспоминания» компетентных современных авторов об Иисусе.¹⁰ У каждого из них есть свои сторонники, которые помнят Иисуса по-разному, а подчас и кардинально разным образом.

Я уже не говорю о том, как в нашем обществе Иисуса помнят неспециалисты, подчас специалистов не читавшие. Многие из них считают, что основная цель Иисуса была – дать ключ к жизни вечной. Другие помнят Иисуса как целителя душ, который мог (и может) утешить в невзгодах, властен исцелять немощных, согбенных и увечных. Кому-то Иисус запомнился как человек, стремящийся привести учеников к успеху и гарантировать большие суммы денег тем, кто последует его евангелию благополучия. Есть и такое воспоминание: своим этическим учением и личным примером Иисус показывал, что нужно жертвовать собой и своим личным комфортом во имя помощи нуждающимся.

Я не хочу сказать, что эти разные воспоминания о личности, словах и делах Иисуса обязательно исключают друг друга. Нередко люди придерживаются сразу нескольких из них. Но почему воспоминаний об Иисусе так много? Могут ли они все сразу быть верны? Или есть масса искаженных воспоминаний, превратно толкующих личность и учение Иисуса? Может, есть и выдумки? Думаю, можно смело утверждать: да, выдумок хватает. Все эти конструкты не могут быть истинными одновременно. Не мог Иисус учить, что цель жизни – обогащение (путем богодухновенных инструкций) и что надо отказываться от мирских богатств, раздавая их ближним.

Здесь мы подходим к главному тезису и главы, и книги: инвенция воспоминаний об Иисусе – не только современный феномен. Она имела место всегда. С самого раннего периода. Даже если взять самые древние воспоминания о словах и делах Иисуса, они будут очень разными. А также воспоминания о событиях его жизни. И о событиях в жизни людей, знавших его.

Прежде чем говорить об инвенциях в воспоминаниях об Иисусе, коснемся воспоминаний о людях, связанных с ним. Как видно из дошедших до нас преданий, первые христиане вспоминали Иисусово окружение – членов его семьи, знакомых и врагов – весьма любопытным образом. Рассмотрев широкий спектр таких историй, мы лучше поймем христианскую память и ее (многочисленные) искажения. Это позволит нам осмыслить раннехристианские воспоминания о самом Иисусе: какими они были у его последующих адептов?

Воспоминания о спутниках Иисуса

В раннем христианстве было немало воспоминаний о людях, связанных с Иисусом. Многие из них были «искаженными», то есть укорененными не в истории, а в человеческом бурном воображении.

Взять хотя бы Петра, правую руку Иисуса. Он неоднократно упоминается в Новом Завете. Но сейчас, чтобы проиллюстрировать мой тезис о раннехристианских воспоминаниях, мы рассмотрим внебиблейские рассказы о нем. Некоторые из наиболее популярных легенд о Петре содержатся в тексте под названием «Деяния Петра» (II век). Здесь Петр выведен как великий чудотворец, способный исцелять больных, изгонять бесов и воскрешать мертвых. Точны ли эти воспоминания?

Есть такая сцена. После того как Петр исцеляет у себя дома множество больных, у него спрашивают, почему он не вылечит собственную дочь, юную и прекрасную девицу, которая парализована и лежит в углу. В доказательство, что он может исцелить ребенка, он обращается к ней и велит ей во имя Иисуса выздороветь. Ее паралич проходит; она встает и подходит к нему.

Затем он приказывает дочери вернуться в угол и снова стать инвалидом. Она подчиняется. Толпа крайне огорчена. Петр объясняет: ему известно от Господа, что если бы девица была здорова, она бы многих сбила с пути (видимо, провоцируя похоть). Да и параличной она стала не случайно, а когда поддалась обольщению человека постарше. Но он не успел воспользоваться ею: Бог парализовал ее. А теперь Господу угодно, чтобы она осталась инвалидом (хотя Петр в силах вернуть ей здоровье). Автор рассказа не проговаривает этого напрямую, но похоже, что он считает: паралич – во благо девице.¹¹

Но не всегда целительная сила Петра создает душераздирающие ситуации. Скажем, он проповедует толпе силу Иисуса, и его просят о чуде, чтобы уверовать. А он как раз стоит рядом с водоемом, и тут еще рыбная лавка, в окне которой висит копченый тунец. Петр спрашивает толпу: «Если вы увидите, как рыба снова плывет, вы уверуете в того, кого я проповедую?» (Деяния Петра, 13). Толпа отвечает: да, если он сотворит такое чудо. Петр берет рыбу, кидает ее в воду и приказывает ей во имя Иисуса Христа ожить и плыть. Та исполняет повеление, и толпа обращается.

Бóльшая часть Деяний Петра посвящена схватке между Петром и лжеучителем по имени Симон Волхв. (Этого персонажа мы встречаем в НЗ в Деян 8:14–24.) Симон Волхв и сам великий чудотворец. Чудесами он сбивает людей с пути. Деяния Петра описывают его поединки с Петром, из которых последний все время выходит победителем. От финального противостояния просто дух захватывает.

Симон объявил жителям Рима, что он – от Бога, и на следующий день докажет это при всех, взойдя на небо. Собирается толпа зевак. После небольшой речи о собственном величии Симон и впрямь отрывается от земли и летит над храмами и холмами Рима. Однако Петр, подлинный человек Божий, не обманут шарлатаном. Он взывает к Богу, чтобы тот лишил Симона способности летать. Последний падает на землю и ломает ногу в трех местах. Толпа бросается на него и забивает камнями на смерть. Все понимают, что именно Петр – вестник истинного Бога.

Сейчас на земном шаре нет ни одного человека, который бы в это верил. Но многие древние христиане считали иначе. Они помнили Петра как великого чудотворца, который знамениями доказал, что послан небесным Иисусом, Владыкой всего. Но эта «память», мягко говоря, обманчива. Возможно, некоторые из легенд автор выдумал лично, а не получил из широко известного предания. Стало быть, «памятью» это можно назвать весьма условно – перед нами вымысел. Однако чрезвычайно важен следующий факт: судя по всему, многие читатели и слушатели верили рассказу. А коль скоро они верили ему, их собственные воспоминания о Петре формировались на его основе. Но это – память искаженная, следствие творческой выдумки.

А теперь перейдем от одного из героев евангельских историй к одному из антигероев: Иуде Искариоту. Христиане почти всегда помнили его как нечестивого ученика, который предал учителя на смерть и был наказан свыше. Новый Завет содержит два разных рассказа о смерти Иуды.

• Согласно Мф (27:3–10), Иуда повесился.

• Согласно Деян (1:18–19), Иуда упал и лопнул, и его внутренности вывалились наружу.

Согласовать эти истории очень сложно, а может, и невозможно. (Прочтите их самостоятельно и спросите себя: кто купил Поле крови, где умер Иуда? И почему оно названо Полем крови?) Любопытно, что у более поздних христиан были другие воспоминания об обстоятельствах смерти Иуды.

Одна из моих любимых легенд содержится в рукописи неканонического евангелия, известного как Евангелие от Никодима: рассказа о суде над Иисусом, его смерти и воскресении, якобы написанного Никодимом. (Сей таинственный персонаж упомянут в Новом Завете лишь в Евангелии от Иоанна: см. Ин 3.) Согласно данной рукописи, Иуда не смог простить себе предательство и наложил на себя руки. А дело было так. Вернувшись домой, он застает жену на кухне: она жарит цыпленка на вертеле. Он рассказывает ей, что соделал великий грех и хочет со всем покончить: ведь скоро Иисус воскреснет, и тогда Иуде не поздоровится. Жена настроена скептически: вероятность того, что Иисус воскреснет, не больше, чем того, что оживет поджаренный цыпленок. Не успевает она вымолвить эти слова, как цыпленок встает с вертела и начинает пищать. Иуда вскрикивает и уходит вешаться.

Совершенно другую историю приводит раннехристианский автор по имени Папий. (Мы еще поговорим о нем в главе 3.) В начале II века он написал пятитомное «Толкование слов Господа». Как ни печально, христианские переписчики не удосужились сохранить эту книгу для потомства. Она не дошла до нас. Однако некоторые отрывки из нее известны по цитатам у других авторов. В частности, она включала рассказ о смерти Иуды (видимо, легендарную разработку той версии, которую мы знаем по новозаветным Деяниям).

Согласно Папию, Бог наказал Иуду за предательство. Его тело раздулось. Из-за неимоверной толщины он не мог пройти там, где проходила повозка. Раздулась и голова. Его лицо настолько распухло, что врач не мог осмотреть его глаза с помощью медицинского зеркала. В итоге он умер на своем участке. Участок же остался зловонным, и даже во времена Папия можно было пройти мимо, лишь зажав нос руками.

Насколько эти воспоминания точны? Возможно, Иуда и впрямь был негодяем и получил по заслугам (как искренне верили раннехристианские рассказчики). Однако конкретная информация, скорее всего, ошибочна.

Взглянем на это с другой стороны. Каким бы плохим ни был Иуда Искариот, римский наместник Понтий Пилат был хуже. Иуда предал Иисуса, но именно Пилат приказал высечь и распять Иисуса. Однако Иуда в последующей христианской памяти все больше демонизировался, а Пилат стал выглядеть на удивление прилично. О какой хорошей памяти тут можно говорить?

Есть целый ряд неканонических текстов, которые условно обозначаются как «Евангелия от Пилата». Сюда входят вышеупомянутое Евангелие от Никодима (иногда его называют «Деяния Пилата», поскольку в его первой части Пилат играет важную роль) и апокрифы вроде Послания Пилата Ироду, Донесения Пилата и Предания Пилата. Любопытно, что с ходом времени с Пилата все больше снималась ответственность за казнь Иисуса.

В христианской традиции очень рано – уже к середине II века – возникла идея, что Пилат послал письмо римскому императору Тиберию с целью объяснить, какую великую ошибку допустил, позволив распять сына Божьего. Это предание приводит уже Тертуллиан в своей «Апологии» (21–24). Впоследствии один христианский автор сочинил текст данного письма («Донесение Пилата», IV или V век). Будто бы Пилат рассказывал, что в казни Иисуса нет его вины: его заставило так поступить «великое множество евреев», хотя и не могло «обвинить его в каком-то определенном преступлении».¹² Между тем, сообщает Пилат, Иисус совершил огромное число чудес: исцелял слепых, очищал прокаженных и воскрешал мертвых; более того, он показал, что могущественнее, чем боги римлян. Однако евреи угрожали восстанием, и Пилату пришлось распять Сына Божьего. Но Иисус воздал евреям: все синагоги неверующих в него евреев в Иерусалиме были разрушены, а сами евреи сброшены в пламенеющие места внутри земли.

Что и говорить, текст любопытный. Евреи запомнились автору как люди очень неприятные, а Пилат – как персонаж гораздо более достойный. Но насколько все это достоверно?

Впоследствии другой христианский автор взялся рассказать, как Тиберий отреагировал на доклад Пилата. Возмущенный, что Пилат согласился распять Сына Божьего, Тиберий послал солдат, которые привезли его на суд в Рим. Судебное разбирательство император начал со слов:

Как смеешь ты так поступать, нечестивейший из людей, когда видел великие знамения, содеянные этим человеком? Осмелившись на такой злодейский поступок, ты разрушил весь мир.

Пилат отвечает, что всему виной евреи. Он не виноват: его заставили. Но Тиберий и слушать не желает – ведь Иисус доказал своими знаниями, что он «Христос, царь иудейский». Как только Тиберий произносит имя Иисуса, все статуи языческих богов в зале суда падают и крошатся в пыль.

Император приказывает казнить Пилата. Между тем очевидно, что сам Пилат горько сожалеет о содеянном, хотя и до самого конца настаивает: его вынудили жестоковыйные евреи. Более того, он уверовал во Христа. Прежде чем палач занес свой меч, Пилат молится Иисусу о прощении. И голос с небес возвещает ему:

Все народы и племена земли благословят тебя, ибо при твоем правлении сбылось все, сказанное обо мне пророками.

Более того, Пилат явится вместе с Иисусом, когда тот во славе придет судить колена Израилевы. И когда палач отсекает голову Пилату, нисходит ангел Господень и забирает ее на небеса.

Вот чудеса памяти! Пилат превратился в верующего христианина, удостоившегося особого благословения Христа. Но разве он не был жестоким и безжалостным римским чиновником, равнодушным и к чувствам еврейского народа, и к Иисусу, которого он велел унижать, бить и казнить лютой смертью?

Да, весьма возможно, реальная историческая картина именно такова. Однако память ранних христиан говорила иное. О Пилате они вспоминали в свете своего времени. И Пилат получился невиновным в смерти Иисуса. Почему? Да потому, что виновными были нечестивые евреи. На воспоминания наложил отпечаток мир рассказчиков и их слушателей. А этот мир был полон глубокой, острой и растущей ненависти между христианами и евреями. Память была слишком сильно окрашена событиями в настоящем. (Боюсь, нам всем это свойственно в большей или меньшей степени.)

Не случалось ли, что ранних христиан подводила, а то и вовсе обманывала, память об Иисусе? Да, случалось.

Воспоминания о рождении и детстве Иисуса

Пожалуй, самым популярным неканоническим евангелием на протяжении веков был текст, о котором большинство наших современников и не подозревают. Ученые назвали его Протоевангелие Иакова, ибо оно описывает события перед рождением Иисуса, в основном касающиеся Девы Марии. Книга повествует о ее чудесном рождении от женщины по имени Анна, которая долго была бесплодной, и о ее воспитании – преимущественно в еврейском Храме, где она находилась на попечении священников и ежедневно получала пищу от ангела с неба. Сообщается, что она была помолвлена с богатым плотником по имени Иосиф, человеком на много лет старше себя. Якобы один из его детей от первого брака, Иаков, и написал этот рассказ. Хотя на самом деле к моменту написания книги (II век?) Иаков давно упокоился в своей могиле.

В Средневековье этот текст оказывал колоссальное влияние на христианское искусство, литературу и предания. Вы замечали, что на средневековых картинах Иосиф – всегда пожилой, а Мария – юная? Это взято из Протоевангелия Иакова. А может, вы слышали католическую идею, что «братьями» Иисуса Новый Завет называет не родных братьев, а двоюродных, или сыновей Иосифа от первого брака? Последняя точка зрения – также из Протоевангелия Иакова. Или помните легенду о том, что когда Иосиф и беременная Мария отправились в Вифлеем, Мария ехала на осле? Опять-таки это Протоевангелие Иакова. В ряде отношений оно веками влияло на то, как христиане помнили обстоятельства рождения Иисуса, причем даже сильнее чем Новый Завет.

Большая часть этих историй и впрямь интересна. Современного читателя, пожалуй, увлечет легенда о Рождестве. Когда Иосиф и Мария приближаются к Вифлеему, у Марии начинаются схватки. Иосиф срочно ищет тихое место для родов и находит пещеру. Оставив там Марию, он отправляется за повитухой. И тут происходит чудо. Он идет, а вокруг все застывает, словно в стоп-кадре. Птицы замирают в полете; работники в поле, вкушающие свою снедь, также застывают, кто с рукой около сосуда, кто с рукой по пути ко рту; пастух простер руку с посохом, чтобы гнать овец, да так и не опустил ее. А затем мир возобновляет свой ход, приостановившись на миг, чтобы почтить Сына Божьего, который должен вот-вот стать человеком.¹³

Иосиф находит еврейскую повитуху и ведет ее в пещеру. Однако пещеру накрыло сияющее облако. Когда оно исчезает, становится виден ослепительный свет, сияющий изнутри. Затем он меркнет. Взору Иосифа и повитухи является младенец. Он выходит и берет грудь своей матери. Повитуха поражена чудом и идет сообщить другой повитухе по имени Саломея, что дева родила сына. Однако Саломея сомневается и отвечает, что не поверит, пока не протянет пальца и не проверит девства Марии. Ничего себе! Они приходят в пещеру и первая повитуха говорит Марии: «Мужайся!» Саломея делает осмотр и обретает веру. Мария не только девственно зачала, но и девственно родила: плева осталась неповрежденной. Но поскольку Саломея усомнилась в силе Божьей, ее рука горит, словно в огне. Она молит Всевышнего о милости и получает веление взять младенца на руки, чтобы исцелиться. Она делает, что сказано, и славит Бога… Таким образом, мы имеем весьма своеобразный, но незабываемый – и не забывшийся – рассказ о чудесах при воплощении Христа, Сына Божьего.

…Как вы можете представить, на протяжении веков христиане потчевали друг друга историями о чудесах в детстве Иисуса. Некоторые из наиболее любопытных легенд собраны в так называемом Евангелии от Псевдо-Матфея, написанном на заре Средневековья. Подобно своему предшественнику и источнику, Протоевангелию Иакова, оно пользовалось колоссальной популярностью. Один из его наиболее знаменитых сюжетов связан с бегством святого семейства в Египет от гнева царя Ирода. Новый Завет сообщает о нем лишь вкратце (Мф 2:13–15). Более поздний текст, якобы также написанный Матфеем, дополнен некоторыми подробностями.

В этой версии рассказа Иисусу нет еще и двух лет. И в путь он отправляется не только с родителями: при них есть и слуги, и необычные животные. В какой-то момент они останавливаются для отдыха, и из пещеры выходит множество драконов, к ужасу и страху родителей Иисуса. Но Иисусу они нипочем. Он становится перед ними, и они поклоняются ему (во исполнение слов Писания: «Хвалите Господа вы, сущие на земле, драконы»).¹⁴ Иисус просит родителей не бояться и не смотреть на него только как на младенца. Он говорит: «Я всегда был совершенным мужем, и сейчас таков; и надлежит мне укротить всякого дикого зверя». Вскоре семью сопровождает целая ватага зверей: львы и леопарды, волы и ослы, а также вьючные животные.

Через три дня пути Мария утомилась от избытка солнца. Путники делают привал, и она усаживается в тени пальмы. Поднимает глаза вверх – и видит, что дерево усеяно сочными плодами. Но до них, увы, не дотянуться. Иосиф изумлен, что она думает о еде, тогда как есть переплет похуже: нет воды, и где ее взять, неизвестно. И тут младенец Иисус, спокойно сидевший на руках матери, решает обе проблемы. Пальме он говорит: «Склонись, о дерево, и напитай мою мать своим плодом». Пальма выполняет повеление. Все едят ее плоды и насыщаются. Тогда Иисус приказывает пальме открыть источник, сокрытый у корней. И между корнями пробивается источник, полный свежей, прозрачной, холодной и сладкой воды.

На другой день Иисус, желая вознаградить пальму за послушание, сообщает ей, что одна из ее ветвей будет унесена и посажена в раю. Появляется ангел Господень, отрезает ветвь и улетает с ней на небеса. Иисус говорит, что отныне пальма, которая утоляла голод его семьи, будет насыщать святых в раю. Таким образом, согласно этим «воспоминаниям», Иисус еще в младенчестве был великим чудотворцем и Сыном Божьим.

Ранние годы Иисуса описывает и Евангелие детства (Сказание Фомы о детстве Христа). В древности оно было не так популярно, как Протоевангелие Иакова, но сейчас им зачитываются многие, особенно любители апокрифов о жизни Иисуса. Оно описывает события, которые будто бы произошли с Иисусом, когда ему было между пятью и двенадцатью годами. Автор исходил из вопроса, который и сейчас появляется у некоторых людей, даже не слышавших о раннехристианских апокрифах: если Иисус совершал удивительные чудеса во время своей проповеди, что он делал раньше? В частности, каким он был в детстве?

Рассказ призван удовлетворить это любопытство. Мнения современных ученых расходятся относительно целей автора: может, он хотел показать, что Иисус обладал сверхъестественными способностями, но озорство мешало ему их контролировать. А может, имелось в виду, что чудеса детства были прообразом чудес во время проповеди. Или то и другое сразу. Как бы то ни было, нельзя не признать, что сюжет весьма увлекателен.

Вначале Иисусу пять лет. Он играет у ручья и решает собрать немножко мутной воды в одну лужицу. Сделав это, он повелевает ей стать чистой, что и происходит немедленно по его слову. Потом он лепит из глины двенадцать воробьев. Какой-то еврейский прохожий видит эту сцену и возмущается: ведь стоит суббота, и Иисус нарушил Закон Моисея, который запрещает работать в этот день. Он спешит пожаловаться Иосифу. Иосиф приходит к ручью и видит Иисуса с глиняными воробьями. Он тоже недоволен и высказывает претензии. Иисус смотрит на отца, потом на воробьев, затем хлопает в ладоши и кричит воробьям: «Летите!» Воробьи оживают и улетают щебеча.

Отличный рассказ! Иисус не только показан Владыкой субботы и Владыкой жизни: он еще и уничтожил все следы своего проступка. Воробьи? Какие воробьи?

Но следующий рассказ показывает, почему не все читатели в восторге от мальчика Иисуса. Какой-то ребенок, сын еврейского книжника, играет с Иисусом у ручья. Он берет ветку ивы и разбрызгивает воду, которую собрал и очистил Иисус. Иисус возмущен. Он поворачивается к мальчику и сообщает ему, что и тот высохнет, как дерево, и не будет у него ни корней, ни плодов. Тут мальчик и засыхает. Приходят родители и уносят его, оплакивая его юность.

С каждым новым эпизодом репутация Иисуса не улучшается. В следующей сцене он идет по деревне, и его случайно задевает бегущий мимо мальчик. В раздражении Иисус заявляет: «Дальше ты не пойдешь». Мальчик падает мертвый.

Иосиф решает дать Иисусу образование. Может, оно пойдет на пользу? И трижды пытается найти ребенку учителя. Но каждый раз ничего не выходит. Первого учителя Иисус унижает длинной и туманной лекцией о смысле первой буквы греческого алфавита, лекцией, которую никто не может понять. Какая уж тут учеба! Но следующему педагогу не везет сильнее. Увидев, что Иисус отказался читать вместе с ним алфавит, он дает ребенку подзатыльник. Большая ошибка! Иисус немедленно проклинает его, и он падает без чувств. И далее в том же духе.

Но затем Иисус начинает использовать свои способности во благо. Он играет с детьми на крыше. Один из них, мальчик по имени Зенон, случайно оступившись, падает и разбивается. Другие дети в страхе убегают. Иисус подходит к краю и смотрит вниз. В этот момент появляются родители Зенона и застают сына мертвым. Взглянув наверх, они видят Иисуса и делают вывод, что он снова взялся за свои штучки. Они даже обвиняют его в убийстве их сына. Однако на сей раз Иисус не при чем! Он спрыгивает с крыши, приземляется у тела и повелевает Зенону воскреснуть и ответить, он ли убил его. Зенон оживает и объявляет: «Нет, Господи, ты не сбрасывал меня, но воскресил меня!»

Иисус и дальше использует свои способности во благо: воскрешает убитых им и исцеляет пострадавших от него. Более того, его чудесные навыки оказываются как нельзя кстати дома и в плотницкой. Книга заканчивается тем, что он, двенадцатилетний, сбивает с толку еврейских учителей Закона в иерусалимском Храме. Эта история взята из новозаветного Евангелия от Луки.

В наши дни Иисуса таким не помнят. Да и вообще ничего не помнят о его жизни до крещения. Однако в прошлом дело обстояло иначе. Хотя эти повествования легендарны и отраженная в них «память» ошибочна: Иисус не губил товарищей по играм и не оглушал учителей. Но уж так выглядела память о его детстве…

Память о жизни и смерти Иисуса

Как вы понимаете, из вышесказанного логично предположить, что апокрифы, питавшие христианское воображение и христианскую «память» об Иисусе, сочинялись не только о его рождении и детстве. Есть масса легенд, которые повествуют о его жизни и учении, смерти и воскресении.

Меня часто спрашивают, почему Иисус ничего не писал.¹⁵ Хотя в некоторых преданиях он пишет. Вспомним знаменитую историю о женщине, взятой в прелюбодеянии. Она содержится в поздних рукописях Евангелия от Иоанна (Ин 8) и знакома читателям Библии, ибо ее поныне приводит большая часть английских переводов (чаще в квадратных скобках, как отсутствующую в оригинале).[2] (К тому же ее не обошел вниманием ни один голливудский режиссер, снявший фильм об Иисусе.)¹⁶ Согласно данному преданию, Иисус что-то пишет на земле, а потом говорит еврейским вождям, которые хотят казнить женщину: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень». И снова пишет. Что именно? К сожалению, неизвестно, хотя в домыслах недостатка не было. Может, он написал библейский стих о неправом суде? Или список грехов, совершенных обвинителями женщины? Или предостережение от Бога своим оппонентам? Возможностей масса.

Куда меньше известен современным читателям сюжет легенды под названием «Переписка Авгаря и Христа». Похоже, этот текст получил распространение в Сирии в начале III века. Будто бы Иисус обменялся письмами с Авгарем, царем города Эдессы. Сначала Авгарь посылает Иисусу письмо: мол, он слышал о великих чудесах – слепые видят, хромые ходят, прокаженные очищаются, мертвые воскресают – и просит Иисуса прийти и исцелить его. Тем более, придя в Сирию, Иисус спасется от евреев, пытающихся причинить ему вред.

На просьбу Иисус отвечает письмом. В этом письме он хвалит Авгаря за то, что он не видел, но уверовал (ср. Ин 20:29). К сожалению, однако, Иисус не может прийти в Эдессу: ему надо завершить свою миссию. Затем он взойдет на небеса. Но Иисус дает понять, что после своего вознесения пошлет одного из своих учеников исцелить Авгаря.

Согласно более поздней легенде, после воскресения Иисуса, его брат Иуда Фома послал к Авгарю христианского миссионера по имени Аддай (в некоторых вариантах – Фаддей). Аддай исцелил царя и обратил в христианскую веру город Эдессу. Эта легенда, как и переписка с Авгарем, распространялась в течение длительного времени. Там, где они были известны, они считались надежным воспоминанием об Иисусе и его письме.

Современным любителям раннехристианских апокрифов чуть более знакомы неканонические евангелия, излагающие учения Иисуса. Эти тексты также читались в ряде церквей империи. Особой известностью пользуется коптское Евангелие от Фомы (не путать с Евангелием детства, о котором мы говорили ранее!) В главе 7 мы подробнее поговорим о Евангелии от Фомы и о том, как его автор и читатели помнили Иисуса. А пока лишь отметим, что эти воспоминания об учениях Иисуса подчас существенно отличаются от того, как помнили Иисуса другие христиане древности (не говоря уже о большинстве христиан наших дней).

Евангелие от Фомы было найдено в 1945 году вместе с рядом других раннехристианских книг в кожаных переплетах возле египетского города Наг-Хаммади.¹⁷ Большинство текстов данной библиотеки отражает взгляды раннехристианских гностиков. Современные ученые называют этих христиан «гностиками», поскольку они подчеркивали роль «знания» (по-гречески, «гносиса») для спасения. Для них важнее всего было тайное учение Иисуса, а не его смерть и воскресение: учение о том, как возникли небесный и материальный миры. Они верили: если обрести это тайное знание, то можно освободиться от уз мира сего и получить спасение в высшем мире.

На самом деле, гностицизм – это целый комплекс религий и сект с разными мифологиями, разными священными текстами, разными обрядами и разными формами организации. К счастью, у нас нет необходимости углубляться во все это.¹⁸ В последние лет двадцать ученые много спорили о том, можно ли считать Евангелие от Фомы гностическим (подобно другим книгам из библиотеки Наг-Хаммади). Большинство современных специалистов полагают, что нельзя. Но опять-таки вопрос не закрыт, и лучше вынести его за скобки. Пока ограничимся более общей мыслью: этот автор (как и его аудитория?) помнил учение Иисуса совершенно иначе, чем другие христиане.

Евангелие от Фомы состоит только из речений Иисуса (числом 114). Некоторые (и даже многие) из них покажутся знакомыми всякому, кто читал евангелия от Матфея, Марка и Луки. Как и в этих евангелиях, Иисус учит следующему:[3]

Сучок в глазе брата твоего ты видишь, бревна же в твоем глазе ты не видишь. Когда ты вынешь бревно из твоего глаза, тогда ты увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. (Речение 26)

Если слепой ведет слепого, оба падают в яму. (Речение 34)

Блаженны бедные, ибо ваше – Царство Небесное. (Речение 54)

Но здесь он также говорит вещи, которые покажутся большинству читателей весьма неожиданными (мягко говоря). Взять хотя бы такие отрывки.

Ученики его сказали: «В какой день ты явишься нам и в какой день мы увидим тебя?» Иисус сказал: «Когда вы обнажитесь, не стыдясь, и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, подобно малым детям, растопчете их, тогда вы увидите Сына Того, кто жив, и вы не будете бояться». (Речение 37)

Иисус сказал: «Если вам говорят: «Откуда вы произошли?» – скажите им: «Мы пришли от света, от места, где свет произошел от самого себя, установил себя и открылся в их образе». Если вам говорят: «Кто вы?» – скажите: «Мы его дети, и мы избранные Отца живого». Если вас спрашивают: «Каков знак вашего Отца, который в вас?» – скажите им: «Это движение и покой». (Речение 50)

Когда вы видите ваше подобие, вы радуетесь. Но когда вы видите ваши образы, которые произошли до вас, – они не умирают и не являются – сколь великое вы перенесете! (Речение 84)

Блажен тот лев, которого съест человек, и лев станет человеком. И проклят тот человек, которого съест лев, и лев станет человеком. (Речение 7)

Самое загадочное, самое знаменитое и, пожалуй, самое оскорбительное для современного слуха высказывание оставлено на конец:

Симон Петр сказал им: «Пусть Мария уйдет от нас, ибо женщины недостойны жизни». Иисус сказал: «Смотрите, я направлю ее, дабы сделать ее мужчиной, чтобы она также стала духом живым, подобным вам, мужчинам. Ибо всякая женщина, которая станет мужчиной, войдет в Царство Небесное». (Речение 114)

К счастью (во всяком случае, для меня), здесь нет необходимости подробно разбирать эти высказывания. Как я уже сказал, об образе Иисуса в Евангелии от Фомы мы еще поговорим в главе 7. А сейчас подчеркнем лишь, что данные высказывания, как бы их ни интерпретировать, сильно отличаются от тех, что мы находим на устах Иисуса в канонических евангелиях. Люди, которые помнили Иисуса, сказавшего эти слова, помнили его иначе, чем Матфей, Марк, Лука и Иоанн.

Помимо воспоминаний о письмах и учениях Иисуса существовали многочисленные и многообразные воспоминания о его смерти и воскресении. Самое любопытное из них мы находим во фрагментарном тексте, который получил известность как Евангелие от Петра. Оно дошло до нас в книге, найденной на кладбище в Верхнем Египте в 1886 году, в могиле одного монаха. По сути, книга представляет собой маленькую антологию, ибо включает четыре разных текста. Первый из них, страниц на десять, – это Евангелие, якобы написанное Петром, ближайшим учеником Иисуса. По-видимому, данная (и единственная в нашем распоряжении) копия текста была создана в конце VI века, и переписчик воспроизвел лишь фрагмент более крупного произведения. Тем самым, остальная часть потерялась. Сохранившийся кусок повествует о суде над Иисусом, его смерти и воскресении. Ученые единодушно и обоснованно считают, что Евангелие от Петра было написано в начале II века. Вопрос, использовал ли его автор тексты канонических евангелий, оживленно дебатируется.

Не дебатируется своеобразное воспоминание о страданиях Иисуса. Рассказчик всячески пытается возложить ответственность за казнь на евреев: еврейских вождей и еврейский народ. Как и в более поздних евангелиях от Пилата, основная вина лежит не на римском наместнике, а на строптивых евреях, которые своим неверием и своей дерзостью навлекли на себя кару Божью. Еще удивительнее отклонения от канонических рассказов о смерти и воскресении. К примеру, один из распятых разбойников бранит не Иисуса, а римских солдат, убивающих невинного человека. В ответ солдаты решают не перебивать ему голеней, чтобы он умер в мучениях. Имеется в виду, что распятый умирает от медленной асфиксии: он дышит лишь до тех пор, пока может привставать, чтобы снять давление на легкие. Когда голени перебиты, это невозможно. Не перебивая голени преступнику, солдаты продлевают его мучения.

Еще один пример – сам Иисус на кресте. Сказано, что он «молчал, словно не ощущал боли». Это вызвало массу вопросов у ученых. Что означает «словно»? Иисус стоически терпел страшную боль, являя пример последующим христианским мученикам? Или действительно не ощущал боли? Судя по всему, некоторые христиане древности склонялись к последней версии: плоть и кровь Иисуса были не вполне человеческими, ибо он был божеством, который лишь казался человеком. Это был фантом: нематериальное тело без нервных окончаний… Если так, перед нами образ Иисуса, приемлемый для некоторых направлений гностицизма и раннего христианства, подчеркивавших полную божественность Иисуса без учета его человеческой природы.

Но самое удивительное отличие от канонических евангелий содержится в конце текста: описано воскресение Иисуса. В Новом Завете такого описания нет. Во всех четырех канонических евангелиях Иисуса распинают, убивают, хоронят, а на третий день, после субботы, одна или несколько его учениц приходят к гробнице, чтобы совершить должные погребальные обряды, но находят гробницу пустой, а Господа воскресшим. Само событие воскресения – выхода Иисуса из гробницы как Владыки жизни – в Новом Завете не описывается. Оно произошло за некоторое время до прихода женщин.

В Евангелии от Петра дело обстоит иначе. Сначала, как и у Матфея, Пилат посылает римских солдат охранять гробницу, чтобы ученики не выкрали тело. Исполняя свой долг, они видят чудо: небеса раскрылись, и с них сходят два ангела; камень отваливается от входа в гробницу, и ангелы входят в нее. Затем выходят трое. Двое из них (видимо, ангелы) такие высокие, что головой достают до неба. Но с ними фигура более высокая: выше неба! Более того, за ними из гробницы выходит крест. Голос с небес спрашивает: «Возвестил ли ты спящим?» Крест отвечает: «Да».

Рассказ поистине удивителен. Хотел ли автор, чтобы читатели поняли его буквально? На сей счет можно лишь строить догадки. К сожалению, большее нам недоступно. Но независимо от того, насколько рассказ призван описать реальное историческое событие, он полон символики. Ангелы имеют гигантский рост, ибо по статусу выше человека (а раз по статусу, значит, и в действительности!) Соответственно, Иисус, Сын Божий, еще выше ангелов. Глас небесный обращается к кресту с целью выяснить, возвещено ли распятие усопшим обитателям Шеола/Аида. (Или с целью сообщить людям о проповеди мертвым.) Крест отвечает: да, благая весть о спасении достигла подземного мира.

Такое воспоминание было весьма приемлемо для ранних христиан. Иисус уже не распятый преступник, униженный и замученный врагами, более сильными, чем он сам. Напротив, он великий Спаситель, который одолел все богопротивные силы: мощь Рима, мощь дьявола, мощь греха и смерти. Его победа запечатлена на страницах текста, возвещающего о Воскресении, и в сердцах читателей и слушателей. Христос есть Владыка не только живых, но мертвых. Серьезное притязание!

Подлинные воспоминания об Иисусе

В наши дни никто не возьмется всерьез утверждать, что эти воспоминания об Иисусе и его учениках исторически достоверны. Описанные события не происходили. Но важно ли это?

Есть люди, которые волнует лишь одно: насколько текст достоверен. Но зачем мыслить столь узко? Зачем себя ограничивать? Неужели из всех книг нас интересуют только исторические труды и исторически достоверные биографии? Неужели наши интересы сводятся к реальным событиям прошлого? А как же романы? А рассказы? А стихи? Неужели великие писатели, способные создать сложный сюжет с многоплановыми (хотя и вымышленными) персонажами ничего нам не говорят? Разве «истинно» только то, что было на самом деле?

Как мы отметим в главе 8, истину доносят до нас разные формы искусства. Когда мы благоговейно стоим перед картиной Джотто, Караваджо или Рембрандта, мы не начинаем (или не должны начинать) с вопроса, насколько это исторически достоверно. Или с вопроса, так ли выглядели Богородица, апостол Петр и Иисус. Эстетика не сводима к исторической точности и не зависит от нее. Это абсолютно разные понятия. Зачем нам думать об одной лишь достоверности, если только мы не занимаемся исторической реконструкцией?

В вопросе, как Иисуса изображали, воображали, осмысливали, понимали и вспоминали в первые века христианства, начиная с Нового Завета, нет оснований ограничивать свои интересы историей. Вопрос достоверности может нас волновать. И некоторых людей он особенно волнует. Но ему не обязательно быть единственным. Выше мы говорили о том, какой была христианская память об Иисусе после его смерти. Не будем забывать: чтобы память была важной, ценной и (хотя бы субъективно) истинной, ей нет нужды быть точной. «Искаженные» (то есть неточные в строго историческом смысле) воспоминания не менее реальны для тех, кто ими обладает и делится, чем воспоминания «истинные» (то есть исторически точные).

Более того, стоит задаться вопросом: доступны ли нам «истинные» (в строгом смысле слова) воспоминания об Иисусе? Есть ли у нас способ быть уверенным? Конечно, историки пытаются понять, к примеру, что происходило в ходе земного служения Иисуса с его учениками. Они могут с большей или меньшей уверенностью предположить, какие предания достоверны, а какие – нет. Но история – всегда вопрос большей или меньшей вероятности. Когда мы имеем дело с личностью вроде Иисуса, эти вероятности устанавливаются путем критического анализа воспоминаний, зафиксированных поздними авторами. Так ли все происходило? Или воспоминания выдуманы, сознательно или бессознательно, поздними рассказчиками? Можно посмотреть на них и под другим углом: исследовать их безотносительно вопроса достоверности.

В этой книге меня интересуют обе задачи. Меня интересует, какие воспоминания об Иисусе есть основания считать достоверными. Укрощал ли он драконов? Убивал ли товарищей по играм, когда они действовали ему на нервы? Благословлял ли львов, которые едят людей, чтобы стать людьми? Казнили ли его евреи? Исцелял ли он больных, изгонял ли бесов, воскрешал ли мертвых? Отдал ли приказ о его казни римский наместник Понтий Пилат? Или некоторые из этих рассказов отражают воспоминания шаткие, неточные, а то и ошибочные? Чтобы ответить на данные вопросы, необходимо больше узнать, как люди помнят – на уровне индивидуальном (см. главы 3, 4, 5) и коллективном (см. главы 6 и 7).

Более того, что можно сказать о самих воспоминаниях? И что они говорят нам о людях, которые обладали и делились ими? Как эти люди понимали Иисуса? Какую роль он играл в их жизни и их спасении? Что представляли собой их общины? Как эти воспоминания создавались, оформлялись и передавались авторами, представителями своих самобытных течений раннего христианства? Этими вопросами о христианской коллективной памяти мы также займемся (в главе 6).

Но сначала поговорим об изысканиях, посвященных раннехристианской памяти об Иисусе. Эти разработки большей частью вели историки новозаветного периода, которых обычно не волновало то, что узнали об индивидуальных воспоминаниях когнитивные психологи, и о коллективных воспоминаниях – антропологи и социологи. Зачастую историки и не в курсе подобных исследований. Но если мы хотим взглянуть на древнюю память об Иисусе в свете знаний о памяти, – индивидуальной и коллективной – важно вникнуть в исследования, посвященные тому, как христиане помнили Иисуса в годы, десятилетия и века после его смерти. Этому посвящена следующая глава.

2. История инвенции

Когда исследователи памяти говорят об «искаженной памяти», они необязательно вкладывают в это понятие уничижительный смысл. Они лишь имеют в виду, что «воспоминаемое» событие не произошло на самом деле.¹ Большинство воспоминаний об Иисусе, рассмотренных в предыдущей главе, – а может, все они, – относятся к этой категории. Люди вспоминали слова и дела Иисуса, которые исторический Иисус не говорил и не делал.

Мало-мальски образованному и здравомыслящему человеку легко понять, что Иисус не усмирял драконов, не иссушал тягостных ему товарищей и не благословлял львов, которые становятся людьми. Понятно, что эти воспоминания «выдуманы». Это не обязательно означает, что кто-то решил обмануть читателей вымышленной историей об Иисусе. Сплошь и рядом мы «помним» событий, которые не происходили, вовсе не по злобе и лукавству. Более того, истории, якобы произошедшие с известными людьми, изобретаются каждый день. И хотя они не «истинны» в историческом смысле слова, они вполне могут быть истинными в каком-то другом плане, как это свойственно художественной литературе. Вообще истории придумываются всегда и всюду, когда люди говорят о том, что видели и слышали. Когда эти истории принимают и передают, когда в них верят, они становятся искаженной памятью, даже если рассказчики убеждены в их истинности.

Происходило ли это с повествованиями о словах и делах Иисуса, причем не только в более поздние времена, когда создавались апокрифические евангелия, но и ранее, в годы и десятилетия до наших канонических евангелий?

Что любопытно: многие люди с легкостью опознают искаженные воспоминания об Иисусе вне Нового Завета, но совершенно не видят их в нем самом. Почему? Видимо, по той же причине, по которой читатели Библии обычно не замечают противоречия между новозаветными евангелиями, пока им не укажут на них. Любой исследователь-критик Нового Завета, который читает лекции по историческому Иисусу, снова и снова сталкивается со следующей ситуацией. Он целое занятие объясняет, как одна и та же история рассказана в разных евангелиях: показывает различия, в том числе откровенные нестыковки. После занятия один из учеников подходит со словами: «Я читаю евангелия уже многие годы, но никогда не замечал эти неувязки. Но почему я их не замечал?»

Хороший вопрос! Почему мы не замечаем того, что происхотит у нас под самым носом? Психологи констатируют: мы часто не видим того, чего не ожидаем увидеть.

Есть знаменитый эксперимент, проведенный психологами Дэниелом Саймонсом и Кристофером Шамбри, людьми творческими и не лишенными остроумия. Они назвали его «Гориллы среди нас». Он посвящен своего рода слепоте: ситуации, когда человек не видит того, чего не ожидает увидеть.²

Саймонс и Шамбри проводили свой опыт много раз, со схожими результатами. Суть была в том, что участникам показывали минутный ролик. В нем две группы людей – в белых и черных футболках – перекидывали друг другу мяч. Зрителей просили следить за игроками и считать число передач, которые совершат игроки в белой форме.

Эти указания – обращать внимание на определенную часть ролика – были призваны сконцентрировать внимание зрителей. В какой-то момент в кадре появлялась женщина, одетая в костюм гориллы. Она смотрела в камеру, била себя в грудь, потом уходила. Всего она была в кадре секунд девять.

После просмотра участников спрашивали, видели ли они нечто необычное. И вот удивительный результат: обычно около половины из них не замечали человека в костюме гориллы.

Это кажется невероятным: как можно не заметить настолько странную и неожиданную вещь? Проведя эксперимент, Саймонс и Шамбри рассказывали менее наблюдательным зрителям про гориллу. И обычно сталкивались с великим недоверием. Тогда зрителям показывали ролик снова. После повторного просмотра многие удивлялись: неужели это та же самая пленка? Не могли же они не заметить такое! Ведь горилла – буквально в середине кадра. Ее увидит кто угодно. Или нет?

Нет. Если вы не ожидаете увидеть какую-то вещь, вы вполне можете ее не заметить.

Саймонс и Шамбри делают вывод: «Мы воспринимаем и запоминаем лишь те объекты и детали, которые получают сфокусированное внимание».³ Если вы сосредоточены на том, как люди в белых футболках перекидывают мяч, вы можете не заметить, как горилла бьет себя в грудь.

А теперь вернемся к моему вопросу: возможно ли, что некоторые люди – многие люди! – видят «выдуманные» легенды об Иисусе и «искаженные» воспоминания о его жизни вне Нового Завета, но совершенно не видят их в самом Новом Завете? В первом случае они ожидают увидеть такие легенды, во втором – нет…

Оказывается, исследователи-критики Нового Завета всегда давали утвердительный ответ на данный вопрос. Его дал первый же библеист, который написал исследование жизни Иисуса не с религиозной и богословской точки зрения, а с критической: он рассматривал евангелия как исторический источник, который, как и все исторические источники, может содержать противоречия и вымыслы. Ученого звали Герман Самуэль Реймарус (1694–1768).

Герман Самуэль Реймарус

Во многих отношениях Герман Самуэль Реймарус был человеком XVIII века. Подобно другим мыслителям, вовлеченным в интеллектуальные движения Просвещения, он старался учитывать новые научные открытия и пытался понять, как в свете их выглядит старая церковная догма о том, что Бог творил (в библейские времена) и творит чудеса. Но сам он был не естествоиспытателем, а философом, филологом и библеистом. Еще при жизни он опубликовал некоторые важные труды, но исследование, которое сам считал основным, написал – по очевидным причинам – «в стол». Сказать, что эта тайная книга вызвала бы возражения, было бы преуменьшением. В те времена она подверглась бы разгромной критике и почти наверняка стоила бы Реймарусу преподавательской должности (как случалось позднее с библеистами, которые отваживались озвучить свои идеи в зените своих карьер). Реймарус проявил осторожность, и в результате при его жизни никто (даже члены семьи!) не узнали его гипотезу относительно Иисуса и евангелий.

Но книга попала в руки великого немецкого философа Готхольда Эфраима Лессинга, который опубликовал ее после смерти Реймаруса в серии статей, ныне известных как «Вольфенбюттельские фрагменты» или просто «Фрагменты» (1774–1778). (Название связано с тем, что тексты издавались маленькими отрывками и охватывали ряд взаимосвязанных вопросов.) «Фрагменты» посвящены нестыковкам, противоречиям и историческим неточностям Библии (Ветхого и Нового Заветов). Читая их, сразу замечаешь ясный, живой и незаурядный ум автора. Его острая, как бритва, критика препарирует отрывок за отрывком, вскрывая внутренние противоречия и исторические неправдоподобия с задором и почти нескрываемым удовольствием, которые и в наши дни редкость.

Важнейший из фрагментов – «О цели Иисуса и его учеников».⁴ В нем Реймарус развивает свою гипотезу: исторический Иисус был еврейским проповедником, который не был (и не собирался быть) духовным мессией, отдающим жизнь за грехи мира, а затем воскресающим. С точки зрения Реймаруса, эта идея выдумана учениками Иисуса после распятия. Реальный же Иисус был совсем другим. Выражаясь терминами, которые я использую в этой книге, воспоминания об Иисусе, сохраненные церковью, были искаженными. Они не соответствовали действительной ситуации.

Реймарус начинает с очень сильного утверждения, которое показалось бы радикальным в его время, но кажется абсолютно разумным каждому, кто хочет изучать Иисуса со строго исторической точки зрения. А именно: когда Иисус проповедовал, он использовал слова, понятия и концепции, понятные его еврейским слушателям и естественные в его исторической обстановке. Он не стал бы вкладывать в понятия тот смысл, который вкладывала в них более поздняя христианская теология. Слова означали то, что означали в ту эпоху. Они не означали чего-то иного.

Стало быть, когда Иисус говорил о грядущем Царстве Божьем, он имел в виду именно «Царство». Он имел в виду то, что обычно имели в виду евреи, говоря о царстве: политическое образование во главе с царем. Это не «небеса после смерти» и не «церковь после Воскресения». Ведь Иисус не уточнял, что вкладывает в данное понятие необычный смысл. А значит, он действительно ожидал земного царства, высшим властелином в котором должен быть Бог: физического и политического образования, в которое одни люди войдут, а другие нет.

И когда он говорил о «Мессии», то имел в виду «Мессию». А евреи I века называли так не духовное существо, обитающее с Богом на небесах, и уж конечно, не распятую, а затем воскресшую фигуру. Мессианские ожидания этого не предполагали. Когда евреи использовали слово «Мессия», они подразумевали «Помазанника» (как оно буквально и переводится). А кто такой помазанник? Помазанник – это царь Израиля, как предельно ясно видно из Ветхого Завета. Вывод: грядущим Мессией Иисус называл царя Израиля, через которого Бог станет править своим народом в будущем царстве.

Согласно Реймарусу, эту роль Иисус отводил себе. Иисус не думал, что он будет править, сидя на небесном троне одесную Бога. Он полагал, что станет реальным и земным правителем в реальном и земном царстве.

Но как это случится? Иисус ожидал, что евреи, услышав о скором воцарении царя вместо римлян, с энтузиазмом примут и весть, и вестника. Вокруг него сплотятся толпы. Начнется народное восстание против ненавистных языческих правителей. Земля Обетованная будет освобождена от чужеземного гнета, а Израиль обретет суверенное государство, какое существовало в дни великого царя Давида. А Иисус, вождь евреев, станет царем.

Ученики Иисуса поверили этому и ходили по его поручению в города и села Израиля собирать сторонников (см. Лк 9:1–10; 10:1–12). Он говорил ученикам, что евреи воодушевятся «благой вестью» и с восторгом примут их. Более того, Иисус даже советовал им не брать с собой ни денег, ни еды: всё дадут те, кто горячо ожидает грядущего царства.

В последнюю неделю жизни он взял с собой учеников и пришел в Иерусалим. Он полагал, что вот-вот пробьет долгожданный час. Жители Иерусалима стекались приветствовать его, и он вполне логично усмотрел в этом начало конца римского владычества. Но мечты пошли прахом. Несмотря на свою первоначальную поддержку Иисуса, евреи не спешили поднять восстание. Более того, случилось непредвиденное: Иисус не только не воссел на троне Израилевом, но и был арестован, осужден и распят как политический смутьян, бросивший вызов могуществу Рима. Иисус не стал великим царем в Царстве Божьем на земле. Его без всяких церемоний раздели, высекли кнутом и распяли за царские притязания.

Ученики были абсолютно подавлены. Их можно понять! Ведь они ожидали, что вот-вот наступит новое царство Израиля, их учитель станет царем, а они получат видные должности. Но учителя схватили, унизили и замучили. Надежда исчезла.

Что же делать? Они бросили свои дома, семьи и работы, пойдя за ложным, распятым Мессией. И остались с носом. А ведь еще недавно, какие-то недели и месяцы назад, их тепло привечали в городах и селах Израиля, с упоением выслушивали их рассказы. Неужели всему конец? И у них родился план.

По мнению Реймаруса, сразу после смерти Иисуса ученики осознали, что могут продолжить свою проповедь – со всеми выгодами, которые сопутствовали ей раньше. Стоит только подкорректировать учение…Пока Иисус был с ними, они говорили, что Мессия вот-вот установит Царство Божье. Сохранив эту базовую идею, они заменили политического Мессию духовным. Будто Иисус не только не был, но и не хотел быть буквальным царем на израильском троне. Он изначально собирался погибнуть на кресте ради людей. А Бог поставил печать одобрения на жертвенную смерть Иисуса, воскресив его из мертвых. Таким образом, идея духовного Мессии, чьи смерть и воскресение спасительны, была выдумана учениками сразу после распятия Иисуса.

Но как убедить публику, что Иисус – духовный Спаситель, воскресший из мертвых? Как сделать так, чтобы весть звучала правдоподобно? Для этого гробница должна быть пустой. Поэтому ученики выкрали и перезахоронили тело Иисуса. С точки зрения Реймаруса, Иисус не воскрес. Ученики выдумали воскресение, чтобы положить начало новой религии: религии, которой они сами будут заправлять.

Так возникло христианство: религия, создавать которую у Иисуса и в мыслях не было. Он-то был благочестивым евреем, и его проповедь уходила корнями в исторические чаяния Израиля. А ученики изобрели новую (христианскую) веру, основанную на идее умирающего и воскресающего духовного Спасителя.

Неудивительно, что когда Лессинг опубликовал статью «О цели Иисуса и его учеников», произошел скандал. Одни читатели были возмущены. Другие были растеряны. Неужели такая трактовка жизни и учений Иисуса правильна? Неужели христианство опровергнуто? Один тогдашний библеист, Иоганн Землер, описывал воздействие этой работы:

Многие думающие и серьезные молодые люди, посвятившие себя христианскому служению, пребывали в великом замешательстве: их убеждения подверглись нешуточному испытанию. Многие предпочли сменить профессию и направить свои усилия в другую сферу, чем терзаться все большей неопределенностью.⁵

Сейчас, спустя более 230 лет после публикации нападок Реймаруса на евангелия и их образ Иисуса, почти никто не разделяет его реконструкцию жизни Иисуса, хотя отдельные ее аспекты время от времени всплывают (подчас в популярных книгах, которые не помнят своего интеллектуального родства, повторяя старые теории).⁶

Вместе с тем, начиная с XIX века, ученые осознали, что в первые десятилетия христианства верующие не только меняли полученные ими предания о жизни и учении Иисуса, но и выдумывали их. «Искаженная» память об Иисусе появилась раньше, чем такие неканонические евангелия как Евангелие детства, Евангелие от Петра и Евангелие от Никодима. (Не будем забывать: «искаженной» памятью я называю такие воспоминания о прошлом, которые не отражают реальные исторические события.) Указания на то, что искаженные воспоминания начали формироваться вскоре после смерти (или еще при жизни) Иисуса, можно найти в письменных текстах, которые появляются лет через сорок после распятия, то есть в канонических евангелиях. Зачастую эти тексты невозможно согласовать друг с другом. А если свидетельства невозможно согласовать, какое-то из них недостоверно. Стало быть, кто-то что-то выдумал.⁷

Но кто? Один из важных прорывов в нашем понимании евангелий произошел приблизительно столетие назад. Некоторые немецкие ученые поняли, что эти рассказы менялись и выдумывались не только евангелистами. Это происходило еще раньше, когда письменные евангелия не были написаны, а сведения об Иисусе передавались из уст в уста. На этой устной стадии память подчас искажалась.

Критика форм

Чтобы вы поняли критику форм, необходимо кратко объяснить, как развивалась новозаветная библеистика начиная с XIX века.⁸

Научный контекст

В начале XIX века ученые-критики, особенно в Германии, стали все больше приходить к выводу, что как минимум некоторые из евангелий написаны неочевидцами жизни Иисуса и что между евангелиями имеются серьезные противоречия.⁹ Но как же тогда узнать, что происходило во времена проповеди Иисуса, во время его смерти и воскресения? Напрашивающийся выход состоял в том, чтобы определить самое раннее из евангелий в надежде на то, что древнейший источник окажется наиболее достоверным в историческом плане.

Принадлежит ли перу очевидца Евангелие от Иоанна? Ученые спорили об этом в течение всего XIX века. Многие из них продолжали видеть в нем свидетельство очевидца: рассказ апостола Иоанна Зеведеева, который, как издавна считалось, назван в нем «возлюбленным учеником». Было и немало сомнений в Иоанновом авторстве. Но даже если текст написан Иоанном, он настолько отличается от трех других евангелий, что выглядит (как отмечалось еще в ранней Церкви) более «духовным» и богословским ракурсом, чем строго историческим.

Три других евангелия называются «синоптическими». Их объединяют в одну группу, поскольку они сходны по содержанию и включают много одинаковых рассказов, которые часто изложены в той же последовательности, а то и теми же словами. Их можно поместить в параллельные колонки и «обозревать вместе» (от греческого слова с этим значением происходит термин «синоптический»). В науке возникло широкое мнение, что эти три рассказа – менее заидеологизированные, более древние и более достоверные, чем четвертое Евангелие. Но какое из синоптических евангелий самое раннее?

Целый ряд ученых того времени занялся «синоптической проблемой». Так называют попытку понять, почему между евангелиями от Матфея, Марка и Луки имеется и много сходств, в том числе в деталях (даже дословных совпадений), и много различий. Сошлись на том, что первым было написано Евангелие от Марка. Оно самое короткое, и есть веские причины полагать, что Матфей и Лука использовали его в качестве одного из литературных источников.¹⁰

Однако у Матфея и Луки есть целый ряд материалов, которые отсутствуют у Марка. В их число входят молитва Господня и заповеди блаженства («блаженны нищие…»). Раз их нет у Марка, значит, они взяты еще откуда-то. Ученые рассудили так: не похоже, чтобы Матфей заимствовал их у Луки, или Лука – у Матфея. Значит, существовал утерянный ныне источник. Его обозначили литерой Q (первая буква немецкого слова Quelle, «источник»). Матфей также пользовался другими источниками для преданий, которые отсутствуют у Марка и Луки; а Лука – другими источниками для преданий, которых нет у Марка и Матфея.

Для нас важно, что Евангелие от Марка было признано самым древним. Поскольку оно также выглядело наименее заидеологизированным и наиболее лаконичным, его считали и наиболее достоверным. После того как был сделан этот вывод, как грибы после дождя стали появляться описания жизни Иисуса, основанные большей частью на рассказе Евангелия от Марка.

Но вот беда: Марк пишет уж слишком лаконично. Уж очень о многом не сообщает. Даже непонятно, что двигало Иисусом, и в чем состояли его конечные цели. Чтобы решить эту проблему, ученые заполняли пробелы выдумками, плодами собственной фантазии, доморощенным психологическим анализом с попытками понять мотивы Иисуса в тех или иных жизненных ситуациях.¹¹

Все эти работы основывались на предпосылке, что Евангелие от Марка не только самое древнее, но и самое достоверное, самое незамутненное богословскими наслоениями (как мы говорим, «искаженными воспоминаниями»). Эту предпосылку опроверг немецкий ученый Вильям Вреде в своей книге «Мессианская тайна в Евангелиях» (1901).¹² Глубоко и вдумчиво проанализировав Евангелие от Марка, он показал: там очень многое завязано на богословие, а не продиктовано заботой об исторической точности. По сути, дается богословское понимание Иисуса. В частности, именно богословский характер носит идея, что Иисус скрывал в тайне свое мессианство.

Марк снова и снова дает такую картину: кто-то распознает в Иисусе Мессию, но Иисус велит молчать об этом. Исцеляя больного, Иисус заповедует держать исцеление в тайне (Мк 1:44). Когда изгоняемые им бесы называют его Сыном Божьим, он строго запрещает им (Мк 3:11–12). Ученики признают в нем Мессию, но он просит никому об этом не говорить (Мк 8:29–30). Три ближайших апостола видят, как он на их глазах преобразился в сияющую божественную сущность, но он велит им не сообщать о виденном до его воскресения (Мк 9:1–9).

По мнению Вреде, получается несуразица: если бы Иисус считал себя Мессией, он захотел бы, чтобы люди об этом узнали! И не велел бы молчать о своем мессианстве. Значит, мотив «мессианской тайны» в Евангелии от Марка – это попытка Марка и его общины объяснить непонятный для них факт. Христиан удивляло: как же так, если Иисус – Мессия, почему об этом не говорили при его жизни? Марк дал ответ: Иисус хранил свое мессианство в тайне.

Мессианская тайна – это не исторический факт, а богословие. Она позволяла согласовать мессианство Иисуса с тем фактом, что публично он на сей счет не высказывался.¹³ Но раз так, историческая ценность Евангелия от Марка сомнительна. Подобно другим евангелиям, оно насыщено богословскими инвенциями.

Но если древнейшее Евангелие – текст во многом богословский, а не исторический, что можно сказать о доевангельских преданиях об Иисусе? Этим вопросом занялась «критика (анализ) форм», особенно в 1920-е годы. Ее представителей интересовали не столько письменные евангелия, сколько стоящие за ними традиции. Попытку переключиться на устные предания начал Карл Людвиг Шмидт, которого затем затмили Мартин Дибелиус и Рудольф Бультман, настоящие суперзвезды библеистики ХХ века.¹⁴

Начало критики форм

Евангелие от Марка, отмечал Шмидт, можно разбить на смысловые куски: рассказ об исцелении, рассказ об экзорцизме, собрание учений и т. д. В единое целое их увязывает повествовательная канва: допустим, Иисус пошел оттуда-то туда-то, и когда он подходил к такому-то городу, случилось то-то. Но канва, как доказывал Шмидт в своей книге, создана евангелистом.

Но если Марк создал повествовательную канву для рассказов, откуда взялись рассказы? Критика форм доказывала: они не записаны со слов апостолов или слушателей апостолов, а заимствованы из доевангельских устных преданий. Евангелисты – все они, а не только Марк – зафиксировали на письме материалы, которые передавались до них годами и десятилетиями из уст в уста. Стало быть, они не несли полную отсебятину, но и не воспроизводили рассказы очевидцев. Они сплели воедино истории, давно известные в христианских общинах. Мартин Дибелиус видел в этом главную заслугу евангелистов. Евангельские истории – это «жемчужины, нанизанные на нить». Авторы соткали нить, но жемчужины у них уже были.

Ученые вроде Дибелиуса и Бультмана больше интересовались жемчужинами, чем нитью. Они хотели узнать об устных преданиях христианских церквей. Сейчас эти предания доступны лишь в письменном виде, через евангелия. Но если проанализировать евангельские рассказы, можно понять, откуда они взялись и почему обрели ту форму, какую обрели.

Дибелиус и Бультман проводили анализ по-разному, но задачи ставили в конечном счете одинаковые. Идя от текста евангелий к более ранним преданиям, они больше всего изучали две стороны этих преданий: форму (отсюда и термин «критика форм») и «место в жизни» (нем. Sitz im Leben), то есть жизненные ситуации, которые их сформировали.

Что касается формы, выяснилось, что евангельские материалы многообразны. Есть разные типы рассказов, и каждому свойственна своя форма. Хотя каждый рассказ имеет и свою уникальную специфику, рассказы одного типа следуют одной форме. Скажем, рассказы об исцелениях выстроены так:

• сообщается о болезни какого-то человека;

• он подходит к Иисусу;

• он просит об исцелении;

• Иисус говорит что-то в ответ, а затем исцеляет словом или прикосновением;

• очевидцы изумляются.

Эту базовую канву мы находим снова и снова. Варьируются лишь детали: кто болен, чем болен, что говорит Иисус и т. д.

Есть и рассказы о спорах:

• Иисус или кто-то из апостолов делает что-то (скажем, в субботу);

• еврейские вожди недовольны;

• Иисус в ответ указывает им на ошибку;

• Иисус метко подытоживает свою главную мысль, ставя оппонентов на место.

Опять-таки эта канва повторяется снова и снова.

Мартин Дибелиус и Рудольф Бультман по-разному классифицировали рассказы, но соглашались, что форму определяли устные рассказы и пересказы в ходе устной передачи.

Рассуждая о «месте в жизни», эти ученые больше думали не о конкретных рассказах, а о жанрах/формах. Какие события подтолкнули христианские общины к тому, чтобы передавать притчи, рассказы об исцелениях и спорах? Почему они стабильно наделяли предания теми или иными особенностями? Найдя ответы на подобные вопросы, исследователи рассчитывали воссоздать историю тех значимых лет христианства, которые предшествовали написанию евангелий и от которых почти не осталось письменных источников (за вычетом посланий Павла, которые не описывают историю христианства, а решают проблемы конкретных общин).

Возьмем пример. В каких ситуациях верующие сложили о конфликтах Иисуса с фарисеями рассказы с концовкой в виде метких фраз? Очевидно, в ситуациях, когда евреи-нехристиане ругали их за нарушение еврейских уставов о субботе и т. д. Рассказы показывали, как сам Иисус отвечал на подобные обвинения, и легитимизировали то, что христиане делали десятилетия спустя.

А в каком контексте возникли предания об исцелении Иисусом больных и воскресении мертвых? Очевидно, в ситуациях, когда христиане доказывали, что Иисус есть Сын Божий, явившийся во исполнение пророчества о Мессии-целителе. Иными словами, эти рассказы больше говорят о христианских общинах, чем об Иисусе.

Если помните, в главе 1 мы отмечали, что наши воспоминания ничуть не меньше сообщают о настоящем, чем о прошлом. Ведь что толкает нас возвращаться к прошлому? Его актуальность. И хотя критика форм не ставила вопрос подобным образом, это относится и к ранним христианам, которые из уст в уста передавали рассказы об Иисусе. Они рассказывали о прошлом – делах и словах Иисуса – в свете своего настоящего. И весьма возможно, что по ходу дела возникали «искаженные» воспоминания: как полагала критика форм, не все эти события произошли с историческим Иисусом. Однако они были по-своему ценны. А для людей, которые делились ими, они были не менее реальны, чем воспоминания, укорененные в жизни исторического Иисуса.

Как вы понимаете, и во времена расцвета критики форм (1920-е годы), и впоследствии далеко не все ученые с этим соглашались.¹⁵ Куда уж там! Зачастую возражали (и возражают), что сам факт полезности того или иного предания для христианской общины не означает его недостоверности. Многие ученые считали, что критика форм слишком скептична относительно нашей способности найти за устными преданиями об Иисусе реальную историческую фактуру. И все-таки задним числом понятно: критика форм была права в том, что всерьез восприняла некий важный факт. Авторы канонических евангелий писали через 40–65 лет после смерти Иисуса. И не были его спутниками. И не были даже его соотечественниками.

Никто в критической библеистике не думает, что евангелисты все выдумали. Но откуда они взяли свои рассказы? Большей частью – из устной традиции. Ведь еще при жизни Иисуса рассказы о нем рассказывались и пересказывались его учениками. И уж тем более после его смерти.¹⁶ Так продолжалось год за годом и десятилетие за десятилетием, прежде чем евангелисты взялись за перо. И надо признать: представители критики форм осознали данный факт, пусть даже их подход к устным традициям столкнулся с нареканиями.

Сейчас, почти столетие после трудов Шмидта, Дибелиуса и Бультмана, мы находимся в той же лодке (только моторчик на ней посовременнее). Всякий, кто серьезно интересуется историческим Иисусом или раннехристианскими преданиями о нем, должен безусловно считаться с фактом: дошедшие до нас рассказы о жизни Иисуса отражают воспоминания, которые изустно передавались годами.¹⁷

Разве предания не заучивались?

Многие люди, впервые осознав, что предания об Иисусе распространялись устно десятилетиями, прежде чем были записаны, находят здравый, казалось бы, ответ. Речения Иисуса и рассказы о нем заучивались его учениками – ради точной сохранности. Не славятся ли устные культуры умением безошибочно сохранять предания? Коль скоро люди не записывали воспоминания, они, должно быть, старались получше все запомнить, чтобы обеспечить передачу информации от поколения к поколению без искажений. Ведь так?

К сожалению, десятилетия интенсивных исследований показали: скорее всего, не так. Подробнее мы поговорим об этом в главе 5, где увидим, что узнали антропологи об устных культурах и о сохранности преданий в них. А пока зададимся одним частным вопросом: заучивали ли ученики Иисуса его учения, чтобы соответствующие предания не изменились в процессе рассказа и пересказа?

Самый известный сторонник этой гипотезы – Биргер Герхардссон, шведский исследователь Нового Завета и раннего иудаизма. Наиболее важная его книга вышла в 1961 году и называлась «Память и рукопись».¹⁸ Это был ответ критике форм, которая сохраняла влияние и спустя более сорока лет после своего возникновения. Ценность пространного труда Герхардссона состоит в том, что в нем всерьез воспринят важный факт: Иисус был евреем I века, а чтобы понять еврейского учителя того времени, необходимо вникнуть в релевантные исторические источники.

Герхардссона особенно интересовал раввинистический иудаизм, то есть иудаизм, основанный на учениях раввинов, как они известны по более поздним еврейским источникам, Мишне и Талмуду.¹⁹ Из этих обширных и сложных священных текстов видно, что раввины разработали глубокие учения о еврейском законе, а фактически, целую правовую систему, в основу которой положена письменная Тора, Закон Моисея. Эти дополнительные законы иногда называют устным законом.

С точки зрения Герхардссона, древние раввины не только читали лекции ученикам, но и заставляли их заучивать полученную информацию. Заучивание составляло первый шаг в обучении и происходило через постоянное повторение. Иными словами, прежде чем разбираться в толковании слов учителя, нужно было вызубрить их. И лишь после такой зубрежки ученику разрешалось приступить к толкованию. Герхардссон резюмирует:

Ученик должен хранить слова учителя в точности. Но и учитель отвечает за то, чтобы соблюдалась точность формулировок…Он обязан повторять все снова и снова, пока не передаст это ученику или ученикам: пока они не выучат нужный отрывок наизусть.²⁰

Герхардссон доказывал: Иисус был еврейским учителем, а значит, наставлял учеников именно таким образом. Это значило быть раввином.

Что и говорить, гипотеза соблазнительная. Она учитывает еврейский исторический контекст Иисуса, известный нам по другим источникам. И вроде бы логично, что ученики должны были заучивать учения. Но, к сожалению, лишь очень немногие исследователи находят выкладки Герхардссона убедительными. Почему? Отчасти потому, что эта гипотеза основана на очень слабой фактуре.

Критики отметили несколько основных проблем.²¹

• Во-первых, применять к Иисусу педагогические приемы раввинов – анахронизм. Герхардссон проецирует на Иисуса сведения, относящиеся к более позднему времени. Ведь он исходит из Мишны и Талмуда. Но Мишну, самый древний из сохранившихся корпусов раввинистических материалов, ученые обычно датируют примерно 200 годом н. э. А Вавилонский Талмуд был составлен еще позже, в VI веке. Но Иисус проповедовал намного раньше, в 20-е годы I века. И даже от Мишны его отделяют двести лет без малого. Да, Мишна и Талмуд включают и более древние материалы, но специалисты по раввинистической литературе не думают, что можно взять обычаи 200 года и автоматически считать, что так обстояло дело и в 29 году. Это все равно, что брать американские правовые процедуры 2000 года и применять их к 1820-м годам.

• Во-вторых, ни из чего не видно, что Иисус был раввином в позднем техническом смысле слова, да и вообще, что такие раввины существовали в его время. Раввинистический иудаизм стал формироваться после разрушения Иерусалима (70 год н. э.). Именно тогда раввины, чьими предшественниками, видимо, были фарисеи, стали играть видную роль среди еврейских учителей. Но Иисус жил намного раньше. А значит, последующие события имеют ограниченную ценность для понимания ситуации в его дни.

• В-третьих, как легко заметит каждый читатель евангелий, нигде не сказано, что Иисус просит заучивать свои учения. Он нигде не передает последователям «устный закон». И не требует учеников запоминать его учения слово в слово.

• В-четвертых, даже это пустяки в сравнении с ясным и несомненным фактом: ученики Иисуса не передавали его учения и рассказы о нем, заучивая их наизусть. Как отмечали многие ученые, Герхардссон не исследовал глубоко предания, отраженные в евангелиях, с целью понять, сколь работоспособна его теория. Между тем есть ли у нас данные, что учения Иисуса сохранялись слово в слово? Совсем наоборот! Разительные отличия между тем, как слова и дела Иисуса описаны в разных евангелиях, убедительно доказывают: эти материалы не заучивались наизусть с целью обеспечить точную передачу.

Впервые я осознал это много лет назад, когда был аспирантом Принстонской богословской семинарии. Однажды нас посетил с лекцией Гаральд Ризенфельд, учитель Герхардссона. Он доказывал теорию, похожую на ту, которую впоследствии озвучил его знаменитый студент. (Он и подал идею Герхардссону.) А именно, будто предания о словах и делах Иисуса специально заучивались. Наутро после лекции я признался Ризенфельду, что кое-чего не понимаю: в Новом Завете есть целый ряд мест, где слова и дела Иисуса описаны по-разному, – как же они могли заучиваться наизусть?

Я привел ему пример.

• В Евангелии от Марка (Мк 5:21–43) к Иисусу подходит человек по имени Иаир и говорит, что его дочь тяжело больна. Он хочет, чтобы Иисус пришел и спас ее. Они отправляются в дом Иаира, но по ходу дела возникает задержка. Тем временем девочка умирает. Приходят домашние Иаира и сообщают, что необходимость утруждать учителя отпала. Но Иисус велит Иаиру не бояться. Они идут в дом, и Иисус воскрешает ребенка… Весь этот марковский рассказ производит огромное впечатление. Написано трогательно и сильно.

• В Евангелии от Матфея описаны все те же события, но с одной существенной разницей (Мф 9:18–26). Согласно Матфею, Иаир подходит к Иисусу и сообщает, что девочка уже скончалась. Он хочет, чтобы Иисус воскресил ее.

Я спросил Ризенфельда: может ли быть прав Матфей, если прав Марк? Девочка либо жива на тот момент, когда ее отец подходит к Иисусу, либо нет! Ответ Ризенфельда меня потряс и вспоминается поныне. Будучи убежденным, что рассказы об Иисусе заучивались его учениками наизусть, он выдвинул версию: Матфей и Марк описывают разные события, – Иисус дважды разговаривал с Иаиром и дважды вернул его дочь к жизни. Первый раз Иаир пришел к Иисусу, когда девочка была еще жива. Второй раз – когда она уже умерла. Соответственно, воскрешение произошло дважды.

Тут я сразу понял, что теория с точным заучиванием слов и дел Иисуса, мне кажется бессмысленной.

И последний минус гипотезы Герхардссона: она мало учитывает то, как предания об Иисусе распространялись в ранней Церкви. Евангелисты записали не то, что выучили у ног Иисуса. Как мы увидим в главе 3, ни одно из евангелий не имеет апостольское происхождение. Апостолы были бедными и неграмотными крестьянами, а разговаривали на арамейском языке, родном языке Иисуса. Евангелия же принадлежат перу очень образованных христиан, для которых родным языком был греческий и которые писали через 40–65 лет после Иисуса. Стало быть, предания передавались десятилетиями, и не только среди учеников, якобы заучивших слова и дела Иисуса, но и среди самых разных людей, большей частью не знакомых ни с очевидцами событий, ни со знакомыми очевидцев. Что же получается в итоге?

• Указаний на то, что апостолы заучивали учения Иисуса, у нас вообще нет.

• Совершенно невероятно, чтобы такой зубрежкой занимались все в христианском мире.

Значит, данная теория возникновения евангельских преданий не выдерживает критики.

«Контролировались» ли традиции?

Одна из более свежих теорий о том, как предания об Иисусе передавались из уст в уста в годы и десятилетия до евангелий, была выдвинута Кеннетом Бейли. Его выкладки убедили некоторых других исследователей, в частности Джеймса Данна, видного специалиста по Новому Завету.²² Сам Бейли не был новозаветником. Он был христианином, который десятилетиями преподавал на Ближнем Востоке. На основании своего обширного опыта он написал книги о том, как современная ближневосточная культура помогает понять жизнь и учение новозаветного Иисуса.²³

Для наших целей важнее всего его статья «Неформальная контролируемая устная традиция и синоптические евангелия».²⁴ Бейли доказывает в ней, что первохристианские общины во многом походили на нынешние сельские ближневосточные сообщества, где предания передаются неформально, но с мерами, которые обеспечивают их точное воспроизведение.

Бейли вспоминает, как был на деревенском собрании под названием «хафлат самар». Это вечерняя сходка, на которой сельчане рассказывают истории, приводят пословицы, загадки, читают стихи и передают сказания о важных фигурах в общине. Официальных рассказчиков нет. Говорить имеет право всякий, кто вырос в общине и давно знаком с этими преданиями.

Для Бейли ключевой момент состоит в следующем: когда человек передает какое-либо общинное предание, слушатели осуществляют неформальный контроль над рецитацией, исправляя ошибки. Бейли отмечает, что некоторые вещи важно всегда излагать одинаково, в частности стихи и поговорки. Если кто-то путает хотя бы одно слово, его тут же, к его стыду, поправляют. Другие традиции могут быть более гибкими, к примеру предания о людях прошлого и событиях, некогда происходивших с общиной. В этих случаях важно передать суть и детали, но излагать слово в слово никто не требует. Однако на ошибку оратору укажут, причем весьма недвусмысленно. Другая информация, передаваемая на «хафлат самар», контролируется в еще меньшей степени: скажем, сведения о недавних событиях и новости о соседних деревнях.

Бейли усматривает здесь аналогию с ранней Церковью. С его точки зрения, в годы после распятия в Палестине только очевидцам дозволялось рассказывать об учениях и делах Иисуса. Притчи и важные лаконичные фразы, а также речения Иисуса передавались очень точно. Всякий раз, когда верующие собирались на собрание, очевидцы рассказывали предания. Если человек что-то путал, его тут же публично поправляли. Страх оскандалиться перед общиной гарантировал передачу традиций без существенных изменений. А в основе лежало желание христиан сохранить точно память о словах и делах Иисуса. По мнению Бейли, «в свете реалий, описанных выше, предпосылка о том, что ранние христиане не интересовались историей, выглядит несостоятельной».²⁵ С его точки зрения, верующие проявляли живейший интерес к истории. Ничуть не меньший, чем современные рассказчики на Ближнем Востоке.

Опять же данная попытка объяснить передачу раннехристианских преданий весьма привлекательна. Однако она сопряжена с многочисленными проблемами.

• Во-первых, непонятно, почему Бейли полагает, что ранние христиане собирались для передачи преданий так, как это делают на «хафлат самар». Он не приводит никаких фактов. И насколько я знаю, их не существует. В I веке не было деревень, населенных христианами. Возможно, местные общины действовали подобным образом? Даже если и так, ни один из наших источников не упоминает об этом, в том числе единственные источники по истории древнейшей церкви: Деяния Апостолов, послания Павла и евангелия.

• Во-вторых, из чего видно, что рассказы об Иисусе передавались – даже в Палестине I века – только очевидцами его слов и дел? Это утверждение голословно. Более того, оно противоречит элементарному здравому смыслу. Неужели очевидцы рассеялись и расселились по всем палестинским деревням, в которых кто-то рассказывал об Иисусе? Это не только выглядит неправдоподобно, но и противоречит новозаветной книге Деяний, где сказано, что на заре существования церкви, апостолы большей частью жили в Иерусалиме.

• В-третьих, даже если очевидцы поселились во всех деревнях Палестины, как это решает нашу главную проблему: откуда получили информацию евангелисты? Ведь евангелисты не были жителями Палестины. Мы не знаем, в каких городах они жили, но это были грекоязычные области Римской империи. Какова вероятность того, что в их церквах истории рассказывали лишь очевидцы?

Возьмем одну из общин, о которой у нас есть информация. Вполне можно утверждать, что о христианской общине Коринфа у нас больше сведений, чем о любой другой церкви I века, поскольку Павел написал ей два обстоятельных письма, в которых подробно обсуждал ее проблемы. Коринфская церковь основана не очевидцами жизни Иисуса, а апостолом Павлом.²⁶ Павел не был лично знаком с Иисусом. Правда, он знал нескольких очевидцев. По его словам, года через три после обращения он провел пару недель с Петром в Иерусалиме (Гал 1:18–19). Но любопытное дело: он клянется, что больше никого из апостолов не видел в то время, кроме Иакова, брата Иисуса. И оставался с Петром всего лишь две недели. Мы не знаем, о чем они говорили. Мы также не знаем, беседовал ли Павел с другими очевидцами до того, как основал церковь в Коринфе.²⁷

Допустим, в эти две недели Павел услышал от Петра и Иакова рассказы о словах и делах Иисуса. Впоследствии он обращал в христианство коринфских язычников. Надо полагать, он рассказывал им об Иисусе. Они передавали это другим людям, которые также приходили к вере. Но Павел не остался в этом месте. Он ушел проповедовать в другой город. После его ухода верующие по-прежнему рассказывали свои истории. Как и люди, которых обратили они сами. По-видимому, в какой-то момент в Коринф наведался христианский учитель по имени Аполлос, приняв участие в строительстве общины (1 Кор 3:6). Но и он не учился у Иисуса! И не был очевидцем. Судя по всему, он обратил еще некоторых, а те – еще некоторых, а те – еще некоторых.

Представим, что мы находимся в Коринфской церкви году эдак в 55, лет через 25 после смерти Иисуса. Когда церковь собирается, кто рассказывает об Иисусе? Думаю, ответ очевиден: чуть ли не кто угодно. В своих посланиях к этой церкви (1 и 2 Кор) Павел ни словом не упоминает о «хафлат самар». И никого в коринфской общине не называет очевидцем служения Иисуса. Христиане собирались как минимум раз в неделю для богослужения и общей трапезы в память о смерти и воскресении Иисуса. Можно не сомневаться: на этих встречах они делились тем, что слышали об Иисусе. А может, и сообщали о каких-то преданиях во время службы. Но эти рассказы распространялись в неформальной обстановке, когда христиане воодушевляли и назидали друг друга, призывали друг друга держаться веры и расти в ней. Возможно, когда рассказчик ошибался, его поправляли. Почему бы и нет: так почти всегда бывает, когда человек путается в рассказе, известном слушателю.

Но гарантирует ли общинный контекст рассказов их достоверность? Судя по данным современной психологии, скорее – наоборот. Изучая феномен «групповой памяти», когнитивные психологи сделали важные, а подчас и неожиданные, выводы. Один из них состоит в следующем: когда группа «коллективно вспоминает» слышанное или пережитое, то «целое» получается меньше, чем сумма «частей». Допустим, некое событие произошло с десятью людьми. Если расспрашивать их по отдельности, можно узнать о случившемся намного больше (объединив затем полученную информацию), чем если расспрашивать всю группу.

Это может показаться странным, но демонстрировалось вновь и вновь. Кое-кто из ученых усмотрел здесь аналогию с перетягиванием каната. Если вы соревнуетесь один на один, вы тянете изо всех сил. Но если вы в команде из десяти человек, вы где-то можете расслабиться, рассчитывая на силу товарищей. Возможно, сходный феномен возникает, когда люди вспоминают всей группой. Они прилагают менее серьезные усилия, а потому вспоминают меньше.²⁸

И ладно бы только это. Очень часто групповые воспоминания более шатки и ненадежны, чем индивидуальные. Казалось бы, должно быть наоборот! Но причины выявлены. Прежде всего, если один человек – скажем, доминантная личность – вставляет в разговор неточное/«искаженное» воспоминание, которое у других в группе отсутствует, остальные чаще верят ему на слово. Как показало одно недавнее исследование:

Ложная информация, введенная одним человеком, принимается группой в целом. Иными словами, коллективная память может формироваться вокруг ложной информации.²⁹

С этого момента искаженное воспоминание начинают воспроизводить другие члены группы. И остальные – даже если не имеют его или считают ошибочным – ощущают социальное давление: надо согласиться! Был поставлен любопытный эксперимент с целью выяснить, сколь часто это происходит. Оказалось, 65 % участников изменили свои взгляды из-за социального давления (не обязательно сознательного) со стороны группы в целом. Около 40 % этих ошибок были «устойчивыми», то есть становились «постоянными» воспоминаниями людей, поначалу их не имевшими. Вывод исследователей поразителен:

Люди могут быть склонны доверять суждению группы, даже если оно противоречит их собственным первоначальным убеждениям.³⁰

Похоже, гипотеза, что группа обеспечивает точность традиции, рушится в свете данных психологии. Но как быть с тем, что Бейли пишет о «хафлат самар»? Может, хотя бы в этой ближневосточной группе воспоминания передаются без ошибок? Как ни печально, даже и это не так.

Теодор Уиден, выдающийся исследователь Нового Завета, взял примеры «точных» ближневосточных преданий, которые сам же Бейли цитирует в статье, и доказал: ни о какой дословной точности говорить не приходится. И не только дословной. Воспоминания претерпели глубокие изменения, пока рассказывались и пересказывались в течение многих лет. Некоторые из пересказов содержат столько расхождений и вариаций, что в них еле угадывается одна и та же история.

К примеру, Бейли пишет об известных ему рассказах про Джона Хогга, который в XIX веке был миссионером в Египте. В 1914 году дочь Хогга, Рена, написала биографию своего отца. По словам Бейли, устные предания о Хогге, которые он слышал в 1950-е и 1960-е годы, были «теми же рассказами», что и в биографии Рены. Более того, согласно Бейли, в 90 % случаев истории излагались «теми же словами»!

Примечания