Причина написания этой книги более чем очевидна. После инаугурации Дональда Трампа 20 января 2017 года Соединенные Штаты оказались в эпицентре невиданного политического шторма со времен Уотергейта. С приближением этого дня я начал излагать историю по возможности одновременно с развитием событий и пытался увидеть жизнь в Белом доме Трампа глазами его ближайшего окружения.
Изначально книга была задумана как рассказ о первых ста днях администрации Трампа – традиционном маркере президентства. Но события обрушивались без всякой паузы в течение двухсот с лишним дней, и занавес упал лишь в конце первого акта с назначением отставного генерала Джона Келли руководителем аппарата президента в конце июля и уходом со сцены главного стратега Стивена К. Бэннона спустя три недели.
События, здесь описанные, основаны на беседах, что я вел на протяжении восемнадцати месяцев с президентом, почти со всеми членами его штаба – а кое с кем даже десятки раз – и со многими людьми, с которыми, в свою очередь, беседовали они. Первое интервью состоялось, когда я еще и помыслить не мог о Трампе в Белом доме и тем более о посвященной ему книге, в мае 2016 года, у него дома в Беверли-Хиллз. Тогдашний кандидат уплетал пятисотграммовую порцию ванильного мороженого, радостно и праздно разглагольствуя о том о сем, пока входили и выходили его помощники Хоуп Хикс, Кори Левандовски и Джаред Кушнер. В течение кампании беседы с членами команды продолжались во время съезда Республиканской партии в Кливленде, когда еще трудно было себе представить Трампа президентом. И когда все, вместе с речистым Стивом Бэнноном, перебрались в Башню Трампа – перед процедурой выборов он все еще выглядел как такой забавный чудак. И после выборов, когда он уже воспринимался как чудотворец.
Вскоре после 20 января я плотно присел на кушетку в Западном крыле Белого дома. Там я записал больше двухсот интервью.
Хотя администрация Трампа сделала враждебное отношение к прессе практически своей установкой, она оставалась более открытой для масс-медиа, чем любая другая на моей памяти. Вначале я искал человека, который бы предоставил мне формальный допуск в Белый дом – статус этакой мухи на стене. Президент приветствовал эту идею. Однако с учетом самых разных фракций, вступивших в открытое противостояние друг с другом с первых же дней работы администрации, одного такого человека просто не было. Как не было и того, кто бы сказал “Проваливай отсюда”. Так я стал скорее постоянным контрабандистом, нежели званым гостем – чем не муха на стене? – который не принимал никаких правил и не давал обещаний, о чем можно писать и о чем нельзя.
Многие рассказы о том, что происходило в Белом доме Трампа, противоречат друг другу; многие, в духе самого Трампа, являются откровенным враньем. Эти конфликты и свободное обращение с правдой или, проще сказать, с реальностью, стали главной нитью повествования. В одних случаях я предоставлял возможность игроку изложить собственную версию, и пусть читатель даст ей свою оценку. В других случаях, когда точки зрения совпадали и можно было доверять источникам, я останавливался на своей версии событий, считая ее верной.
Некоторые источники разговаривали со мной, так сказать, на заднем плане – условность современной публицистики, позволяющая давать описание событий в изложении неназванного свидетеля. Я также брал интервью “не под запись”, а это позволяет источнику давать прямую цитату с пониманием того, что на него не будут ссылаться. Другие источники разговаривали со мной на условиях, что материал не попадет в публичное пространство до выхода книги. Наконец, были и такие, кто говорил открыто и под запись.
Есть смысл здесь отметить ряд журналистских загадок моего общения с администрацией Трампа, нередко связанных с отсутствием в Белом доме официальных процедур и недостатком опыта у главных начальников. Например, материал не под запись или на условиях анонимности позже запросто протоколировался; источники, сообщавшие мне факты конфиденциально, впоследствии сами их растиражировали, как будто им развязали язык; часто вообще не оговаривались параметры использования данной беседы; взгляды источника были настолько широко известны и многократно повторяемы, что было бы смешно на него не ссылаться; и почти самиздатское распространение и восторженные пересказы весьма приватных или даже секретных разговоров. И постоянно здесь звучит голос самого президента, неустанный и неконтролируемый, публичный и частный, тиражируемый его окружением в тот же день, если не в ту же минуту.
По разным причинам почти все, с кем я имел дело – как руководители аппарата Белого дома, так и его преданные наблюдатели, – посвятили мне немало времени и, не жалея усилий, проливали свет на уникальную в своем роде жизнь внутри Белого дома Трампа. В конечном счете, то, что я увидел и чему посвящена эта книга, сводится к людям, которые отчаянно пытались, каждый по-своему, осмыслить, что значит работать на Дональда Трампа.
Я их большой должник.
Пролог
Эйлс и Бэннон
Вечер начался в 18.30, но Стив Бэннон, неожиданно ставший одним из самых могущественных людей в мире и теперь все меньше обращавший внимание на протокол, опаздывал.
Бэннон пообещал прийти на ужин в узком кругу, организованный общими друзьями в частном доме Гринвич-Виллидж, чтобы увидеться с Роджером Эйлсом, бывшим главой Fox News, влиятельнейшей фигурой в масс-медиа правого толка и когда-то его наставником. На следующий день, 4 января 2017 года – до инаугурации его друга Дональда Трампа, сорок пятого президента Соединенных Штатов, оставалось две недели с небольшим – Эйлс уезжал в Палм-Бич, на вынужденный, но, как он надеялся, недолгий отдых.
Надвигался снегопад, и перспектива ужина уже казалась сомнительной. Семидесятишестилетний Эйлс, давно испытывавший проблемы с ногами и тазобедренными суставами, с трудом передвигался, на Манхэттен он приехал с женой Бет из их дома на реке Гудзон, и скользкие улицы вызывали у него повышенный страх. Но он очень хотел увидеть Бэннона. Александра Прит, помощница последнего, раз за разом слала эсэмэски о передвижении шефа, уже покинувшего Башню Трампа.
В ожидании Бэннона солировал Эйлс. Не менее других обескураженный победой своего старого приятеля Дональда, Эйлс воспользовался встречей, чтобы провести мини-семинар о случайностях и абсурдности большой политики. Прежде чем запустить Fox News в 1996 году, он в течение тридцати лет был одним из главных политтехнологов Республиканской партии. Хоть он и был удивлен результатами выборов, однако проводил прямую линию от Никсона к Трампу. При этом, по его словам, он вовсе не был уверен в том, что Трамп, успевший побывать республиканцем, демократом и независимым кандидатом, сумеет самоутвердиться. Но, хорошо его зная, Эйлс был готов предложить свою помощь. Он также был не прочь вернуться в медиаигру правого толка и с увлечением описывал, как собрать порядка миллиарда долларов, которые ему понадобятся на создание новой кабельной сети.
Оба, Эйлс и Бэннон, считали себя ревностными историками, оба, на уровне самоучек, интересовались теорией универсального поля. Они в это вкладывали харизматический смысл: каждый, через Дональда Трампа, теперь был напрямую связан с историей.
В данный момент, как ни печально, Эйлс понимал, что он передал факел правых в руки Бэннону. Этот яркий факел питала ирония. Fox News Эйлса, с годовым доходом 1,5 миллиарда, доминировала в республиканской политике на протяжении двух десятилетий. А теперь на эту роль претендовали Breitbart News Бэннона с жалким доходом 1,5 миллиона в год. На протяжении тридцати лет Эйлс – до недавних пор единственный воротила в консервативной политике – терпел Дональда Трампа и посмеивался над ним, а кончилось тем, что Бэннон и Breitbart его избрали.
Шесть месяцев назад, когда победа Трампа представлялась невозможной, Эйлс, обвиненный в сексуальных домогательствах, был изгнан из Fox News либеральными сыновьями консервативного восьмидесятипятилетнего Руперта Мёрдока, обладателя контрольного пакета акций Fox News и самого могущественного медиамагната века. Падение Эйлса сопровождалось торжеством либералов: главное консервативное пугало в современной политике сброшено с пьедестала новой социальной нормой. Не прошло и трех месяцев, как Трамп, обвиненный в куда более постыдных и страшных грехах, был избран президентом.
* * *
Эйлсу нравилось в Трампе многое: хватка коммерсанта, навыки шоумена, готовность посплетничать. Восхищало шестое чувство Трампа в отношении общества как рынка сбыта – или, по крайней мере, неотступность и неутомимость его попыток этот рынок завоевать. Нравилась его игра. Его влияние и бесстыдство. “Он идет напролом”. После первых дебатов Трампа с Хиллари Клинтон Эйлс поделился с приятелем: “Дональд, получив удар по голове, не останавливается. Он даже не замечает, что пропустил удар”.
Но Эйлс был уверен, что у Трампа нет политических убеждений, у него нет костяка. Трамп стал аватаром для рядового рассерженного потребителя Fox News, и это было лишним подтверждением того, что мы живем в перевернутом мире. Шутка в чей-то адрес – может, и в его, Эйлса.
Он наблюдал за политиками десятилетиями и за свою долгую карьеру успел повидать все мыслимые типы, стили, странности, украшения, малодушие и мании. Политтехнологи вроде него – а теперь Бэннона – работали, с кем придется. Это был симбиоз, взаимозависимое партнерство. Политик – фронтмен в сложном организационном процессе. Политтехнолог ведет игру, и то же самое делают кандидат и члены его команды. Но не Трамп, полагал Эйлс. Трамп не поддается дисциплине, он не способен придерживаться плана на игру. Он не встраивается ни в какую организацию и вряд ли подпишется под какой-то программой или принципами. С точки зрения Эйлса, он “бунтовщик без цели”. Он просто “Дональд” – ни убавить, ни прибавить.
В начале августа, когда еще месяца не прошло со дня увольнения Эйлса из Fox News, Трамп предложил старому другу взять на себя управление своей злополучной предвыборной кампанией. Зная о нежелании Трампа воспользоваться советом или хотя бы просто прислушаться, Эйлс отказался. Неделей позже за дело взялся Бэннон.
После победы Трампа Эйлс пожалел о том, что не воспользовался шансом возглавить кампанию друга, – слишком невероятной казалась конечная удача. Приход Трампа к власти, как он потом понял, стал неслыханным триумфом всего того, что собой представляли Эйлс и Fox News. В конечном счете, не кто иной, как Эйлс, спустил с поводка тех самых сердитых людей, которые привели Трампа к победе, это он придумал СМИ правого толка, влюбившиеся в такого персонажа.
Эйлс, входивший в близкий круг друзей и советчиков, которым Трамп частенько звонил, лелеял надежду, что теперь, когда они с Бет переезжают в Палм-Бич, он будет чаще видеться с новоизбранным президентом. Он знал о том, что тот планирует совершать регулярные поездки в Мар-а-Лаго, по соседству с новым домом Эйлса. При том что он отлично понимал, как много в политике означает победа – победитель забирает все, – в голове у него до сих пор не укладывался невероятный, умопомрачительный факт, что его друг Дональд Трамп является президентом Соединенных Штатов.
* * *
В 21.30, с опозданием на три часа, когда был съеден уже почти весь ужин, наконец появился Бэннон. Шестидесятитрехлетний, с лишним весом, небритый, в мятом блейзере под который по привычке надел две рубашки, и камуфляжных брюках, он присоединился к тесной компании за столом и сразу забрал бразды правления. Отставив предложенный ему бокал вина – “Я не пью”, – пустился в оживленный разговор, торопясь поделиться информацией о мире, который он вот-вот приберет к рукам.
– Нам надо в ближайшие семь дней заполнить аквариум, чтобы каждый член кабинета успел пройти слушания перед утверждением в должности, – он имел в виду вакансии в сфере бизнеса и военном деле в стиле пятидесятых. – Тиллерсон – два дня. Сешнс – два дня. Мэттис – два дня…
От “бешеного пса” Мэттиса – четырехзвездного отставного генерала, которого Трамп выдвинул на должность министра обороны, – Бэннон перешел к давним разговорам об издевательствах в армии, странном либерализме генералов и глупости военно-гражданской бюрократии. Затем он перешел к маячащему назначению Майкла Флинна – генерала, любимца Трампа, открывавшего многие его митинги, – советником по национальной безопасности.
– Он ничего. Конечно, не Джим Мэттис и не Джон Келли… но ничего. Главное, собрать вокруг него правильную команду. – Тут Бэннон оговорился: – Если убрать всех этих “только не Трамп” парней, подписывавших разные петиции, и неоконсерваторов, затащивших нас в жуткие рубки… скамейка запасных довольно короткая.
По словам Бэннона, он пытался протолкнуть Джона Болтона, известного дипломата-ястреба, на место советника по национальной безопасности. Болтон был также фаворитом Эйлса.
– Он настоящий гранатометчик, – сказал Эйлс. – Сучонок с придурью. Но без него никак. Кто еще справится с Израилем? Флинн немного помешан на Иране. Тиллерсон [выдвинут на госсекретаря] ничего не знает, кроме нефти.
– Проблема Болтона в его усах, – хмыкнул Бэннон. – Трамп не видит его в этой роли. Ты же знаешь, Болтон – это привитый вкус.
– Ходили слухи, что у него были неприятности, после того как он однажды ночью подрался в отеле и гонялся за какой-то бабой.
– Если я скажу об этом Трампу, работа парню обеспечена.
* * *
Бэннон, как ни странно, готов был принять Трампа в свои объятья, хотя и утверждал, что не воспринимает его всерьез. Они познакомились в 2010 году, когда тот то выдвигал себя в президенты, то задвигал. На собрании в Башне Трампа Бэннон предложил ему потратить полмиллиона долларов на поддержку кандидатов, выступающих в духе “Бостонского чаепития”, и тем самым укрепить собственные президентские амбиции. Бэннон покинул совещание с убежденностью, что Трамп никогда не отвалит такие деньжата. Несерьезный игрок. Между их первой встречей и серединой августа 2016 года, когда Бэннон возглавил его президентскую кампанию, кроме нескольких интервью с Трампом для своего брейтбартского радиошоу, он, по его словам, не провел с ним наедине больше десяти минут.
И вот пришло время Бэннона. Мир пребывал в сомнениях. Брексит в Великобритании, волны эмиграции, захлестнувшие возмущенные берега Европы, лишение рабочего человека гражданских прав, череда финансовых банкротств, Берни Сандерс и его либеральный реваншизм – всюду тупик. Даже ярые сторонники глобального потепления засомневались. Вот сейчас, полагал Бэннон, многие люди готовы воспринять новое послание: миру необходимы границы – или мир вернется во времена, когда границы существовали. Когда Америка была великой. Трамп стал платформой для такого послания.
На момент этого январского ужина Бэннон был погружен в мир Трампа почти пять месяцев. И хотя за это время составился целый каталог странностей босса и его непредсказуемости, что было поводом для беспокойства, Бэннон не мог не видеть экстраординарной харизматической привлекательности Трампа для правого крыла, сторонников “Бостонского чаепития”, интернет-мемовской аудитории, а в случае его победы – перспектив, которые перед Стивом Бэнноном откроются.
* * *
– Он сам-то понимает? – вдруг спросил Эйлс, пристально глядя на Бэннона.
Он имел в виду Трампа. Это был вопрос правой повестки: удалось ли плейбою-миллиардеру подхватить популистские рабочие голоса? Хотя, возможно, это был вопрос в лоб относительно природы власти. Трамп отдает себе отчет в том, куда его забросила история?
Бэннон глотнул воды.
– Он понимает, – сказал, пожалуй, немного помедлив. – Понимает, насколько он способен понимать.
Взглядом исподтишка Эйлс продолжал сверлить Бэннона, как бы в ожидании, что тот приоткроет карты.
– Нет, правда, – продолжил Бэннон. – Он в курсе программы. Это его программа. – И тут же свернул от Трампа к его повестке. – Первым делом мы переводим американское посольство в Иерусалим. Нетаньяху “за”. Шелдон [Шелдон Аделсон, владелец сети казино, миллиардер, крайне правый защитник Израиля и сторонник Трампа] “за”. Мы понимаем, куда мы движемся в этом вопросе.
– А Дональд понимает? – спросил скептик Эйлс.
Бэннон улыбнулся – даже как будто подмигнул – и продолжил:
– Иордания заберет Западный берег, Египет заберет Газу. И пусть сами разбираются. Или пойдут ко дну. Саудиты шатаются, Египет шатается, все до смерти боятся Персии… Йемен, Синай, Ливия… вот тут плохо… Вот почему Россия является здесь ключевым игроком… Плоха ли Россия? Это плохие ребята. Но в мире много плохих ребят.
Бэннон был в некотором возбуждении, как человек, переделывающий мир.
– Вообще-то полезно знать, кто у нас плохие ребята, – Эйлс подталкивал Бэннона к дальнейшим откровениям. – Дональд может этого не знать.
Главный враг, подхватил Бэннон, стараясь не слишком уж защищать Трампа и по возможности его не критиковать, это Китай. Китай на передовой позиции в новой холодной войне. При Обаме мы этого не понимали – хотя считали, что понимаем. То был провал американской разведки.
– Коми – парень третьего сорта. Бреннан – парень второго сорта, – так Бэннон отмахнулся от директора ФБР и директора ЦРУ.
– Белый дом сейчас напоминает Белый дом Джонсона в шестьдесят восьмом году. Сьюзен Райс [помощница Обамы по национальной безопасности] в одиночку сражается с ИГИЛ. Эти выбирают мишени, а она бьет по их дронам. Я хочу сказать, они ведут войну с такой же эффективностью, как Джонсон в шестьдесят восьмом. Пентагон ни во что не вмешивается. Разведслужбы ни во что не вмешиваются. СМИ помогли Обаме соскочить с крючка. Если убрать идеологию, останется одна любительщина. Я не понимаю, чем занимается Обама. На Капитолийском холме не понимают, ребята из бизнеса не понимают. Чего он достиг, чем он занимается?
– А что Дональд? – спросил Эйлс, явно намекая на то, что Бэннон далеко ушел от главного.
– Он в теме.
– Сконцентрирован?
– Он со всем согласен.
– Я бы не давал Дональду слишком часто напрягаться, – пошутил Эйлс.
Бэннон фыркнул.
– Слишком часто, слишком редко – это мало на что влияет.
* * *
– А как у него с русскими? – дожимал Эйлс.
– Когда он поехал в Россию, то рассчитывал увидеться с Путиным, – сказал Бэннон. – Но Путину он был до одного места. А он все пытается.
– На то он и Дональд, – заметил Эйлс.
– Это нечто, – сказал Бэннон, который уже привык смотреть на Трампа как на такое чудо природы за пределами разумных объяснений.
И снова, словно отодвигая в сторону Трампа как слишком большое и сложное явление, которому оба должны быть благодарны и которое остается только терпеть, Бэннон, продолжая выступать в принятой на себя роли создателя президента Трампа, ринулся вперед:
– Китай – это всё. Остальное неважно. Не справимся с Китаем – не справимся ни с кем. Все очень просто. Там, где была нацистская Германия в 1929–30 годах, теперь Китай. Китайцы, как и немцы, самые рациональные люди в мире, пока не съехали с катушек. И они сделают разворот, как немцы в тридцатых. Это будет гипернациональное государство, и, когда это случится, обратно в бутылку джинна уже не загонишь.
– Дональд – это тебе не Никсон в Китае, – сказал Эйлс на полном серьезе, намекая на то, что Трамп в мантии глобального трансформатора – уже за пределами вероятия.
Бэннон улыбнулся.
– Бэннон в Китае, – произнес он одновременно с отменной помпезностью и кисловатым самоуничижением.
– Как мальчик? – спросил Эйлс, имея в виду зятя Трампа и его политконсультанта по всем вопросам, тридцатишестилетнего Джареда Кушнера.
– Он мой партнер, – тон, каким это было произнесено, намекал на то, что, даже считай Бэннон иначе, он все равно придерживался бы данной линии.
– Серьезно? – засомневался Эйлс.
– Он член команды.
– Он часто завтракает с Рупертом.
– Кстати. Тут ты мог бы оказать мне услугу. – Бэннон потратил несколько минут на обихаживание Эйлса, чтобы тот помог им укротить Мёрдока. Эйлс после его изгнания из Fox затаил зуб на медиамагната. В последнее время Мёрдок частенько увещевал избранного президента, призывая его к умеренному курсу, – довольно странный разворот во все более странных течениях американского консерватизма. Бэннон хотел, чтобы Эйлс намекнул Трампу, чьи всевозможные неврозы включали в себя страх утраты памяти и старческое слабоумие, что у Мёрдока этот процесс уже пошел.
– Я ему позвоню, – пообещал Эйлс. – Но Трамп из-за Руперта готов лезть из кожи вон. И из-за Путина. Его стиль: облизывать и обсираться. Меня беспокоит, кто кого дергает за ниточки.
Старейшина правоконсервативных масс-медиа и более молодой (правда, не намного) продолжали беседу к вящему удовольствию гостей до половины первого ночи. Первый пытался разобраться в новой национальной загадке под названием “Трамп”, хотя и говорил, что его поведение совершенно предсказуемо, а второй старался не испортить минуту собственной славы.
– У Дональда Трампа все под контролем. Конечно, это Трамп, но все под контролем. Трамп это Трамп, – заверял Бэннон.
– Да, это Трамп, – подтвердил Эйлс с некоторым сомнением.
1. День выборов
8 ноября 2016 года Келлиэнн Конуэй – менеджер президентской кампании Дональда Трампа и центральная, можно сказать, звездная фигура “мира Трампа” – расположилась в своем застекленном офисе в Башне Трампа. Вплоть до последних недель предвыборной гонки штаб Трампа оставался тихим местом. От обычного корпоративного офиса его отличали только несколько постеров с правыми слоганами.
Конуэй пребывала в удивительно радостном расположении духа с учетом того, что ей предстояло стать свидетельницей громкого, если не катастрофического, поражения босса. Дональд Трамп проиграет – в этом у нее не было никаких сомнений, – но, вполне вероятно, не больше шести пунктов, что можно считать настоящей победой. Если же говорить по факту о грядущем поражении, то она просто отмахнулась. Тут не ее вина, а Райнса Прибуса.
Часть дня она потратила на то, чтобы обзвонить друзей и союзников в политической тусовке с обвинениями в адрес Прибуса. После чего она взяла короткие комментарии у телепродюсеров и телеведущих, с которыми успела выстроить крепкие отношения – и с чьей помощью надеялась получить постоянный выход в эфир по окончании выборов. Она старательно обхаживала многих из них, с тех пор как присоединилась к кампании Трампа в середине августа и стала ее надежным боевым голосом, а также, с ее спазматическими улыбками и странным соединением ранимости и невозмутимости, своеобразным телегеничным лицом.
Главной проблемой, говорила она, оставляя за скобками чудовищные ошибки самой кампании, был бесконтрольный дьявол в лице Национального комитета Республиканской партии (НКР), руководимого Прибусом, его помощницей тридцатидвухлетней Кэти Уолш и их пресс-агентом Шоном Спайсером. Вместо того чтобы действовать заодно, НКР, главное орудие республиканского истеблишмента, страховал свои ставки с того дня, как в начале лета Трамп добился своего выдвижения. И когда ему нужна была поддержка, он ее не получал.
Это была только часть словесных кружев Конуэй. Другая заключалась в том, что, несмотря на все, кампании удалось выкарабкаться из пропасти. Серьезно недоукомлектованная команда худшего, говоря практически, кандидата в современной политической истории – при упоминании имени Трампа Конуэй либо закатывала глаза, либо молча таращилась на интервьюера – на самом деле отработала на удивление хорошо. Конуэй, никогда прежде не участвовавшая в национальной кампании и до Трампа возглавлявшая скромную службу по опросу общественного мнения голосующих избирателей, отлично понимала, что после этой кампании ее голос окажется среди главных консервативных голосов в кабельных новостях.
Джон Маклафлин, один из специалистов по социологическим опросам в команде Трампа, на прошлой неделе уже заговорил о том, что в некоторых ключевых штатах, до сих пор провальных, цифры могут измениться в пользу Трампа. Однако ни Конуэй, ни сам Трамп, ни его зять Джаред Кушнер – действующий глава предвыборной кампании или тот, кого семья поставила заниматься мониторингом, – не сомневались в одном: их невероятное приключение скоро закончится.
Только Стив Бэннон с его особым мнением настаивал на том, что цифры сработают за них. Но мнение безумного Стива никого не убеждало.
Почти все участники команды, по-прежнему весьма ограниченной, трезво и реалистично, как и все прочие, оценивали перспективы. Между ними существовало молчаливое согласие: Дональд Трамп не только не станет президентом, но ему и не следует им становиться. Удобство этой позиции заключалось в том, что при таком убеждении не надо было заморачиваться насчет конечного исхода.
Окончание кампании Трамп встретил с оптимизмом. Он пережил обнародование магнитофонной записи Билли Буша, когда разразился скандал и НКР нагло потребовал, чтобы он вышел из гонки. Директор ФБР Джеймс Коми, чудесным образом за одиннадцать дней до выборов подвесивший Хиллари своим заявлением о новом расследовании в отношении ее электронной почты, помог предотвратить внушительную победу Клинтон.
– Я могу стать мировой знаменитостью, – сказал Трамп своему колеблющемуся помощнику Сэму Нанбергу в самом начале предвыборной кампании.
– Но хотите ли вы стать президентом? – спросил Нанберг. (Принципиально другой вопрос, нежели обычно задаваемый кандидату: “Почему вы хотите стать президентом?”) Ответа он не получил.
Вот только он и не должен был получить ответ, поскольку Трамп не планировал становиться президентом.
Роджер Эйлс, старый приятель Трампа, любил говорить, что, если хочешь сделать карьеру на телевидении, поучаствуй в президентской гонке. И вот сейчас Трамп, вдохновленный Эйлсом, распространял слухи о создании собственной телевизионной сети. Открывались широкие перспективы.
Из этой кампании, заверял Трамп Эйлса, он выйдет с куда более сильным брендом и неограниченными возможностями.
– Я о таком не мог и мечтать, – сказал он Эйлсу за неделю до выборов. – Я даже не думаю о поражении, потому что поражением это не назовешь. Мы одержали тотальную победу. – Больше того, он уже заготовил публичный ответ по случаю своего поражения: У нас украли победу!
Дональд Трамп и его немногочисленные бойцы готовились проиграть с огнем и яростью. К победе они не готовились.
* * *
В политике кто-то должен проигрывать, но тем не менее каждый считает, что он победит. И, скорее всего, ты не сможешь победить, если сам в это не веришь, – вот только к кампании Трампа это не относится.
Лейтмотив Трампа на протяжении всей кампании: она ни к черту не годится, а все, кто ее ведет, лузеры. Он был также убежден, что в команде Клинтон собраны настоящие победители. “У них есть все, а у нас нет ничего”, – любил он повторять. Перелеты Трампа во время предвыборной кампании можно назвать эпосом изничтожения: все вокруг объявлялись идиотами.
Кори Левандовски, первый более или менее официальный руководитель кампании, часто подвергался критике. Месяц за месяцем Трамп называл его “худшим” и в июне 2016 года в конце концов выгнал. С тех пор без Левандовски он называл свою кампанию обреченной. “Мы все лузеры, – говорил он. – Вся команда ужасная, никто не понимает, чем он занимается… Хоть бы Кори вернулся”. Ко второму руководителю кампании, Полу Манафорту, он так же быстро охладел.
К августу, отставая от Клинтон на 12–17 пунктов и сталкиваясь с ежедневным пожаром на страницах потрошащей его прессы, Трамп не сумел придумать даже притянутый за уши сценарий электоральной победы. В эту тяжелую минуту он, в сущности, продал свою проигранную кампанию. Правоконсервативный миллиардер Боб Мерсер, до того поддерживавший Теда Круза, стал палочкой-выручалочкой для Трампа, переведя в его фонд пять миллионов долларов. Полагая, что кратер вулкана начинает расширяться, Мерсер и его дочь Ребекка перелетели на вертолете из своего поместья на Лонг-Айленде в летнюю резиденцию Вуди Джонсона, владельца футбольной команды “Нью-Йорк джетс” и наследника фармацевтической компании Johnson & Johnson, чтобы там, в Хэмптоне, провести фандрайзинг, в котором поспешили принять участие и другие доноры.
Трамп не был близко знаком с Мерсерами – ни с отцом, ни с дочерью. Так, лишь несколько разговоров с Бобом, который в основном отвечал односложно. А вся история его отношений с Ребеккой свелась к совместному селфи, сделанному в Башне. Но когда Мерсеры представили свой план избирательной кампании, которую возглавят их ординарцы, Стив Бэннон и Келлиэнн Конуэй, Трамп возражать не стал. Он только выразил сильное недоумение, зачем это кому-то надо. “Мы в такой жопе”, – сказал он Мерсеру.
Любой серьезный индикатор показал бы, что за всей этой кампанией, которую Стив Бэннон назвал “долбанутой”, маячило не просто ощущение обреченности, а структурный коллапс.
Кандидат, объявивший себя миллиардером – умножим на десять, – отказался вложить в нее собственные деньги. Бэннон, вступив в кампанию, сказал Джареду Кушнеру (тот в это время с женой и с противником Трампа, Дэвидом Геффеном, уехал на праздники в Хорватию), что после первых дебатов в сентябре им потребуется дополнительно 50 миллионов долларов на покрытие расходов до дня выборов.
– Нам негде взять пятьдесят миллионов, если мы не гарантируем ему победу, – ответил Кушнер на голубом глазу.
– Двадцать пять? – гнул свое Бэннон.
– Если скажем, что победа более чем вероятна.
В конце концов Трамп расщедрился на 10 миллионов долларов, но с условием, что после фандрайзинга они будут ему возвращены. (Стив Мнучин, на тот момент финансист избирательной кампании, поспешил прислать платежку, а то бы Трамп благополучно забыл о выделении ссуды.)
В сущности, не было настоящей кампании, поскольку отсутствовала настоящая организация, в лучшем случае имело место нечто на редкость разлаженное. Роджер Стоун, де-факто первый руководитель кампании, то ли сам ушел, то ли его убрал Трамп, и каждый новый менеджер заявлял публично, что это он потеснил своего предшественника. Сэма Нанберга, помощника Трампа, работавшего со Стоуном, со скандалом выпер Левандовски, после чего Трамп по нарастающей вывалил публично грязное белье, подав в суд на Нанберга. Левандовски и Хоуп Хикс, пиарщица, включенная в кампанию Иванкой Трамп, завели роман, закончившийся уличным скандалом, – Нанберг привел данный инцидент в своем ответном иске. Этой провальной кампании не на что было рассчитывать.
Даже после того, как Трамп разделался с шестнадцатью кандидатами-республиканцами, как бы круто все ни выглядело, это не сделало его конечную цель – победу в президентской гонке – менее абсурдной.
И если осенью она могла показаться чуть более реальной, то эти надежды испарились после истории, связанной с Билли Бушем. “Я автоматически западаю на красоток, сразу начинаю их целовать, – признался Трамп ведущему NBC Билли Бушу в прямом эфире, в разгар национальных дебатов вокруг сексуальных преследований. – Это магнит. Целую, и все. Я не жду. Если ты звезда, они не против. Делай с ними что хочешь… Хватай их за киску. Тебе все позволено”.
Это была та еще мыльная опера. Сюжет ее развивался так ужасающе, что когда Райнс Прибус, глава РНК, был вызван в Нью-Йорк из Вашингтона для участия в чрезвычайном совещании в Башне, он не мог себя заставить покинуть Пенсильванский вокзал. Команде Трампа пришлось два часа выманивать его оттуда.
– Братец, – в отчаянии уламывал его по телефону Бэннон. – Даже если мы с тобой больше никогда не увидимся, ты должен добраться до этого здания и войти внутрь.
* * *
Единственным плюсом позора, который пережила Мелания Трамп после этого эфира, было то, что ее муж ни при каких обстоятельствах уже не станет президентом.
Брак Дональда Трампа смущал очень многих – по крайней мере тех, у кого не было личных самолетов и россыпи домов. Они с Меланией проводили мало времени вместе. Даже находясь в Башне, они могли по нескольку дней не видеться. Она часто не знала, где он находится, и ее это не сильно интересовало. Ее муж перемещался из одной резиденции в другую, как из комнаты в комнату. О его бизнесе она знала не больше, чем о его местопребывании, и проявляла к нему более чем умеренный интерес. Если Трамп редко видел четырех детей от предыдущих браков, то своего пятого, Бэррона, от Мелании, он видел еще реже. Теперь, в третий раз женатый, Трамп говорил друзьям, что он наконец-то освоил это искусство: живи сам и давай жить другому. “Занимайся своим делом”.
Известный женолюб, во время кампании Трамп прославился как, возможно, самый большой донжуан. Особой чуткостью к женщинам он не отличался, и у него были свои соображения, как с ними ладить, в том числе теория, которую он обсуждал с друзьями: чем больше возрастной разрыв, тем меньше молодая женщина принимает измены пожилого мужчины в свой адрес.
Но представление о том, что этот брак чисто номинальный, далеко от истины. Трамп часто говорил о Мелании в ее отсутствии. Он восхищался ее внешностью – зачастую при посторонних, чем ставил ее в неловкое положение. Это моя “статусная жена”, говорил он с гордостью и без иронии. И даже если он не разделял с ней свою жизнь, то с радостью делил с ней все щедроты. “Счастливая жена – это счастливая жизнь”, – повторял он расхожую банальность разбогатевших мужчин.
Ему было важно одобрение Мелании. (Он искал одобрения всех женщин, которым хватало мудрости его давать.) В 2014 году, когда он впервые начал всерьез рассматривать возможность участия в президентской гонке, Мелания была среди немногих, кто вполне допускал его победу. А его дочь Иванка, которая никогда особенно не скрывала своей неприязни к мачехе и поначалу самоустранилась от кампании, в разговорах с друзьями любила вставлять броскую фразу: “Все, что вам нужно знать о Мелании: она видит его президентом”.
Но перспектива, что ее муж реально станет президентом, Меланию ужасала. Она считала, что это разрушит ее тщательно оберегаемую жизнь – оберегаемую, не в последнюю очередь, от расширенной семьи Трампа – и почти целиком сосредоточенную на ее юном сыне.
“Не ставь телегу впереди лошади”, – отшучивался супруг, проводивший дни напролет в разъездах по стране и сделавшийся главной фигурой в национальных новостях. Но ее ужас и терзания только возрастали.
На Манхэттене какие-то влиятельные люди запустили про нее слух, одновременно жестокий и комичный, о чем ей сообщили друзья. Ее модельная карьера попала под пристальный контроль. Когда Трамп был выдвинут на пост президента, в Словении, где она выросла, модный журнал Suzy позволил себе кой-какие намеки. А затем Daily Mail со всей безвкусицей раструбила на весь мир, что может за этим последовать.
New York Post заполучила снимки с фотосессии в обнаженном виде, в которой Мелания приняла участие в начале своей карьеры в качестве модели. Все, кроме нее самой, посчитали, что автором утечки был не кто иной, как Трамп.
В расстроенных чувствах она устроила мужу очную ставку. И это их будущее? Она сказала, что просто не выдержит.
Трамп ответил в своей манере – Мы их засудим! – и обеспечил ее адвокатами, которые с успехом все проделали. Но при этом он тогда взял непривычный для себя покаянный тон. Ждать уже недолго. В ноябре все закончится. Он дал жене торжественную клятву: у него нет никаких шансов победить. И это обещание хронически неверный супруг – сам бы он предпочел сказать “слабый” – намеревался сдержать.
* * *
Кампания Трампа, возможно, не так уж случайно, воспроизвела схему из “Продюсеров” Мела Брукса. В этом классическом фильме вороватые и балующиеся наркотиками герои, Макс Бялысток и Лео Блум, собираются продать больше ста процентов акций своего бродвейского мюзикла. Поскольку на чистую воду их выведут только в том случае, если шоу станет хитом, они исходят из того, что их ждет провал. Но шоу получается настолько безвкусным, что ему сопутствует громкий успех, который и подписывает приговор нашим героям.
Президенты-победители, движимые гордыней, или нарциссизмом, или особым прозрением, скорее всего, большую часть карьеры, если не всю свою жизнь, с ранней юности готовили себя к этой роли. Они поднимались по служебной лестнице. Они работали над своим публичным имиджем. Они с маниакальностью обрастали связями, поскольку успех в политике во многом зависит от того, кто твои союзники. (Даже не слишком заинтересованный Джордж У. Буш опирался на дружков своего отца, которые сами его проталкивали.) Они себя готовили к тому, чтобы победить и властвовать.
У Трампа расчет, вполне сознательный, был совсем другой. Кандидат и его адъютанты верили, что получат все выгоды от почти добытого президентского поста, при этом ни на йоту не поменяв ни свое поведение, ни свои взгляды: все останется по-прежнему, потому что мы точно не победим.
Многие кандидаты в президенты ставили себе в заслугу, что они не связаны с Вашингтоном; на практике эта стратегия давала преимущество губернаторам над сенаторами. Каждый серьезный кандидат, как бы ни критиковал столицу, искал в вашингтонских кругах советы и поддержку. А вот среди приближенных и тем более помощников Трампа не было, пожалуй, никого, кто раньше имел какое-то отношение к политике. У Трампа всегда было мало близких друзей, и когда он включился в президентскую кампанию, друзей-политиков у него практически не было. Можно назвать разве что Руди Джулиани и Криса Кристи, но они оба отличались странностями и жили сами по себе. То, что он ничего не понимал, вообще ничего, в базовых интеллектуальных основах будущей работы, это еще мягко сказано. В начале кампании произошла сцена, достойная фильма “Продюсеры”: Сэм Нанберг пришел, чтобы объяснить ему азы Конституции: “Я дошел до Четвертой поправки, когда он приложил палец к губам и закатил глаза”.
Почти каждый в команде Трампа влипал в историю, которая могла аукнуться кандидату в президенты или его окружению. Майка Флинна, будущего советника по национальной безопасности, а пока человека, открывавшего предвыборные митинги, чьи жалобы на ЦРУ и беспомощность американских шпионов любил выслушивать Трамп, друзья предупредили, что ему не стоит брать у русских за свое выступление 45 тысяч долларов. “Это может стать проблемой, только если мы победим”, – успокоил он их, понимая, что такой проблемы не существует.
Пол Манафорт, международный лоббист и политтехнолог, которому Трамп предложил вести кампанию после отставки Левандовски, отказался от вознаграждения, чтобы отвести возможные обвинения в сделке “баш на баш”, но перед тем, в течение тридцати лет представляя интересы диктаторов и коррумпированных автократов, он заработал миллионы долларов и хорошо наследил, что привлекло внимание американских органов следствия. Больше того, в это же время на него подал в суд русский олигарх Олег Дерипаска, утверждавший, что тот у него украл 17 миллионов долларов с помощью махинаций с недвижимостью, так что каждая его финансовая трансакция пристально отслеживалась.
По очевидным причинам ни один президент до Трампа и мало кто из политиков приходили из бизнеса, связанного с недвижимостью: плохо регулируемая сфера, которая держится на крупных долгах и подвержена постоянным изменениям рынка, часто зависит от фаворитизма правительственных чиновников и предпочитает расплачиваться проблемным кэшем – то бишь отмывание денег. Зять Трампа Джаред Кушнер и его отец Чарли, сыновья Трампа, Дон-младший и Эрик, его дочь Иванка, как и сам Трамп, все вели свой бизнес, в большей или меньшей степени, в сомнительном чистилище, где крутились серые деньги из самых разных стран. Чарли Кушнер, в чей бизнес с недвижимостью был полностью вовлечен зять Трампа и его главный помощник, уже отсидел в федеральной тюрьме за уклонение от уплаты налогов, давление на свидетелей и нелегальные пожертвования на предвыборную кампанию.
Современные политики и их штабы сами дают поводы для серьезных расследований против них. Если бы люди Трампа проверили подноготную своего кандидата, они бы пришли к выводу, что повышенное внимание к нарушенным им этическим нормам может запросто поставить их под удар. Но Трамп сознательно не предпринимал никаких усилий в этом отношении. Роджер Стоун, его давний политтехнолог, объяснял Стиву Бэннону: психика босса устроена таким образом, что она не позволяет ему по-настоящему разобраться в себе. И он не потерпит, чтобы кто-то узнал о нем разные подробности и, таким образом, получил над ним власть. И вообще, зачем глубоко вникать с риском для себя, если шансы на победу равны нулю?
Трамп не только не обращал внимания на потенциальную опасность своих сделок и акций, вложенных в недвижимость, он еще дерзко отказывался обнародовать свои налоговые декларации. С какой стати, если он не собирается побеждать?
Больше того, Трамп отказывался обсуждать, хотя бы гипотетически, вопросы переходного периода, утверждая, что это “не к добру”, а на самом деле считая пустой тратой времени. Точно так же он в принципе не желал задумываться о своих авуарах и возможных рисках.
Он не собирается побеждать! А поражение станет победой.
Он станет главной мировой звездой – жертвой бесчестной Хиллари Клинтон.
Его дочь Иванка и зять Джаред из мало кому известных богатеньких детишек превратятся в мировых знаменитостей и добрых вестников.
Стив Бэннон станет де-факто главой движения “Бостонское чаепитие”.
Келлиэнн Конуэй будет звездой кабельных новостей.
Райнс Прибус и Кэти Уолш снова заграбастают Республиканскую партию.
Мелания Трамп вернется к тихим застольям.
Вот какого безотказного результата они ждали 8 ноября 2016 года. Поражение сыграет на руку всем.
Вскоре после восьми вечера, когда неожиданный тренд – Трамп, кажется, может победить – подтвердился, Дон-младший сказал приятелю, что у отца, или ДДТ, как Дон его называл, такой вид, будто он увидел привидение. Мелания, которой Дональд Трамп дал торжественную клятву, что он проиграет, была в слезах – и это не были слезы радости.
В течение какого-нибудь часа, по забавному наблюдению Стива Бэннона, озадаченный Трамп превратился в скептического Трампа, а потом в не на шутку перепуганного Трампа. Но полная трансформация была еще впереди: Дональд Трамп превратится в человека, верящего в то, что он заслуживает и способен быть президентом Соединенных Штатов.
2. Башня Трампа
В первую субботу после выборов Дональд Трамп принял небольшую группу радетелей в расположенной на трех этажах квартире в Башне Трампа. Даже его ближайшие друзья еще не оправились от шока и непонимания, так что все проходило в атмосфере некоего изумления. Сам Трамп в основном поглядывал на часы.
Руперт Мёрдок, прежде уверенный в том, что Трамп шарлатан и придурок, пообещал, что они с его новой женой Джерри Холл нанесут визит избранному президенту. Но Мёрдок опаздывал – сильно опаздывал. Трамп постоянно заверял гостей, что Руперт вот-вот появится. Когда кто-то уже собрался уходить, он стал их умасливать. Останьтесь, вы же хотите увидеть Руперта. (Один из гостей интерпретировал это так: останьтесь, вы же хотите увидеть Трампа с Рупертом.)
Мёрдок, который с тогдашней женой Венди часто общался с Джаредом и Иванкой, не скрывал своего безразличия к Трампу. А его тяга к Кушнеру создавала любопытное силовое напряжение между Трампом и его зятем, и Кушнер с умелой осторожностью, в собственных интересах, нередко упоминал Мёрдока в разговорах с тестем. Когда в 2015 году Иванка сообщила Мёрдоку, что ее отец всерьез, без дураков собирается участвовать в президентской кампании, Мёрдок даже мысленно не допустил такой возможности.
И вот сейчас избранный президент – после ошеломляющей пертурбации в американской истории – нервно ждал Мёрдока. “Он один из великих, – говорил он гостям, все сильнее возбуждаясь. – Он последний из великих. Вы должны его увидеть”.
Тут случились интересные перевертыши – такая забавная симметрия. Трамп, кажется, до сих пор не понимавший разницу между поднятием социального статуса и статусом президента, изо всех сил стремился завоевать благосклонность доселе высокомерного медиамагната. А Мёрдок, наконец приехавший на вечеринку с болезненным, во всех смыслах этого слова, опозданием, как и все, подавленный и озадаченный, пытался как-то изменить свое отношение к человеку, которого на протяжении целого поколения, если не больше, считал в лучшем случае принцем-клоуном среди богатых и знаменитых.
* * *
Мёрдок был не единственным из миллиардеров, кто отмахивался от Трампа. Задолго до выборов Карл Айкан, на дружбу с которым Трамп часто ссылался и которого обещал назначить на высокую должность, открыто высмеивал своего коллегу-бизнесмена и вообще не считал его даже близко миллиардером.
Мало кто из знавших Трампа питал какие-то иллюзии на его счет. В этом, собственно, заключалось его обаяние: я такой, какой я есть. Искра в глазу, в душе мошенник.
Но теперь он избранный президент. И это все в корне меняло. Говори о нем что хочешь, но он это сделал. Вытащил меч из камня[1]. Это кое-что значило. Точнее, всё.
Миллиардерам было о чем задуматься. Как и всем в орбите Трампа. Предвыборному штабу, которому неожиданно засветила работа в Западном крыле – карьерная, чтобы не сказать историческая, – пришлось взглянуть на странноватого, неуживчивого, нелепого и с виду неподходящего человека в новом свете. Его избрали президентом. Значит, он, как выражалась Келлиэнн Конуэй, по определению в президентстве.
Но пока еще никто не видел его президентства – то есть публичного реверанса в сторону политического ритуала и правильного поведения. Или хотя бы самоконтроля в рамках приличий.
Первые кандидаты, несмотря на их очевидное отношение к этому человеку, согласились на новую должность. Джим Мэттис, отставной генерал армии и один из самых уважаемых командующих вооруженными силами США; Рекс Тиллерсон, председатель правления ExxonMobil; Скотт Прюитт и Бетси Девос, сторонники Джеба Буша – все они приняли очевидный факт: он может производить странное, даже нелепое впечатление, но его избрали президентом.
У нас получится – заговорили люди в орбите Трампа. По крайней мере, может получиться.
Любопытно, что в приватной атмосфере Трамп не был тем напыщенным и задиристым персонажем, который заводил толпу во время предвыборных митингов. Никакого гнева, никакой воинственности. Возможно, он был самым грозным, пугающим и даже угрожающим кандидатом в современной истории, но как человек он действовал на других почти успокоительно. Сказывалось его поразительное довольство самим собой. Жизнь прекрасна. Трамп был оптимист – во всяком случае, в отношении себя. Он шармёр и льстец. Весь сфокусирован на собеседнике. Он остроумен – готов посмеяться даже над собой. Он невероятно энергичен – Давайте это сделаем, что угодно, давайте это сделаем. Он не крутой чувак. Он “большая добрая обезьяна”, как выразился Бэннон с оттенком похвалы.
Питера Тиля, сооснователя PayPal и члена совета директоров Facebook, а также, по сути, единственного значимого в Силиконовой долине человека, выступившего в поддержку Трампа, предупредил другой миллиардер и давний приятель будущего президента, что тот, исполненный восхищения им, наверняка предложит ему вечную дружбу. Все считают тебя великим, у нас с тобой будет потрясающая связка, я сделаю все, что ты захочешь, только позвони! Миллиардер посоветовал Тилю не относиться к словам Трампа слишком серьезно. Однако Тиль, произнесший речь в его поддержку на съезде республиканцев в Кливленде, перезвонил потом и признался, что абсолютно уверен в искренности Трампа, сказавшего, что они станут друзьями на всю жизнь. Вот только больше Трамп ему не звонил и на его звонки не отвечал. Власть всегда оправдается в случае нарушения ею общепринятой морали. Но были в личности Трампа и более серьезные проблемы.
Практически все профессионалы, решившие войти в команду, столкнулись с тем, что он просто ничего не знает. Не было такой темы, кроме разве что строительства, в которой бы он разбирался. Остальное пролетало мимо. Все знания пришли к нему час назад – и то в плохо пропеченном виде. Но каждый член новой команды убеждал себя: как я могу судить, этого человека избрали президентом. Что-то все-таки в нем было. При всем его широком невежестве, знакомом каждому в богатой тусовке – бизнесмен Трамп был не способен прочитать балансовый отчет, и при том, что построил свою избирательную кампанию на умении проворачивать сделки, из-за своей невнимательности к деталям был никудышным переговорщиком, – они чувствовали в нем инстинкт. Вот оно, это слово. От него исходила сила. Он умел заразить тебя своей верой.
– Трамп хороший, умный, дееспособный? – спрашивал политтехнолог Сэм Нанберг. И сам себе отвечал: – Я не знаю. Знаю только, что он звезда.
Пытаясь объяснить его достоинства и привлекательность, Пирс Морган – британский корреспондент и неудачный ведущий CNN, засветившийся в телевизионной схватке на передаче “Ученики знаменитостей” и сохранивший верность Трампу, – заметил, что ответ содержится в его книге “Искусство сделки”. Все, что сделало Трампа Трампом и определило его сметку, энергию и харизму, отражено на ее страницах. Хочешь понять Трампа – прочти его книгу. Вот только Трамп ее не писал. Ее настоящий автор Тони Шварц утверждает, что вклад Трампа был близок к нулю и что он, вероятно, даже не прочел ее до конца. Вот где собака зарыта. Трамп не писатель, он персонаж – протагонист, герой.
Фанат профессионального реслинга, оказавший поддержку World Wrestling Entertainmen (WWE), компании, устраивающей представления по реслингу и ставший ее заметным лицом (был включен в “Зал славы”), Трамп, как и Халк Хоган[2], превратился в вымышленного персонажа реальной жизни. Забавляя этим друзей и ставя в неловкое положение тех, кто сейчас готовился на него работать в высшем эшелоне федеральной власти, он часто говорил о себе в третьем лице. “Трамп сделал то-то. Трамп сделал се-то”. Этот персонаж или эта роль были такими мощными, что ему не хотелось или он просто не мог с ними расстаться ради должности президента и президентского имиджа.
Как бы трудно с ним ни было, нынешнее окружение пыталось оправдать его поведение, найти объяснение успеху, увидеть это как преимущество, а не ограниченность. Для Стива Бэннона уникальным политическим достоинством Трампа было то, что он альфа-самец – может быть, последний. Мужчина пятидесятых, герой фильма “Крысиная стая”, персонаж телесериала “Безумцы”.
Оценка собственной природы самим Трампом была еще более определенной. Однажды он летел на своем самолете вместе с приятелем-миллиардером, который прихватил иностранную модель. Желая покороче сойтись с чужой девушкой, Трамп приказал сделать остановку в Атлантик-Сити. Он ей покажет свое казино. Приятель заверил модель, что в Атлантик-Сити нечего смотреть. Это место для белого отребья.
– А что такое “белое отребье”? – спросила она.
– Люди вроде меня, – сказал Трамп, – только гораздо беднее.
Он отстаивал свое право не подчиняться правилам, не вызывать к себе уважение. Что-то вроде рецепта изгоя для победы – и неважно, как она тебе досталась. Победа есть победа.
Или, как замечали его друзья, старавшиеся не поддаться на удочку, у него просто нет ограничений. Он бунтарь, разрушитель, живет без правил и презирает их. Близкий друг Трампа, а также хороший друг Билла Клинтона, находил, что они на редкость похожи – только у Клинтона есть внешний лоск, а у Трампа его нет.
Одним из проявлений этого образа человека вне закона, как для Трампа, так и для Клинтона, является образ донжуана и домогателя. Даже среди прославленных донжуанов и домогателей они отличаются тем, что не ведают сомнений и колебаний.
Трамп любил повторять, что одна из радостей жизни – уложить в постель жену друга. Добиваясь этого, он убеждал жену, что ее муж не совсем то, о чем она мечтала. Потом секретарша приглашала друга в его офис, и Трамп начинал по обыкновению подтрунивать: Тебе все еще нравится секс с женой? Как часто вы этим занимаетесь? Наверняка у тебя бывал секс поинтереснее? Расскажи. В три часа ко мне приезжают девочки из Лос-Анджелеса. Мы поднимемся наверх и отлично проведем время. Я тебе обещаю… И все это жена друга выслушивала по громкой связи.
Предыдущие президенты, и не только Клинтон, тоже, конечно, не отличались высокими принципами. Но еще больше тех, кто близко знал Трампа, озадачивало, что он сумел победить на выборах, пришел к высшему достижению, не имея, очевидно, главных задатков для такой работы – в нейронауке это называется функцией управления. Непостижимым образом он победил в гонке, при том что его мозг был неспособен выполнять базовые задачи в Овальном кабинете. Он был не в силах планировать, организовывать, фокусировать внимание, переключаться с одного на другое; он никогда не умел приспосабливаться к тому, чего требуют от человека ближайшие задачи. Проще говоря, он не умел связать причину со следствием.
Обвинение в заговоре с русскими с целью победить на выборах, от чего он отмахивался, по мнению некоторых в ближайшем окружении, стало наглядным примером его неспособности сопоставлять факты. Даже если он лично ни в чем таком не участвовал, его попытки выслужиться не перед кем-нибудь, а перед Владимиром Путиным, без сомнения, оставили тревожный след из слов и поступков, потенциально чреватых серьезнейшей политической расплатой.
Вскоре после выборов его друг Эйлс настоятельно ему посоветовал: “Тебе надо срочно разобраться с Россией”. Даже будучи уволенным из Fox News, Эйлс сохранял свою легендарную сеть информаторов. Он предупредил Трампа, что на него может появиться опасный компромат. “Ты должен отнестись к этому серьезно, Дональд”.
– Джаред этим занимается, – радостно отреагировал Трамп. – Все под контролем.
* * *
Башня Трампа, в двух шагах от Tiffany, ныне штаб-квартира популистской революции, неожиданно превратилась в этакий космический корабль пришельцев – “Звезда Смерти” на Пятой авеню. К парадным дверям резиденции следующего президента прорывались протестанты, как благонамеренные, так и негодующие, а также любопытствующая толпа, а в ответ строились затейливые баррикады для его защиты.
Предвыборный акт передачи президентской власти 2010 года предписал финансирование кандидатов на пост президента, чтобы запустить процесс получения всеми желающими работы в новой администрации, кодификацию правил, определяющих первые действия нового хозяина Белого дома, и подготовку к передаче бюрократических обязанностей 20 января. Во время кампании губернатор штата Нью-Джерси Крис Кристи, номинальный глава переходного кабинета Трампа, решительно заявил кандидату, что он, Крис, не может перераспределить эти фонды, так как закон предписывает ему потратить эти деньги и спланировать транзит власти – даже если таковой, как он считает, не понадобится. В ответ Трамп вспылил, дескать, не хочет ничего об этом слышать.
На следующий день после выборов советники Трампа – неожиданно проявившие интерес к процессу, который до сих пор игнорировали, – тут же стали обвинять Кристи в том, что тот не подготовился к транзиту власти. Костяк переходной команды поспешно перебрался из Вашингтона в Башню Трампа.
В таких дорогих покоях еще ни одна переходная команда (да и ни одна президентская кампания) до сих пор не обустраивалась. В этом-то и была соль. Им дали понять в стиле Трампа: мы не только аутсайдеры, мы гораздо круче, чем вы, инсайдеры. Богаче. Знаменитее. Видите, какая у нас недвижимость?
И у всего этого было конкретное имя: на двери чудесным образом красовалась соответствующая табличка. На верхних этажах находилась его квартира, триплекс, не сопоставимая с жилым помещением в Белом доме. Тут и целый этаж под его личный офис, который он занимал с середины восьмидесятых. Тут тебе и несколько этажей, которые раньше занимал предвыборный штаб, а сейчас переходная команда. И все это в его орбите, а не под контролем вашингтонского “болота”.
Реакция Трампа на малореальную, чтобы не сказать абсурдную, победу была обратной смирению. В каком-то смысле он желал всех ткнуть носом в эту победу. Нынешние вашингтонские и будущие инсайдеры должны приходить к нему на поклон. Башня Трампа мгновенно заслонила собой Белый дом. Каждый, кто приходил к избранному президенту, тем самым признавал или принимал правительство аутсайдера. Трамп подвергал их процедуре, которую сами они весело называли “интервью под конвоем”, – появление перед прессой в присутствии многочисленных зевак. Акт подчинения, если не унижения.
Инопланетная аура Башни Трампа помогала скрыть тот факт, что практически никто в этом худосочном узком кругу, на который вдруг обрушилась необходимость сформировать правительство, не имел опыта. Ни политического. Ни организационного. Ни правового.
Политика – это сетевой бизнес, основанный на личных связях. Но, в отличие от всех предшественников, так или иначе страдавших от нехватки управленческого опыта, Трамп вообще не имел за спиной политической карьеры и правительственных контактов, на что он мог бы опереться. У него даже не было толком своей структуры. Полтора года разъездов по стране, по сути, держались на трех персонах: руководитель кампании Кори Левандовски (пока его не выперли за месяц до съезда Республиканской партии); пресс-секретарь, она же интерн-телохранитель, первый рекрут избирательной кампании, двадцатишестилетняя Хоуп Хикс; и сам Трамп. Ничего лишнего и доверяй своим инстинктам. Чем больше вокруг тебя людей, быстро осознал Трамп, тем сложнее развернуть самолет и успеть домой на покой.
Профессиональная команда – хотя, сказать по правде, настоящих профессионалов-политиков среди них не было, – присоединившаяся к кампании в августе, стала последней надеждой избежать безвыходного унижения. Но с этими людьми он проработал всего несколько месяцев.
Райнс Прибус, готовившийся перебраться из РНК в Белый дом, говорил с тревогой, что Трамп нередко спонтанно предлагает новым знакомым работу на позициях, важность которых он толком не понимает.
Эйлс, имевший дело с Белым домом Никсона, Рейгана и Буша-младшего, проявлял все большую обеспокоенность тем, что избранный президент до сих пор не занялся структурой Белого дома, которая бы ему служила и его защищала. Он постарался открыть глаза Трампу на то, с какой яростью набросится на него оппозиция.
– Тебе нужен сукин сын в качестве главы аппарата. Сукин сын, хорошо знающий Вашингтон, – сказал он ему вскоре после избрания. – Тебе самому неплохо бы стать таким сукиным сыном, но ты не знаешь Вашингтон. – Эйлс назвал ему кандидатуру: – Спикер Бейнер. (Джон Бейнер был спикером Палаты представителей, пока его оттуда не прогнали в результате путча “Чаепитие-2011”.)
– А кто это? – поинтересовался Трамп.
В тесном кругу миллиардеров, озабоченных его презрением к мнению специалистов, ему пытались объяснить важность тех, кем он себя окружит в Белом доме, тех, кто разбирается в вашингтонских делах. Твои люди важнее, чем твой политический курс. Твои люди – это и есть твой политический курс.
– Фрэнк Синатра был неправ, – сказал Дэвид Босси, один из приближенных политконсультантов Трампа. – Если у тебя получилось в Нью-Йорке, это еще не значит, что у тебя получится в Вашингтоне[3].
* * *
Современный глава аппарата фокусирует свое внимание на фундаментальных вещах. Он вместе с президентом определяет работу Белого дома и исполнительной власти, дающей места четырем миллионам человек, включая 1,3 миллиона военнослужащих.
Эта позиция была придумана как должность помощника президента, или главного чиновника, или даже премьер-министра. Среди выдающихся глав аппарата можно назвать Г. Р. Холдемана и Александра Хейга при Ричарде Никсоне; Дональда Рамсфелда и Дика Чейни при Джеральде Форде; Гамильтона Джордана при Джимми Картере; Джеймса Бейкера при Рональде Рейгане; возвращенного Джеймса Бейкера при Буше-старшем; Леона Панетту, Эрскина Боулза и Джона Подесту при Билле Клинтоне; Эндрю Карда при Буше-младшем; Рама Эмануэля и Билла Дейли при Обаме. Любой, кто изучал эту позицию, скажет, что сильный глава аппарата лучше, чем слабый, а глава аппарата, поработавший в Вашингтоне и федеральном правительстве, лучше, чем человек со стороны.
Дональд Трамп имел весьма отдаленное или никакое представление об этой номенклатурной должности и истории вопроса. Он подменил его своим собственным опытом и стилем управления. Десятилетиями он полагался на старых слуг, дружков-приятелей и семью. Хотя Трамп любил называть свой бизнес империей, на самом деле это была обособленная холдинговая компания, такой большой бутик, ориентированный не столько на прибыль и качество работы, сколько на прихоти владельца и раскрутку бренда.
Его сыновья, Дон-младший и Эрик – трамповские инсайдеры в шутку и за глаза называли их Удай и Кусай, как сыновей Саддама Хусейна, – всерьез подумывали о разделении Белого дома на две параллельные структуры: одна ориентирована на глобальные взгляды их отца, появление на публике и вопросы коммерции, а вторая связана с повседневным менеджментом. В этой конструкции они отводили себе вторую половину.
Одной из ранних идей Трампа было назначить главой аппарата Тома Баррака – одного из его неофициальных советников из числа акул в мире недвижимости, куда также входили Стивен Рот и Ричард Лефрак.
Баррак, внук ливанских иммигрантов, крупнейший инвестор в недвижимость, прославившийся своим острым умом, владел в числе прочего необычным райским местом – ранчо Neverland, когда-то принадлежавшим Майклу Джексону. Вместе с Джеффри Эпстайном – нью-йоркским финансистом, ставшим героем таблоидов после того, как он признал себя виновным в подстрекательстве к проституции, за что в 2008 году был отправлен на тринадцать месяцев за решетку в Палм-Бич, – Трамп и Баррак в восьмидесятые и девяностые составляли троицу ночных мушкетеров.
Основатель и генеральный директор частной инвестиционной фирмы Colony Capital, Баррак стал миллиардером, скупая по всему миру имущество в обеспечение выполнения обязательств. Когда-то он оказал финансовую помощь своему дружку Трампу, а сравнительно недавно выручил из беды его зятька Джареда Кушнера.
Его забавляла эксцентричная президентская кампания Трампа, и он заключил с ним сделку о замене Кори Левандовски, впавшего в немилость у Кушнера, на Пола Манафорта. Как и все, озадаченный успешностью кампании, Баррак, не жалея теплых и даже свойских слов, представил будущего президента на Национальном съезде Республиканской партии в июле (что как-то не вязалось с его мрачным и даже воинственным тоном).
Трамп нарисовал прекрасную фантазию, что его друг Том – гений-организатор, отдающий себе отчет в том, что его приятель не питает никакого интереса к будничному менеджменту – возьмет на себя управление Белым домом. Для Трампа это стало бы быстрым и удобным решением непредвиденной проблемы свалившегося на него президентства: соединить усилия с деловым наставником, доверенным лицом, инвестором и другом, с тем, про кого общие приятели говорили “вот кто лучше других знает, как обращаться с Дональдом”. В окружении Трампа это называлось “план двух амигос”. (Эпстайн, сохранивший близость с Барраком, был напрочь стерт из биографии Трампа.)
Баррак, один из немногих, чьи способности Трамп, Фома неверующий, не ставил под сомнение, сумел бы, как он надеялся, пустить все по гладенькой дорожке, предоставив Трампу быть Трампом. С его стороны это был нехарактерный случай трезвого решения: Дональд Трамп может не понимать, чего он не понимает, зато он понимает, что это понимает Том Баррак. Он будет рулить бизнесом, а Трамп продавать готовый продукт – делать Америку снова великой. #MAGA[4].
Для Баррака, как и для всего окружения Трампа, результат выборов был каким-то невероятным выигрышем в лотерею – твой странноватый друг стал президентом. Но даже после многочисленных телефонных уговоров Барраку пришлось огорчить своего друга: “Я слишком богат”. Он никогда не сможет раскрыть свои активы и финансовые интересы – включая инвестиции на Ближнем Востоке – так, чтобы это удовлетворило сторожевых псов высокой морали. Если Трамп не был озабочен или просто не заморачивался по поводу своих бизнес-конфликтов, то Баррак в этой перспективе не видел для себя ничего, кроме мороки и финансовых потерь. А кроме того, женившись в четвертый раз, Баррак не горел желанием, чтобы его яркая личная жизнь – в последние годы нередко связанная с Трампом – стала центром всеобщего внимания.
* * *
Запасным вариантом Трампа был его зять. Во время многомесячной кампании, после сумбура и нестыковок (если не для Трампа, то в глазах других, включая его семью), Кушнер приходил на помощь и стал его надежным телохранителем – всегда рядом, отвечает только на вопросы и при этом всегда рисует спокойную и лестную картину. Кори Левандовски называл Джареда дворецким. Трамп пришел к выводу, что его зять – не в последнюю очередь потому, что понимал: не надо путаться у него под ногами, – на редкость дальновиден.
Бросая вызов правилам и приличиям, вызывая удивленные взгляды всех вокруг, президент сознательно создавал в Белом доме семейственность. Все Трампы – за исключением жены, которая загадочным образом осталась в Нью-Йорке, – перебирались на новое место и приступали к обязанностям, мало чем отличавшимся от того, что они делали в Башне, и никто, судя по всему, не возражал.
Наконец, Энн Коултер, дива, известная своими правыми убеждениями, и сторонница Трампа, отвела избранного президента в сторонку со словами: “Очевидно, вам этого не говорят. Но так нельзя. Нельзя нанимать на работу своих детей”.
Трамп продолжал настаивать, что он имеет полное право на родственную помощь, и требовал понимания. Это же семья, повторял он, “тут все о-о-о-ох как непросто”. Его команда понимала: зять Трампа в Белом доме – это не только потенциальный конфликт интересов и правовые сложности; постепенно, в еще большей степени, чем сейчас, семья окажется для Трампа на первом месте. После серьезного давления он согласился хотя бы не делать своего зятя главой аппарата – во всяком случае официально.
* * *
Если не Баррак и не Кушнер, то почему бы не предложить это место губернатору Нью-Джерси Крису Кристи. Он и Руди Джулиани – вот, собственно, и все друзья Трампа с реальным политическим опытом.
Кристи, как и большинство союзников, то был близок, то впадал в немилость. В последние недели кампании Трамп с презрением отмечал, что Кристи отдаляется от его провальной затеи, зато после победы с готовностью пожелал вернуться.
Они познакомились во времена, когда Трамп пытался – и не сумел – стать акулой игровой империи Атлантик-Сити. Единственной акулой. (Он уже давно, благоговея, тягался с акулой Лас-Вегаса Стивом Уинном, которого Трамп называл главным финансистом РНК.) Он оказывал поддержку Кристи во время его политической карьеры в Нью-Джерси. Он восхищался его прямотой и какое-то время, когда Кристи готовился к собственной президентской кампании 2012–2013 годов, а Трамп размышлял, чем бы ему заняться после сворачивания его франшизы, реалити-шоу “Ученик”, он даже подумывал, не стать ли ему вице-президентом Криса Кристи.
В начале своей кампании Трамп заявил, что не стал бы соперничать с Кристи, если бы не “Мостгейт” (скандал разразился после того, как помощники Кристи закрыли дорожное движение по мосту Джорджа Вашингтона, чтобы подорвать позиции мэра соседнего городка, выступавшего оппонентом Кристи; Трамп в частном разговоре оправдывал своего друга, называя его действия “обычным нью-джерсийским бейсболом”). Когда Кристи вышел из гонки в феврале 2016-го и присоединился к кампании Трампа, на него обрушился шквал насмешек: мол, поддержал своего дружка в обмен на теплое местечко.
Трамп переживал, что не может это ему обеспечить. Республиканский истеблишмент не желал Трампа, но почти такие же чувства испытывал и он к Кристи. Поэтому последний получил должность главы переходного кабинета и смутное обещание высокого поста – генерального прокурора или главы аппарата.
Да вот беда, в 2005 году, когда Кристи был федеральным прокурором Нью-Джерси, он отправил за решетку отца Джареда, Чарльза Кушнера, которого преследовали федералы за махинации с подоходным налогом. А тут еще Чарли придумал схему с проституткой, шантажировавшей его кузена, который собирался свидетельствовать в суде против него.
По разным признаниям, в основном исходящим от самого Кристи, его карьеру в трамповской администрации порушил злодей Джаред. Такая идеальная история сладкой мести: сын невинно пострадавшего (хотя в данном случае, по общему мнению, Чарли получил по заслугам) использует свою власть над человеком, причинившим боль его семье. Но некоторые признания дают более изощренную и, в каком-то смысле, более мрачную картину. Джаред Кушнер, как любой зять, ходит на цыпочках вокруг тестя, стараясь быть незамеченным: солидный доминирующий старик и худенький гибкий мальчик. В переработанной версии “похорон” Криса Кристи смертельный удар нанес не Джаред, но сам Чарли Кушнер (в каком-то смысле, еще более сладкая месть), жестко потребовавший сатисфакции. И в этом ему помогла его невестка, по-настоящему влиявшая на Трампа. Иванка сказала отцу, что назначение Кристи главой аппарата или на другую высокую должность станет болезненным ударом для нее и ее семьи, так что лучше бы вообще его убрать с орбиты.
* * *
Бэннон был тяжеловесом всей организации. Трамп, впечатленный его речами – смесь угроз, исторических экскурсов, откровений в СМИ, крайне правых острот и мотивационных трюизмов, – начал называть Бэннона в кругу миллиардеров главой своего аппарата. Те с шутками отвергали эту идею. Но нашлись другие, кого Трамп склонил в его пользу.
Еще за несколько недель до выборов Трамп называл Бэннона льстецом, когда тот уверенно говорил о его будущей победе. А теперь ему оставалось только признать мистическую прозорливость Стива. В сущности, в окружении Трампа только Бэннон, не имевший никакого политического опыта, был способен предложить внятное видение дональдовского популизма – также известного как “трампизм”.
Антибэннонские силы – сюда входили почти все республиканцы, противники “Чаепития” – мгновенно отреагировали. Мёрдок, сама Немезида, сказал Трампу, что Бэннон – опасный выбор. Джо Скарборо, бывший конгрессмен и соведущий любимой передачи Трампа “Утро с Джо” на кабельном канале MSNBC, сказал ему наедине, что “Вашингтон встанет на дыбы”, если Бэннон будет назначен главой аппарата, и, подхватив эту тему, публично очернил его в своем шоу.
В каком-то смысле сам Бэннон представлял бóльшую опасность, чем его политические взгляды. На редкость неорганизованный, он сосредотачивался только на том, что привлекло его внимание, а все прочее игнорировал. Мог ли он стать худшим главой аппарата за всю историю? Мог. Он был не в состоянии перезванивать людям. Он отвечал на мейлы односложно – отчасти из-за своей паранойи к электронной переписке, но еще в большей степени из-за самоконтроля и скрытности. Он держал помощников и советчиков на расстоянии. С ним было невозможно договориться о встрече, только явочным порядком. Забавно, но его главный адъютант Александра Прит, консервативный фандрайзер и пиарщица, была такой же дезорганизованной, как ее шеф. После трех браков Бэннон вел холостяцкую жизнь на Капитолийском холме в таунхаусе, известном как “Посольство Брейтбарт”, где также находился офис Breitbart News, – и там царил бардак. Ни один здравомыслящий человек не поручил бы Стивену Бэннону работу, которая включала в себя отправление поездов по расписанию.
* * *
Таким образом, оставался Райнс Прибус.
Для Капитолия он был единственным приемлемым кандидатом, поэтому его сразу и активно начали лоббировать спикер Палаты Пол Райан и лидер большинства в Сенате Митч Макконнелл. Если уж им приходится иметь дело с таким чужаком, как Дональд Трамп, так пусть хотя бы при посредничестве человека из их среды.
Сорокапятилетний Прибус не был ни политиком, ни тактиком, ни стратегом. Он был политической машиной из старых профессионалов. Фандрайзер.
Парень из рабочей семьи, родившийся в Нью-Джерси и переехавший в Висконсин, он в тридцать два в первый и последний раз принял участие в гонке за выборную должность: место в Сенате штата Висконсин. И проиграл. Зато стал председателем Партии республиканцев в штате, а затем и главным консультантом Республиканского национального комитета. В 2011 году поднялся до председателя РНК. Политическим капиталом Прибуса было его умиротворение “Чайной партии” в Висконсине и его связь с висконсинским губернатором Скоттом Уокером, восходящей республиканской звездой (и недолго – очень недолго – лидером президентской гонки 2016 года).
С учетом того, что значительная часть Республиканской партии неизменно противостояла Трампу, а в самой партии практически никто не сомневался, что он потерпит бесславное поражение и вместе с собой потянет партию на дно, после выдвижения Трампа в президенты Прибус подвергся сильнейшему давлению: чтобы он переключил ресурсы на другого кандидата в списке, а еще лучше полностью устранился от кампании Трампа.
Сам будучи уверен в том, что дело Дональда безнадежно, Прибус тем не менее сделал на него ставку. То, что он не бросил Трампа, возможно, добавило последнему несколько очков, необходимых для победы, и сделало Прибуса почти героем (точно так же, если бы кампания была проиграна, то, по словам Келлиэнн Конуэй, он оказался бы козлом отпущения). В результате Прибус, за отсутствием других кандидатур, стал главой аппарата.
Вхождению в узкий круг сопутствовала изрядная доля неуверенности и растерянности. После своей первой продолжительной беседы с Трампом Прибус вышел с ощущением: как это все странно и обескураживающе! Трамп не закрывал рта и повторялся снова и снова.
– Значит, так, – предупредил Прибуса близкий партнер Трампа. – Из отведенного на разговор часа пятьдесят четыре минуты у него уйдут на разные байки, которые будут бесконечно повторяться. Так что у вас должна быть одна-единственная заготовка, и постарайтесь ее вставить при первой возможности.
Назначение Прибуса главой аппарата, объявленное в середине ноября, поставило Бэннона на одну доску с ним. Трамп держался внутренней установки: никого не облекай реальной властью. Прибус даже на высокой должности будет, по заведенной традиции, не слишком сильной фигурой, как и все адъютанты Трампа в прошлом. Этот выбор также отлично работал в отношении других назначенцев. Том Баррак будет легко обходить Прибуса и разговаривать с президентом один на один. Позиция Джареда Кушнера как зятя и в ближайшем будущем главного помощника не пострадает. А Стив Бэннон, докладывающий Трампу напрямую, останется непререкаемым рупором трампизма в Белом доме.
Иными словами, будет один номинальный глава аппарата – не имеющий особого значения – и разные другие, на практике куда более важные, обеспечивающие хаос и личную, не ставящуюся под сомнение независимость Трампа.
Джим Бейкер, глава аппарата Рональда Рейгана, а потом и Джорджа Буша-младшего, в глазах подавляющего большинства образцовый менеджер Белого дома, посоветовал Прибусу не принимать это предложение.
* * *
Удивительное превращение Трампа из потешного кандидата в радетеля за недовольных, потом в смехотворного номинанта и, наконец, во взятого на неопределенное время напрокат избранного президента никак его не отрезвило. После первого шока он мгновенно переписал свой портрет, представ в образе неизбежного президента.
Низшей точкой его кампании и примером ревизионизма, связанного с осознанием нового статуса, можно считать видеозапись Билли Буша. В неофициальной беседе с ведущим дружественной кабельной сети он дал такое объяснение: “То был не я”.
Ведущий согласился, что несправедливо судить о человеке по какому-то одному событию.
– Да, – сказал Трамп, – то был не я. Мне говорили люди, разбирающиеся в таких вещах, как легко может все меняться: другой голос, другой человек.
Как победитель он ждал, что теперь станет объектом преклонения, обольщения и раздачи милостей. Он ждал, что это будет работать двусторонне: прежде враждебные масс-медиа превратятся в дружественные.
На деле же его, победителя, с ужасом рисовали как разрушителя те медиа, которые в прошлом, как нечто само собой разумеющееся, со всей почтительностью рассыпали похвалы будущему президенту, кем бы он ни был. (Нехватка трех миллионов голосов – эта тема продолжала преследовать Трампа, и ее лучше было избегать.) У него в голове не укладывалось, как те же люди – то есть СМИ, – которые жестоко критиковали его за высказывание, что он может не признать результаты голосования, теперь смеют называть его нелегитимным.
Трамп не был политиком, который мог проанализировать фракции своих сторонников и хулителей; он был торгашом, которому надо продать товар. “Я победил. Я победитель. Я не лузер”, – повторял он, словно мантру, отказываясь верить своим ушам.
Бэннон описывал его как такой простой механизм. Кнопка “вкл.” – сплошная лесть, кнопка “выкл.” – сплошная клевета. Лесть лилась рекой, подхалимская, изобилующая превосходными степенями и напрочь оторванная от реальности: такой-то самый лучший, самый невероятный, круче не бывает, бессмертный. Клевета была злобной, горькой, обиженной – “пошел прочь и закрой за собой железную дверь”.
Такова была природа Трампа-торговца. Он свято верил в то, что не существует причин не перехваливать перспективный товар. Если же покупатель бойкотирует эту перспективу, то почему бы не завалить его или ее презрением и исковыми заявлениями. В конце концов, если они не реагируют на подлизывание, то пускай хотя бы реагируют на эти ворохи бумаг. Бэннон был уверен – пожалуй, даже слишком, – что Трампа можно легко включать и выключать.
Его можно было подстрекать, чем и занимался Бэннон на фоне смертельной войны, кто сильнее – с медиа, с демократами, с вашингтонским “болотом”, – а можно было и обхаживать. Больше всего Трамп любил именно обхаживания.
Джефф Безос, основатель интернет-компании Amazon.com и владелец Washington Post, которая стала, в числе других СМИ, черной меткой для Трампа, при этом не жалел усилий, чтобы установить личные отношения как с самим избранным президентом, так и с его дочкой Иванкой. Во время предвыборной кампании Трамп говорил, что Amazon “уходит от убойных налогов” и если он победит, “у них возникнут те еще проблемы”. А теперь вдруг он нахваливал Безоса как “гения высшей пробы”. Илон Маск, посетив Башню Трампа, убеждал его и новую администрацию, чтобы они поддержали полеты на Марс, и Трамп за это тут же ухватился. Стивен Шварцман, глава инвестиционной группы компаний Blackstone Group – и дружок Кушнера, – предложил организовать совет предпринимателей при президенте, и Трамп это с радостью принял. Анна Винтур, издатель Vogue и королева индустрии моды, мечтала стать при Обаме послом США в Великобритании, а когда этого не случилось, сблизилась с Хиллари Клинтон. И вот теперь Винтур приехала в Башню Трампа (при этом отказавшись выйти к прессе) и предложила свои услуги в качестве его посла при дворе Елизаветы II. И он был склонен поддержать эту идею, но “к счастью, по словам Бэннона, между ними не пробежали токи”.
Четырнадцатого декабря в Башню для встречи с избранным президентом приехала высокая делегация из Силиконовой долины, при том что он неизменно критиковал высокие технологии на протяжении всей своей кампании. Вскоре после этого Трамп позвонил Руперту Мёрдоку, и тот спросил, как прошла встреча.
– Отлично, просто отлично, – заверил его Трамп. – Нет, правда, отлично. Этим ребятам нужна моя помощь. Обама их не слишком жаловал, слишком много бюрократии. А сейчас есть хорошая возможность им помочь.
– Дональд, – сказал Мёрдок, – эти ребята восемь лет держали Обаму на крючке. Они практически возглавляли администрацию. Им не нужна твоя помощь.
– А как же рабочая виза для иностранцев? Им очень нужна рабочая виза для иностранцев.
Мёрдок намекнул, что либеральный подход к рабочим визам может плохо отразиться на его предвыборных обещаниях ужесточить иммиграцию. Но Трамп, не проявив никакого беспокойства, заверил его:
– Мы что-нибудь придумаем.
– Какой же он идиот, – сказал Мёрдок, выключив телефон.
* * *
За десять дней до инаугурации Дональда Трампа, сорок пятого президента Соединенных Штатов, его молодая команда – мужчины в официальных костюмах и галстуках, женщины в его излюбленных высоких сапогах, коротких юбках и с волосами до плеч, – сидя в офисах переходного правительства, наблюдали в своих планшетах за прощальной речью Обамы.
– Мистер Трамп сказал, что не дослушал ни одной речи Обамы до конца, – сказал кто-то веским тоном.
– Они же такие скучные, – отозвался другой.
Пока Обама прощался, в конце коридора шла подготовка к первой после выборов пресс-конференции Трампа, которая должна была состояться на следующий день. По плану следовало основательно продемонстрировать, что на конфликты избранного президента с его деловыми интересами будет обращено официальное и самое серьезное внимание.
До сих пор Трамп пребывал в уверенности, что он стал президентом благодаря этим конфликтам – деловой хватке, связям, опыту, бренду, – а не вопреки, и что было бы нелепо кому-то полагать, будто он откроет свои карты, даже если бы у него появилось такое желание. А репортерам и всем заинтересованным лицам Келлиэнн Конуэй от имени Трампа горько жаловалась на то, какие великие жертвы он уже принес.
Подлив масло в огонь своими заявлениями о том, что он намерен игнорировать правила относительно конфликта интересов, сейчас, не без театральной позы, Трамп великодушно продемонстрировал новую тактику. Стоя в вестибюле Башни рядом со столом, заваленным папками и официальными документами, он рассказал о предпринятых колоссальных усилиях совершить, казалось бы, невозможное, и что теперь-то он сможет сосредоточиться исключительно на интересах нации.
Но неожиданно все это оказалось не относящимся к делу.
Объединенная GPS, оппозиционная исследовательская компания (основанная бывшими журналистами, она собирала информацию для частных заказчиков), представляя интересы Демократической партии, наняла в июне 2016-го Кристофера Стила, в прошлом британского шпиона, чтобы расследовать неоднократные хвастливые заявления Трампа о его связях с Владимиром Путиным и природу его взаимоотношений с Кремлем. На основе материалов из русских источников, часто связанных с российской разведкой, Стил подготовил взрывоопасный доклад, ныне именуемый “досье”, из которого следовало, что Дональд Трамп подвергался шантажу со стороны правительства Путина. В сентябре Стил переговорил с репортерами New York Times, Washington Post, Yahoo!News, New Yorker и CNN. Все они отказались использовать неподтвержденную информацию неясного происхождения, да еще против сомнительного победителя на выборах.
Однако накануне запланированной пресс-конференции CNN обнародовала детали этого досье. И почти сразу после этого Buzzfeed опубликовала его целиком – подробную вакханалию поведения, выходящего за рамки приличий.
Все масс-медиа, сосредоточившись исключительно на Трампе накануне его вступления в должность президента, заговорили о заговоре огромного масштаба. Версия событий, представленных как “вероятные”, состояла в том, что во время поездки Трампа в Москву русские его шантажировали, предварительно заманив в грубую ловушку с проститутками и записав на видео сексуальные утехи с особыми отклонениями (вроде “золотого дождя”). Из чего следовало: скомпрометированный Трамп сговорился с русскими, что он смошенничает на выборах и окажется в Белом доме в роли путинской марионетки.
Если это было правдой, то американская нация переживала невероятный момент в истории демократии, международного права и журналистики.
Если же это было неправдой – а середины как-то не просматривалось, – это только подтверждало точку зрения Трампа (и Бэннона тоже), что СМИ, переживая не менее драматический момент в своем развитии, настолько ослеплены ненавистью и отвращением (как на идеологическом, так и на личном уровне) к демократически избранному лидеру, что они готовы пойти на все, только бы его скинуть. Марк Хемингуэй в консервативной, но антитрамповской газете Weekly Standard заявил о новейшем парадоксе двух одинаково ненадежных рассказчиков, доминирующих в американской публичной жизни: если в выступлениях избранного президента почти нет информации, а часто и фактической базы, то “СМИ выбрали повестку: что бы данный человек ни делал, это, по определению, неконституционно и компрометирует власть”.
Одиннадцатого января эти два полярных взгляда столкнулись в вестибюле Башни Трампа: политический антихрист, персонаж то ли мрачного, то ли шутовского скандала, попавший в лапы былинного врага, и СМИ будущей революционной толпы, помешанные на добродетели, ясности и конспирологии. Обе стороны представляли друг для друга одинаково себя дискредитировавшие “фейковые” версии реальности.
Если это прозвучало как описание персонажей из комикса, то вся пресс-конференция прошла именно в таком духе.
Сначала Трамп спел себе панегирик:
– Я буду самым великим создателем рабочих мест из всех, сотворенных Богом…
Бегло коснулся стоящих перед ним проблем:
– Ветераны с раком в начальной стадии не могут пробиться к врачу, пока случай не станет летальным…
Потом добавил скептицизма:
– Несколько лет назад я был в России с конкурсом “Мисс Вселенная”… Прошло отлично. Я всем говорю: будьте осторожны, чтобы не попасть в телевизор… там везде камеры. И не только в России, везде. Что, кто-нибудь мне поверил? А еще я гермофоб. Серьезно вам говорю.
Потом ушел в несознанку.
– В России у меня нет деловых интересов. Мы держимся подальше, никаких кредитов. Вот что я вам скажу… В эти выходные мне предложили два миллиарда за сделку в Дубае, и я отказался. Мог не отказываться, вы же знаете, у меня как у президента нет конфликта интересов. Я об этом узнал всего три месяца назад, а штука-то хорошая. Но я не хотел использовать свое преимущество. Президентская поправка: нет конфликта интересов. Я в принципе могу заниматься бизнесом, заниматься бизнесом и одновременно руководить правительством. Мне не нравится, как это выглядит, но я мог бы этим заниматься, если бы захотел. Я бы мог руководить бизнесом Трампа, этой блестящей, блестящей компанией, и руководить страной, но я не хочу.
Потом устроил прямую атаку на CNN, ставшую его заклятым врагом:
– У вас ужасная организация. У вас ужасная организация… Тихо… тихо…без грубостей… Не надо… Нет, я не дам вам слова… я не дам вам слова… Ваши фейковые новости…
И подвел итог:
– Этот отчет, первым делом, нельзя было печатать, только переводить бумагу. Говорю вам, этого нельзя было допускать. Двадцать два миллиона аккаунтов было взломано китайскими хакерами. У нас нет защиты, потому что нами правят люди, не знающие, чем они занимаются. Когда я стану у руля, Россия станет нас уважать. И не только Россия, но и Китай, который нас тотально использует. Россия, Китай, Япония, Мексика – все страны станут нас уважать гораздо больше, чем при прежних администрациях…
Избранный президент не только продемонстрировал воочию свои глубокие и горькие комплексы, он еще дал понять, что сам факт его избрания никоим образом не изменит его нефильтруемую речь из разряда “что в голову взбредет” и очевидно неконтролируемую демонстрацию ран, обид и гнева.
– По-моему, он классно отработал, – сказала после пресс-конференции Келлиэнн Конуэй. – Но СМИ разве признают! Они этого никогда не признают.
3. День первый
Джаред Кушнер в свои тридцать шесть гордился умением ладить со старшими. К моменту инаугурации Дональда Трампа он стал желанным посредником между тестем и истеблишментом – умеренными республиканцами, корпоративными интересами и нью-йоркскими толстосумами. Доступ к Кушнеру вроде бы давал встревоженной элите рычаг воздействия на взрывоопасную ситуацию.
Люди из ближнего круга также обращались к Кушнеру и частенько делились своим беспокойством по поводу их друга, избранного президента.
– Я даю ему хороший совет, что следует делать, и на три часа его хватает, а затем он безнадежно уходит от этого сценария, – пожаловался зятю Трампа один из них.
Кушнер, чья установка заключалась в том, чтобы все выслушивать, не предлагая отдачи, сказал, что он понимает тревогу собеседника.
Все эти влиятельные фигуры пытались донести суть настоящей мировой политики, которую, по их разумению, они понимали гораздо лучше будущего президента. Они были озабочены тем, что Трамп не осознает, с чем он столкнулся. И утверждали, что его безумию не хватает последовательности.
Каждый из собеседников как бы просвещал Кушнера в отношении ограниченности президентской власти: Вашингтон может как расстроить и подорвать ее, так и обеспечить всем необходимым.
– Не позволяйте ему выводить из себя прессу, не позволяйте ему выводить из себя Республиканскую партию и угрожать конгрессменам, иначе они вас отымеют, а главное, не позволяйте ему выводить из себя интеллектуальное сообщество, – сказал Кушнеру видный республиканец. – Если вы станете на них наезжать, они найдут способ с вами посчитаться, и вы получите расследование по России на два-три года, и каждый день будут происходить новые утечки.
На редкость уравновешенному Кушнеру рисовали впечатляющие картины с влиятельными шпионами и то, как разведслужбы передают секреты своим бывшим сотрудникам, союзникам в Конгрессе и исполнительной власти, а там и СМИ.
Одним из таких гуру, который часто названивал Кушнеру, был Генри Киссинджер. Киссинджер, своими глазами видевший, как бюрократия и спецслужбы восстали против Ричарда Никсона, рассказывал ему, с какими неприятностями, чтобы не сказать хуже, может столкнуться новая администрация.
Представление левого и правого крыла о существовании подпольной сети, куда входят разведслужбы и “тайное правительство”, вошло в брейтбартовский лексикон (“это глубоко”) и было взято на вооружение командой Трампа: “Он слишком глубоко копнул”.
Дальше следовали имена: Джон Бреннан, директор ЦРУ; Джеймс Клэппер, директор Национальной разведки; Сьюзен Райс, внешний советник Службы национальной безопасности; Бен Роудс, помощник Райс и любимец Обамы.
Рисовались киносценарии: клика разведчиков-наемников, раскопавшая изобличающие улики, связанные с безрассудством и сомнительными сделками Трампа, осуществит стратегию чувствительных, постыдных и отвлекающих утечек, что сделает управление Белым домом практически невозможным.
Кушнеру говорили снова и снова, что президент должен пойти на уступки. Он должен протянуть руку. Он должен умасливать. Это такие силы, с которыми шутить нельзя, было сказано ему с предельной серьезностью.
На протяжении всей кампании и еще жестче после своего избрания Трамп отзывался об американской разведывательной сети – а это ЦРУ, ФБР, СНБ и, в целом, семнадцать самостоятельных агентств – как о некомпетентной и лживой. (По словам одного из помощников, он это говорил “на автопилоте”.) Среди разнообразных двусмысленных высказываний Трампа, шедших вразрез с консервативной повесткой, особенно пикантно выглядели его выпады против американской разведки, основанные на ложной информации об использовании оружия массового поражения, что спровоцировало войну в Ираке, о литании Обамы на тему Афганистана – Ирака – Сирии – Ливии и других военных провалов разведки, ну а если вспомнить недавнее прошлое, то о не менее громких утечках и увертках в связи с предположительными отношениями Трампа и России.
Эта критика как будто сблизила его с “левыми”, которые на протяжении полувека делали пугало из американской разведки. Но в результате странного разворота либеральное сообщество и спецслужбы объединились в своем страхе перед Дональдом Трампом. Многие на левом фронте, громко и язвительно встретившие недвусмысленную оценку Эдварда Сноудена американской разведкой, которая объявила его предателем национальных интересов, а не просто информатором, выступившим из лучших побуждений, вдруг с ней солидаризировались в предположениях о вероломных связях Трампа с русскими.
Так Трамп оказался в опасном одиночестве.
Вот почему Кушнер, приступая к первым назначениям в новую администрацию, решил первым делом протянуть руку ЦРУ.
* * *
Трамп был не в восторге от своей инаугурации. Он рассчитывал на настоящую движуху. Том Баррак, его главный шоумен – в придачу к ранчо Neverland Майкла Джексона он прикупил Miramax Pictures у компании Walt Disney вместе с актером Робом Лоу, – хоть и отказался от должности главы аппарата, но, оставшись тенью своего друга в Белом доме, подрядился собрать денежки на инаугурацию и устроить событие – на первый взгляд, совершенно вразрез с образом нового президента, тем более что Стив Бэннон был против этакой популистской тусовки с выкрутасами, – в котором, пообещал он, будут присутствовать “легкая чувственность” и “поэтический флер”. Однако Трамп, поначалу умолявший друзей использовать свое влияние, чтобы заполучить перворазрядных звезд из тех, которые игнорировали это событие, позже стал выказывать раздражение и обиду, полагая, что эти звезды намерены испортить ему праздник. Бэннон, не только профессиональный агитатор, но и хороший утешитель, заговорил о диалектическом характере того, что у них получилось (не употребив при этом слова “диалектика”). Поскольку успех Трампа был неслыханным и уж точно превзошел все ожидания, медиа и либералам пришлось как-то оправдать собственное поражение – так он объяснил ситуацию новому президенту.
За несколько часов до инаугурации, кажется, весь Вашингтон затаил дыхание. Накануне принятия Трампом присяги Боб Коркер, сенатор-республиканец от штата Теннесси и председатель Комитета по иностранным делам Сената, как главный спикер открыл встречу в отеле Jefferson экзистенциальным вопросом: “Куда мы идем?” Он подумал и дал ответ, словно достав его из глубокого колодца изумления: “Понятия не имею”.
В тот же вечер концерт перед Мемориалом Линкольна, ставший традиционно неудачной попыткой импортирования в Вашингтон поп-культуры (а тут еще, как назло, ни одной большой звезды), закончился тем, что Трамп сам вышел на сцену в качестве такого рекламного хода, раздраженно бросив своим помощникам, что он затмит любую звезду.
Согласившись со своей командой, что ему не стоит останавливаться в вашингтонском Trump International Hotel, и позже пожалев о таком решении, избранный президент проснулся в день инаугурации в Блэр-Хаусе, официальной гостевой резиденции напротив Белого дома, с жалобами на неудобства. Слишком жарко, слабый напор воды, неудобная кровать.
Настроение его не улучшилось. Все утро он, не скрывая этого, ругался с женой, которая едва сдерживала слезы и на следующий день вернется в Нью-Йорк; каждое адресованное ей слово было резким и безапелляционным. Келлиэнн Конуэй, сделав Меланию Трамп своей персональной пиаровской миссией, продвигала первую леди в качестве важной опоры президента и полезного совещательного голоса, она пыталась убедить Трампа, что у его жены может быть важная роль в Белом доме. Но его брак был из разряда тем, по которым вопросы не задавались, еще одна переменная величина в настроениях президента.
Во время протокольной встречи двух президентов, нового и старого, в Белом доме, перед тем как обоим отправиться на церемонию приведения к присяге, Обама, по мнению Трампа, вел себя презрительно – “очень высокомерно” – по отношению к нему и к Мелании. И вместо того чтобы “сделать лицо” перед публичным мероприятием, избранный президент вышел с “лицом гольфиста”, как это называли в его окружении: обозленный, расстроенный, плечи задраны вверх, руки взлетают, брови нахмурены, губы сжаты. Такой вот публичный Трамп, свирепый Трамп.
От инаугурации ждут любовной подоплеки. Медиа получают новую и оптимистичную историю. Для партии сторонников это возвращение старых добрых времен. Для несменяемого правительства – вашингтонского “болота” – шанс выслужиться и прозондировать возможные привилегии. Для страны это коронация. Но у Бэннона были три заготовленных послания или темы, которые он старательно проталкивал: это будет другое президентство, какого еще не было со времен Эндрю Джексона (он подбрасывал избранному президенту, не отличавшемуся начитанностью, труды о Джексоне и цитаты из него); они знают своих врагов и не попадут в ловушку перетаскивания их на свою сторону, что в принципе невозможно; поэтому с первого дня они ступают на тропу войны. Это было близко воинственной половине Трампа-драчуна, но противоречило другой половине, желавшей всем нравиться. Пытаясь как-то управлять двумя разными импульсами, Бэннон напирал на первый вариант и объяснял боссу, что, обрастая врагами в одном месте, приобретаешь друзей в другом.
В каком-то смысле мрачное настроение Трампа отлично совпало с мрачным инаугурационным спичем, написанным именно Бэнноном. Большая часть шестнадцатиминутной речи отражала его позицию joie de guerre[5] – Америка прежде всего, а миру мы устроим кровавую бойню. Но, помноженная на трамповское раздражение и “лицо гольфиста”, эта речь прозвучала еще мрачнее и агрессивнее. Администрация целенаправленно сразу взяла угрожающий тон – это было послание Бэннона противникам, что стране предстоят серьезные перемены. Уязвленные чувства Трампа – меня избегают и не любят в исторический день моей инаугурации! – помогли донести это послание. Сойдя с трибуны, Трамп несколько раз повторил: “Эту речь они не забудут”.
Когда-то произнесенные с трибуны слова Джорджа Буша-младшего могли бы служить своего рода исторической сноской к инаугурационной речи Трампа: “Что за хрень!”
* * *
Несмотря на вашингтонское разочарование – настоящего праздника не получилось, – Трамп как хороший продавец оставался оптимистом. Продавцы, чьей главной характеристикой и основной задачей является их способность продать товар, постоянно переформатируют мир в позитивных терминах. То, что других обескураживает, их заставляет просто поменять реальность в лучшую сторону.
Чуть не до утра следующего дня Трамп добивался от всех подтверждения, что его инаугурационная речь имела огромный успех. “Толпа была такая, что конца не видно. Больше миллиона, точно?” Он обзвонил друзей, которые ему поддакивали. Кушнер подтвердил: большая толпа. Конуэй его не разуверяла. Прибус соглашался. Бэннон отшутился.
В Белом доме Трамп первым делом поменял серию ярких фотографий в Западном крыле на кадры своей инаугурации.
Бэннон проанализировал природу искаженной картины реальности в голове президента. Трамповские гиперболы, полеты фантазии, импровизации, свободное обращение с фактами – все это следствие базового отсутствия хитрости, притворства и самоконтроля, что создает впечатление непосредственности и спонтанности, и во время агитационной кампании это стало причиной его успеха у многих избирателей – а других ужасало.
Для Бэннона Обама был воплощением отстраненности. “Политика, – утверждал Бэннон с авторитетностью, которая как-то оставляла за кадром тот факт, что до прошлого августа он в политике вообще не участвовал, – это непосредственная игра, чего Обама не понимал”. Трамп же, по его мнению, такой современный Уильям Дженнигс Брайан. (Он давно говорил о необходимости нового Уильяма Дженнигса Брайана в правом политическом крыле, в окружении друзей-единомышленников, к которым, видимо, причислял себя.) На рубеже XX века красноречием Брайана восхищалась сельская глубинка – он мог толкать пламенные речи сколь угодно долго. Трамп, с точки зрения Бэннона и еще кое-кого из близкого окружения, свои проблемы с чтением, письмом и умением сфокусироваться компенсировал импровизационным стилем, производившим эффект если и не на уровне Уильяма Дженнигса Брайана, то, во всяком случае, противоположный эффекту Обамы.
В чем-то увещевательный, обращенный к личным наблюдениям, хвастливо-выпендрежный, как за стойкой бара, этот неостановимый, бессвязный, путаный, замешанный на собственных проблемах поток сознания объединял стилистику крикливых ток-шоу на кабельном ТВ, религиозного кликушества “под тентом”[6], массовика-затейника борщкового пояса[7], мотивационного интерактива и видеоблогов на Youtube. Харизма в американской политике расставила свои приоритеты: обаяние, остроумие и стиль, а все вместе – “класс”. Но харизма другого сорта скорее склоняется в сторону христианской евангелической традиции – такой эмоциональный эмпирический спектакль.
Cтратегия предвыборной кампании Трампа строилась на больших митингах, регулярно собирающих десятки тысяч. Демократы этот политический феномен не только не приветствовали, но и видели в нем признак слабости республиканского кандидата. Для команды Трампа этот стиль непосредственной связи – его речи и твиты, его спонтанные звонки в радио- и телешоу, вообще любому человеку, готовому его выслушать, – был своего рода открытием, новой персонифицированной и вдохновляющей политикой. А для противоположной стороны это была клоунада, которая, в лучшем случае, претендует на голую авторитарную демагогию, давно себя дискредитировавшую и отошедшую в историю, а вернувшись в американскую политику, она только потерпит фиаско.
При том что преимущества данного стиля для команды Трампа были очевидны, проблема заключалась в том, что часто, чтобы не сказать постоянно, он порождал выводы, даже отдаленно не имевшие отношения к истине.
Постепенно представление о политике Трампа породило две совершенно разные реальности. Согласно одной, поддержанной сторонниками, он был понятен и оценен. Антизубрила. Эксперт наоборот. Действует по инстинкту. Средний человек. Если он джаз (или рэп), то остальные – обычная попса. А согласно другой, которой придерживались противники, в нем скрывались опасные умственные и криминальные изъяны. В этой реальности жили масс-медиа, пришедшие к выводу о никуда не годном президенте-бастарде и полагавшие, что они могут его умалить и подранить (а если надо, завести), даже полностью подорвать к нему доверие, если беспрестанно указывать на его фактические ошибки.
Вооруженные “шоковой моралью”, медиа искренне не понимали, как человек, ошибающийся по факту, не ставит на себе крест. Разве это не приговаривает его к позорному столбу? Как может его защищать команда? Факты есть факты! Идти против них, или игнорировать их, или уходить от них значит выступать лжецом, желающим обмануть, выступать ложным свидетелем. (В журналистской среде произошла небольшая дискуссия, считать ли подобный обман неточностями или ложью.)
Точка зрения Бэннона: 1) Трампа не переделать; 2) такие попытки только исковеркают его стиль; 3) сторонникам Трампа это безразлично; 4) СМИ все равно его не полюбят; 5) лучше действовать против СМИ, чем им подыгрывать; 6) утверждения СМИ о том, что они защищают безукоризненную честность и точность, обман; 7) революция Трампа – это атака на традиционные представления и экспертизу, поэтому лучше принять его такого, какой он есть, чем пытаться остановить или исправить.
Проблема была в том, что при всем нежелании играть по правилам (“его мозги не так устроены” – одно из расхожих утверждений близкого круга) Трамп жаждал одобрения масс-медиа. Но, как подчеркивал Бэннон, он не собирался правильно излагать факты, равно как и признавать, что изложил их неверно, поэтому на их одобрение ему рассчитывать не приходилось. Это означало – а как еще? – что его надо агрессивно защищать от неодобрения масс-медиа.
Другая проблема: стоило усилить защиту – в основном с помощью утверждений, которые легко было опровергнуть, – как СМИ удваивали свои атаки и порицания. Что еще хуже, Трамп получал порицания от близких друзей. И не только от тех, кто сам проявлял озабоченность; его помощники сами обращались с просьбами позвонить ему и сказать, чтобы он умерил свой пыл. “Кто там с тобой рядом? – нервно заговорил по телефону Джо Скарборо. – Кому ты доверяешь? Джареду? Кто все это с тобой обсуждает, прежде чем ты принимаешь решение?”
– Мой ответ тебе не понравится, – сказал президент, – но он такой: я. Я обсуждаю это с собой.
Так, через несколько часов после инаугурации, президент послал своего нового пресс-секретаря Шона Спайсера – чья персональная мантра вскоре зазвучит так: “Что вы все выдумываете?” – изложить масс-медиа его точку зрения, а в результате этот застегнутый на все пуговицы политик-профессионал превратился в общенациональное посмешище, и от этого он, кажется, так и не оправился. Ко всему прочему, Трамп еще обвинил Спайсера в том, что тот не сумел превратить миллион призраков на инаугурации в реальных людей.
Это был первый случай уже после вступления Трампа в должность, когда члены его команды лишний раз убедились в том, что поняли за время президентской кампании: на самом базовом уровне Трампу, как позже выразился Спайсер, было на всех глубоко насрать. Ты мог ему сказать все что угодно, но у него в голове было что-то свое, и если твои слова противоречили тому, что было у него в голове, он тебе просто не верил.
На следующий день Келлиэнн Конуэй, чья агрессивная позиция во время кампании все чаще сменялась раздражением и жалостью к себе, объявила, что новый президент имеет право на “альтернативные факты”. Как позже выяснилось, Конуэй имела в виду “альтернативную информацию”, что, по крайней мере, предполагает наличие дополнительных фактов. Но в том виде, в каком было сказано, это прозвучало так, что новая администрация настаивает на своем праве переписывать реальность. Чем, собственно, она и занималась. Хотя, по мнению Конуэй, именно медиа переписывали реальность, делая из мухи (маленькое преувеличение, правда, огромных пропорций) слона (то бишь “фейковые новости”).
В любом случае, на часто задаваемый вопрос, будет ли Трамп продолжать писать свои неконтролируемые и нередко необъяснимые твиты теперь, когда он стал президентом Соединенных Штатов и официально въехал в Белый дом – где этот вопрос задавали с не меньшей озабоченностью, чем за его пределами, – ответ был один: да, будет.
В этом заключался его фундаментальный инновационный вклад в управление: регулярные, неконтролируемые вспышки ярости и раздражительности.
* * *
Первостепенной задачей президента стало налаживание отношений с ЦРУ.
В субботу 21 января (встречу организовал Кушнер) президент совершил свой первый визит в Лэнгли, чтобы, как оптимистично выразился Бэннон, “немножко поиграть в политику”. В тщательно подготовленном обращении он, как Трамп это умеет, польстит ЦРУ и всему разросшемуся – и столь богатому на утечки – американскому разведывательному сообществу.
Не снимая темное пальто, в котором он был похож на гангстера-громилу, прохаживаясь вдоль стены со звездами в честь павших агентов, перед тремя сотнями сотрудников и группой из Белого дома, неожиданно взбодрившись после бессонной ночи и радуясь внимающей ему в зале толпе, новоявленный президент, забыв про заготовленный текст, произнес нечто, что мы можем уверенно назвать едва ли не самым экзотическим обращением, с которым когда-либо выступил американский президент.
– Я много чего знаю про Вест-Пойнт, я человек, который очень сильно верит в учебу. Я каждый раз говорю, что мой дядя был знаменитым профессором в Массачусетском технологическом институте тридцать пять лет и делал там фантастические вещи в смысле учебы – он был гением обучения, – и после этого спрашивают: “Дональд Трамп – интеллектуал?” Не сомневайтесь, у меня есть мозги.
Все это каким-то образом должно было выглядеть похвалой новому, еще не назначенному директору ЦРУ Майку Помпео, который учился в Вест-Пойнте и которого Трамп привез с собой и поставил в толпе. В эти минуты он выглядел столь же озадаченным, как и все остальные.
– Когда я был молодым… Конечно, я молодой, я чувствую, что мне тридцать… тридцать пять… тридцать девять… Кто-то сказал: “А вы молодой?” Я говорю: “Я чувствую себя молодым”. В последние месяцы кампании я делал четыре, пять, семь остановок… выступления, выступления перед двадцатью пятью тысячами, тридцатью тысячами… пятнадцатью, девятнадцатью тысячами. Я чувствую себя молодым – я думаю, мы все такие молодые. Когда я был молодым, мы в этой стране всегда побеждали. Побеждали в торговле, побеждали в войне – в каком-то возрасте, помнится, один из преподавателей мне сказал, что Соединенные Штаты не проиграли ни одной войны. А после этого, получается, мы ни разу не победили. Вы же знаете старое выражение: “Победитель получает все”. Вы помните, я всегда говорил: “Прихватите нефть”.
– Кто должен прихватить нефть? – спросил в заднем ряду озадаченный цэрэушник у сидящего рядом коллеги.
– Я не был сторонником иракской кампании. Я не хотел, чтобы мы входили в Ирак. Но вот что я вам скажу… мы вышли оттуда неправильно, и я всегда говорил: “Прихватите нефть”. Я это говорил из экономических соображений, но ты вдумайся, Майк – он обратился к будущему директору ЦРУ, – если бы мы прихватили нефть, у нас бы сейчас не было ИГИЛа, потому что они именно на этом сделали деньги, вот почему мы должны были прихватить нефть. Ладно… может, вам еще выпадет такой случай… но это факт, мы должны были прихватить нефть.
Президент сделал паузу и улыбнулся, довольный собой.
– Почему я первым делом приехал к вам… как вы знаете, у меня идет война со СМИ, это одни из самых бесчестных людей на земле, и вот они изобразили дело так, будто у меня вражда со спецслужбами, а я хочу, чтобы вы понимали: причина, по которой я первым делом приехал к вам, доказывает обратное, вот именно, и они это понимают. Я вам объяснял цифры. Мы добились, мы кое-чего добились вчера во время речи. Всем речь понравилась? А то как же. Там была огромная толпа. Вы сами видели. Не протолкнуться. Сегодня утром я встаю, включаю один из телеканалов, и они показывают пустую площадь, и тут я говорю: “Погодите, я же произнес речь. Я посмотрел… эта площадь… там был миллион, полтора миллиона”. А они это показали так, будто там практически никого нет. И сказали, что Дональд Трамп плохо выступил, а я говорил, что может пойти дождь, и дождь всех распугает, но Господь Бог посмотрел вниз и сказал, что мы не позволим дождю пролиться на твою речь, и, действительно, когда я только вышел, я сказал: “Оооо, нет”, на первых словах на меня упали капли, и я сказал: “Ох, как некстати, но мы прорвемся”, и тут дождь, представьте, внезапно прекратился…
– Не прекратился, – в задумчивости сказала девушка из его команды, но тут же спохватилась и с озабоченным видом огляделась вокруг, не услышал ли ее кто-нибудь.
– …а затем выглянуло солнышко, но когда я ушел, сразу пошел дождь. Настоящий ливень, поразительно, потому что… Правда, на вид миллион, полтора миллиона, сколько их было, толпа до самого Мемориала Вашингтона, а тут я по ошибке включаю этот канал, и они показывают пустую площадь и говорят, что там было двести пятьдесят тысяч. Не так уж плохо, но это вранье… Или вот вчера, тоже интересно. В Овальном кабинете стоит красивый бюст доктора Мартина Лютера Кинга, а еще мне нравится Черчилль – Уинстон Черчилль – я думаю, он всем нравится, не в этой стране родился, но крепко с ней связан, помогал нам, настоящий союзник, и, как вы знаете, статую Черчилля унесли… И вот этот репортер из журнала Time, а я был на обложке раз четырнадцать или пятнадцать… по-моему, это рекорд за всю историю журнала Time… Например, Том Брэди был на обложке один раз, когда он выиграл Супербол. [Главный приз в американском футболе по-русски традиционно называется Супербол, а в европейском футболе – Суперкубок.] А я в этом году пятнадцать раз. Мне кажется, этот рекорд никто не побьет, да, Майк? Ты как думаешь?
– Никто, – ответил Помпео сдавленным голосом.
– Вот я и говорю… они говорят: “Как интересно, Дональд Трамп унес бюст… статую доктора Мартина Лютера Кинга”, а она стоит на месте, прямо перед оператором. И этот Зик… Зик… из журнала Time[8]… пишет про то, как я ее унес. Я бы такого никогда не сделал. Я очень уважаю доктора Мартина Лютера Кинга. Но вот вам какие бессовестные эти СМИ. Сразу большой шум, а извинение вот такое – он показал на пальцах – вот такусенькое. – Одна строчка… я даже не уверен, что они ее напечатали. Я что хочу сказать, я люблю честность, я люблю честную журналистику. А напоследок я вам вот что скажу, хотя я это вам скажу, когда сюда попадут тысячи людей, которые не сумели попасть сегодня, потому что я еще вернусь, надо будет построить вам зал побольше, надо будет построить вам зал побольше… может быть… может быть, его построит тот, кто понимает в этом толк, и не будет никаких колонн. Вы меня понимаете? Мы избавимся от колонн, но, знаете, я хотел вам сказать, что я вас люблю, я вас уважаю, я больше никого так не уважаю. Вы делаете фантастическую работу, и мы снова начнем побеждать, и вы будете вести нас вперед, так что огромное вам спасибо.
Произведенный Трампом “эффект Расёмона” – его речи вызывали двоякую реакцию: бурное ликование либо ужас – кто-то из живых свидетелей в штаб-квартире ЦРУ позже сравнивал с бурной реакцией зала на концерте “Битлз”, а другие говорили о таком смятении и шоке, что в тишине, стоявшей несколько секунд, можно было услышать звук упавшей булавки.
4. Бэннон
Стив Бэннон стал первым из старших назначенцев Трампа в Белом доме после присяги. Во время инаугурационного марша он прихватил с собой свою новую помощницу Кэти Уолш, в прошлом помощницу Райнса Прибуса в РНК, и они вдвоем улизнули, чтобы проинспектировать освободившееся Западное крыло. Кроме вымытого с шампунем ковра, других изменений не заметили. Перед ними был лабиринт из маленьких комнат, которые не мешало бы подкрасить, да и убирали там, похоже, не слишком регулярно, так что они чем-то напоминали кабинеты приемной комиссии в государственном университете. Бэннон выбрал себе невзрачный кабинет, хотя напротив было куда более подходящее для его должности помещение, и сразу заказал белую доску, на которой он начертит план первых ста дней трамповской администрации. И приказал вынести лишнюю мебель. Идея была в том, что здесь больше никто не сможет присесть. Он не планировал никаких совещаний – по крайней мере, с удобствами для других. Минимум дискуссий. Минимум дебатов. Это война. Вы пришли на командный пункт.
Многие из тех, кто работал с Бэнноном на предвыборной кампании и во время переходного периода, замечали такую перемену. Добившись цели, он тут же устремлялся к следующей. И вот сейчас, человек твердый, он вдруг перешел на еще более высокий уровень концентрации и решимости.
“Что со Стивом? – спрашивал Кушнер. А позже: – У Стива какие-то неприятности? – И наконец: – Я не понимаю. Мы с ним были так близки”.
В первую же неделю Бэннон как будто оборвал дружеские связи, существовавшие в Башне Трампа – включая готовность в любое время вести долгие беседы, – и сделался отчужденным, а то и недосягаемым. Он весь “сосредоточился на своем дерьме”. Он занимался делами. Но у многих складывалось впечатление, что он не столько этим занимается, сколько плетет против них интриги. Да уж, если говорить об основных чертах характера, то Стив Бэннон имел свою стратегию. Бей первым. Предвидя движение соперника, делай выпад раньше. Для него это было проявлением дальновидности, сфокусированностью на поставленных целях. Первой было избрание Дональда Трампа, второй – формирование правительства. Теперь ему предстояло завладеть душой трамповского Белого дома, и он понимал то, что еще не дошло до других: это будет смертельная битва.
* * *
В первые дни транзита Бэннон советовал всей команде Трампа прочесть книгу Дэвида Халберстама “Лучшие и умнейшие”. (Одним из немногих, кто выполнил это задание, был Джаред Кушнер.) “Получите сильные впечатления, – агитировал Бэннон. – Ясный взгляд на мир, потрясающие персонажи, и все правда”.
Такая вот реклама от души – Бэннон непременно показывал эту книгу либеральным репортерам, которых он обхаживал. Но тут еще скрывалось важное послание для переходной команды с ее небрежными установками: смотрите, кого вы нанимаете.
Книга Халберстама, опубликованная в 1972 году, такая толстовская попытка понять, как великие фигуры академической, интеллектуальной и военной среды, служившие государству в эпоху правления Кеннеди и Джонсона, могли так прискорбно не понимать природы вьетнамской войны и так бездарно ее вести. Это поучительная история об истеблишменте шестидесятых – предшественнике нынешнего, которому Трамп и Бэннон решительно бросили вызов.
Но книга также служила почтительным гидом для самого истеблишмента. Для поколения семидесятых, будущих политических экспертов, мировых лидеров и журналистов-выпускников привилегированных университетов, планирующих большую карьеру – хотя Бэннон принадлежал к этому поколению, но даже близко не входил в этот элитарный круг, – “Лучшие и умнейшие” стала настольной книгой, рассказывающей об американской власти и дорогам к ней. Не только правильные учебные заведения и правильные предпосылки, хотя и это тоже, но и наилучшие подходы, мировоззрение, психология и язык для попадания в американскую структуру власти. Многие видели в ней рецепты того, что следует делать, а не того, что, как было задумано, делать не следует. Книга описывала людей, которые должны находиться у власти. Барак Обама, еще только учившийся в колледже, как и Билл Клинтон, студент Университета Родса, были от нее в восторге.
Книга Халберстама дала определение внешнему виду и психологическому строю властной структуры Белого дома. Его язык, звучный и впечатляющий, часто помпезный до смешного, задал тон официальной президентской журналистике на ближайшие полвека. Даже о скандальных или неуспешных обитателях Белого дома говорилось как о неординарных личностях, освоивших дарвинистский политический процесс и поднявшихся на самую вершину. Боб Вудворд, внесший свою лепту в падение Никсона – человек, создавший миф, не ставящий под сомнение ореол президента, – написал множество книг, в которых даже самые неуклюжие действия главного лица выглядели как составная часть эпохального марша высшей ответственности и принятия судьбоносных решений. Только бессердечный читатель откажется от мечты, в которой он или она являются участниками этой грандиозной процессии.
Стив Бэннон был таким мечтателем.
* * *
Если Халберстам президентский облик определил, то Трамп его отверг – и осквернил. Ни одна характеристика не давала оснований включить его в круг избранных вершителей власти. Что забавным образом, если вывернуть главные положения книги наизнанку, как раз открывало перспективы для Стива Бэннона.
Чем непредсказуемее кандидат в президенты, тем непредсказуемее и зачастую неопытней его помощники, иначе и быть не может, потому что предсказуемые помощники пойдут к предсказуемому кандидату. Когда непредсказуемый кандидат побеждает – а если в четырехлетнем цикле аутсайдер вдруг становится знаменитостью, то вариант, что выберут непредсказуемого кандидата становится куда реальнее, – Белый дом заполняется все более странными персонами. Разумеется, как книга Халберстама, так и кампания Трампа доказывают, что даже самые очевидные игроки совершают грубейшие ошибки. Таким образом, по логике Трампа, именно среди непредсказуемых аутсайдеров, далеко за пределами истеблишмента, и скрывается истинный гений.
И все же таких непредсказуемых, как Стив Бэннон, было мало.
Свое первое официальное политическое назначение (в кампании Трампа) он получил в шестьдесят три года. А должность в новой администрации – главный стратег – стала для него первой не только в федеральном правительстве, но и в публичном секторе. (“Стратег!” – фыркнул Роджер Стоун, выполнявший до Бэннона эту функцию.) Бэннон, не считая самого Трампа, был самым пожилым неопытным человеком из всех, когда-либо работавших в Белом доме.
Этому предшествовала довольно причудливая карьера.
Католическая школа в Ричмонде, штат Вирджиния. Потом Политехнический университет Вирджинии. Потом семь лет на флоте лейтенантом, а затем в Пентагоне. Во время действительной службы получил мастерскую степень в Дипломатической академии Джорджтаунского университета и вскоре бросил морскую карьеру. Потом MBA в Гарвардской школе бизнеса. Потом четыре года инвестиционный банкир в Goldman Sachs – последние два года занимался медиаиндустрией в Лос-Анджелесе, – где так и не поднялся выше среднего уровня.
В 1990 году, тридцатисемилетним, Бэннон сделался странствующим антрепренером, пробивным дельцом под вывеской Bannon & Co., консультационной финансовой фирмы, работавшей в индустрии развлечений. Такая компания-посредник, не слишком успешная частная практика, от которой расходятся маленькие концентрические круги – начинаем, поднимаемся, опускаемся, загибаемся. Вот так, поднимаясь и опускаясь, Bannon & Co. сумела сколотить кой-какие средства на независимые кинопроекты – но ни один не стал хитом.
Бэннон скорее сам был киношным персонажем. Определенный типаж. Алкоголь. Неудачные браки. Компания, вкладывающая последние деньги в бизнес, где мерилом успеха являются доходы богатых. Интриги. Постоянные разочарования.
Для человека с развитым честолюбием он жил весьма незаметно. Джон Корзайн, бывший председатель Goldman Sachs и будущий федеральный сенатор и губернатор штата Нью-Джерси, делая карьеру в этой компании, когда там был Бэннон, ничего про него не знал. Когда же Бэннон возглавил избирательную кампанию Трампа и моментально стал журналистской сенсацией – скорее со знаком вопроса, – его послужной список неожиданно пополнился запутанной историей про то, как Bannon & Co. приобрела акции мегахитового сериала “Сайнфелд” и в течение двадцати лет получала с этого дивиденды. Но ни создатели телесериала “Сайнфелд”, ни продюсеры, похоже, никогда о нем не слышали.
Майк Мерфи, республиканский медиаконсультант, который стал во главе Независимого комитета по реализации программы Джеба Буша и главной фигурой антитрамповского движения, припоминал, как Бэннон оказывал от фирмы Мерфи пиар-услуги, связанные с фильмом, который он продюсировал лет десять назад. “Говорят, он присутствовал на обсуждении, но, если честно, не помню, как он выглядел”.
Журнал New Yorker в надежде разгадать загадку Бэннона – в сущности, она сводилась к вопросу: как так могло случиться, что медиа практически ничего не знали о человеке, который вдруг стал одной из самых влиятельных фигур в правительстве? – попытался найти какие-то его следы в Голливуде, но попытки не увенчались успехом. Газета Washington Post обнаружила много адресов, однако это не позволяло сделать ясные выводы, кроме одного намека на возможный проступок, связанный с подтасовкой голосов.
В середине девяностых Бэннон ухватился за важную роль в “Биосфере-2”, проекте, щедро профинансированном Эдвардом Бассом из семьи нефтяных магнатов и связанном с поддержанием жизни в космосе, – Time назвала его в числе сотни худших идей столетия. Бэннон, искавший возможности выхода из финансового кризиса, влез в проект в момент его коллапса и тем только усугубил ситуацию, да еще добавилось судебное преследование, связанное с его обвинениями в сексуальных домогательствах и вандализме.
После катастрофы с “Биосферой-2” он принял участие в схеме финансирования виртуальной валюты (MMORPG и MMO) под названием Internet Gaming Entertainment (IGE). Этим занималась компания-преемник после Digital Entertainment Network (DEN), прогоревшей интернет-компании, в руководство которой входил бывший подросток-звезда Брок Пирс (фильм “Могучие утята”), позднее основавший IGE, но его оттуда выперли. Бэннона назначили председателем правления, после чего компания была поглощена в результате бесконечных судебных тяжб.
Страдания – деловая игра оппортуниста. Страдания бывают разные. Ситуации, с которыми сталкивался Бэннон, были связаны с разруливанием конфликтов, выяснением отношений и периодами отчаяния – а в результате ты справляешься и даже получаешь небольшую выгоду при всех денежных потерях. Это жизнь на обочине, рядом с теми, у кого все складывается куда лучше. Бэннон не раз пытался убить одним выстрелом двух зайцев, но так и не нашел того самого местечка, откуда надо стрелять.
Страдания являются частью игры эксцентричного инвестора. Импульс “действуй вопреки” – взаимное недовольство, общее возмущение, инстинкт игрока – служил топливом Бэннону, и чем дальше, тем больше. Источники этого духа противоречия – ирландская католическая семья, католическая школа, три несчастливых брака и громкие разводы (журналисты раздули целую историю из обвинений его второй жены в материалах о разводе).
Еще недавно Бэннон был узнаваемым современным персонажем, этаким романтическим антигероем, бывшим военным, выходцем из рабочего класса, который отчаянно пытается, несмотря на все браки и разные виды деятельности, добиться успеха, но никак не может найти свое место в истеблишменте, мечтает стать его частью либо его взорвать, – персонаж Ричарда Форда, или Джона Апдайка, или Гарри Круза. История среднего американца. Но вот он пересек границу, и она превратилась в историю правоконсерватора. Бэннон нашел для себя образцы для подражания в таких политических фигурах, как Ли Этуотер, Роджер Эйлс и Карл Роув. Незаурядные личности, сражавшиеся с конформизмом и современностью, смаковавшие разные способы уничтожения либеральных идей.
Еще важно, что Бэннон, при всей своей харизматичности, при всей ауре “надежного парня”, не был таким уж приятным. Несколько десятилетий в роли антрепренера-неудачника не убивают в дельце дельца. Один конкурент в консервативном медиабизнесе, признавая его ум и амбициозные идеи, заметил: “Он подловатый, бесчестный, другие люди его не интересуют. Его глаза все время бегают по сторонам, как будто он ищет орудие, чтобы тебя прибить”.
Консервативные СМИ не только подходили его природе католика и рассерженного “человека против всех”, но еще и открывали возможности, так как ставили низкие барьеры – по контрасту, либеральные СМИ с их корпоративной иерархией куда более закрытые. Кроме того, консервативные масс-медиа – весьма прибыльный целевой рынок книжного сбыта (часто в списке бестселлеров), видео и других продуктов в прямой продаже, что позволяет обходить более дорогие каналы распределения.
В начале двухтысячных Бэннон занимался поставкой консервативной книжной продукции и СМИ. Его партнером по бизнесу был Дэвид Босси, крайней правый публицист и член комитета Конгресса по расследованию “уайтуотерского дела” Клинтона, который позже присоединился в качестве помощника менеджера предвыборной кампании Трампа. Бэннон познакомился с Эндрю Брейтбартом, основателем Breitbart News, на съемках документального фильма Бэннона – Босси “Пред ликом зла” (поданного как «“крестовый поход Рональда Рейгана против одной из самых тиранических и развращенных политических систем, которые мир когда-либо знал”), что в свою очередь привело к завязыванию отношений с человеком, предложившим Бэннону шанс всей его жизни: Робертом Мерсером.
* * *
Для Бэннона предпринимательство не было связано с неким видением или даже деловой дисциплиной, он просто шел за деньгами – или пытался увести их у простака. Тут Боб и Ребекка Мерсер были для него наилучшим примером. И тогда он направил свои таланты на то, чтобы стать царедворцем, Свенгали[9], инвест- и политконсультантом отца и дочери.
Эта пара сознательно взяла на себя донкихотскую миссию. Они будут выделять огромные суммы – впрочем, не такие уж большие на фоне миллиардов Боба Мерсера – на создание политического движения в Америке, отстаивающего радикальный свободный рынок, маленькое правительство, домашнее образование, антилиберализм, золотые стандарты, смертную казнь, антимусульманство, прохристианство, монетаризм, борьбу с движением за гражданские права.
Боб Мерсер был для Бэннона идеальным шестом для отталкивания лодки, инженером-дизайнером инвестиционных алгоритмов, ставшим сопредседателем одного из самых успешных хедж-фондов – Renaissance Technologies. Вместе с дочерью Ребеккой Мерсер он, в сущности, запустил движение частного финансирования любой партии “Чаепития” и других ультраправых проектов, которые придутся ему по вкусу. Молчун Боб Мерсер, уставившись на собеседника, вообще не говорил либо отделывался короткими фразами. У него на яхте стоял кабинетный рояль Steinway, и, когда собирались гости и коллеги, он начинал играть, полностью их игнорируя. Его политические взгляды, насколько их можно было определить, в целом совпадали со взглядами Буша-младшего. Рупором семьи стала подружившаяся с Бэнноном Ребекка Мерсер, чья политика выглядела мрачноватой, неуступчивой и доктринерской. “Она… просто закачаешься… говорить с ней об идеологии бесполезно”, – высказался один из начальников в Белом доме Трампа.
После смерти Эндрю Брейтбарта в 2012 году Бэннон, по сути, доверенное лицо мерсеровских инвестиций в сайт, возглавил Breitbart News. Он применил свой игорный опыт в использовании Gamergate – зарождающееся ультраправое течение, объединившееся вокруг антипатии и преследования женщин, работающих в игорной онлайн-индустрии, – чтобы создать большой трафик, используя стремительность распространения политических мемов. (Как-то в Белом доме, когда рабочий день уже закончился, Бэннон утверждал, что он знает, как выстроить Breitbart для левых. И в этом он всех превзойдет, потому что “все левые хотят получить Пулитцеровскую премию, а я хочу стать Пулитцеровской премией!”)
Руководя из таунхауса – где он и жил, – арендованного фирмой Breitbart на Капитолийском холме, Бэннон стал одной из заметных фигур “Чайного движения” в Вашингтоне и мерсеровским консильери. Но и здесь он был как бы на обочине, поскольку его большой проект работал на карьеру Джеффа Сешнса, или “Борегара” (его второе имя) – как его любовно называл Бэннон в память о генерале конфедератов[10], – одного из самых не мейнстримовых и странных персонажей в Сенате, которого Бэннон пытался подбить на участие в президентской гонке 2012 года.
Дональд Трамп оказался на шаг впереди – в самом начале гонки 2016 года. Трамп стал брейтбартским тотемом. (Многие из его установок в кампании были взяты из статей Breitbart, которые Бэннон для него публиковал.) Бэннон уже рассказывал людям, что именно он, как ранее Эйлс на Fox News, истинная сила за спиной своего кандидата.
Бэннон не ставил под сомнение ни добросовестность Дональда Трампа, ни его поведение, ни электоральные возможности – отчасти потому, что Трамп был его последним толстосумом. Толстосум – это данность, которую ты должен принять и дальше использовать в мире антрепренерства, – во всяком случае, если ты антрепренер низшего звена. Ну и, конечно, будь у Трампа получше с добросовестностью, поведением и электоральными возможностями, Бэннон не получил бы своего шанса.
Каким бы маргинальным, незаметным, мимолетным дельцом ни был Бэннон – такой персонаж Элмора Леонарда[11], – он мгновенно преобразился в офисе Башни Трампа, который он занял 15 августа, хотя, с точки зрения практических целей, его как бы и не было, если не считать нескольких вечерних часов (и то не каждый вечер) в этом временном пристанище в центре Манхэттена, пока 17 января следующего года транзитная команда не перебралась в Вашингтон. В Башне не было соревнования, кто является мозговым центром операции. Из доминирующих фигур переходного периода ни Кушнер, ни Прибус, ни Конуэй, и уж тем более ни избранный президент не способны были предложить хоть сколько-нибудь внятное видение или повестку. Вот почему всем пришлось обращаться к красноречивому, афористичному, неорганизованному, остроумному, склонному к импровизации человеку, который, во-первых, всегда был под рукой, а во-вторых, в отличие от них, прочел пару книг.
Именно этот человек во время президентской кампании сумел свести операцию Трампа, не говоря уже о ее философском винегрете, к единому политическому курсу: дорогу к победе определяет экономический и культурный месседж белому рабочему классу Флориды, Огайо, Мичигана и Пенсильвании.
* * *
Бэннон коллекционировал врагов. Мало кто подливал столько масла в огонь его ярости и злобы в отношении стандартного республиканского сообщества, как Руперт Мёрдок, – не в последнюю очередь потому, что Мёрдок имел прямой доступ к президенту. Один из ключевых элементов в понимании Бэннона: наибольшее влияние на Трампа оказывал человек, поговоривший с ним последним. Трамп хвастался, что Мёрдок ему постоянно названивает, а тот, в свою очередь, жаловался, что Трамп его уже достал своими звонками.
– Он ничего не понимает в американской политике и не испытывает никаких чувств к американскому народу, – сказал Бэннон президенту, не уставая подчеркивать, что Мёрдок не американец.
Но Трамп жаждал с ним общения. Питая слабость к “победителям” – а в Мёрдоке он видел абсолютного победителя, – Трамп в то же время начал плохо отзываться о своем друге-“неудачнике” Эйлсе.
Но в одном отношении этот человек был Бэннону полезен. Мёрдок, лично знавший всех президентов, начиная с Трумэна – о чем сам любил рассказывать, – и, как можно было догадаться, всех госсекретарей, полагал, что он лучше молодых, включая семидесятилетнего Трампа, понимает, как скоротечна политическая власть. (Об этом же он говорил Бараку Обаме.) У президента, в сущности, есть в запасе максимум полгода на то, чтобы сформировать повестку и произвести впечатление на общество, – хорошо еще, если полгода. А после этого ему придется тушить пожары и отбиваться от оппозиции.
Это послание Бэннон и сам старался донести до рассеянного босса. В первые же недели в Белом доме страдающий дефицитом внимания Трамп предпринимал попытки сократить число деловых встреч и часы своего пребывания в кабинете, а также по обыкновению регулярно играть в гольф.
Стратегический взгляд Бэннона на правительство сводился к ключевым словам: шок и благоговение. Вместо переговоров – доминирование. Воплотив свои мечты о высшей бюрократической власти, он не желал видеть себя бюрократом. У него есть высшее предназначение и моральные обязательства. Он – мститель. Он идет прямо к цели. Его слова и действия неразделимы: сказал, что это сделаешь, – сделай.
Бэннон уже продумал решительные меры, которыми не только запомнятся первые же дни новой администрации, но и которые всем дадут понять, что пути назад уже не будет. В шестьдесят три года нет времени на раскачку.
* * *
Бэннон глубоко вник в природу указов президента – УП. В Америке нельзя управлять с помощью декретов… хотя на самом деле можно. Ирония заключалась в том, что именно администрация Обамы, имея дело с непокорным Конгрессом, пропихнула идею УП. А сейчас, в этакой игре с нулевым результатом, трамповские УП отменят обамовские.
Во время переходного периода Бэннон и Стивен Миллер, бывший помощник Сешнса, ранее присоединившийся к кампании Трампа, а затем ставший активным референтом Бэннона, составили список более двухсот УП, которые предстоит издать в первые сто дней.
И первым таким шагом новой администрации, с точки зрения Бэннона, был иммиграционный вопрос. Иностранцы – мания преследования в политике трампизма, которую критики часто называли зацикленностью на одной идее. Среди ее эксцентричных пропагандистов был Джефф Сешнс. Трамп твердо верил в то, что население Америки уже по горло сыто этими иностранцами. Тут Бэннон спелся с Сешнсом еще до того, как переключился на будущего президента. Кампания Трампа предоставила неожиданную возможность проверить, есть ли потенциал у нативизма. А уж после победы у Бэннона не осталось никаких сомнений в том, что они должны во всеуслышание заявить о своей этноцентричной природе.
Такая позиция вызывала у либералов бешенство.
Слабые иммиграционные законы находились в центре неолиберальной философии и, по мнению Бэннона, обнажали ее лицемерие. С точки зрения либералов, разнообразие есть абсолютное благо, Бэннон же считал иначе: любой здравомыслящий, не ослепленный либеральным прожектором человек видит, что волны иммигрантов приносят с собой кучу проблем – достаточно посмотреть на Европу. И эти проблемы касались не только узкого круга избалованных либералов, но гораздо более широких слоев общества на противоположном краю экономического спектра.
Трамп, то ли инстинктивно, то ли как недалекий человек, не разбирающийся в политике, подхватил эту тему и часто повторял: У нас что, не осталось американцев? В давнишнем своем выступлении, еще до избрания Обамы в 2008 году, Трамп, удивляясь и возмущаясь, говорил о необходимости введения строгих квот для иммигрантов из Европы и настоящего наводнения “из Азии и других мест”. (Это наводнение, как отвечали либералы, опираясь на факты, даже при некотором росте, продолжает оставаться тонким ручейком.) Его болезненный интерес к свидетельству о рождении Обамы был отголоском разговоров о бедственном притоке иностранцев-неевропейцев – такая расовая травля. Кто эти люди? Почему они оказались здесь?
Избирательная кампания порой демонстрировала впечатляющие графики. Она предъявляла карту страны, отражавшую доминирующие иммиграционные тренды в каждом штате пятидесятилетней давности, – разные страны, среди них много европейских. Такая же сегодняшняя карта показывала, что во всех штатах превалирует иммиграция из Мексики. Такова, с точки зрения Бэннона, повседневная реальность американского рабочего: неизменно растущая альтернатива дешевой рабочей силы.
Вся политическая карьера Бэннона была связана с полит-медиа, а также с интернет-медиа, то есть со СМИ, где всем управляют непосредственные отклики. Формула Breitbart должна была устрашить либералов тем, что база данных заполняется с удвоенной энергией: здесь чередуются клики возмущенных и восхищенных пользователей. Каждый себя определяет по реакции противника. Этот конфликт и является медианаживкой, отсюда и политическая приманка: отныне политика – не искусство компромисса, а искусство конфликта.
Истинной целью было разоблачить лицемерие либеральных взглядов. Каким-то образом, вразрез с законами, правилами и обычаями, либеральные глобалисты протащили миф о более или менее свободной иммиграции. Двойное лицемерие, так как администрация Обамы тихой сапой довольно агрессивно депортировала незаконных иммигрантов – главное, не сообщать об этом либералам.
– Люди хотят вернуть себе страну, – говорил Бэннон. – Все очень просто.
* * *
Своими УП Бэннон рассчитывал развеять либеральные надежды на продолжение уже нелиберального процесса. А достичь своих целей он решил не по мягкому сценарию, дабы не вызывать лишнего раздражения и, так сказать, оставить либеральный фиговый листок на месте, а по самому жесткому.
Зачем вам это надо? – логический вопрос, который задал бы ему любой, кто видит высшую функцию правительства в том, чтобы избегать конфликтов.
Так рассуждало и большинство должностных лиц. Новые назначенцы в правительственных агентствах и департаментах, включая Службу внутренней безопасности и Службу государственной безопасности – генерал Джон Келли, тогда директор СВБ, высказывал недовольство неразберихой, вызванной иммиграционными ПП, – желали одного: крепко встать на ноги, прежде чем они столкнутся с новыми драматическими вызовами. Старым обамовским назначенцам, еще занимавшим большинство мест в исполнительной власти, казалось непостижимым, что новая администрация лезет из кожи вон, запуская процедуры, по большому счету, уже существовавшие, да еще в таких подстрекательских, вызывающих, человеконенавистнических формулировках, которые непременно получат отповедь от либералов.
Миссия Бэннона состояла в том, чтобы вывести на чистую воду глобального либерального голого короля, особенно нелепо, по его мнению, демонстрирующего себя в отказе видеть колоссальные издержки от неконтролируемой иммиграции. Он хотел вынудить либералов признать тот факт, что даже их правительства, вроде обамовского, занимались реальной политикой замедления иммиграционных процессов – чему только мешал их отказ сказать “да, такие усилия предпринимались”.
Президентские указы писались, чтобы продемонстрировать беспощадность позиции администрации (или Бэннона). Проблема, однако, была в том, что он толком не знал, как менять правила и законы. И понимал, что это может быть легко обращено против него. Сам процесс перемен – его враг. Но главное, его запустить – неважно как – и притом немедленно, в качестве сильных контрмер.
Была не была – вот он, принцип Бэннона, мощная сыворотка против апатии и сопротивления американской бюрократии и истеблишмента. Именно бессистемность подхода “была не была” и позволит чего-то добиться. Вот только, даже если ты принимал установку “неважно, что ты не знаешь, как это делать, главное – делать”, оставалось непонятным, кто будет осуществлять тобой задуманное. И, как следствие, поскольку никто в администрации Трампа не знал, как делаются дела, было до конца неясно, кто что делает.
Шон Спайсер, чья работа буквально заключалась в том, чтобы объяснять, чтó люди в администрации делают и почему, часто не находил нужных слов – ни у кого не было конкретной работы, никто не мог выполнить свою работу.
Прибус как глава аппарата должен был заниматься совещаниями, планированием и наймом сотрудников, а также отслеживать, как функционируют разные отделы. Что касается Бэннона, Кушнера, Конуэй и дочери президента, то у них не было прямых обязанностей, и они могли придумывать их по ходу дела. Они делали, что им заблагорассудится. Они жили одним днем – при этом не понимая, как осуществлять задуманное.
Например, Бэннон с его установкой “просто делай это” не пользовался компьютером. Как он может что-то делать? – не понимала Кэти Уолш. Но в этом-то и кроется разница между большими мечтами и маленькими. Процесс – вздор. Экспертиза – последнее прибежище либералов, пасующих перед общей картиной. Чтобы вершить большие дела, надо этого сильно желать. “Не мучайся из-за ерунды” – вот вам, вкратце, мировоззрение Дональда Трампа и Стива Бэннона. “Стратегией Стива был хаос”, – резюмировала Уолш.
Бэннон поручил Стивену Миллеру написать УП по иммиграции. Миллер, пятидесятипятилетний мужчина, сохранивший повадки тридцатилетнего, когда-то был помощником Джеффа Сешнса, которого, с учетом его политического опыта, привлекли к кампании Трампа. Правда, кроме того, что он был убежденным крайне правым консерватором, других способностей у него не просматривалось. Его брали как спичрайтера, но он ограничивался основными тезисами, а на связные предложения его уже не хватало. Он считался политконсультантом, хотя ничего не смыслил в политике. Он считался среди них интеллектуалом, хотя сознательно не читал книг. Он считался специалистом по коммуникациям, при том что постоянно порождал антагонизм. Во время транзита власти Бэннон отправил его в Интернет, чтобы Миллер малость поднаторел и научился писать исполнительные указы.
Когда Бэннон перебрался в Белый дом, у него уже был на руках черновой УП по иммиграции с запретом на въезд, недопуск всех мусульман разом в Соединенные Штаты, который позже, отчасти по настоянию Прибуса, с неохотой урезали, после чего указ стал в народе восприниматься “всего лишь” как драконовский.
В атмосфере маниакального желания поймать кота за хвост, при тотальном непонимании, как это делается, за взятыми с потолка цифрами присутствовавших на инаугурации и безумной речью в штаб-квартире ЦРУ последовал президентский указ, переворачивающий всю американскую иммиграционную политику, причем его в глаза не видел практически никто в самом федеральном правительстве. Обойдя юристов, регуляторов, агентства и личный персонал, ответственный за его подготовку, Трамп – за спиной которого звучал тихий, настойчивый голос Бэннона, обрушивавший на президента поток запутанной информации, – подписал то, что перед ним положили.
В пятницу 27 января запрет на въезд в страну сразу после подписания вступил в силу. А что в результате? Взрыв ужаса и негодования в либеральных СМИ, потрясение в иммигрантских сообществах, громкие протесты в крупнейших аэропортах, полная растерянность в правительстве, а на Белый дом обрушились нравоучительные тирады, предостережения и оскорбления от друзей и их семейств. Что ты натворил? Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты должен это остановить! Ты же себя похоронил, едва успев начать! Кто там у вас всем занимается?
Но Стив Бэннон был доволен. Он мог только мечтать о том, чтобы провести столь четкую линию между двумя Америками – трамповской и либеральной, – а также между своим Белым домом и Белым домом тех, кто не готов спалить его дотла.
“Почему именно в пятницу, когда это сильнее всего ударило по аэропортам и вызвало наибольший протест?” – спрашивали себя почти все сотрудники Белого дома.
– А потому, – отвечал Бэннон. – Чтобы вся эта гопота слетелась в аэропорт и протестовала.
Вот так надо давить либералов: довести их до исступления, чтобы они полевели.
5. Джарванка
В воскресенье, после выхода иммиграционного указа, Джо Скарборо и его соведущая на телешоу MSNBC “Утро с Джо”, Мика Бжезински, приехали на ланч в Белый дом.
Скарборо – бывший конгрессмен-республиканец из Пенсаколы, штат Флорида. Мика – дочь Збигнева Бжезински, высокопоставленного помощника в Белом доме Джонсона и советника Джимми Картера по национальной безопасности. Телешоу, запущенное в 2007 году, завоевало поклонников в нью-йоркской политической и медийной тусовке. Трамп давно сделался его фанатом.
В самом начале президентской кампании 2016 года, после смены руководства NBC, дело шло к тому, что из-за падения рейтингов это шоу закроют. Но Скарборо и Бжезински установили хорошие отношения с Трампом и оказались в числе немногих коллег, кто не только позитивно его оценивал, но и, кажется, понимал его образ мышления. Трамп стал их частым гостем, а само шоу давало возможность говорить с ним более или менее напрямую.
Трамп мечтал о такого рода отношениях: медиаперсоны принимают его всерьез, часто о нем говорят, интересуются его взглядами, делятся с ним сплетнями и распространяют сплетни, которыми он поделился с ними. Они превратились в общую группу инсайдеров – что может быть лучше? Хотя Трамп и позиционировал себя как политического аутсайдера, на самом деле такое положение его уязвляло.
Он считал, что продвигаемые им СМИ (этой паре он помог удержаться на своих местах) ему обязаны, так же как СМИ, бесплатно предоставлявшие ему прямой эфир, считали, что это он им обязан. А Скарборо и Бжезински видели себя этакими полуофициальными помощниками или даже координаторами, отчасти благодаря которым он занял столь высокое место.
В августе у них случилась публичная разборка, за которой последовал трамповский твит: “Когда все уляжется, я расскажу реальную историю @JoeNBC и его очень неуверенной давней подружки @morningmika. Два клоуна!” Но разборки Трампа часто заканчивались молчаливым признанием, пусть даже неохотным, взаимной выгоды, так что вскоре их отношения снова сделались сердечными.
Когда они приехали в Белый дом на девятый день его президентства, Трамп с гордостью показал им Овальный кабинет – и на мгновение сдулся после слов Бжезински, что она с девяти лет не раз бывала здесь с отцом. Он продемонстрировал им разные памятные вещи и, с особым рвением, новый портрет Эндрю Джексона, президента, которого Стив Бэннон сделал знаковой фигурой новой администрации.
– Как, по-вашему, прошла первая неделя? – спросил у пары Трамп весело в ожидании лестных слов.
Скарборо, озадаченный его беспечностью на фоне протестов по всей стране, не сразу нашелся, что сказать.
– Мне понравилось, что вы сделали с U. S. Steel и что вы приняли в Овальном кабинете парней из профсоюзов.
Трамп пообещал использовать в трубопроводах страны американскую прокатную сталь и в своем стиле встретился в Белом доме с представителями профсоюзов строительной и сталепрокатной промышленности, а потом пригласил их в Овальный кабинет – вот чего, по утверждению Трампа, никогда не делал Обама.
Но Трамп продолжал настаивать на ответе, и у Скарборо возникло ощущение, что никто ему не говорил о провальной неделе. Бэннон и Прибус, входившие и выходившие из офиса, вполне возможно, убедили его в том, что неделя была успешной.
Тогда Скарборо высказал свое мнение, что вопрос с иммиграцией мог бы быть решен и получше и что сейчас наступил период испытаний.
Трамп, удивившись, произнес длинный монолог, как все отлично складывается, и со смехом обратился к Бэннону и Прибусу:
– А вот Джо не считает, что неделя была удачной. – И, повернувшись к Скарборо: – Надо было мне пригласить Хэннити[12]!
За ланчем – подали рыбу, которую Бжезински не ест, – к ним присоединились Джаред с Иванкой. Джаред, сделавшись наперсником Скарборо, делился с ним внутренней информацией о Белом доме – то есть фактически сливал. Тот в ответ защищал позиции Кушнера и его взгляды. Но сейчас зять и дочь почтительно слушали, как Скарборо и Бжезински щебечут с президентом, а тот, как всегда перетягивая одеяло на себя, толкал речи.
Трамп продолжал требовать позитивных впечатлений от своей первой недели, а Скарборо вновь стал его хвалить за прием сталелитейщиков. Тут Джаред вставил, что поддержка профсоюзов, традиционная тема демократического электората, исходила-то от Бэннона, что это “в духе Бэннона”.
– Бэннона? – наскочил на зятя президент. – Причем тут Бэннон? Это была моя идея. Это в духе Трампа, а не в духе Бэннона.
Кушнер сразу поджался и больше в разговоре не участвовал.
Меняя тему, Трамп обратился к гостям:
– Ну а вы, ребята? Что там у вас? – это был намек на их тайные отношения, переставшие быть особой тайной.
Скарборо и Бжезински ответили, что все не так просто и пока непублично, но в целом хорошо, все решается.
– Вам надо пожениться, – дожимал Трамп.
– Я вас поженю! Я унитарианский священник в Интернете, – неожиданно заявил Кушнер, вообще-то ортодоксальный еврей.
– Что? Ты о чем? – воскликнул Трамп. – Зачем им твое благословение, когда они могут получить мое? Их поженит президент! В Мар-а-Лаго!
* * *
Практически все убеждали Джареда не занимать должность в Белом доме. Как член семьи он и так сохранит огромное влияние и при этом не будет находиться под ударом. А как человек команды и член администрации он не только поставит под вопрос свой опыт, но и, независимо от президента, станет объектом нападок со стороны врагов и критиков. Кроме того, если у тебя есть титул в Западном крыле – не считая титула зятя, – то найдутся желающие его у тебя отобрать.
Джаред и Иванка выслушивали советы – в том числе от его брата Джоша, который, преследуя двойной интерес, не только пытался его защитить, но еще и выказывал свою антипатию к Трампу – и, взвесив “за” и “против”, их проигнорировали. Сам Трамп всячески поощрял амбиции зятя и дочери, однако, по мере того как их возбуждение росло, стал выражать некоторый скептицизм – и при этом всем рассказывал, что он не в силах их остановить.
Для Джареда и Иванки, как, собственно, и для всех в новой администрации, включая президента, это был сумасшедший поворот в истории – как же можно не ухватиться за такую возможность? Это стало их совместным решением и, в каком-то смысле, их совместной работой. Они заключили между собой честную сделку: если когда-нибудь представится такой шанс, она попробует себя в президентской гонке (во всяком случае раньше, чем он). Первой женщиной-президентом, утверждала Иванка, станет не Хиллари Клинтон, а она, Иванка Трамп.
Бэннон, придумавший этот словесный гибрид, Джарванка, который быстро набирал популярность, пришел в ужас, когда ему доложили о решении супружеской пары. “Они такого не говорили? Стой. Подожди. Неужели они так сказали? Все, ни слова больше. О боже”.
В сущности, по крайней мере на тот момент, у Иванки было больше опыта, чем практически у всех сотрудников Белого дома. Именно Джаред – и в логической связке она вместе с ним – был главой аппарата, и уж никак не в меньшей степени, чем Прибус или Бэннон, и все напрямую докладывал президенту. С организационной точки зрения, Джаред и Иванка занимали в Западном крыле совершенно независимое положение. Суперстатус. Всякий раз, когда Прибус с Бэнноном дипломатически намекали им на официальные процедуры и приличия, они в ответ напоминали высоким начальникам о приоритетах семьи президента. В довершение ко всему президент сразу же передал Джареду все дела по Ближнему Востоку, сделав его важным международным игроком в администрации – да что там, в мире. В первые недели его полномочия распространялись буквально на всю международную повестку, к чему он был совершенно не готов.
Неоспоримой причиной стремления Кушнера в Белый дом было получение “рычага влияния”, что определялось доступом к президенту. Мало быть членом семейного клана: каждый, имеющий доступ к президенту, получает такой рычаг, и чем надежнее доступ, тем сильней твое влияние. Трамп выступал как Дельфийский оракул, восседающий на одном месте и изрекающий слова, которые требуют расшифровки. Или как ребенок повышенной возбудимости, и кто его успокоит и развлечет, тот станет его фаворитом. Или как бог-солнце (таким он себя видел) в центре всеобщего внимания, раздающий милости и делегирующий власть, которую может в любой момент отобрать. С мыслительным процессом у бога-солнца были проблемы. Вдохновение посещало его ненадолго, вот почему важно было ловить момент. Бэннон, например, регулярно с ним ужинал или, во всяком случае, выражал такую готовность – два холостяка (один, правда, номинальный). Прибус отмечал, что поначалу не было отбоя от желающих оказаться с ним за одним столом, но со временем это сделалось тяжелой обязанностью, и все старались ее избегать.
Расчеты Джареда и Иванки, связанные с преимуществами официального статуса в Западном крыле в сравнении с ролью внешних советников, основывались на знании, что влиять на Трампа надо ежеминутно. Между двумя звонками – а его рабочий день, если не считать деловых встреч, состоял из бесконечных телефонных разговоров – его легко можно было потерять. Тут важны были нюансы: при том что самое большое влияние на него оказывал последний посетитель, он толком никого не слушал. Иными словами, на него действовал не столько индивидуальный аргумент или прошение, сколько само присутствие человека и связь между собственными мыслями – при всех комплексах он не был зациклен на одной мысли – и мыслями тех, с кем он в данный момент имел дело.
В каком-то смысле Трамп с его фундаментальным солипсизмом мало чем отличался от любого олигарха, прожившего большую часть жизни в особо контролируемой среде. Но что его отличало от других, так это почти полное отсутствие формальных признаков социальной дисциплины – он был не способен даже имитировать внешние приличия. Он, например, не умел вести беседу, то есть обмениваться информацией и вести сбалансированный двусторонний разговор. Он не особенно прислушивался к тому, что ему говорят, и так же мало обращал внимание на то, что говорил сам в ответ (одна из причин, почему он так часто повторялся). Базовые принципы вежливости были ему незнакомы. Если ему от человека было что-то нужно, он фокусировал на нем внимание и не жалел слов, но если человек хотел чего-то от него, он раздражался и терял к нему всякий интерес. Он требовал к себе внимания и вскоре приходил к выводу, что вы недостаточно лебезите. В каком-то смысле он был действующим на инстинктах, избалованным, необыкновенно популярным актером. Для него люди делились на лакеев, просящих подачки, и воротил киноиндустрии, жаждущих его внимания и публичного выступления – и потому старающихся его не рассердить и не прогневить.
Отблагодарить он мог своим энтузиазмом, живостью, спонтанностью и, если на секунду отвлекался от постоянной зацикленности на себе, язвительным замечанием по поводу слабостей его оппонентов и их сокровенных желаний. Политику, по Трампу, губят инкрементализм и люди, слишком много знающие, готовые спасовать перед разными сложностями и конфликтами интересов еще до того, как сделают первый шаг. Поэтому не кто иной, как мало что знающий Трамп, по мнению его сторонников, может дать старой системе сумасшедшую надежду.
Джаред Кушнер за короткое время – меньше, чем за год – превратился из стандартного демократа, каким он был воспитан, в приспешника трампизма, озадачивая друзей и собственного брата, чьей страховой компании Oscar, основанной на деньги семьи Кушнеров, было суждено пасть жертвой отозванной Трампом программы Obamacare.
Эта смена убеждений стала отчасти результатом бэнноновского настойчивого и харизматичного наставничества – своего рода живого столкновения с радикальными идеями, которые прошли мимо Кушнера еще в Гарварде. И этому поспособствовало разочарование в либеральных элитах, которые он попытался охмурить, купив New York Observer, что ему потом аукнулось. Включившись в предвыборную кампанию, он убедил себя в том, что, чем ты ближе к абсурду, тем все осмысленнее, – трампизм это такой политический прагматизм, который рано или поздно убедит каждого. Но самым главным козырем была их победа. И он не собирался смотреть дареному коню в зубы. А если в трампизме что-то не так, то, твердо верил он, ему удастся это поправить.
* * *
Кушнер удивился бы – он всегда не столько восхищался Трампом, сколько посмеивался над ним, – но он чем-то напоминал своего тестя. Отец Джареда, Чарли, был поразительно похож на отца Дональда, Фреда. Оба подавляли своих детей, а те, вместо того чтобы предъявлять потом претензии, демонстрировали преданность. В обоих случаях все было жестко: воинственные, бескомпромиссные, безжалостные отцы причиняли страдания своему потомству, которое должно было завоевывать их одобрение. (Старший брат Трампа, Фредди, по словам многих, гей, потерпел неудачу и, спившись, умер в 1981 году в сорокатрехлетнем возрасте.) Во время рабочих совещаний коллеги смущались, наблюдая за тем, как Чарли и Джаред Кушнер при встрече обмениваются поцелуями и взрослый мужчина обращается к отцу “папочка”.
Ни Дональд, ни Джаред, имея таких властных отцов, не пришли в окружающий мир людьми подавленными. Неуверенность в себе компенсировалась твердостью установок. Оба “с периферии” (Кушнер из Нью-Джерси, Трамп из Квинса), они горели желанием проявить себя, заявить свои права на Манхэттен и производили впечатление самоуверенных, самодовольных и заносчивых. Оба ходили такие лощеные, что это производило впечатление скорее комическое, чем благородное. Оба, сознательно или бессознательно, кичились своей привилегированностью. “Некоторые привилегированные люди, отдавая себе в этом отчет, стараются прятать концы в воду – Кушнер же каждым словом и жестом это подчеркивал, иногда просто не осознавая”, – сказал один высокий начальник из нью-йоркских СМИ, имевший дело с Кушнером. Оба существовали в своем узком привилегированном кругу. Главной задачей, которую они себе ставили, было пробраться в еще более привилегированный круг. Восхождение по социальной лестнице – вот чем они занимались.
Джаред часто обращался к старшим товарищам. Руперт Мёрдок проводил с ним на удивление много времени. Молодой человек спрашивал совета у пожилого медиамагната, сам планируя пробиться в эту сферу. Еще Кушнер долго обхаживал Рональда Перельмана, миллиардера-финансиста и мастера поглощений, который позже будет принимать Джареда и Иванку в своей домашней синагоге во время больших еврейских праздников. И, разумеется, Кушнер обхаживал Трампа. Тот проникся к нему теплыми чувствами и с необычной для себя толерантностью отнесся к желанию дочери перейти в ортодоксальный иудаизм, поскольку это было необходимым условием брака. Точно так же Трамп в молодости искал себе пожилых покровителей, включая Роя Кона, яркого адвоката и посредника, который был правой рукой главного жупела “красных”, сенатора Джо Маккарти.
Но в какой-то момент он столкнулся с грубой реальностью: мир Манхэттена и в особенности живой голос Манхэттена, масс-медиа, его отверг самым жестоким образом. Они давно ополчились против Дональда Трампа как неудачника и легковеса и списали его за страшный грех – по крайней мере в их понимании – откровенное заигрывание с ними. Его слава казалась вывернутой наизнанку: он прославился своей бесславностью. Такая вот насмешка.
Чтобы оценить пренебрежительность медиа и их иронию на разных уровнях, лучше всего обратиться к New York Observer, манхэттенскому еженедельному изданию, которое Кушнер приобрел в 2006 году за десять миллионов долларов – по всем оценкам, переплатив десять миллионов.
* * *
Газета New York Observer, запущенная в 1987 году, была прихотью богатых, что нередко случается с провальными масс-медиа. Такая примитивная еженедельная хроника событий в Верхнем Ист-Сайде, самом богатом районе Нью-Йорка. Ее замысел состоял в том, чтобы подавать этот район как отдельный городок. Но она оставалась на периферии общественного внимания. Разочарованного владельца, Артура Картера, сделавшего состояние на первоначальном слиянии капиталов на Уолл-стрит, познакомили с Грейдоном Картером (однофамилец), основателем журнала Spy, нью-йоркской копии британского сатирического издания Private Eye. Spy стал одним из журналов восьмидесятых, таких, как Manhattan, Inc., заново запущенный Vanity Fair и New York, зацикленных на “новых богатых” и на том, что представлялось поворотным моментом в жизни Нью-Йорка. Трамп был одновременно символом и анекдотическим персонажем новой эры преуспевания и успеха, прославляемых этими СМИ. Грейдон Картер стал издателем New York Observer в 1991 году и не только переориентировал еженедельник на мир больших денег, но, в сущности, сделал его главной газетой для других изданий, пишущих о медиакультуре, и для больших воротил, желавших чаще попадать в СМИ. Кажется, еще никогда не было такого самодостаточного и авторитетного издания, как New York Observer.
Дональд Трамп и другие из поколения “новых богатых” жаждали, чтобы их жизнь освещали на страницах масс-медиа – New York Post Мёрдока стал эффективным архивариусом придворной жизни новой, голодной до публичности аристократии, – а New York Observer освещал сам процесс освещения. История Трампа была историей о том, как человек жаждет оказаться в центре истории. Бесстыжий, пошловатый и нравоучительный: если ты готов пойти на риск самоуничижения, то ты завоюешь мир. Трамп объективно стал примером возросших аппетитов к успеху и славе. Трамп свято верил в то, что он понимает все про медиа – кого ты должен знать, как надо им подыгрывать, какую информацию можно выгодно продать, какую ложь ты можешь себе позволить и какую ложь они от тебя ждут. А медиа так же свято верили, что они знают все про Трампа – его амбиции, заблуждения, вранье и готовность бесконечно понижать планку, лишь бы добиться внимания к своей персоне.
Грейдон Картер вскоре использовал New York Observer в качестве трамплина для завоевания Vanity Fair, где, как он считал, удастся получить доступ к знаменитостям покруче Дональда Трампа. В 1994-м в Observer его сменил Питер Каплан, издатель с повышенной постмодернистской иронией и признаками апатии.
Трамп, по словам Каплана, сменил образ. Если раньше он был символом успеха и, как следствие, объектом шуток, то теперь, с изменением духа времени (и необходимостью рефинансирования больших долгов), он стал символом неудачи и объектом шуток. Это был сложный разворот, и не только в отношении Трампа, но и в том, как СМИ себя оценивают. Дональд Трамп стал олицетворением ненависти СМИ к самим себе: интерес к нему и его раскрутка привели к моральному осуждению тех, кто о нем рассказывал. В результате Каплан объявил, что Трамп их больше не интересует, так как любой материал о нем уже превратился в клише.
Важным аспектом каплановской New York Observer с ее признанным лидерством в медиасфере было то, что газета превратилась в главную школу по подготовке нового поколения журналистов для разных нью-йоркских изданий, и сама журналистика стала больше рефлексировать и соотносить происходящее вокруг с собой. Для каждого, кто работал в этих медиа, общение с Дональдом Трампом олицетворяло профнепригодность: не дай бог, придется о нем писать. Не писать о Дональде Трампе и, уж точно, не принимать его слова всерьез – это стало моральным кодексом.
В 2006 году, после пятнадцатилетнего пребывания Каплана на посту главного редактора, Артур Картер продал газету, которая никогда не приносила прибыли, двадцатипятилетнему Кушнеру, никому не известному наследнику недвижимости, заинтересованному в завоевании статуса и известности в Нью-Йорке. Так Каплан оказался в подчинении человека, моложе его на двадцать пять лет и, по иронии судьбы, выскочки, о котором в других обстоятельствах он бы написал материал.
Став собственником газеты, Кушнер быстро получил дивиденды: опять же по иронии судьбы, еще не до конца понятной ему самому, это позволило ему войти в социальный круг, где он познакомился с дочерью Дональда Трампа, Иванкой, на которой спустя три года женился. Вот только, к разочарованию Кушнера, газета не приносила дохода, что создавало все большее напряжение между ним и Капланом. Последний, в свою очередь, рассказывал остроумные и убийственные вещи о притязаниях и неопытности своего нового босса, и это через учеников Каплана расходилось кругами по всем медиа.
В 2009 году Каплан ушел из газеты, и Кушнер, совершив ошибку, свойственную многим нуворишам, приобретающим модное издание, решил урезать расходы, чтобы выйти в прибыль. А в скором времени он предстал перед медиасодружеством не только как человек, забравший у Питера Каплана газету, но и как тот, кто ее безжалостно разрушил своей некомпетентностью. Хуже того, когда в 2013 году Каплан в пятьдесят девять лет умер от рака, журналисты заговорили о том, что его убил Кушнер.
Медиа выбирают персональные объекты для ударов. А дальше – серия кровопусканий. Медиа как коллективный разум решают, кто поднимется, а кто упадет, кто выживет, а кто загнется. Если ты протянул долго, то в глазах медиа твоя судьба, подобно судьбе деспота банановой республики, незавидна – этот закон не удалось преодолеть Хиллари Клинтон. Последнее слово всегда остается за медиа.
Трампа, задолго до вступления в президентскую гонку, и его зятя и подельника Кушнера клеймили не только за бесчестное поведение, но также за изощренные издевательства, насмешки, презрение и троллинг. Эта парочка – пустое место. Медиа разнесет их в пух и прах. О чем тут говорить!
Трамп, сделав хитрый ход, подобрал свою подмоченную репутацию и перенес из сверхкритично настроенного Нью-Йорка в более свободный от оценочных суждений Голливуд, став там звездой собственного реалити-шоу “Ученик” и отстаивая теорию, которая хорошо ему послужит во время президентской гонки: в такой огромной стране нет сильнее аргумента, чем звездность. Быть знаменитым значит быть любимым – или, по меньшей мере, обхаживаемым.
Сказочная, непостижимая судьба, когда семья Трампа, несмотря на нелюбовь медиа и всего, что они про нее знали, понимали и говорили, вдруг поднялась до уровня не только высшей значимости, но и почти бессмертия, породила запредельный кошмар и анекдоты вселенского масштаба. Столкнувшись с такой бучей, Трамп и его зять объединились, отдавая себе отчет, но до конца не понимая, почему они превратились в объекты насмешек, а теперь еще и в повод для всеобщего возмущения и ярости.
* * *
Тот факт, что у Трампа и его зятя было много общего, еще не значит, что они играли на одном поле. Кушнер, при всей близости к президенту, оставался лишь кем-то из его окружения и контролировал своего тестя не в большей степени, чем те, кто сейчас предпринимал все усилия, чтобы контролировать Трампа.
Это не позволяло Кушнеру самоутвердиться, вот почему он вышел за пределы семейной роли и согласился на высокую должность в Белом доме: чтобы обуздывать своего тестя и даже – вот уж испытание для неопытного молодого человека – помочь ему обрести авторитет.
