Жюльетта Бенцони

Проделки королев. Роман о замках

От автора

Первые части своего романа о замках[1] я начала с описания событий, связанных с Елисейским дворцом, немного сумасшедшим и имеющим отношение к главам Франции, – сооружением, стоящим на правом берегу Сены. А теперь, мне кажется, пришла пора рассказать о дворце, расположившемся на левом берегу Сены, тоже немного сумасшедшем и имеющем отношение к тем, кто в основном не согласен с обитателями Елисейского дворца.

Люксембургский дворец (Le Luxembourg)

Слегка безумные дамы и не слишком разумные господа!

Готовы для нежной любви. Сатирическая песня XVIII века

Через два года после того, как нож Равальяка[2] избавил Марию Медичи от супруга, которого она никогда не любила и не считала себе ровней (регентше Франции при старшем сыне, несовершеннолетнем короле Людовике XIII), она окончательно поняла, что Лувр ей не просто не нравится – он ей ненавистен. Окружавшие комплекс зданий канавы весь год источали отвратительный запах, несмотря на огромные суммы, потраченные Марией Медичи с целью превратить Лувр в жилище, достойное короля, подобное дворцам с берегов Арно. Лувр был очень богат… поэтому она и «вышла за него замуж». Она не могла простить старому дворцу Капетингов неприятного впечатления от первой встречи с ним. В день ее «радостного прибытия» в Париж за массивными дверьми Лувра ее ждала неприглядная картина: грязные полотна известных живописцев, облупившиеся стены, протершиеся до основания ковры и мебель, пригодная разве что для каморки старьевщиков.

Все это безобразие шокировало ее впечатлительную натуру. Мария Медичи была близка к тому, чтобы принять происходившее за нелепую шутку ее новоиспеченного супруга – подвижного коротышки, веселого, но грубого и пропахшего чесноком. Она выскочила замуж в Лионе всего за несколько дней до прибытия в Париж. Супруг не встретил ее: в одиночестве и отчаянии она пробегала по угрюмым залам, стены которых цвели плесенью и отдавали гнилью. Генрих IV предпочел общество Генриетты д’Антранг, маркизы де Вернёй, которая не лишила себя удовольствия отравить супружескую жизнь флорентийке, прежде чем сблизиться с ней. Опять же не без корысти, но лишь тогда, когда назрела необходимость избавиться от властного любовника.

Итак, став вдовой, Мария Медичи решила найти себе новое жилище, которое бы точно соответствовало ее вкусу. Она выбрала левый берег Сены и живописный квартал, состоящий из садов и больших особняков, простиравшихся на склонах горы Святой Женевьевы. Там находился красивый особняк герцога Люксембургского, построенный веком раньше для Арле де Санси – ныне это Малый Люксембургский дворец. Королева-мать купила особняк, и поначалу он стал прибежищем ее детям – она перевозила их туда, когда они болели. Но очень скоро выяснилось, что здание слишком мало. Кроме того, дети быстро росли. Через два года Людовик XIII должен был достичь совершеннолетия и жениться на инфанте Анне – той самой, которая вошла в историю под именем Анны Австрийской. Тогда Мария Медичи не сможет распоряжаться в Лувре, она должна была придумать какой-то достойный выход из ситуации. И она приняла стратегически верное решение построить новый дворец – копию дворца Питти во Флоренции, где прошло ее детство.

Конечно, можно было закончить постройку дворца Тюильри, начатого ее тетушкой Екатериной Медичи, но Мария хотела иметь жилище, которое принадлежало бы только ей. Подумав, что хорошо было бы пригласить архитектора из Флоренции, она все же поручила строительство Соломону де Броссу, который едва ли был вдохновлен образцом Питти.

Было снесено несколько домов и часть Малого Люксембургского дворца. 2 апреля 1615 года Мария Медичи собственноручно заложила первый камень фундамента и три золотые медальона в основание нового дворца. Для полного завершения строительства понадобилось пятнадцать лет, но с 1625 года королева-мать уже поселилась на втором этаже западного крыла дворца, названного дворцом Медичи. Названного королевой, ибо парижане прозвали его Люксембургским дворцом.

Здесь, в комнате Марии Медичи, 16 ноября 1630 года разыгралась бурлескная комедия, которая осталась в истории под названием «День одураченных» и из которой Ришельё, к тому времени уже считавший себя потерянным, сосланным и побежденным толстой и злой королевой, вышел еще более сильным, чем прежде.

Шестью годами позже, по милости своего младшего сына Гастона Орлеанского втянутая в заговор против короля, Мария Медичи оставила свой прекрасный новый дворец, чтобы уже никогда больше в него не возвращаться. Сосланная в Блуа, она умудрилась оттуда бежать и вскоре (в 1642 году) умерла в Кёльне.

Знаменитый «Грязный поэт» Клод Ле Пти посвятил несколько строф брошенному дворцу:

Когда я смотрю на чудесное здание,

Что над самим Лувром, похоже, смеялось,

Себе говорю я: «Возможно ли это,

Чтоб та, кто его возвеличила,

От голода в Кёльне далеком скончалась?

Через год после смерти королевы-матери не осталось больше никого из главных действующих лиц «Дня одураченных». Людовик XIII и Ришельё отправились в мир иной практически одновременно (с разницей всего в несколько недель). Люксембургский дворец перешел к Гастону Орлеанскому, вечному заговорщику, не сделавшему там ничего, а потом – к его вдове, Маргарите Лотарингской, которая прожила там еще двенадцать лет до самой своей смерти.

И кому же потом достался огромный псевдоитальянский дворец? Старшей дочери Гастона, мадемуазель де Монпансье, прозванной Большой Мадемуазель за ее подвиги в годы Фронды, когда она заставила пушки Бастилии стрелять по своему кузену Людовику XIV. Мадемуазель, которая к тому времени уже занимала большую часть замка, была, без сомнения, богатейшей женщиной во Франции: владения Домб и Рош-сюр-Йонн, герцогства Монпансье, Шательеро и Сен-Фаржо «вместе с многочисленными прекрасными землями, носящими титулы маркизатов, графств, виконтств и баронств, плюс кое-какие королевские ренты, а также частные ренты – все это составляло триста тридцать тысяч ливров ежегодной ренты». Но она была еще и совершенно безумной особой! Судите сами!.. Разве не ей в тридцать шесть лет пришла в голову идея выйти замуж за младшего отпрыска семейства Перигор, Антуана Номпар де Комона, маркиза де Лозена, который был на семь лет моложе ее, менее знатен и даже не особенно красив? Маленького роста, с красным носом и редкой шевелюрой, этот самый Лозен не был привлекательным мужчиной… Но он обладал дьявольским умом и рыцарской храбростью, и все женщины были от него без ума. Он уже давно перестал вести счет своим любовным победам. В ловких руках этого молодого проказника бедняга Мадемуазель растаяла, словно воск.

В 1670 году Лозен был на волосок от заветной цели – жениться на богатейшей наследнице Франции. Но в последний момент Людовик XIV отозвал свое согласие на брак, и Лозен, ничего не понимая и совершая одну за другой непростительные глупости, был вынужден присоединиться к обществу суперинтенданта Фуке в донжоне Пиньероль, что в Пьемонте. Там он оставался в заключении десять лет, причем почти все это время его местопребывание держалось в тайне.

Что же касается Мадемуазель, то арест ее «рыцаря» означал для нее конец мечтам о счастье. Ее сердце было разбито! Она плакала, умоляла монарха на коленях. Ничего не помогло, несмотря на благожелательность короля по отношению к ней. Оставшись одна в своем роскошном Люксембургском дворце, она принялась ждать, надеяться, изыскивать разные пути к освобождению того, кого никак не могла забыть. Наконец в 1680 году ей это удалось… Но как? Мадемуазель нашла способ умаслить короля: она пообещала по завещанию оставить свое владение Домб и графство д’Э (d’Eu) молодому герцогу Мэнскому, незаконнорожденному сыну Людовика XIV и мадам де Монтеспан.

В марте 1682 года Мадемуазель и Лозен встретились вновь. Ему было сорок девять лет, ей – пятьдесят пять. Он продолжал твердить о женитьбе, и она не мечтала ни о чем другом. Их свадьба состоялась, и с тех пор жизнь Мадемуазель стала настоящим адом! Люксембургский дворец и замок д’Э стали свидетелями ужасных сцен. Лозен быстро освоился, расправил плечи и начал вести себя как полноправный хозяин – причем хозяин чрезвычайно грубый. Он изменял своей жене с кем попало, но требовал, чтобы с ним обращались как с принцем. Мадемуазель превратилась в рабу его прихотей. Если же за непозволительное поведение ему порой и доставалось, то и он, понятное дело, не оставался в долгу. Через два года подобного сосуществования произошел официальный разрыв. Люксембургский дворец обрел прежний мир и покой. Мадемуазель жила там вплоть до смерти 23 марта 1693 года. В свой последний час на смертном одре она отказалась принять Лозена, который, возможно, хотел покаяться… и объявил по ней траур.

После краткого пребывания во владении герцогини де Гиз, сводной сестры Мадемуазель, дворец вернулся к Людовику XIV, который и подарил его Месье, своему брату герцогу Филиппу Орлеанскому. У того был сын, тоже Филипп, рожденный от союза с принцессой Палатинской. После смерти старого короля он-то и стал регентом.

Придя к власти, Филипп уступил настоятельным просьбам своей старшей дочери, Марии-Луизы-Элизабет, вдовы герцога де Берри, которой было тогда всего двадцать лет. Юная и восхитительная герцогиня пожелала жить в Люксембургском дворце. Она хотела иметь все самое лучшее, чтобы все остальные поняли, кто настоящая королева. И поскольку она всецело властвовала над ослепленным отцом, ей не составило особого труда добиться своего и в этом случае.

Регент был хорошо образован, воспитан, был тонким дипломатом и добрым человеком, и из него, без сомнения, вышел бы отличный король Франции. Но, презираемый с детства и пришедший к власти исключительно благодаря стечению обстоятельств, он не верил в себя. Филипп быстро пристрастился к вину и увлекся женщинами, ища в них утешения. К сожалению, дочь разделяла его вкусы, и Люксембургскому дворцу привелось пережить сцены, каких не видывал даже Елисейский дворец в те времена, когда он превратился в обитель порока.

Как и ее отец, мадам де Берри обожала праздники, но праздники особого рода: достаточно, как минимум, сказать, что дворцовый этикет она не признавала. Еще она любила красивых молодых людей. Для остроты ощущений ей было вполне достаточно юношей ее собственной охраны и самых прекрасных дворян отца. Она «потребляла» их в огромных количествах. Скажем сразу: отец и дочь стали товарищами по дебошам. Пили они не закусывая, ели – без ограничений! Их «невинные забавы» не отличались скромностью, а еще они обожали сеансы черной магии по книгам Аретина, которые обычно комментировал один из дворян.

Натанцевавшись всласть, они наконец гасили свечи. Спрашивается – зачем? Яркий свет нисколько не смущал дам: они присутствовали на ужине или в простейших нарядах, или же едва завернувшись в тонкий муслин, который не скрывал аппетитных форм белых холеных тел.

Потакая своим вредным привычкам, герцогиня де Берри, обладавшая отличным аппетитом, стремительно толстела и поправилась до такой степени, что в народе ее прозвали Толстощекой Принцессой. Она страдала несварением желудка и множеством других недугов, но это не остановило ее в обжорстве. Поговаривали даже, что чем хуже она себя чувствовала, тем больше предавалась чревоугодию. И вот в Люксембургском дворце уже жила не прекрасная женщина, а «безобразная толстуха», полностью погрузившаяся в душераздирающие кошмары, что и привело ее к трагическому концу. 21 июля 1719 года герцогиня де Берри умерла, когда ей было всего двадцать четыре года от роду.

Народ сочинил про нее песню:

Прожечь могла надменным взглядом

И, презирая этикет, носила шаровары.

Ей титулы ласкали слух,

Но с таким огромным задом

Она была знатнейшей из французских потаскух.

О, Мессалина дю Берри,

Очами, полными огня, в плен тяжкий забери.

Смерть заставила умолкнуть шутки и песни, спокойствие вновь вернулось в Люксембургский дворец, и глубокая печаль овладела регентом.

Новую эру в старинном дворце Марии Медичи, эру владычества мужчин (да не просто мужчин, а серьезных политиков), открыл младший брат Людовика XVI, граф Прованский, который в 1775 году добился от короля, чтобы тот отдал ему во владение Люксембургский дворец.

Король был недавно коронован в Реймсе, и хотя уже пять лет был женат на ослепительной Марии-Антуанетте, но ребенка у них еще не было. Дело в том, что Людовик XVI страдал «деликатными интимными проблемами». Так что пока его прямым наследником был Месье, то есть граф Прованский. А молодой граф стремился занять место короля как можно скорее. И, конечно же, он предпринимал для этого все необходимые усилия.

Заговоры и тайные интриги плелись быстрее паутины в углах замка. Особенно интенсивно это проявилось, как только Месье осознал, что между ним и столь вожделенной короной Франции нет никого, кроме старшего брата. Однако пока в 1775 году граф Прованский довольствовался созерцанием чужих коронаций, и единственное, что он предпринял, это переезд в Люксембургский дворец. Там граф обосновался с независимым видом будущего наследника.

Конечно же, начало положено – есть жилище, достойное величия короля… Люксембургский дворец, пристанище целой династии коронованных женщин, показался графу вполне подходящим для его будущей роли. Увы, старый дворец хотя и сохранил свой прежний блеск, но сильно сдал от одиночества. Времена блистательных женщин закончились там в 1742 году, тридцатью тремя годами раньше, со смертью королевы Луизы Испанской, вдовы Филиппа V, урожденной принцессы из рода герцогов Орлеанских, которая жила там со времени своего вдовства. А затем – тридцать три года – никого.

Итак, Месье получил роскошную резиденцию, соответствовавшую его амбициям. Но дворец требовал ремонта, который мог бы вернуть ему подлинно королевский вид. Сумма, необходимая для этого, оказалась астрономической, и король, уже имевший жену, которая обходилась ему недешево, не обнаружил ни малейшего желания (равно как и средств) оплачивать пожелания брата, к которому к тому же он не питал особой привязанности. И не без оснований.

Тогда Месье решил сам заняться поиском денег и превратился в строительного подрядчика. Слава богу, владение было обширно, а сады – огромны. Месье отторгнул от него часть с западной стороны – около 13 400 туазов[3] – и продал. Так он получил сумму, необходимую для оплаты работ во дворце. Этих денег хватило даже на постройку восхитительного особняка на улице Мадам, предназначенного для его фаворитки графини де Бальби.

Но не ему довелось воспользоваться результатами этих трудов. Работы велись с таким размахом, что они не были закончены к тому моменту, когда разразилась революция. В ожидании дальнейших событий принц крови поселился на втором этаже Малого Люксембургского дворца – там, где нынешние французские сенаторы оборудовали себе ресторан.

Но надолго он там не задержался, и, едва события начали принимать угрожающий характер, он бросил это жилище, встав на опасный путь эмигранта.

В ночь на 20 июня 1791 года, когда Людовик XVI, Мария-Антуанетта и их дети убегали из Тюильри в желтой дорожной карете, стараясь остаться незамеченными, Месье покинул Люксембургский дворец вместе со своим другом д’Аваре. Мадам (если ее можно так назвать, ибо речь шла о доброй, но некрасивой усатой савойке, которая, однако, прекрасно готовила) отправилась в путь в другой карете в обществе мадам де Гурбийон, своей фаворитки. Жребий был брошен. Королевскую семью задержали в Варенне, но граф беспрепятственно достиг Брюсселя. Люксембургский дворец он увидит через много-много лет, когда ему суждено будет стать королем Людовиком XVIII.

Во время его отсутствия судьба дворца была весьма странной. В 1793 году у Конвента, который к тому времени успел заполнить все известные парижские тюрьмы, обнаружилась острая нехватка тюремных помещений. А так как огромное здание Люксембургского дворца пустовало, им решили воспользоваться. И вот дворец переименовали в «Национальный дом безопасности» и превратили в тюрьму.

Сначала там хотели поместить Людовика XVI после разграбления Тюильри, но Парижская коммуна воспротивилась: прежде всего, в этом дворце было слишком уж много королевского, и к тому же его было неудобно охранять. На инаугурацию в «Национальный дом безопасности» 2 июня 1793 года были приведены двадцать два депутата-жирондиста. С первыми представителями французской нации, посаженными тут за решетку, еще обращались с некоторым уважением. Вскоре к ним присоединились оказавшиеся во Франции англичане, а потом – все те, кого уже некуда было деть. Цифры поражают. В течение года число заключенных выросло с 22 до 818. Среди несчастных оказались и носители величайших имен Франции: все семейство де Ноай (старый маршал, его жена, их дочь герцогиня Айенская и их внучка), а также герцог де Леви, президент Николаи, граф де Мирепуа и многие другие. Вскоре те, кто посылал их на эшафот, тоже оказались здесь: Дантон, Эбер, Камиль Демулен, Фабр д’Эглантин (который, однако, уже не распевал сочиненную им песенку «Идет дождь, моя пастушка»), Эро де Сешелль.

После 9 термидора наступили перемены, и какие! Еще больше заключенных! Художники. В частности, Давид, который нашел тут достаточно места, чтобы работать над гигантским «Похищением сабинянок»[4]. Но всему свое время: и вот уже к власти пришла Директория…

Вначале здесь обустроили Зал Заседаний, потом – комнаты для одного из руководителей Директории, Барраса. Остальные четверо заняли Малый Люксембургский дворец, и так продолжалось до того момента, как Бонапарт привел всех к единому знаменателю: сначала разместил во дворце Сенат (после договора в Кампо-Формио), а затем переехал туда самолично.

Именно здесь – поселившись во дворце 11 ноября 1799 года – однажды вечером он принял человека, который причинял Франции наибольшее беспокойство. Это был глава шуанов[5] Жорж Кадудаль.

Бонапарт послал в Бретань генерала Эдувилля, пытаясь договориться с человеком, который, как назло, был самым неподкупным человеком своего времени. На его стороне была мощь, и Бонапарту было необходимо заручиться этой силой, ее лояльностью.

Можно себе представить эту сцену. Первый Консул предстал пред одновременно гневным и восхищенным взглядом бретонца, блондина с бычьей шеей, энергичного и дородного человека, с которым уже столько лет воевали армии Республики. Переговоры были загублены на корню, ибо в то же утро Кадудаль узнал о засаде, в которой погиб другой шуан, маркиз де Фротте, расстрелянный солдатами Консула. И Кадудаль не верил в то, что этот корсиканец, бледный вояка с длинными черными волосами и сверкающими глазами, действительно стремится к миру.

Да и о каком мире могла идти речь? Бонапарт твердил, что время междоусобных войн прошло и французы должны объединиться, чтобы вернуть своей Родине былую славу великой державы и былую военную мощь. Но именно такая Франция шуанов и не устраивала. Для Кадудаля истинной Францией была страна законного короля, страна жившего в изгнании Людовика XVIII. Для Бонапарта, который грезил о золотых лаврах императорской короны, Франция – это он сам… То есть это был диалог двух глухих, однако таких глухих, каждый из которых был способен слышать музыку славы. Объединившись, они стали бы непобедимыми. Но разные представления о собственной стране навсегда разделили их…

Положившись на данное ему слово, глава шуанов покинул Париж, чтобы спокойно добраться до Англии. Посетив Францию еще раз, в 1803 году, для участия в заговоре Пишегрю и Моро, живым на чужбину он уже не вернулся. Арестованный в Париже инспектором Бюффе, Жорж Кадудаль взошел на эшафот, выстроенный, как то бывало в королевские времена, на Гревской площади. Произошло это 24 июня 1804 года, в то время как его собеседник из Люксембургского дворца стал императором. Потом будут говорить, что восшествие на престол Наполеона I не ознаменовалось реками крови. И это после убийства герцога Энгиенского, Кадудаля… и одиннадцати его соратников. Со времен якобинского террора французские эшафоты не видели столько крови.

Люксембургский дворец принадлежал Сенату во все время империи, но Бурбоны, вернувшись к власти, предпочли сделать его Палатой пэров. Работа Палаты была открыта процессом по делу маршала Нея, принца Москворецкого. В зале суда можно было увидеть его бывших товарищей по оружию, вынужденных голосовать за смертную казнь, чтобы сохранить свои земли и состояния. Когда королем стал Луи-Филипп, здесь судили министров Карла X, а потом – принца Луи-Наполеона, который высадился, чтобы поднять страну на восстание в 1840 году. Это предприятие закончилось заключением в Гаме.

Другой громкий процесс конца правления короля-буржуа: процесс герцога де Пралена, обвиненного в убийстве жены, которую он наградил тридцатью ударами кинжала ради красивых глаз гувернантки. Дабы избежать позора и прогулки на эшафот, герцог отравился в тюрьму Люксембургского дворца. Но и теперь иные утверждают, что все судебное дело было подстроено, и герцог прожил свою жизнь кающимся отшельником в полудиких лесах Котантена.

Когда же наконец принц Луи-Наполеон был коронован как император Наполеон III, Палата пэров вновь стала Сенатом, каковым остается и до сих пор.

Часы работы

Одна суббота в месяц с 10.30 до 14.30

Авож (Avauges)

Жюли де Леспинас

Какое жестокое предназначение!.. Маркиз де Мора

Однажды в Лионе, в доме на площади Таможни, принадлежащем господину Базильяку, хирургу конного отряда городской стражи, неизвестная дама тайно произвела на свет маленькую девочку. На следующий день ребенка принесли в церковь Сент-Поль: «10 ноября 1732 года была крещена Жюли-Жанна-Элеонора де Леспинас, рожденная вчера, законная дочь Клода Леспинаса, лионского буржуа, и госпожи Жюли Наварр, его супруги. Крестным отцом является господин Луи Базильяк, присяжный-хирург из Лиона, крестной матерью – госпожа Жюли Лешо, представленная госпожой Мадлен Ганиве, супругой вышеуказанного господина Базильяка. Отец не оставил своей росписи, так как отсутствовал в момент крещения. К крестным дополняются также еще два свидетеля…»

Кроме имен крестного отца и крестной матери, все остальные лица, фигурировавшие в этом документе – вымышленные. Лионского буржуа и его жены никогда не существовало, а матерью ребенка на самом деле была Жюли-Клод, графиня д’Альбон, проживавшая в старинном замке Авож, что на дороге между Лионом и Тараром. Что же касается отца, то им был не кто иной, как граф Гаспар де Виши, которого связывал с красавицей д’Альбон весьма нежный роман…

Упомянутая дама унаследовала от своей матери очаровательное имя принцессы д’Ивето, отсылающее нас скорее к дешевой оперетте, чем к древнему знатному роду, к которому она на самом деле принадлежала. Семейство д’Альбон с XII века исправно поставляло губернаторов в Дофинэ, среди которых наиболее известными стали маршал де Сент-Андре, один из героев Религиозных войн[6].

В шестнадцать лет Жюли-Клод Илер д’Альбон вышла замуж за своего кузена, Клода д’Альбона, соединив таким образом две семейные ветви: графов де Сен-Марсель и маркизов де Сен-Форжё, что обеспечило им солидное состояние.

Первые годы их супружества можно было назвать если не счастливыми, то хотя бы свободными от каких бы то ни было семейных драм. У них родилось четверо детей, из которых выжили только двое: дочь Камилла-Диана и сын Камиль-Аликс, который и стал продолжателем рода. Но странная закономерность: именно с появлением на свет этого мальчика на замок Авож начали обрушиваться несчастья.

Никому не известно точно, что именно произошло, ибо семья держала в тайне всю эту историю. Известно лишь, что все самое плохое исходило со стороны мужа, который совершил ряд непростительных ошибок, очень серьезных и роковых. Неудивительно, что воспитание детей было поручено матери, а сам граф не имел права высказать по этому поводу ни малейшего протеста. Он оставил Авож и обосновался в Роанне, где пребывал «в тени и уединении, всеми забытый и молчаливый, казалось, не принимая никакого участия в жизни своей семьи».

Жюли-Клод, напротив, обосновалась в Авоже и в тридцать лет все еще была молодой, красивой, богатой и свободной женщиной. Гаспар де Виши не замедлил заполнить пустоту в ее разбитом сердце, жаждущем нежности и ласки, и малышка Жюли стала плодом их любви. Имя Леспинас, данное ей при рождении, являлось названием одной из земель семейства д’Альбон.

В противоположность тому, что часто происходило в те времена, Жюли-Клод не бросила свою дочь на пороге монастыря или в приюте. Она забрала ее в Авож, где девочку стали воспитывать под ее присмотром.

А теперь – несколько слов о самом замке. Авож со своими башнями, крепостными валами и рвами представлял собой средневековую крепость, которую «подновили» лишь в XIX веке. Красивейший замок Людовика XV, расположенный рядом, будет построен лишь через несколько лет после прибытия в Авож маленькой Жюли. Ребенку понравилось в этом строгом доме, суровость которого смягчалась великолепным расположением в дивной долине реки Ля-Тюрдин. А на горизонте там простиралась восхитительная панорама Форезских гор.

В этом месте Жюли провела счастливые годы своего детства. Товарищем ее игр был юный Камиль д’Альбон, к которому она всегда испытывала чувство нежной дружбы. Диана, старшая дочь Жюли-Клод, была намного старше. Девушка была в том возрасте, когда уже следовало думать об устройстве ее личной жизни. 1739 год стал переломным для Жюли и ее матери. Сначала Камиль уехал в армию, служить в которой для человека его ранга было делом обязательным. Затем последовала свадьба Дианы. Вы спросите, за кого же вышла замуж Диана 18 ноября 1739 года на роскошной церемонии, проведенной под сводами замка Авож? За Гаспара де Виши, любовника ее матери и отца Жюли де Леспинас! Виши удалось очаровать юную Диану, и свадьба состоялась, несмотря на слезы мадам д’Альбон, которая теперь была вынуждена остаться одна в огромном замке с малышкой Жюли на руках.

Она была одинока и весьма обеспокоена состоянием своего здоровья, которое к тому времени оставляло желать лучшего. И что станет с Жюли, если ее заботливая мать умрет? Она даже не могла перевести ее в разряд законных из-за шума, который поднял Гаспар де Виши, обеспокоенный судьбой части наследства своей жены. И что тогда? Монастырь? Но Жюли, какой бы юной она ни была, разумно отказалась от пострига. В ней было слишком много жизни, любви и свободы, чтобы согласиться на добровольное заточение в монастыре. Все, что могла ей дать ее мать, которая в то время была особенно нежной со своей дочерью, – это назначить ей скромную ренту. Кроме того, она вручила ей ключ от маленького бюро, в котором хранилась некоторая сумма, предназначенная для ее собственных нужд. Но гордая и великодушная Жюли, когда пробил последний час Жюли-Клод, передала этот ключ своему брату Камилю.

Смерть наступила 6 апреля 1748 года. Жюли тогда было почти шестнадцать лет. Ее горе было безмерным и безутешным и не могло не тронуть ее сводных брата и сестру. Настолько, что Диана предложила ей переехать в замок Шампрон, что на границе Маконне и Лионне. Говорят, что Жюли «с большой радостью приняла это предложение», но могла ли она действительно ликовать в час, когда навсегда покидала милый сердцу дом ее детства? К тому же в Шампроне Жюли была счастлива не долго…

Супруги Виши сразу же заметили ее культуру, образованность и обаяние, которые наверняка в перспективе должны были привлечь к ней знатных покровителей. Но господа Виши решили, что из талантов Жюли можно извлечь собственную выгоду. Они сделали из Жюли учительницу для своих детей, причем нещадно эксплуатировали ее, не выплачивая жалованье. В одночасье жизнь девушки стала настолько невыносимой, что Жюли была вынуждена вспомнить совет покойной матери и задумалась: а не уйти ли ей в монастырь? Она даже написала письмо Камилю д’Альбону, в котором просила его сделать за нее религиозный взнос, но тут в один миг все изменилось. И лишь потому, что в парк замка Шампрон в один прекрасный день въехала покрытая пылью карета… В этой карете ехала маркиза дю Деффан[7], младшая сестра Гаспара де Виши.

Каждый знает, что среди светлых умов XVIII столетия едва ли найдется более знаменитое имя, чем имя мадам дю Деффан, подруги Вальполя и Шуазелей. Ей не было равных! Женщине, разумные слова которой повторяли повсюду, а сочинения были нарасхват. Той самой, которая лучше всех умела собрать вокруг своего глубокого кресла весь просвещенный Париж. Кстати, именно у нее Вольтер встретился с мадам дю Шатле.

Что же касается любовников, то их мадам дю Деффан имела предостаточно: от регента до президента Эно, с которым они составляли нечто вроде старой свободной четы, связанной исключительно чувством глубокой нежности и игрой ума.

Милая Жюли понравилась маркизе с первого взгляда, более того – девушка, обладавшая острым и гибким умом, помимо других завидных качеств и добродетелей, заинтересовала ее. А так как зрение мадам стремительно ослабевало, она нуждалась в том, чтобы у нее появилась лектриса. Таким образом, она решила присмотреться к Жюли пристальней. Подолгу беседуя с девушкой, а покинув Шампрон, неоднократно посылая ей письма, она решилась пригласить ее к себе. Жюли долго не могла решиться на переезд в Париж, боясь оказаться там не на своем месте. Но жизнь, которую она вела у Виши, была столь малопривлекательной, что она все же решилась… уехать в Лион, где собиралась некоторое время пожить в монастыре. Мадам дю Деффан приезжала туда, чтобы образумить ее и убедить остаться жить с ней, несмотря на мощное сопротивление Виши, которые стали опасаться появления дополнительного наследника. И вот, во второй половине апреля 1754 года, лионский дилижанс доставил в Париж двадцатидвухлетнюю девушку, «одетую немного провинциально, чуть взволнованную и робкую…». Так Жюли оказалась в доме мадам дю Деффан, которая на самом деле приходилась ей родной тетушкой, ведь она была родной сестрой ее отца.

За несколько месяцев Жюли преобразилась совершенно! С первого дня их совместного проживания маркиза находила удовольствие в том, чтобы делать из своей лектрисы настоящую парижанку и развивать ее артистические и литературные таланты. Мадам дю Деффан посещал весь цвет тогдашней интеллигенции: Дидро, д’Аламбер, который с первого же взгляда и навсегда был очарован обаянием Жюли, президент Эно, мадам-маршальша де Люксембург и многие другие. Все интересовались Жюли, ценили возможность побеседовать с ней… и у гостей вошло в привычку видеться с ней тайком, так как слепота госпожи дю Деффан порой делала общение с ней достаточно трудным. На какое-то время все собирались в комнате Жюли, а уже потом шли в салон…

Тайные посиделки продолжались до тех пор, пока однажды в апреле 1764 года мадам дю Деффан, случайно зайдя к своей племяннице, не попала на них. Охваченная гневом, она выгнала Жюли из особняка, не желая выслушать ни малейших объяснений. Молодая женщина в одночасье оказалась на улице!

Правда, ненадолго. Дело в том, что ей удалось обзавестись таким количеством друзей, что ее судьбой готовы были активно заняться очень многие. Мадам-маршальша де Люксембург обставила для нее квартиру на улице Сан-Доминик, что в двух шагах от дома мадам дю Деффан. Мадам Жоффрен назначила ей пенсию, а д’Аламбер стал ее наставником. Именно он заботился о ней и выхаживал, когда она заболела оспой – болезнью, которая, к сожалению, оставила свои следы. В свою очередь, Жюли стала сиделкой, когда несчастье постигло ее друга. Более того, она перевезла его к себе, в две небольшие комнатки на верхнем этаже, которыми она владела, чтобы он смог чувствовать тепло домашнего очага. Но, несмотря на то, что думал весь Париж, они не были любовниками, ибо сердце мадемуазель де Леспинас было занято совсем другим человеком.

Ее избранником оказался один испанский гранд, молодой маркиз де Мора, сын посла Фуэнтеса. Он был намного моложе Жюли, и в течение шести лет влюбленные предавались горячей страсти, которая, впрочем, не препятствовала частым отъездам молодого человека в Испанию. Во время этих поездок он не оставлял надежду убедить свою семью дать ему согласие на брак с Жюли. Обманутые надежды: высокородное семейство Фуэнтес-Пиньятелли и слушать не желало о его женитьбе на незаконнорожденной, будь она даже самой умной и добродетельной женщиной во всей Европе и королевой энциклопедистов. Впрочем, Жюли, хоть и любила маркиза, не стремилась к замужеству:

– Природа проложила между нами пропасть. И было бы ни хорошо, ни мудро идти против нее.

Но Мора ничего не хотел слушать и губил себя в постоянных поездках. В конце концов его здоровье, подорванное острыми приступами геморроя, рухнуло… начались кровопускания. Например, однажды, перед очередной поездкой в Испанию, его подвергли кровопусканию девять раз подряд.

В Испании в разлуке он испытал океан страданий, чувствуя, как жизнь покидает его. В конце концов, он захотел возвратиться к Жюли и отправился в дорогу, написав ей последнюю душераздирающую записку: «Я хотел бы Вас увидеть, но нужно умереть. Какое жестокое предназначение! Но Вы так любили меня, и Вы все еще заставляете меня испытывать самое нежное чувство. Я умираю ради Вас…» И он действительно умер 27 мая 1774 года…

В тот же день в небольшом салоне при ложе в Опере Жюли стала любовницей графа де Гибера, которого она встретила за шесть месяцев до того в Безонсе, в прекрасном доме финансиста Ватле, и в которого она сразу же без памяти влюбилась, променяв старую любовь на бесхитростную, почти братскую нежность.

Франсуа де Гибер был молодым военным двадцати девяти лет, писательский талант которого восхвалял свет. После выхода в свет «Основ военной тактики», книги, про которую в Париже все говорили, что она гениальна…

Новость о смерти де Мора поразила Жюли как удар молнии, заставив ее одновременно испытать боль и угрызения совести. Первое, что пришло ей в голову, – она убила мужчину, который ее любил, и ничто теперь не сможет избавить ее от этой ужасной мысли и чувства вины. Проведя несколько ночей без сна и несколько дней в рыданиях, она даже пыталась отравиться. И хотя д’Аламбер ее спас, сожаления остались.

– Я чувствую, что рядом со мной не было человека добродетельного и чувственного. Знаю также, что мне не хватало чистоты и добродетели; одним словом, мне недоставало самой себя, ибо я потеряла уважение к самой себе. Судите сами, имею ли я право претендовать на ваше уважение, – откровенно сказала она Гиберу.

Но, возможно, Жюли не так сильно страдала бы из-за кончины де Мора, если бы любовь Гибера была похожа на любовь молодого испанца: взволнованный столь бурным проявлением чувств женщины, которая была намного старше его, этот красавец-полковник посчитал чрезмерными сожаления, адресованные кому-то другому… и быстро нашел себе утешение на стороне. Бедная Жюли испытала тогда невероятные муки.

– У меня душа разрывается! – писала она в отчаянии.

Но вернуться назад невозможно: судьба толкнула Гибера к свадьбе с Луизой де Курселль, семнадцатилетней девушкой, богатой и веселой. Бедная Жюли! Заточенная у себя дома под неусыпным оком удрученного д’Аламбера, она вынуждена была проживать безрадостные дни, отказываясь принимать пищу, выходить из дома, живя мыслями о мужчине, который ускользал от нее и которому она написала самое прекрасное любовное письмо:

«Каждое мгновение моей жизни, друг мой, я страдаю, люблю Вас и жду Вас…»

В подобных условиях здоровье Жюли, никогда не отличающееся особой крепостью, окончательно ослабело. Но ей было все равно: не имея больше желания жить, отныне она не вставала из постели. Взволнованный Гибер писал ей слезные письма:

«Живите, живите! Я не достоин того, чтобы быть причиной Ваших страданий…»

Чтобы хоть как-то ей помочь, он часто приходил навестить ее, но к ее нервным приступам, которые мог облегчить только опиум, добавилось еще и полное истощение организма. Одна из самых сильных конвульсий полностью исказила черты лица бедной женщины, искривила ей рот. И тогда, не желая, чтобы он видел ее в таком состоянии, она указала на дверь человеку, которого так любила.

Во вторник 21 мая 1776 года Жюли де Леспинас умерла на руках у своего друга д’Аламбера, предварительно написав свое последнее любовное письмо:

«Друг мой, я люблю Вас. Теперь лишь успокоительное притупляет боль…»

В два часа ночи сердце этой чудесной женщины навсегда остановилось…

Что же касается замка Авож, то он был реконструирован, украшен и до сих пор принадлежит семейству д’Альбон. Но для посещений, к сожалению, закрыт.

Ане (Anet)

Жилище Дианы

Все, к чему вам доводится прикоснуться, Богиня, становится прекрасным… Феокрит

В наши дни от чудесного замка, построенного по воле Дианы де Пуатье, госпожи де Брезе, правительницы Нормандии и неприступной фаворитки короля Генриха II, осталось лишь отражение: одно крыло, портал, часовня… но они так великолепны, так хороши в своем истинно французском величии (несмотря на грубое вмешательство итальянцев), что недостающих деталей не замечаешь.

В Париже 29 марта 1515 года, в часовне резиденции Бурбонов, Диана де Сен-Валлье де Пуатье венчалась с Луи де Брезе, великим сенешалем Нормандии. Ей было шестнадцать лет, ему – пятьдесят шесть. Она была прекрасна той ослепительной холодной красотой фарфоровой скульптуры, которая будет с ней до самой смерти. А он был уродлив, горбат, «с гадкой физиономией», но в нем текла королевская кровь. Впрочем, он был лишь побочным сыном: его мать, Шарлотта Французская, – это дочь Карла VII и Аньес Сорель.

Любая девушка была бы огорчена таким союзом, но только не Диана. Обладая не самым пылким темпераментом, который некоторые считали излишне резким, несмотря на ее сумасшедшую страсть к своему королевскому любовнику, дочь неугомонного сеньора де Сен-Валлье и других поместий считала главным достоинством в мужчине социальный ранг, высокое звание, огромное состояние и положение в свете.

С этой стороны она была полностью удовлетворена. Ее супруг был очень богатым и могущественным человеком. На их свадьбе присутствовал Франциск I, который к тому времени был королем лишь два месяца и которому еще предстояло увидеть осенью, как восходит солнце Мариньяно[8]. Он сказал о новоявленной мадам де Брезе, которая никогда не была любовницей этого «короля-рыцаря» (что противоречит легенде, придуманной Виктором Гюго): «Прекрасная, если на нее смотреть, и благородная, если у нее часто бывать…» Он всегда придерживался этого мнения, испытывая к ней глубокочайшее уважение.

Церемония закончилась, и не гармоничная, но всегда очень дружная пара решила остановиться на какое-то время в Ане, принадлежавшем Луи де Брезе. А там был один очень старый замок, настоящая средневековая крепость, имевшая довольно отталкивающий вид и окруженная ореолом одной трагической истории: в маленьком замке любила проводить свои дни красавица Шарлотта Французская, мать Луи, которая была убита своим супругом Жаком де Брезе, после того как тот застал ее в компании одного юного конюха.

Можно себе представить, какой тусклой и безрадостной была юность Луи! Диане пришлось привыкать к промозглым старинным камням и привидениям Ане. Когда (в 1531 году) ее супруг умер, Диана соорудила ему пышную могилу в Руанском соборе и объявила о вечном трауре. С этого времени черный и белый станут ее постоянными цветами, но ни одну женщину траур не красил так, как Диану!

После смерти Франциска I в 1547 году мадам де Брезе решила построить в Ане замок по своему вкусу. Генрих II стал королем, а она – герцогиней де Валентинуа, и ее власть при дворе значительно превысила власть самой королевы Екатерины Медичи. К ее услугам были самые лучшие мастера. Перед ней все благоговели. Филибер Делорм стал архитектором в Ане, Бенвенуто Челлини и Жан Гужон – приглашенными скульпторами. Леонард Лимезон использовал для часовни, витражи которой создал Жан Кузен, ни с чем не сравнимые эмали. Самая красивая мебель, самые дорогие ткани, самые изысканные драгоценности… вплоть до тех, что находились в короне, которую Екатерина Медичи после смерти короля потребовала для своего сына. В Ане было все, и Диана ни в чем не нуждалась, став еще и владелицей Шенонсо.

После смерти Генриха II, убитого ударом копья в глаз во время рыцарского турнира в Турнелле, Диане пришлось возвратить Шенонсо, взамен которого она получила Шомон, но при этом она сохранила за собой Ане. Именно здесь 25 апреля 1566 года она скончалась в возрасте шестидесяти лет и четырех месяцев, «такая же прекрасная и свежая, словно роза, какой она была и в тридцать лет». На самом деле, с высоты нашего времени Диана де Пуатье не представляет собой какой-то исключительный случай: просто она смогла открыть благотворное влияние диеты, спорта и ежедневного холодного душа. Но для XVI века это, несомненно, были явления необычные и странные.

От дочери Дианы де Пуатье, Луизы де Брезе, владение перешло к Лотарингскому дому, к ветви д’Омалей. Сын Луизы, Карл II Лотарингский, герцог д’Омаль (как и его жена тоже) не обладал талантом гостеприимства, присущим его бабушке. Бедный Сюлли был свидетелем. После того, как его приняли в Ане, он охарактеризовал ужин так: «Блюда были настолько скудными, так плохо приготовлены, мясо – жесткое, хлеб – черствый, вино – кислое, а скатерть – такая грязная и влажная, что я едва смог проглотить кусок».

Благодарение небу, все устроилось, когда Ане из рук Лотарингского дома перешел к дому Вандомскому! Сыновья Габриэль д’Эстре и Генриха IV были людьми достойными. Они переняли от матери вкус к роскоши, а от отца – к хорошему столу. Но свой настоящий благородный вид Ане принял, когда его владельцем стал Луи-Жозеф Вандомский, внук Вер-Галана.

Храбрый солдат, великий главнокомандующий, маршал де Вандом был странным персонажем. Вместе со своим братом, шевалье де Вандомом, они были награждены прозвищем «эпикурейцы». По словам Сен-Симона, они были представителями «низких нравов» и предавались «порокам, заставляющим краснеть за человечество во все времена». Однако Ане мог гордиться их пребыванием в нем! Маршал преобразовал апартаменты, придав им большие размеры, сделав их более комфортабельными, а сады были обустроены роскошно: поверхность водоемов возросла за счет существующего и по сей день канала. Также был создан просторный вестибюль с полом, выложенным черной и белой плиткой, и изящной лестницей, по которой сбегали причудливые перила.

В течение четверти века – периода тяжких репрессий, причиной которых был король Людовик XVI – маршал де Вандом содержал в Ане двор, конечно, не такой огромный, как в Версале, но не менее роскошный и пышный. Там рядом с великосветскими грандами находились артисты и писатели – Люлли, Лафонтен и другие. Их присутствие делало этот замок-убежище одним из самых приятных мест во Франции, а может быть, и на всем белом свете.

Меню, которое маршал предложил однажды вечером Великому Дофину, прославило его: «Тридцать видов супов, шестьдесят закусок, сто тридцать два горячих блюда, шестьдесят холодных блюд, семьдесят два блюда с жарким, триста тридцать четыре блюда из дичи». А на десерт: «Тридцать две миски с апельсинами, пятьдесят различных салатов, сто корзинок со спелыми фруктами, девяносто четыре – с сушеными фруктами, сто шесть компотов и пятьсот блюдец с мороженными фруктами…» И все это примерно для сорока человек! Можно себе представить, какая паника стояла на кухне, когда сооружали подобный памятник.

Когда все это было проглочено, никто не отправился отдыхать, а все поехали «загонять оленя», а вечером снова сели за стол после прекрасной презентации пасторали Люлли «Ацис и Галатея».

Начальник галер, губернатор Прованса, губернатор Каталонии, маршал де Вандом, захатив Барселону, не окончил свое полусказочное существование в Ане. Попав в опалу после своего поражения при Уденарде[9], он поступил на службу к внуку Людовика XIV, ставшего королем Филиппом V Испанским, и принес ему победу при Вильявисьосе[10]. Он был объявлен принцем крови 23 марта 1712 года и умер в Винарозе три месяца спустя. Могилу этого самого странного из владельцев Ане следует искать в Эскориале[11], где он был похоронен по повелению испанского короля Филиппа V в пантеоне Инфантов.

А до этого маршал нашел время для женитьбы на Марии-Анне де Бурбон-Конде, но у него не получилось обзавестись детьми. Поэтому она унаследовала Ане, который затем перешел к ее матери, а потом – к ее сестре, знаменитой герцогине Мэнской.

С нее началась новая побочная королевская ветвь в Ане. Речь идет о герцоге Мэнском, сыне Людовика XIV и мадам де Монтеспан.

Крошечная, блестящая, вспыльчивая, злая и остроумная, смертельный враг регента, находившаяся всегда между двух огней, герцогиня Мэнская влюбилась в Ане почти так же же сильно, как и в свой замок Со. Она проводила там время довольно часто в компании целой армии людей искусства и светлых умов, и на переднем плане там сверкал Вольтер и его подруга Эмилия дю Шателе.

Ее сыновья продали Ане Людовику XV, а Людовик XVI вернул его герцогу де Пентьевру, сыну графа Тулузского… и внуку Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Тот, в свою очередь, передал его своей невестке, принцессе де Ламбаль, которая также не осталась равнодушной к очаровательному замку Дианы.

Впрочем, шарм не сохранился на долгие годы. Революция пощадила замок, но этого не сделали банкиры, которые приобрели его сразу после нее: они продали деревянные панели и скульптуры, соскребли золото с обшивок стен. Хотелось бы знать имена этих вандалов, чтобы иметь возможность время от времени их проклинать! К счастью, Лувру удалось спасти наиболее важные комнаты. Как раз вовремя: вопрос о сносе замка был уже практически решен. Но его все-таки сохранили в надежде на то, что последующие владельцы попытаются реанимировать сердце старой Франции. И, мне кажется, они в этом преуспели!

После 1998 года Жан де Итюрб и его супруга Александра провели в замке большие реставрационные работы. Приезжайте и убедитесь сами!

Часы Работы

С 1 апреля по 31 октября с 14.00 до 18.00

(закрыто по вторникам)

С 1 ноября по 30 ноября с 14.00 до 17.00

С 1 февраля по 31 марта (по выходным)

http://www.chateaudanet.com/

Бланди-Ле-Тур (Blandy-Les-Tours)

Замужество Марии Клевской

Лишь одно утро она прожила. Франсуа де Малерб

Находясь неподалеку от роскошного Во-ле-Виконта, замок Бланди возвышается над равниной де Бри и кажется погруженным в сон. Что же ему снится? Может быть, грустная траурная церемония или красивый любовный роман, сломавший жизнь будущему Генриху III? В любом случае, тень Марии наверняка все еще обитает здесь…

Все началось в Лувре одним майским вечером 1572 года, в апартаментах Екатерины Медичи. Неприятная сцена посеяла вражду между королевой-матерью и ее любимым сыном, юным Генрихом, герцогом Анжуйским. Сцена эта была одинаково тягостна для них обоих: как для Екатерины, которая знала, что у нее хотели попросить и в чем она обязана была отказать, так и для Генриха, который понимал, что интересы государства обязывают его усмирить свое храброе сердце.

Судьба преподнесла ему сюрприз в прошлом году, во время бала, который давался в Лувре. На балу блистали три сестры Клевские: Генриетта, герцогиня Неверская, Екатерина, герцогиня де Гиз, и, наконец, Мария, самая юная из них, для которой это был первый бал во дворце. Ее появление поразило молодого герцога Анжуйского и лишило его покоя.

Никогда еще мужчина не встречал подобной девушки: белокурой, нежной и ослепительно красивой, с ангельским личиком и телом сказочной нимфы. Между молодыми людьми вспыхнула любовь. Генрих обладал всеми качествами, которые могли привлечь женщину: высокий, изящный, черноволосый, с огненным взглядом, он обладал знаменитой грациозностью Медичи и имел самые прекрасные руки в мире. Ему было двадцать лет, и он был окружен романтическим ореолом героя, одержавшего победу над протестантами. Кроме всего прочего, он обладал смелостью настоящего странствующего рыцаря и был, безусловно, лучшим фехтовальщиком королевства.

Их встреча могла стать легендой для многих поколений французов, затмить знакомство Принца и Золушки на балу, связавшем их неразрывными узами. Но, к несчастью, Мария Клевская была обручена. С Генрихом де Конде, главой гугенотов, первым человеком государства после Генриха Наваррского, несговорчивым воином, для которого данная клятва была превыше всего!

Конечно, когда ты любишь и любим и тебе всего двадцать лет, для тебя не существует преград, которые невозможно было бы преодолеть. Поэтому в тот майский вечер Генрих Анжуйский сразу пришел к своей матери, чтобы броситься к ее ногам, умоляя разорвать помолвку Марии и отдать девушку ему.

Екатерина молча выслушала мольбу своего любимого сына; она улыбнулась ему сниходительно, как улыбаются капризному ребенку. Однако, поняв, что Генрих вполне серьезен и что речь идет не о мимолетном капризе, она решила объясниться. Да, счастье сына для нее очень важно, но мир, который они только что заключили с протестантами, очень хрупок. Оскорбить принца де Конде – это означало бы снова ввергнуть королевство в пламя гражданской войны…

– Однажды гугеноты станут нашими подданными, сын мой, так как ваш брат, король Карл IX, не имеет других наследников. А поскольку вы не можете помешать браку Конде, не спровоцировав самые ужасные последствия, Мария Клевская должна стать его женой.

Генрих долго умолял, упрашивал: ему казалась невыносимой сама мысль о том, что его нежная Мария перейдет в руки маленького уродца, обладавшего невыносимым характером, и к тому же распутника, приятного в общении, но несносного в быту. Однако он понапрасну терял время. Екатерина никогда не позволяла своим чувствам брать верх над политическими интересами. И если Генрих рассчитывал однажды взойти на трон, он должен был уже сейчас брать на себя ответственность за свои поступки, как настоящий король.

Потеряв рассудок от гнева, молодой человек выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью и крикнув, что он убьет Конде, однако Екатерина сохранила спокойствие. Ведь оба они, и мать и сын, прекрасно понимали, что этого не произойдет никогда.

Три месяца спустя (10 августа) весь Париж готовился к празднованию свадьбы принцессы Маргариты де Валуа и юного короля Генриха Наваррского. Однако стычки между католиками и протестантами, несмотря на это, не прекратились. В это же время в Бланди-ле-Туре, что недалеко от Мелуна, состоялась довольно странная церемония.

Замок был уже не таким веселым, как прежде. Это была античная крепость, построенная виконтами Мелунскими и перешедшая позже к Танкарвилям. Во время Столетней войны Карл V значительно укрепил замок, не отобрав его при этом у Танкарвилей. Позже замок перешел к д’Аркурам, затем – к Лонгвилям, совсем не изменившись внешне. Он продолжал оставаться средневековым строением с высоким тридцатипятиметровым донжоном. Кроме того, это был один из самых стойких бастионов протестантов, ибо его владелица, Жаклин де Роан, бабушка принца де Конде, была закоренелой гугеноткой, такой же суровой и непримиримой, как и сам Кальвин. Она настояла на том, чтобы венчание ее внука проходило у нее дома и было организовано особым образом. Все присутствовавшие были одеты в черное. Траур был связан с неожиданной смертью королевы Наваррской, Жанны д’Альбре, которую, как поговаривали, недруги отравили при помощи пары перчаток. Протестанты, уверенные в том, что за смертью Жанны стоит фигура Екатерины Медичи, желая подчеркнуть этот факт, решили соблюдать траур даже на свадьбе своего предводителя.

Жених также был облачен во все черное, подобно своему свидетелю, юному королю Наваррскому, сыну Жанны д’Альбре, который созерцал всю эту церемонию с мрачной миной, крайне редкой для него и поэтому высоко оцененной окружающими.

Еще один персонаж, привлекавший к себе внимание: пожилая дама, герцогиня Феррарская, дочь короля Людовика XII и вдова герцога Эркюля II Феррарского. Эта высокомерная принцесса была католичкой, однако ее симпатии к гугенотам оказались столь велики, что она приняла их веру. Известно было, что она покровительствует поэту Клеману Маро, а также оказывает посильную помощь протестантам, которые в ее замке Монтаржи всегда могли чувствовать себя как дома.

Ну и вот, наконец, серебряные фанфары провозгласили появление невесты! Она была красива и бледна, как никогда. Увенчанная жемчужинами и укутанная в толстые слои кружев, Мария являла собой прозрачное, почти бесплотное создание, что не на шутку испугало ее сестру, Генриетту де Невер, также присутствовавшую на свадьбе. Невеста шла по проходу медленно, и веки ее были опущены. Она ни на кого не смотрела, ничего вокруг не видела, но все заметили, как дрожат ее безжизненные губы.

Она приблизилась к креслу, на котором восседала герцогиня Феррарская, остановилась перед ней, присела в глубоком реверансе, а затем поприветствовала короля Наваррского, который смотрел на нее с горькой симпатией. Генрих любил хорошеньких женщин. Ему нравилось видеть их веселыми, и явное отчаяние Марии не могло не огорчить его, так как оно не предвещало счастья его кузену Конде.

Когда наконец Мария заняла место возле своего суженого, до многих долетели слова герцогини Феррарской, ибо она и не подумала понизить голос: «Рядом с ней он кажется еще уродливее».

Да, жениха назвать красавцем было весьма трудно! Маленький и худой, принц де Конде не был широкоплеч даже в камзоле с набитыми хлопком плечами, специально сшитом по случаю торжества. Не украшали его и чрезвычайно вытянутое лицо с шарообразными глазами и редкие волосы, уже начинающие выпадать, несмотря на то что ему исполнилось всего лишь двадцать лет. Нечего было и сравнивать жениха с прекрасным принцем, образ которого Мария хранила глубоко в своем сердце. Но что поделать, она не могла отказаться от этого брака! Она стала заложницей мира, такой же, какой вскоре предстоит стать и Маргарите де Валуа. Мария понимала это, и любой мог заметить, что она едва не лишилась чувств, когда пастор соединил ее руку с рукой жениха.

Однако церковная церемония не была самым страшным этапом посвящения в жены для новобрачной. Настоящая пытка была устроена тем же вечером, когда ее уложили в огромную покрытую шелками кровать рядом с ненавистным ей человеком.

Как рассказывают очевидцы, Мария, ссылаясь на крайнюю усталость, в ужасе пыталась умолить Генриха де Конде дать ей возможность заснуть одной в первую брачную ночь. Увы, нескончаемые войны, в которых принц провел свою юность, наложили отпечаток на его характер. Будучи влюбленным без памяти в белокурую красавицу, которая теперь принадлежала ему безраздельно и навечно, подогреваемый ревностью (ему доложили, что она влюблена в того, кого он считал своим врагом), новоявленный муж ничего не пожелал слушать. Он схватил одну из подушек и запустил ею в свечи, освещавшие альков, в бессильном бешенстве прокричав: «Вот так лучше? Теперь, моя милая, вы не увидите моего уродства?!» После, несмотря на немое сопротивление, он овладел ею, действуя с напором, жестокостью и умением худшего из солдат завоевательной армии, действующей на вражеской территории.

В последующие дни Конде не отпускал от себя жену ни на шаг, и стены замка Бланди начали казаться бедной Марии тюремными застенками. День и ночь супруг ласкал новобрачную, осыпал ее знаками внимания и излияниями своей безудержной страсти, которые казались ей неиссякаемыми. Замужество, о котором она так мечтала с детства, стало для молодой женщины настоящей Голгофой.

Неудивительно, что 16 августа она с невероятным облегчением приняла приглашение присутствовать на свадьбе Генриха Наваррского и Маргариты де Валуа: новоявленная принцесса де Конде по этикету должна была нести шлейф невесты.

По правде говоря, высокородная невеста была столь же несчастной, как и некогда невеста в замке Бланди-ле-Тур. Несмотря на ужасную жару, новая королева Наваррская была бела, словно смерть. Узнав о том, что Маргарита тоже не питает теплых чувств к своему суженому, Генриху Наваррскому, добрая и великодушная Мария приняла сторону своей кузины. Тем более что за несколько минут до начала церемонии она уловила на себе пылкий взгляд по-прежнему прекрасного герцога Анжуйского. Она также прочитала в этом взгляде непреодолимое желание убить ее супруга Конде. Герцог был готов испепелить своего соперника. И точно, именно о смерти Конде мечтал принц, когда началась торжественная церемония. Скопившись возле помоста, где происходило пышное действие, парижане начали рычать, словно псы, готовые укусить в любую минуту.

Несколько дней спустя это рычание превратилось в истошный лай. В ночь на 24 августа колокол Сен-Жермен-л’Оксерруа призвал людей Лиги к смертоубийству. Так началась Варфоломеевская ночь.

Находясь в предоставленных им в Лувре апартаментах, Мария и ее муж услышали колокольный звон, первые крики, а затем и первый выстрел. Упав на колени, Мария принялась молиться перед своим распятием, в то время как Генрих де Конде тщетно пытался открыть дверь, запертую снаружи.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге показался капитан гвардейцев короля. Он пришел за принцем де Конде. Карл IX ждал его. Не захватить ли на аудиенцию также и принцессу? Нет, принцессе нечего было опасаться. В этом Конде был абсолютно уверен: она была не нужна, вызывали только его, ее мужа. Появившись в королевских покоях, он обнаружил там и Генриха Наваррского.

Король встретил их в своем оружейном кабинете. Он находился в состоянии «черного гнева» и был похож на разъяренного зверя. С аркебузой в руке он набросился на принцев и потащил их к окну, из которого открывался вид на Бастилию… и на усыпанную трупами набережную Сены:

– Смерть, месса или Бастилия? – прорычал он.

Конде ответил первым. Он был смел и дерзко дал отпор гневу короля:

– Мой король и мой господин, Господь не позволяет мне выбрать мессу. Остальное – на ваше усмотрение и по воле Божьей.

Через миг он смог прочитать в налитых кровью глазах короля свой смертный приговор, но тут вошла королева и силой своих женских слез выпросила помилование двум гугенотам. Когда Конде возвратился в предоставленные им покои, он нашел Марию без чувств.

На следующий день бывший министр-протестант, насильно обращенный в иную веру, предпринял попытку образумить Конде, который не имел ни малейшего желания расставаться с жизнью и который выслушал перебежчика с мнимой покорностью. Более того, 3 октября он написал письмо Папе, дабы засвидетельствовать свою покорность и испросить новое благословение для своего брака. Генрих Анжуйский был готов лопнуть от ярости, однако и на этот раз он ничего не мог поделать: кардинал де Бурбон снова благословил брак Марии в Сен-Жермен-де-Прэ. После чего молодая женщина возвратилась в Бланди: Конде должен был отправиться на войну, чтобы сражаться на стороне короля. И надежда снова возвратилась к принцу Анжуйскому. В конце концов, на войне довольно часты несчастные случаи…

Немного погодя принц принялся писать Марии длинные страстные письма, которые ей передавали через ее сестру Генриетту. Молодая женщина читала все эти послания со смешанным чувством счастья и вины. Хотя ее сердце и принадлежало принцу, осознание того, что ее мужа могут в любую минуту убить, не позволяло ей отвечать на послания любовника. Юный принц был подавлен.

«Посудите сами, – писал он герцогине де Невер, – заслуживаю ли я такого отношения от той дамы, которая имеет полную власть надо мной?»

Единственное, что ему оставалось, это ждать конца. Но тщетно. Смерть никак не забирала Конде. Более того, герцог Анжуйский сам вынужден был уехать: польский сейм избрал его своим королем, и несчастный влюбленный отправился в Варшаву. Сделал он это очень неохотно: единственной интересующей его короной была корона Франции, тем более что здоровье Карла IX уже оставляло желать лучшего. Неужели он должен был отказаться от французского трона, чтобы жить среди каких-то дикарей?

Его несколько успокоила Екатерина Медичи, пообещав немедленно послать гонца в Польшу, если здоровье короля вдруг резко ухудшится. Корона Франции не могла ускользнуть от Генриха ни при каких обстоятельствах!

Конде должен был сопровождать новоявленного короля до самой Польши, однако Карл IX, который терпеть не мог своего младшего брата, лишил его такой возможности. Конде немедленно был назначен губернатором Пикардии и вынужден был уехать в Амьен. Марии также надлежало отправиться туда, пусть ненадолго, однако это не помешало ей вернуться оттуда беременной.

А в это время в Варшаве Генрих изо всех сил пытался править народом, язык и нравы которого были ему совершенно чужды. Чтобы хоть как-то отвлечься от государственных дел, он вместе с поэтом Филиппом Депортом начал ежедневно слагать стихи в честь несравненной принцессы де Конде. Эти творения, в основном написанные Депортом, Генрих старательно выводил на бумаге пером, смоченным в своей собственной крови.

Но вот наконец и долгожданная весть! Карл IX скончался 31 мая в Венсенском замке. По закону первородства королем Франции становился Генрих III… если, конечно, ему удалось бы сбежать от поляков, зорко следивших за ним. С горсткой верных ему людей ему все же удалось покинуть территорию Польши…

И вот Генриху стало казаться, что счастье наконец-то пришло к нему. Он собирался попросить у Папы разрешение на расторжение брака Марии. Он уже видел ее своей женой и королевой Франции, а себя – самым счастливым человеком на свете.

Он был так уверен в том, что выстраданные желания рано или поздно исполняются, что не очень-то торопился. Известно, что Франция – в руках его матери, а значит, в очень надежных руках. Почему бы не предпринять приятное путешествие в Вену, затем – в Венецию?

Увы, когда он наконец прибыл в Париж, до него дошла страшная весть: не дождавшись его возвращения, всего за несколько дней до его приезда, принцесса де Конде 30 октября умерла при родах, подарив жизнь девочке, которую назвали Екатериной.

Отчаяние короля было безмерным и безутешным. Порой даже казалось, уж не сойдет ли он с ума от горя? По его приказу тело Марии было перевезено из Бланди в Сен-Жермен-де-Прэ, и в течение нескольких лет король не мог войти в эту церковь. Муза Филиппа Депорта была воспета в последний раз:

Готов погибнуть я, лишь бы душа моя в тебе жила.

Пусть ненавистным станет этот мир и пропадет,

Пусть рухнет клетка,

В ней томится мое сердце…

Никогда Генриху III не суждено будет залечить эту глубокую рану. С этого момента на жизненном пути его будут окружать только мужчины. Или почти только мужчины. Ибо он все же женится. Но та, на которую падет его выбор, некая Луиза де Водемон, станет королевой лишь потому, что хотя бы отдаленно, но все же будет напоминать Генриху его незабвенную Марию Клевскую.

Что же касается замка Бланди, то он в начале XVII века перешел к герцогам Орлеанским, а в 1707 году стал собственностью маршала де Вийяра, который решил переделать его в обыкновенную ферму. С этой целью он снес верхушки башен. А в 1992 году Генеральный совет департамента Сена-и-Марна выкупил замок. С этого момента началась его комплексная реставрация.

Часы работы

С 1 апреля до 31 октября с 10.00 до 12.30

и с 13.30 до 18.00

С 1 ноября до 31 марта с 10.00 до 12.30

и с 13.30 до 17.00

Закрыт по вторникам.

Закрыт 1 мая, 25 декабря и 1 января.

http://www.seine-et-marne.fr/blandy-les-tours

Блуа (Blois)

Истории любви, истории смерти…

Сшитый из ветра, холода и ненастья. Карл Орлеанский

Блуа с незапамятных времен с первого камня был настоящим классическим замком. По-видимому, существуют места, будто специально созданные для бесподобных шедевров архитектуры!

Велики и могучи были его первые строители – графы де Блуа до XII века и графы де Шатийоны до XV века. Однако единственное, что от них осталось, – это восхитительный зал, в котором собирались Генеральные Штаты. Все же наиболее глубокий след в истории Блуа оставил род герцогов Орлеанских, эта младшая королевская ветвь, представителям которой дважды удавалось заполучить французский трон, однако удержать его им было не суждено.

В 1391 году Ги де Шатийон продал графство де Блуа брату Карла VI Безумного. Людовик Орлеанский – галантный, обходительный, соблазнительный, любимец женщин и немного колдун – не особенно-то раскошелился: большую часть денег заплатила Маргарита Намюрская, жена Шатийона. Она была без ума от Людовика и с радостью воспользовалась капиталом своего мужа в пользу очаровательного сумасброда. В качестве компенсации за этот красивый жест она получила несколько приятных ночей, даже и не рассчитывая на какую-либо привязанность с его стороны: Людовик Орлеанский давно уже считался любовником Изабо Баварской, той самой, которую не решались даже называть королевой Франции, настолько она опорочила это высокое имя.

Однако брак Людовика было бы неверным считать несчастным: его жена, Валентина Висконти, дочь герцога Миланского, была красива, умна и образованна. Более того, она очень любила мужа, понапрасну растрачивая свою любовь и свое время, ибо трудно было представить себе человека более легкомысленного и поверхностного, чем герцог. Из рук Изабо он попал в заботливые руки Мариетты Энгиенской, а от нее – прямиком в объятия смерти: это случилось 23 ноября на улице Барбетт в Париже. Он возвращался от Изабо, когда его настигли убийцы, нанятые его заклятым врагом и кузеном, герцогом Бургундским, прозванным Жаном Бесстрашным.

Убив родственника, Жан заменил его в постели королевы, но безутешная вдова, все еще любившая своего мужа, никак не могла воздать ему должное. Она закрылась в Блуа, спрятав там свою боль, и кровью вывела на его стенах свой полный безысходности девиз: «Для меня больше нет ничего, ибо все для меня – ничто». Здесь, в замке Блуа, безутешная Валентина и умерла, пережив мужа всего лишь на год.

Однако после нее остался сын-поэт. Он предпочел герцогской короне тенистую зелень Блуа, в которой его так часто навещала муза. Увы, попав в плен во время кровопролитного сражения при Азенкуре в 1415 году, Карл Орлеанский был вынужден провести вдали от своего милого Валь-де-Луар ровно двадцать пять лет. И в течение всего этого времени, пренебрегая всеми военными и рыцарскими канонами, запрещавшими присвоение имущества пленных, англичане владели Блуа, а затем и Орлеаном, герцогским городом, откуда их вытеснила Жанна д’Арк после недолгого пребывания в любимом замке Карла.

К тому времени, когда законный владелец вернулся наконец на свою родную землю и в свои замки, Жанны д’Арк уже не было в живых в течение девяти лет. Но мрачные стены английской тюрьмы вдохновили принца на такие прекрасные и гармоничные стихи, что им суждено жить в веках:

Время потеряло плащ свой,

Сшитый из ветра, холода и ненастья,

И надело новый, вышитый

Солнечной улыбкой, полной счастья.

Ни одна антология французской поэзии не может забыть Карла Орлеанского, перечитывать произведения которого всегда истинное удовольствие. Пожалуй, даже большее, чем прогуливаться в прохладной тени садов его замка.

Именно в Блуа этот принц-поэт остановился после длительного пребывания в плену. Именно здесь он соединил свою судьбу с Марией Клевской, дочерью немецкого принца, и вел спокойную размеренную жизнь до тех пор, пока смерть не призвала его к себе в 1465 году. В это время его сыну, будущему королю Людовику XII, еще не минуло и тринадцати…

Прежде чем стать королем, Людовик-сын довольствовался «скромным» титулом принца и вел довольно бурный образ жизни. Людовик XI, неутомимый политический деятель, заставил его жениться на своей младшей дочери Жанне, создании скромном и святом (она даже будет впоследствии канонизирована!), однако хромом и довольно уродливом, считавшем, что «кормить детей, которых они могли бы иметь, – это слишком дорого». На самом деле их брак изначально был фиктивным. По крайней мере, так заявил Людовик XII на процессе, который возбудил против несчастной Жанны. В конце концов, ему удалось доказать несостоятельность своего брака, получить свободу и жениться на вдове своего предшественника Карла VIII – на герцогине Анне Бретонской.

Сын Людовика XI скоропостижно скончался (по одной из версий, его придавило перемычкой низкой двери). Что касается его кузена герцога Орлеанского, так тот без памяти влюбился в королеву и не оставлял надежды сделать ее своею, даже когда на кону оказалась корона Франции. Во многом благодаря вмешательству папы Александра VI (знаменитого Борджа) и его сына Чезаре желание герцога исполнилось.

Чтобы немного поразвлечься, Людовик XII принялся перестраивать замок Блуа согласно своим вкусам. Но ему удалось лишь начать строительство крыла, которое и ныне носит его имя. Работу продолжил Франциск I.

Однако Франциск не был Людовику XII сыном, он был ему двоюродным братом. Людовик не сумел дождаться наследника от своей супруги. Хуже того: Анна умерла при родах 9 января 1514 года, оставив своего мужа совершенно подавленным и несчастным. Франциск на тот момент был всего лишь герцогом из рода Валуа. Он появился в поле зрения короля 18 мая в церкви, построенной по типу собора Блуа, на венчании с Клод Французской, старшей дочерью монарха.

Более мрачной свадьбы нельзя было и представить. Все, начиная с невесты, были облачены в черное. Девушка оплакивала свою мать, и король, казалось, присутствовал на настоящих похоронах – так громко все плакали. Жених, которому пришлось отказаться от привычного пышного платья, тоже был облачен в черный дамасский шелк.

Все же траур не помешал Людовику XII сделать своей женой юную шестнадцатилетнюю Марию Английскую… спустя всего пять месяцев после этой мрачной свадьбы. Но на этот-то раз не могло быть и речи ни о каком черном цвете!

Франциск I практически не жил в Блуа. Хотя и занимался строительством крыла, носящего его имя и придавшего замку его подлинное величие и необыкновенную красоту. Причина проста: его жена Клод предпочитала оставаться в своем родовом замке, а для Франциска главное – спокойствие и счастье жены, ибо он страстно ее любил.

Когда в 1524 году она умерла, он искренне оплакивал ее кончину, заявляя во всеуслышание, что «если бы он только мог выкупить ее жизнь, он, не раздумывая, отдал бы взамен свою, дабы никогда не познать горечь утраты близкого человека». Он так и не возвратился в Блуа, предпочитая проводить время в Фонтенбло и Шамборе, других роскошных апартаментах.

Одно время Блуа даже пришлось стать королевской резиденцией. Именно здесь в 1588 году Генрих III, преследуемый де Гизами и их испанскими союзниками, собрал Генеральные Штаты, чтобы попытаться найти способ вразумить свой народ, который просто обожал де Гизов. Именно здесь, исчерпав все свое терпение, монарх принял решение «покончить» наконец с Меченым, другими словами, с Генрихом де Гизом, главой Святой Лиги и героем всех католиков.

Король первым нанес удар (23 сентября). Он вызвал де Гиза на Совет к шести часам утра, объяснив, что желает немедленно покинуть Блуа и отправиться в Нотр-Дам-де-Клери, где покоился неугомонный политик Людовик XI.

Напрасно друзья герцога пытались отговорить его от столь раннего визита. Просочились слухи: король готов на все, лишь бы избавиться наконец от смутьяна… Напрасны были и старания маркизы де Нуармутье, любовницы де Гиза, пытавшейся удержать его подле себя. Ведь герцог был так спесив и так самоуверен. «Он не посмеет!» – отвечал он с дерзостью, которая могла бы показаться даже смешной, если бы не имела столь трагических последствий. Он даже не отказался провести ночь со своей любовницей. На этот раз честь выпала Шарлотте де Бон-Самблансе – одной из самых привлекательных женщин при дворе. Она также была членом знаменитого «летучего эскадрона»[12] Екатерины Медичи, и, вероятно, ей следовало бы держать язык за зубами. Но любовь сильнее политики, и она приложила все усилия, чтобы удержать любимого рядом с собой. Напрасный труд! Изголодавшийся по любовным ласкам, Генрих почти не отдыхал той ночью, и когда наступил час встречи с королем, он задремал, но стряхнул с себя сон.

Конец той ночи выдался ледяным. На улице лежал толстый слой снега, а Генрих даже не удосужился надеть плащ. На знаменитой лестнице Франциска I члены «Сорока пяти», знаменитой стражи короля, уже поджидали его. Они напали на Генриха, гнали в смертельной схватке и убили в комнате Совета в королевских апартаментах. Генрих испустил дух у самой королевской кровати. И у него в кармане нашли написанную его рукой записку: «Чтобы развязать войну во Франции, необходимо семьсот тысяч ливров». Послание было предназначено для испанцев…

Как же все это оказалось вовремя! Генрих III знал, что отныне он находится в большой опасности, так как смутьянка герцогиня де Монпансье, сестра Меченого, а также его брат, герцог Майенский, потребуют отмщения. Герцогиня для этой цели немного позже наймет Жака Клемана. Но… испанцы не вторгнутся во Францию, и страна будет спасена!

Последующие короли не так уж часто удостаивали своим вниманием Блуа. Генрих IV не питал к замку симпатий, впрочем, как и Людовик XIII. Именно этот замок он выбрал в качестве тюрьмы для Марии Медичи, начавшей плести заговоры против него. Впрочем, ей удалось оттуда сбежать, спустившись ночью из высокого окна по веревочной лестнице.

Брат Людовика XIII, заговорщик Гастон Орлеанский, выкупил графство и замок, разместив там свой двор. Двор, кстати, довольно бесцветный и скучный, но Людовик XIV посетил его однажды по дороге в Сен-Жан-де-Люз. Мысли юного короля были полностью заняты эффектной темноволосой и смуглой Марией Манчини, и поэтому он совсем не обратил внимания на присутствовавшую среди фрейлин его тетки юную, светлокожую, тщедушную блондиночку, скромную и застенчивую хромоножку. Ее имя ничего ему не говорило. А звали ее Луиза де Лавальер[13]. Но тогда ее время еще не наступило…

После смерти Гастона Орлеанского замок пришел в состояние медленного загнивания и упадка. И ему пришлось дожидаться 1843 года, чтобы вновь восстать из руин. В наши дни город Блуа стал собственником замка, и это пошло ему во благо, ибо, помимо тщательной реставрации, город еще и снабдил замок прекраснейшим музеем.

Часы работы

Со 2 января до 31 марта с 9.00 до 12.30

и с 13.30 до 17.30

С 1 апреля до 30 июня с 9.00 до 18.30

С 1 июля до 31 августа с 9.00 до 19.00

С 1 сентября до 30 сентября с 9.00 до 18.30

С 1 октября до 7 ноября с 9.00 до 18.00

С 8 ноября до 31 декабря с 9.00 до 12.30

и с 13.30 до 17.00

Закрыт 1 января и 25 декабря.

http://www.chateaudeblois.fr

Божанси (Beaugency)

Отвергнутая Алиенора

Королева Англии проклята Богом! Алиенора Аквитанская

До одного грустного вечера 21 марта 1152 года серой и промозглой весны, которому суждено будет войти в историю, замок Божанси (с его прекрасным донжоном, который все еще горделиво возвышается над долиной Луары) был лишь укрепленным сооружением с совершенно обыкновенной историей: построен сирами де Божанси, в некоторой степени зависимыми от Амьена, – вот и все! Одним словом, замок принадлежал Церкви, поэтому и не было ничего удивительного в том, что в тот памятный день здесь состоялось большое собрание епископов, чье решение стоило французскому королевству так дорого.

Пока прелаты обсуждали важнейшие вопросы в храме на территории Божанси, в огромном зале замка ждала женщина (осанка и манеры выдавали в ней королеву), сидя у разожженного камина и стараясь согреться. Она ждала решения, которое должны были вынести служители Господа, ибо от него зависело, сохранит ли она французскую корону на высоко поднятой голове.

Эту женщину звали Алиенора, герцогиня Аквитанская, графиня де Пуатье и многих других земель. Она была супругой Людовика VII и являлась королевой Франции вот уже пятнадцать лет. В глубине души Алиенора сама толком не знала, чего она хочет: носить высокий титул королевы Франции, который все еще нравился ей, или же возвратить себе свободу суверенной герцогини. Свободу, к которой примешивалось тайное желание избавиться от своего супруга. Он так и остался для нее лишь коронованным монахом…

Впрочем, когда Алиенора, будучи молодой пятнадцатилетней герцогиней, выходила за него замуж в Бордо, она любила его. Тогда это был высокий светловолосый юноша, застенчивый и мягкий, который с первого взгляда влюбился в нее, совершенно позабыв о том, что на первом месте в его сердце должен быть Бог. Прошло всего несколько дней после свадьбы, и смерть отца сделала его королем Людовиком VII, а Алиенора с гордостью водрузила на свою хорошенькую темноволосую головку самую красивую из корон христианского мира.

В парижском дворце и в других королевских резиденциях Алиенора сумела добиться настоящей роскоши. Двор процветал. Вместе с собой молодая королева привела целую армию хорошеньких девушек, галантных сеньоров, а главное – трубадуров. Целыми днями в старинном капетингском дворце устраивали самые веселые ухаживания, а признания в любви журчали повсюду, словно дивный ручей. Кроме того, королева превратилась в законодательницу мод.

До ее появления все дамы одевались в просторные одеяния, напоминавшие античные тоги. Но в последнее время купцы, благодаря крестовым походам, завезли с Востока новые ткани и поведали о новых фасонах и нарядах. Быстро сориентировавшись во всех этих новшествах, Алиенора принялась за усовершенствование костюмов. С платьями-мешками и драпировками а-ля римский консул было покончено! Однажды утром королева появилась в парадной зале в совершенно новом платье из шелка, обтягивающего ее тело до бедер и расходящегося книзу длинными фалдами. Сбоку можно было увидеть большой разрез, через который была видна нижняя юбка. Рукава расширялись с локтя, а предплечье было покрыто дорогой тканью… Естественно, новая модель произвела фурор.

Однако тут же возникла настоящая проблема: все это идеально подходило обладательницам хорошей фигуры, для тех же, у кого такого богатства не было, новая мода стала настоящей катастрофой. Но королева постаралась уладить и эти небольшие трудности. Она предложила под платьем толстушек устроить нечто вроде плотного корсажа, позволявшего поддерживать пышные формы. Короче говоря, Алиенора превратила Париж в признанную столицу моды!

Это могло продолжаться десятки лет, но однажды, откликнувшись на призыв вдохновенного Бернарда[14], король решил пойти в крестовый поход на Святую землю, чтобы освободить от неверных могилу Христа. Алиенора узнала о его намерении взять ее с собой и приняла его с восторгом! Обладая живым воображением, она уже видела себя купающейся в лучах опьяняющей славы.

Начало путешествия – изнурительная дорога по разгромленной Европе до столицы Византии – стало настоящим кошмаром. Однако в Константинополе они обрели рай: на каждой вещи, на каждом человеке там сверкало золото. Там Алиенора соблазнила императора Мануила, красавца-грека, проницательного и хитрого человека, который приложил все усилия, чтобы удержать королеву Франции возле своего трона.

Возможно, Алиенора и согласилась бы на такую второстепенную роль, если бы она не стремилась в Антиохию. Антиохия была секретной, но истинной целью ее путешествия, так как там правил ее молодой дядя Раймон де Пуатье. Еще с детства Алиенора обожала Раймона, одного из самых привлекательных мужчин того времени. И она вновь отправилась в путь.

На этот раз французов ждало еще больше трудностей. Сотни раз им казалось, что они гибнут в невиданной жаре пустынь, которые им приходилось пересекать, а в горах, преследуемые турками, они попадали в смертельные ловушки. Но вот наконец и Антиохия, наконец – Раймон… Великолепные Оронтские сады, оливковые леса, светлые воды, дворцы, утопающие в свежей тени деревьев, спокойная жизнь на востоке… и глаза Раймона. Сколько в них виделось счастья!

Со своей стороны, принц Антиохии тоже сохранил воспоминания о хорошенькой девочке. Сейчас же он увидел перед собой взрослую женщину, и причем – весьма соблазнительную. И произошло то, что и должно было произойти: между дядей и племянницей возникло нежное чувство, что и спровоцировало скандал. Между супругами разыгралась страшная сцена, первая за всю их совместную жизнь, и жестокая правда отдалила Людовика от жены. Собрав силу воли и гордость в кулак, король Франции отправился в Иерусалим, чтобы исполнить свой обет. Алиеноре было приказано последовать за ним.

По возвращении в Европу они остановились в Риме, где папа Евгений IV, наслышанный о скандале в Антиохии, уже поджидал королевскую чету. Монарху он заявил: «Лишь тот, кто умеет прощать, может надеяться быть прощенным». Королеве он сказал: «Искреннее сожаление о совершенной ошибке всегда помогает ее исправить». Было заключено временное перемирие, и следующую ночь Людовик провел в спальне Алиеноры.

Однако разверзшаяся между ними пропасть продолжила углубляться. Ничего не поменялось к лучшему даже с рождением второй дочери (у Алиеноры до поездки уже была одна девочка), ибо, как говорил хронист Гийом Тирский, нашлось немало дворян, которые сомневались в законнорожденности этого младенца: «Не представлялось возможным признать законным отпрыска этой развратной женщины». Король вынужден был дать решительный отпор сплетням, те становились все более откровенными. Быть может, он сумел бы закрыть рты злопыхателям, если бы не смерть главного министра де Сюже (королева всегда его ненавидела), после которой и была исполнена отходная по королевскому браку. Вернувшись из путешествия, супружеская пара остановилась в Божанси.

Но вернемся теперь в тот серый вечер, в большой зал замка. После нескольких часов томительного ожидания Алиенора увидела наконец, как к ней направились архиепископ Санский и другой прелат в сопровождении двух баронов, самым важным из которых был Ги де Гарланд, один из редких сторонников Людовика VII. Они пришли, чтобы сообщить Алиеноре, что ее участь решена и что отныне она больше не является королевой Франции.

«Они напустили на себя глубокое сожаление, – рассказывает хронист, – ибо в глубине души сознавали, как это тяжело – потерять власть, семью, корону. Тем более что бедная женщина тут же рухнула без чувств с кресла, на котором сидела, и провела следующие два часа в молчании. А придя в себя, она долго не отводила светлых глаз от тех, кто принес ей эту сокрушительную весть».

Действительно ли удар был столь сильным или же Алиенора решила разыграть комедию? Возможно, она была раздавлена, ибо ее гордость и самолюбие были сильно уязвлены, когда она узнала, что все эти ничтожные священники и бароны осудили ее, вынесли приговор и нахально выбросили ее, королеву, чьи гербы были украшены гордыми орлами…

Будь ее воля, она не задержалась бы здесь больше ни на минуту. Не страшась темной ночи и сильного ветра, она со своей свитой покинула Божанси, отправилась в свой родной Пуатье, где не теряла времени даром: несколько недель спустя она стала женой Генриха Плантагенета, графа Анжуйского, своего соседа, который, правда, был моложе ее на целых десять лет. Это был брак по любви с первого взгляда, которому предстояло стать браком политическим, ибо Генрих чуть позже был провозглашен королем Англии. Вот такая ирония судьбы! И все же этот брак был счастливым лишь какое-то время. Потом в своих письмах отвергнутая, обманутая, притесненная, заключенная в тюрьму чужестранка, та, которая некогда гордо носила имя Орлицы двух королевств, писала: «Королева Англии проклята Богом…» При ней треть Франции стала английской на целых три столетия и были посеяны первые зерна Столетней войны.

Ту, которой предстояло разобраться с разрушительными последствиями мини-собора в Божанси, звали Жанной д’Арк. Орлеанская Дева в сопровождении «герцога Алансонского и всей компании, в полдень 16 июня 1429 года, установила трон на площади Божанси». Началась грандиозная чистка.

Три дня спустя штандарт, украшенный лилиями, заменил наконец английских леопардов, так удобно располагавшихся здесь в течение долгих лет. Божанси вновь приобрел вид и значимость королевского дворца.

В 1442 году Карл VII преподнес его в дар Жану Орлеанскому, графу де Дюнуа, знаменитому бастарду, одному из самых близких друзей Жанны д’Арк. И именно он построил небольшой замок, прилегающий к донжону. Граф де Лонгвиль завещал Божанси своим потомкам, которые и владели им в эпоху Людовика XIV, названную золотым веком.

Вновь став королевским владением, Божанси потерял этот статус в 1663 году, чтобы присоединиться к достоянию брата Людовика XIV, ноги которого там, впрочем, никогда не было. Огромные камни, толстые решетки, холодные залы и подземелья вызывали неописуемый ужас у любезного, но такого нежного Монсеньора.

Только род герцогов Орлеанских, в конце концов, возвратил замок городу Божанси. Почтенные меценаты приложили все усилия, чтобы сохранить красоту и величие этого легендарного сооружения.

Часы работы

С 15 апреля до 15 сентября с 10.00 до 12.30 и с 14.00 до 18.00

С 16 сентября до 14 апреля с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 17.00

Закрыт 1 мая, 24, 25 и 31 декабря, а также 1 января.

Бурбон-Л’аршамбо (Bourbon-L’archambault)

Кровь королей…

Все изменило свое лицо. Расин

Величественные и все еще дивные, хотя и полуразрушенные башни замка устремляются в нежную синь неба. Безусловно, время превратило их в тень некогда мощной крепости. Но их немой крик, исходящий из глубины веков, явственно гласит о той самой династии, которая подарила Франции стольких королей! Давший ей имя и семейный герб, замок Бурбон является, пожалуй, самым ярким воспоминанием прошлого. В этом смысле он опережает Мулен, тоже разрушенный, и даже Монлюсон – единственный замок, что сохранился в хорошем состоянии. Но, увы, ничего не осталось от Шантеля, замка восхитительного и самого любимого, который так наглядно свидетельствовал о силе и великолепии герцогов Бурбонских.

Это место во все времена было известно и многолюдно. Сначала его посещали римляне, которые, будучи поклонниками гидротерапии, обнаружили благотворное влияние теплых вод на ревматизм и заставили всех в это поверить, да так, что на протяжении столетий самые знаменитые люди доверяли свои суставы заботливым водам этих бассейнов.

Первая ветвь Бурбонов прекратила свое существование в 1218 году вместе с Аршамбо VIII, который построил первый замок. Вторая угасла вместе с его дочерью Беатрикс, которая в 1272 году вышла замуж за Робера де Клермона, шестого сына Людовика Святого. Его-то и признали сиром де Бурбоном в 1283 году. Они стали родоначальниками всех королей, начиная с Генриха IV, правивших во Франции, включая нынешних претендентов на трон.

Их супружеская жизнь началась большой и блестящей свадьбой, но она не получилась счастливой. В свои двадцать четыре года Робер де Клермон, любитель всякого рода боев и турниров, получил удар булавой по голове и лишился способности мыслить здраво. Однако у него временами наступали периоды просветления, которые позволили ему принести некоторую пользу своему королевству.

Его сын, Людовик I, великий казначей Франции при Филиппе Красивом, был обращен в герцога и пэра Карлом IV. Именно он полностью перестроил замок, который сохранил свою форму до наших дней, хоть и не без потерь, так как из двадцати четырех башен, воздвигнутых Людовиком, осталось только три. В память о своем деде, «святом» короле, он построил также Сент-Шапель, ставшую настоящим чудом, но не устоявшую перед Революцией. Людовик I был храбрым воином, прославившимся в битвах при Фюрне, при Куртрэ и при де Монс-ан-Пюэле, прежде чем раздавил фламандцев в Касселе. В доме Бурбонов рыцарская честь всегда играла большую роль…

Пример тому – Людовик II, его сын, который согласится остаться заложником в Англии вместо своего брата Иоанна II. Вернувшись на родину, он учредил орден Надежды в качестве благодарности для своих вассалов, которые ему хорошо послужили и сберегли герцогство в его отсутствие. Описание ордена – лента с золотой вышивкой, с застежкой в виде золотой монетки в один экю с выгравированным на ней английским словом «allen»… Эти ленты были надеты после торжественной мессы в Сент-Шапеле; тогда же герцог объяснил назначение этого нового ордена:

– Все благородные люди, достойные иметь и носить его, должны быть как братья и помогать друг другу в любых обстоятельствах…

Эта церемония произвела большое впечатление на его сына, мечтавшего, так же, как и его предок, лишь о турнирах и лошадях. Он так сильно грезил этим, что в один прекрасный день созвал картель, в которую ему удалось завлечь четырнадцать рыцарей из своей свиты и двоих конюхов. Он бросил вызов своим противникам и дал им срок в два года, чтобы те могли появиться перед башнями Бурбона. А пока герцог проводил в уединении вместе со своими товарищами все воскресенья. Они таскали за собой тяжелые бруски железа, прикованные к левой ноге золотой цепью (серебряные цепи он любезно предоставил конюхам)… Увы, бой не на жизнь, а на смерть, к которому он так долго готовился, не состоялся. Его потенциальные противники не проявили ни малейшего желания биться перед замком… Но Иоанн I и его люди с маниакальным упорством брели на мессу, волоча за собой свои тяжелые цепи. И так в течение двух лет!

Однако герцогу Жану все же представился случай доказать, что он и в самом деле храбрый солдат. Это случилось в сражении при Азенкуре. К сожалению, его там взяли в плен и отправили в Лондон, и он уже никогда больше не увидел башен замка Бурбон-л’Аршамбо. Он умер за Ла-Маншем, грустный и разочарованный, после восемнадцати лет плена.

Его внук, Иоанн II, поднял оружие против Людовика XI вместе с Лигой Общественного Блага. Но он умер бездетным в 1488 году, его преемником стал его брат Пьер, сир де Божо… который взял себе в жены дочь того же Людовика XI Анну – «наименее безумную женщину Франции», состоявшую регентшей при юном короле Карле VIII.

Став герцогиней Бурбонской, мадам де Божо не только продолжила, но и в какой-то мере расширила замечательные традиции герцогов де Бурбонов. Если она и предпочитала развлекаться в старом замке Шантель, где башни были увенчаны большими статуями святых (в настоящее время скульптура находится в музее Лувра), то принимать водные процедуры она регулярно ездила в Бурбон.

От этого брака у нее была только одна дочь Сюзанна, безобразная уродина, которую она отдала в жены своему кузену, Шарлю де Монпансье, ставшему знаменитым коннетаблем де Бурбоном.

Он был соблазнительным мужчиной, полным обаяния и невероятной отваги. При Мариньяно, где он командовал авангардом, он отличился не только храбростью, но и умом. К несчастью для себя, он объединил, благодаря теще, свои многочисленные наделы, которые давали ему значительные проценты, и образовал из них огромное поместье в самом сердце Франции, которое стало с тех пор представлять реальную опасность для действующей власти.

Королевское окружение (в данном случае – Франциска I) не могло не опечалиться подобным фактом. Законники, подстрекаемые канцлером Дюпра, решили вплотную заняться коннетаблем. Сначала они отказались выплатить ему вознаграждение за понесенные на службе у короля убытки, затем лишили его жалованья и пособий… И ко всем этим неприятностям приложила свою руку женщина – Луиза Савойская, мать Франциска I, которая уже давно испытывала симпатию к очаровательному де Бурбону. Эта высокомерная женщина была глубоко ранена тем нескрываемым пренебрежением, которое он выражал по отношению к ее персоне.

Тем временем в апреле 1521 года умерла Сюзанна де Бурбон. Детей после нее не осталось. По неосторожному разрешению Людовика XII она была вынуждена объявить своего супруга единственным наследником всего ее состояния, полученного от отца. Луиза Савойская оспаривала действительность завещания, отстаивая наследство в пользу своей сестры Маргариты. Однако это не помешало ей послать в Бурбон графа де Сент-Поля, поручив ему довольно странное задание: объясниться за нее в любви. Так Луиза пожелала сообщить тому, кого она так долго преследовала, что вовсе не желает ему зла, а, напротив, сгорает от нетерпения выйти за него замуж, предложив ему свою руку. Коннетабль же пожаловался королю на то, что был вынужден «подвергнуться давлению женщины, не обладающей ни справедливостью, ни достоинством…». И к этому он добавил, что мечтает жениться на сестре Карла V!..

Это признание сделало Луизу его беспощадным врагом. Она начала процесс, в результате которого было постановлено отобрать у наглеца в пользу короля Овернь и Бурбоннэ, а остальные земли отдать «мадам Луизе». Это было уже слишком! Видя, как рушится построенное ею маленькое королевство, Анна Французская, дочь Людовика XI, посоветовала послать жалобу самому Карлу V.

– Обещайте мне, что поторопитесь это сделать, и я смогу умереть спокойно…

Известно, что Бурбон слишком рьяно взялся за дело, вступив в войну против Франции. Он погиб в Риме в 1527 году от выстрела из катапульты. Это был конец для герцогства Бурбонского и для всей ветви рода, состоявшей из потомков Робера де Клермона. Но род продолжила другая ветвь, а Бурбоннэ, перейдя во владение Луизы Савойской, остался под влиянием Короны. Он перестал быть независимой провинцией, а замок Бурбон-л’Аршамбо, хиреющий и заброшенный, превратился в настоящие руины. С другой стороны, городу довелось обрести большую славу благодаря его целебным водам. Весь двор стал регулярно посещать это место, а особенно часто там бывали маркиза де Севинье и мадам де Монтеспан, причем последняя там и умерла. Позднее здесь появился Талейран и некоторые коронованные особы, и замок превратился в романтическое гнездышко, в котором проходили самые приятные события.

В 1832 году замок перешел к юному герцогу д’Омалю, сыну Луи-Филиппа, который получил его в наследство от принца де Конде, трагически погибшего (был повешен на раме своего окна). Но, надо признать, замок мало интересовал этого герцога. И тогда его администраторы решили расклеить афиши с объявлением о его продаже с торгов. Молодой артист, Ашиль Аллье, возмутившись, воскликнул:

«Нет! Башни замка Бурбон-л’Аршамбо не должны быть переданы в руки спекулянтов из черной банды! Если королевскому наследнику миллионов принца де Конде недостает еще нескольких тысяч франков и поэтому он вынужден продавать единственное фамильное владение, то я – простой горожанин из Бурбона – куплю замок с торгов и выгравирую на его старинных стенах большими буквами: «Замок герцогов Бурбонских. Куплен Ашилем Аллье, мещанином и артистом, у монсеньора д’Омаля, единственного наследника герцога де Бурбона…»

Узнав об этом, принц, рассерженный действиями своих советчиков, приказал сорвать афиши. Замок стал собственностью графа Парижского, а тот решил включить его в семейное наследие, принадлежащее Фонду Святого Людовика.

ЧАСЫ РАБОТЫ

С марта по октябрь с 14.00 до 18.00

С 1 июля до 31 августа с 10.00 до 19.00

По воскресеньям и праздничным дням с 14.00 до 18.00

http://www.ot-bourbon.com/fr/

la-visite-de-la-forteresse-medievale-23.php

Валансе (Valançay)

Странный инфант Фердинанд, образцовый пленник

Принимать у себя трех знаменитых персонажей с целью их позабавить – это вполне в духе национального характера, равно как и в стиле людей вашего ранга. Наполеон – Талейрану

Из Байонны 9 мая 1808 года император Наполеон I написал своему министру иностранных дел Талейрану[15] письмо следующего содержания:

«Принц Астурийский, инфант Дон Антонио [его дядя] и инфант Дон Карлос [его брат] в среду уедут отсюда, пятницу и субботу проведут в Бордо и ко вторнику будут в Валансе. Будьте там в понедельник вечером… Я желаю, чтобы этих принцев приняли без внешнего блеска, но достойно и выслушали с интересом и чтобы вы сделали все возможное, дабы их развлечь. Если у вас в Валансе имеется театр, то наймите нескольких комедиантов и устройте представление, в этом не будет ничего плохого. Вы можете также пригласить мадам де Талейран с четырьмя или пятью дамами ее круга. Если принц Астурийский увлечется какой-нибудь красоткой, в том не будет ничего неуместного, ибо появится еще один способ, наилучший, следить за ним».

Циничный тон письма позволяет предположить, что император сам был хозяином Валансе, ибо распоряжался там вполне по-хозяйски. Однако все обстояло совсем не так. Прекрасное жилище принадлежало одному Талейрану, и нетрудно себе представить, какая у него была мина при получении письма, в котором ему была отведена неприглядная роль тюремщика. Что и говорить о странной роли, которую Наполеон столь пренебрежительно отвел его жене! С тех пор, как император помог ему купить Валансе (за пять лет до злополучного письма), выделив солидную сумму из личных средств, князь Беневентский все время ожидал подвоха. Это означало, что он знал своего хозяина даже лучше, чем тот сам себя, ибо внешне причины, побудившие Наполеона к покупке Валансе, были иными.

«Однажды императору заботливо доложили о той жизни, которую герцог де Шуазель вел в Шантелу до своего изгнания. Пораженный большими возможностями министра и роскошью, отсветы которой падали на короля и на всю страну, император пожелал, чтобы и министр иностранных дел мог собирать изысканных привередливых иностранцев в красивом замке, достойном славы и могущества Франции», – пишет герцогиня де Дино, племянница и запоздалая любовь Талейрана. Однако между советом собирать различных гостей для официальных праздников и приказом держать некоторых из них под неусыпным надзором и даже стражей, согласитесь, есть небольшая разница. Наполеон частично оплатил дворец, и, как пишет герцогиня, «с тех пор он считал, что может пользоваться Валансе без согласия владельца».

Талейран был слишком умным дипломатом, чтобы обижаться на оскорбительную фантазию своего хозяина. В свою очередь, он окунул перо в чернила и написал ответ:

«Будьте спокойны. Я отвечу всеми возможными заботами на доверие, которым Вы, Ваше Величество, меня почтили. Принцам будут предоставлены все удовольствия, которыми позволяет воспользоваться это не самое приятное время года: ежедневно ходить к мессе, в парк для пеших походов, в лес, где можно прогуливаться верхом. Я позабочусь, чтобы еда была вкусна и разнообразна, а музыка поднимала настроение. Театра здесь нет, и найти актеров чрезвычайно трудно. Впрочем, у нас будет достаточно молодежи, чтобы принцы могли танцевать, если это их развлечет».

В нескольких строках ни следа горечи! Талейран уже успел привязаться к своему прекрасному жилищу, заботу о котором его в свое время обязали взять на себя. Возможно, потому, что оно великолепно гармонировало с его тягой к блеску и величию. Чувствовалось, что замок был построен для очень важного сеньора и даже для одного из руководителей церкви, что не могло не понравиться бывшему епископу Отенскому. Внушавший восхищение нескольким поколениям знатных вельмож, замок Валансе в 1540 году был построен на остатках замка, принадлежавшего герцогам Бургундским, а затем – семейству де Шалон-Тоннер. Его основателем был Жак д’Этамп, губернатор Блуа. А потом им владел его внук, рыцарь Мальтийского ордена, епископ и кардинал, и он приложил руку к отделке дворца, желая произвести впечатление на самого папу Урбана VIII. Воспоминания, связанные с замком, оказались достойны того, чтобы привлечь внимание сыновей Католического Короля[16].

В то время как их отец, лишенный власти король Карл IV, и их мать, Мария-Луиза, которых Наполеон лишил короны в пользу своего брата Жозефа, направлялись в Компьень, избранный для них резиденцией, инфанты пустились в путь по дороге, ведущей в Валансе, куда они и прибыли 19 мая. Талейран и его семья, конечно же, радушно встретили их: «Принцы были молоды, – напишет потом вынужденно гостеприимный хозяин, – и все на них, вокруг них, в их одеждах, в их каретах и ливреях, – все составляло образ прошедших веков. Карету, из которой они вышли, можно было принять за карету Филиппа V. Дух древности, напоминавший об их величии, делал их положение еще более деликатным».

Талейран был еще слишком хорошо знаком с дворцовым этикетом, слишком потрясен величием старого режима, витиеватым стилем Версаля и потому сумел прочувствовать важность момента. Внутреннее чувство такта и вкус подсказывали, что нужно делать, чтобы не уронить достоинства перед лицом этих молодых отпрысков одной из самых древних монархических династий мира. Он окружил их всевозможным вниманием и улавливал каждое желание с проницательностью мудрого придворного, в чем отказал им порывистый Наполеон. Особенно – принца Астурийского.

Придворный этикет царил в Валансе, но это был этикет французского двора, не такой суровый, как тот, что был принят в Эскориале. Так, например, никто не мог предстать перед принцем иначе, чем в парадном одеянии. Но вне регламентированных на испанский манер часов (мессы, отдыха, прогулок и совместных молитв, что прерывались обильными трапезами) принцы получили свободу, до этого момента им неведомую. В частности, они имели удовольствие прогуливаться вместе «без письменного разрешения короля. Оставаться в одиночестве, по собственному желанию выходить в сад или парк… Охота, прогулки верхом и танцы были для них совершенно новыми развлечениями». Каждый в Валансе стремился понравиться молодым людям, и каждый понимал их участь, даже если кто-то и не испытывал по отношению к ним особой симпатии.

Фердинанд, принц Астурийский, внешне и внутренне был совершенно не привлекателен. Этот принц, «полумонах-полудикарь», как его называла герцогиня де Дино, познакомившаяся с ним в Валансе, имел очень мало притягательных черт: коварный, жестокий и бесхарактерный, он не обладал ни грацией, ни красотой, чтобы привязать к себе кого-либо. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к портретам Гойи. Принц был похож одновременно на своих мать и отца, а те у матери-природы не особенно получились… Более любезными и миловидными оказались его родственники: дядя Дон Антонио и особенно его младший брат Дон Карлос. Они смогли в достаточной степени оценить праздники, устраиваемые в их честь Талейраном. В свите принцев были также еще два важных человека: каноник Эскоикис[17] и герцог де Сан-Карлос[18].

Особенно герцог де Сан-Карлос, которого с мадам де Талейран связала самая нежная дружба. Факт их сожительства зафиксирован в хрониках, а также докладах, которые полиция Фуше доставляла на стол императора ежедневно. И все потому, что министр, всем сердцем ненавидя Талейрана, буквально заселил Валансе своими платными агентами.

Так что в один прекрасный день в кабинете Наполеона Талейран был очень даже удивлен резко брошенным вопросом императора:

– Почему вы не сказали, что герцог де Сан-Карлос был любовником вашей жены?

– Сир, – ответил князь, – я не счел, что этот факт может быть интересным для славы Вашего Величества.

Идиллия влюбленных была прервана возвращением княгини в Париж. Очевидно, Наполеон терпел лишь любовные интриги, начавшиеся по его же приказу… Однако присутствие в Валансе потомков Филиппа взволновало некоторых французских аристократов, в особенности – антибонапартистов. Они мечтали о том, чтобы извлечь инфантов из их позолоченной тюрьмы и с триумфом вернуть в Испанию. Таким образом, практически в соседнем замке Сель-сюр-Шер образовался заговор во главе с маркизом де Бартийя и Сент-Эньяном. Но эта преданность была совершенно излишней: принцы вовсе не стремились быть спасенными, и заговорщики вскоре оказались в Венсенской тюрьме под замком.

Дон Фердинанд не только отвергал любые попытки освободить его, он дошел даже до того, что сам стал доносить о них полковнику Анри, элитному жандарму, которому Наполеон поручил охрану пленников. Ситуация была довольно странной: в то время как испанский народ самоотверженно сражался против армий Наполеона, принц – наследник трона, который роялисты ценой собственных жизней мечтали отвоевать для него, наслаждался своим пленением.

Никто никогда не видел более нежного отношения пленника к своему тюремщику. В день святого Наполеона[19] Фердинанд собственноручно зажигал фонарики в парке. Его рука не дрогнула, выводя в письме императору слова поздравления по поводу победы над Испанией. Он называл его «дорогим кузеном» с таким энтузиазмом, что в конечном итоге это стало раздражать Наполеона.

Однако все хорошее рано или поздно заканчивается. Договор в Валансе от 11 декабря 1813 года гарантировал вывод французских войск из Испании. Инфанты вернулись в свою страну, а Фердинанд стал править под именем Фердинанда VII.

Это было, без всякого сомнения, самое отвратительное царствование в истории Испании, так как молодой король проявил невероятную жестокость и все возможные капризы тирана. Но, живя в своих возвращенных дворцах, Фердинанд сохранил ностальгическое воспоминание о времени, проведенном у Талейрана. Он основал орден Валансе для своих последователей, дал одному из полков своей гвардии имя Валансе и даже окрестил так один из своих фрегатов. В конце концов, в 1819 году он послал Талейрану свой огромный портрет, который до сих пор можно видеть на одной из стен дворца.

Людовик XVIII превратил это имение в герцогство в 1817 году. Титул был передан внучатому племяннику князя, однако сам князь оставил за собой право владения замком вплоть до своей смерти. Он часто появлялся там в обществе герцогини де Дино, которая оставила очаровательное описание замка и примыкающих к нему владений.

Замок переходил по наследству от одного герцога де Валансе к другому; теперь же он принадлежит государству.

Часы работы

С 17 марта по 30 апреля с 10.30 до 18.00

Май с 10.00 до 18.00

Июнь с 9.30 до 18.30

Июль и август с 9.30 до 19.00

Сентябрь с 10.00 до 18.00

С 1 октября по 11 ноября с 10.30 до 17.30

В июле и августе дается большое ночное представление.

http://www.chateau-valencay.fr

Вильнёв-Су-Даммартен (Villeneuve-Sous-Dammartin)

Шутница Марго

В августе (1864 года), после полудня, император Наполеон III и императрица Евгения, словно обычные курортники, в сопровождении нескольких человек свиты совершали прогулку на термальных водах в Виши. Посреди той молчаливой толпы, которая всегда образуется на прогулке монархов, вдруг возник радостный спаниель. Он бросился на императора, демонстрируя признаки безоблачной радости и дружбы, совершенно не замечая криков и усилий юной блондинки, явно смущенной и пытавшейся подозвать его к себе. Собака ничего не хотела слышать: она встретила старого знакомого и теперь спешила сообщить об этом всем вокруг.

Примечания