Жюльетта Бенцони

Эхо Марсельезы. Роман о замках

Анжони

(Anjony)

Двухвековая вендетта

Месть – это блюдо, которое подается холодным. Французская народная поговорка

Воздвигнутый на скалистой горе, возвышающейся над долиной Ля Дуар, этот огромный четырехугольный донжон с круглыми башенками по бокам представляет собой, без сомнения, самый известный из всех замков в Оверни. И в самом деле, он привлекал многих кинематографистов и телережиссеров, очарованных его романтическим и вместе с тем надменным силуэтом и пожелавших использовать именно это строение в качестве фона для своих фильмов и драм. Но совершенно непонятно, почему никому пока не приходило в голову рассказать его собственную, вовсе не безынтересную историю.

Он был построен в Средние века в вулканистой местности, где уже удобно расположились как минимум пять замков: Ле Фортанье, башня Шалье, Безодан (в котором родился трубадур Раймон Видаль), Турнемир (расположенный близ деревни с таким же названием) и, наконец, Анжони, появление которого здесь вряд ли можно было назвать желанным. Но обо всем по порядку.

В 1439 году король Карл VII[1], обретя наконец полную власть, дал разрешение своему верному подданному Луи д'Анжони построить замок на земле, принадлежавшей семейству Турнемиров, которое славилось педантичностью, а также верностью своим принципам. Этот факт стал причиной и началом одной из тех самых историй кровавой мести, которые так в чести на Корсике, но которые являются скорее исключением на доброй и спокойной французской земле.

Впрочем, если вернуться на век назад, то можно увидеть, что Турнемиры и Анжони прекрасно ладили друг с другом. Однако последние не были аристократами: то было семейство богатых буржуа из Орийяка, которое сколотило себе состояние на торговле кожами. Что же касается Турнемиров, то они были благородных кровей, первые сведения об этом роде можно встретить в рукописях начала X века. Хотя количество имевшихся у них титулов намного превышало количество экю в их казне… Эти экю они находили у Анжони, которые охотно давали им в долг. А когда должники оказывались не в состоянии вернуть деньги, им приходилось понемногу распродавать свои земли. Но, несмотря ни на что, отношения между двумя семействами оставались хорошими.

В 1375 году Бернар д'Анжони был удостоен чести – он женился на Маргарите де Турнемир. Произошло это знаменательное событие в тот самый момент, когда замок, где жила девушка (от него сейчас остались лишь следы между церковью Турнемир и замком Анжони), представлял собой настоящий театр, в котором разыгрывалась прелюбопытнейшая история.

В течение нескольких лет регион Овернь подвергался нещадному разорению – жителям досаждала банда некоего Эймериго Марше, прозванного «Королем грабителей». Он был настоящим негодяем и разбойником, которому было чуждо все доброе. Штаб-квартира этого развеселого типа располагалась в замке Ля-Рош-Вендеикс, что близ Ля Бурбуля (поговаривают, что его сокровища до сих пор закопаны где-то там).

Как-то раз, отправляясь на одно весьма выгодное дельце, Марше доверил заботу о своем логове родному дяде. Это было время, когда по приказу короля Карла V коннетабль Дюгеклен совершал облавы на большие банды. Вернувшись из своей экспедиции, Эймериго Марше впал в ярость, ибо обнаружил, что его дядя сбежал, замок подвергли тщательному обыску, а его самого хотели арестовать. Он не мог не знать, что никакая власть во Франции не станет мириться и тем более оправдывать его действия. Вот как рассказывает об этом Фруассар:

«Эймериго Марше был очень опечален и находился в раздумьях, решая, куда держать путь. Совершенно измученный, он вдруг вспомнил, что у него в Оверни имеется кузен, дворянин по имени Турнемир. И он отправился к нему, чтобы поведать о всех своих злоключениях и получить от него совет. В сопровождении своего пажа он прибыл к Турнемиру и вошел в замок».

Увы, хотя Турнемир и был нечист на руку, так как сам тоже потихоньку занимался грабежами и насилием, он встретил посланного ему дьяволом гостя достаточно холодно: «Из-за вас меня ненавидит монсеньор де Берри; но я знаю, как угодить ему, ибо я намерен выдать ему вас живым или мертвым…» Сказано – сделано. И вот Эймериго, который так надеялся получить здесь кров и пропитание, попал в темницу, а затем в сопровождении людей герцога Беррийского был отправлен в Париж, где его ждал трагический конец: «Ему отрубили голову, затем четвертовали, а каждую из четырех частей вывесили на четырех самых важных парижских воротах…»

Неизвестно, как на поступок тестя отреагировал новоявленный зять Бернард д'Анжони. Наверняка он вынужден был аплодировать, даже если в душе и не одобрил эту жестокость, ибо в Турнемире в то время жилось не так-то уж и легко. Но на ход свадьбы это событие никак не повлияло.

Положение Бернарда изменилось, когда Анжони решили воздвигнуть свой замок в нескольких шагах от разрушенной крепости Турнемиров… которые к этому времени уже практически совсем лишились своих земель.

В период между 1439 годом (дата разрешения на строительство) и 1465 годом Риго де Турнемир наблюдал, как воздвигается прекрасный замок, и кипел от гнева. Едва успели торжественно отпраздновать открытие замка, он решил начать войну. Своим собственным, не самым элегантным способом.

В день Святого Иоанна[2] Риго послал своих людей «побеспокоить» горничных мадам д'Анжони и их возлюбленных, которые преспокойно танцевали возле большого камина. Когда дело было сделано, они отправились в церковь, чтобы расколоть скамью мадам д'Анжони, которая, будучи вдовой, явно не смогла бы отплатить своему соседу той же монетой. Это означало, что теперь ей и ее семейству запрещалось ступать даже на порог этой церкви.

Но пусть у мадам д'Анжони не было мужа, зато у нее имелся юный сын, а также такой же вспыльчивый, как и Турнемир, управляющий. История осквернения собственности древнего рода в церкви отнюдь не позабавила Симона де Дюрбана, и он решил перейти в контратаку. Таким образом, в следующее воскресенье, несмотря на запрет Турнемиров, Симон приказал слугам заставить приходского священника прочитать во всеуслышание некий документ, согласно которому Луи д'Анжони отныне считался «сеньором де Турнемиром». Но несчастный священник, будучи в буквальном смысле этого слова истерзанным Турнемиром, под страхом смерти запретившим ему произносить подобные крамольные речи, отказался выполнить приказание де Дюрбана.

Давайте войдем в церковь Турнемиров и послушаем, что там говорилось… точнее, кричалось:

– Вы поступаете очень безответственно, господин священник, отказываясь зачитать то, что написано в этой бумаге, – вопил Дюрбан.

– Я ничего не стану делать, – дребезжал в ответ приходской священник.

Потом наступила очередь Эймери де Турнемира, незаконнорожденного сына Риго:

– Прочти сам это письмо, если осмелишься!

Симон в ответ крикнул:

– Я не имею права, я – не священник!

На что незамедлительно последовал ответ Эймери:

– Если и нашелся бы такой подлый скорняк из Орийяка, который имел бы наглость присвоить себе титул и имя Турнемиров, то это стоило бы ему жизни! Я убил бы его!

За этими словами последовал ряд столь гнусных ругательств, что пришла очередь разгневаться и Дюрбану:

– Ты все лжешь, бастард, сын шлюхи! Мой господин – не подлый скорняк, и он будет носить имя сеньора де Турнемира назло тебе!

И они нанесли друг другу смертоносные удары. Эймери де Турнемир умер со вспоротым животом. Симон де Дюрбан был тяжело ранен, но он поправился… чтобы быть убитым другим Турнемиром.

Прошло три четверти века. В своем постепенно приходящем в упадок замке Турнемиры продолжали воевать. В 1523 году священник Клод д'Анжони бы убит еще одним незаконнорожденным сыном Турнемира. Святого отца похоронили в церковном клире, что пришлось не по вкусу убийце. Ночью он выкопал труп и бросил его перед воротами замка Анжони, где поутру его обнаружили наполовину съеденным дикими животными. Чем не театр ужасов «Гран-Гиньоль»![3]

Увы, даже такие жестокие и решительные действия не помогли подняться дому Турнемиров, который разваливался все больше по мере того, как росло состояние противоборствующего семейства. Несмотря на все несчастья, роду д'Анжони удалось сохранить королевскую милость, некогда позволившую его членам построить прекрасный замок. Еще большего блеска замок достиг в 1557 году, когда Мишель д'Анжони взял себе в жены Жермену, девушку из благородного старинного рода графов де Фуа. Этот брак открыл для обоих доступ ко двору, и они все дальше стали отходить от нравов жестоких овернцев, которые так и не пожелали сложить оружие.

Перестрелки следовали за перестрелками, и ненависть, несмотря на то, что прошло уже очень много времени, крепла год от года. Однако в 1623 году было решено с этим покончить. На сей раз решено было выяснить отношения в открытом рукопашном бою: Турнемиры против Анжони. Схватка произошла на виду у всей округи. Анжони потерпели сокрушительное поражение, однако от полученных ран пострадали и мужчины из рода Турнемиров. Им суждено было умереть одному за другим…

Так закончилась эта долгая вендетта. Наследницей Турнемиров стала женщина – Габриэль де Пестей. Круг замкнулся! Когда-то два враждующих рода соединил брак. И вот новый брак снова соединил их: в 1645 году Мишель II д'Анжони женился на Габриэль и год спустя по милости короля стал маркизом де Мардонь.

Род Анжони, которому в XVIII веке его наследники построили еще более очаровательное жилище, сохранив в целости былое великолепие, живописные фрески внутренних помещений и старинную феодальную гордость. Красота замка осталась нетронутой, благодаря тому, что он принадлежит все тому же семейству: маркизам де Леотуан д'Анжони.

ЧАСЫ РАБОТЫ

Февраль, март, октябрь и ноябрь с 14.00 до 17.00

Апрель, май, июнь и сентябрь с 14.00 до 18.00

Июль и августа 11.00 и 11.30

(кроме воскресенья)

Июль и август и с 14.00 до 18.30

http://www.anjony.com/

Анси-ле-Фран

(Ancy-Le-Franc)

Дворец на Армансоне

Когда погода позволяет, мы пускаемся в далекое путешествие, чтобы познать все величие этого государства… Мадам де Куланж

«Восходит ко временам крестовых походов!» – так принято говорить во Франции, когда рассуждают о древности того или иного семейства. Невелико число тех, кто может похвастаться, что его род зародился в столь далекие эпохи. И лишь редкие исключения могут найти имена своих предков, запечатленными в анналах истории, предшествовавших появлению всеобъемлющих досье и справок, чьи корни глубоко уходят в «землю» Франции. Если мы заглянем в Дофине[4], в эпоху, на двадцать пять лет предшествовавшую проповеди крестового похода, произнесенной Петром Отшельником, то встретим там имя Сибо, первого из известных предков знаменитого рода Клермон-Тоннер.

Тогда его звали просто Клермоном, так как он жил на Светлой горе[5] в суровом замке, от которого теперь сохранилась одна лишь башня, в нескольких километрах от Гренобля. Когда появилась привычка носить на щитах опознавательные знаки, сын Сибо сделал своим гербом гору и солнце на ее вершине.

Герб рода много позже был изменен из-за папы римского – на два серебряных ключа на алом фоне. Каликст II в благодарность Сибо II даровал эти знаки за то, что тот помог ему вернуться в Рим в 1120 году, прогнав антипапу. Алый – цвет крови Христовой, цвет святой католической церкви, и ключи Святого Петра – ключи от царствия Небесного, достичь которого папа пожелал своему ярому стороннику. Тогда же появился и девиз: «Si omnes ego non» – «Если все отрекутся от тебя, то я не отрекусь». Это слова все того же Апостола, которым, кстати говоря, он сам же и не последовал!

Но чтобы к имени Клермон из Дофине присоединилось имя Тоннер Бургиньон, потребовалось участие женщины… и время – примерно четыре века. Объединение имен произошло в начале царствования Франциска I, когда Бернарден Клермон женился на дочери графа Тоннера, на Анне Юссон. Но чтобы между двумя именами появился маленький дефис, пришлось дождаться царствования Карла IX. Вот так все непросто в этих знатных семействах!

Через год после смерти Франциска I (в 1546 году) Антуан III де Клермон решил построить в бургундских землях недалеко от Тоннера жилище, способное поспорить с красивейшими замками долины Луары. Мода тогда была итальянская. К тому же женой Антуана стала сестра женщины, изысканный вкус которой никто не посмел бы оспорить. Франсуаза де Пуатье в самом деле была сестрой Дианы, фаворитки Генриха II, монограмма которой начертана на трех «игрушках» Ренессанса: замках Фонтенбло, Шенонсо и Ане. И можно предположить, что Диана вполне могла дать несколько советов своему зятю…

Замок, понемногу возводимый на берегах реки Армансон, был шедевром, чудом в итальянском вкусе той эпохи. Болонский архитектор Серлио составил чертежи и следил за постройкой, интерьеры же были декорированы по рисункам Приматиччо. Антуан III не увидел конца строительства (1622), однако строители настолько удачно соблюли все задумки Серлио и Приматиччо, что, по мнению одного из современников, «говорили, что он создает впечатление построенного за один день, до того этот замок радовал глаз…».

Окончание строительства отпраздновал Шарль-Анри, внук Антуана. Его отец Анри (сын Антуана) был убит при осаде Ла-Рошели. Он был первым герцогом де Клермон-Тоннером, но никогда не правил в Анси, так как не дожил до конца строительства (основатель замка оставил этот мир на пять лет позже него).

Короли, один за другим, приезжали полюбоваться огромными владениями и впечатляющим строением: вначале свой восторг засвидетельствовал Генрих III, после своего возвращения из Польши. Его приезд был запечатлен в зале Гвардии, который в торжественной обстановке украсили королевскими лилиями. Генрих IV также побывал здесь, но уже при менее приятных обстоятельствах: он пришел на помощь своему тезке Анри, когда тот был осажден войсками беснующейся Лиги. В тот день над Анси светило благодатное солнце свободы.

Вновь праздник: в честь Людовика XIII, для которого Шарль-Анри устроил большой ужин по случаю его прибытия из Меца. Праздник для Людовика XIV имел место 12 июня 1674 года. Король вернулся после победоносной кампании во Франш-Конте, и нужно было принять его соответствующим образом. Франсуа де Клермон-Тоннер, не впадая в излишества, свойственные Фуке, устроил праздник, который все же весьма сильно истощил его финансы, тогда уже находившиеся в плачевном состоянии…

Но не стоит обманываться! Франсуа умел затянуть пояс потуже и никогда не слыл мотом. Просто он был великодушным человеком. Он полностью содержал госпиталь в Тоннере. В трудную минуту он отправился в монастырь, который существовал только на его средства. Единственное, что можно сказать – этот дьявольски пышный приезд короля обернулся во зло гостеприимному хозяину. Да ладно бы только король! Вернувшись с войны, король привез с собой министра Лувуа – этот факт усугубил дело.

Будучи действительно великим министром, Лувуа был отвратительным человеком, со злым, желчным и исключительно завистливым характером. И стоило ему лишь взглянуть на Анси-ле-Фран, как он почувствовал непреодолимое желание владеть им. Испытующим взглядом он изучил финансовые трудности хозяина и предложил выкупить у него замок и все земли.

Шокированый предложением гостя, который начал знакомство с того, что захотел стать хозяином в дорогом его сердце жилище, Франсуа де Клермон-Тоннер отказался: этого не будет, Бог свидетель! Лувуа отступил, но не отказался от своего замысла. Он обладал неистощимым терпением хищника, если хотел чего-либо или кого-либо добиться. Ничего, он подождет – вот и все!

Ждать пришлось десять лет. Через пять лет после королевского визита, в 1679 году, Франсуа умер. Его сын Жак пережил отца всего лишь на три года. Когда Жак умер (в 1682 году), его сын Франсуа понял, что, несмотря на выгодный брак с мадемуазель де Кревкёр[6], бедственное положение семейства усугубляется. И вот к нему в голову пришла огорчительная мысль: в 1684 году Лувуа, не сделавший ничего, что бы вызвало подозрения монарха (ведь тогда король попытался спасти от разорения благородное семейство), стал хозяином и сеньором замка Анси-ле-Фран.

Но он не смог в достаточной мере насладиться плодами длительного ожидания: через шесть с небольшим лет (в 1691 году) он умер в Версале при весьма подозрительных обстоятельствах (поговаривали даже об отравлении). В Анси с блеском воцарилась его вдова! Вела она себя благодушно, что можно заключить из письма, написанного в то время мадам де Куланж и адресованного мадам де Севинье:

«Вот уже месяц я прогуливаюсь во владениях мадам де Лувуа; это – государство в буквальном смысле этого слова, причем гораздо более милое, чем, например, Мантуя, Парма или Модена. Когда стоит хорошая погода, мы в Анси-ле-Фран; когда погода становится плохой, мы возвращаемся в Тоннер: везде мы останавливаемся подолгу, и везде, слава Господу, нам оказывают отличный прием. Когда погода позволяет, мы пускаемся в далекое путешествие, чтобы познать все величие этого государства; если же нам вдруг приходит в голову спросить: «Чья это деревня?», нам отвечают: «Эта деревня принадлежит Мадам». «А чья вон та, немного поодаль?» «И эта деревня принадлежит Мадам». «А та, и еще вон та, и еще одна, что видится вдали?» «И эти принадлежат Мадам».

И так далее. Все это напоминает путешествие Кота в Сапогах по владениям маркиза де Карабаса, не правда ли? Нечувствительная к подобным восторгам мадам де Севинье не без юмора ответила на письмо:

«И как только сеньоры подобных королевств могут управляться с ними? Увы! Дело в том, что уже давно к господскому дому в Тоннере прикреплен госпиталь; это единственная и истинная причина, по поводу которой нечего и возразить. Эта причина закрывает все рты и даже гонит волка из чащи – именно это делает все владением мадам де Лувуа…»

Анси-ле-Фран оставался у Лувуа вплоть до Реставрации.

В течение этого времени Клермон-Тоннеры, лишенные их дорогого владения, утешались тем, что покрывали себя славой или молили Бога, сохраняя свое достоинство. В частности, епископ Нойонский Франсуа обращался к Господу со следующей молитвой: «Спаситель, пожалей мое величие!» Гаспар, отважный капитан, командовал левым флангом в сражении при Фонтенуа, находясь под началом маршала Морица Саксонского. Десяток битв принес Гаспару звание маршала Франции, и заслуги его были столь велики, что во время коронации Людовика XVI именно ему доверили нести украшенную геральдическими лилиями шпагу коннетабля. Смерть забрала его в 1781 году, то есть до того, как разразилась Революция. Та самая Революция, что не пощадила его близких.

Его внук Станислас, увлеченный новыми идеями, подходившими к его великодушному характеру, стал депутатом Генеральных Штатов от дворянства и первым проголосовал за отмену привилегий. Новые хозяева не усмотрели в том никакой заслуги. Он безуспешно пытался спасти королевскую семью от приговора, который посчитал слишком суровым. 10 августа 1792 года, после захвата Тюильри и уничтожения швейцарских гвардейцев, Станислас был убит чернью и умер прямо на руках своей блистательной супруги Дельфины де Соранс…

Немногим более завидной оказалась и судьба его дяди Гаспара, губернатора Дофине. Во время восстания в Гренобле Гаспар был спасен неким сержантом Бернадоттом, который позже смог замолвить за него словечко, хотя это не изменило его судьбу. Отказавшись от эмиграции, он погиб в Бротто, в Лионе, под залпами картечи, данными по приказу Фуше, будущего герцога Отрантского.

Сын Гаспара Айнар отважно служил Наполеону… и неотразимой Полине Боргезе, чьим камергером ему довелось стать. Но это – отдельная история… Другие члены семьи отличились на полях сражений, мало заботясь об императоре, но имея целью лишь одно – благо Франции.

Во время Реставрации последний маркиз де Лувуа умер бездетным, а его наследник разорился. Анси-ле-Фран пошел с молотка и чуть было не пал под ударами заступов тех, кто хотел его разрушить… Спасение пришло благодаря Гаспару-Луи де Клермон-Тоннеру, женившемуся на богатейшей даме – на Сесиль де Клермон-Монтуазон. В 1845 году Анси-ле-Фран вновь принял семейство, которое вообще не должно было его покидать. И вновь состоялся прекрасный праздник, присутствовало множество людей, чьи имена стали знаменитыми.

В конечном итоге, законы наследования перевели Анси-ле-Фран во владение княгини де Мерод, но содержание подобной недвижимости требует огромных средств. В результате, сейчас замок преобразовали в отель.

Ансуи

(Ansouis)

Высокочтимые дамы, благородные господа…

В Истории нашей оставивших след. Фредерик Мистраль

В начале всего был Ансуи.

В 1000 году, и даже немного раньше, на вершине высокого цветущего холма воздвигли замок, который никогда не испытает горестей разорения и разрухи и который будут передавать по наследству лишь потомки его создателя.

Сначала это были графы Прованские и де Форкалькье, затем – графы де Сабран. Когда в 1160 году суверенная графиня Гарсанда де Форкалькье вышла замуж за Раймона де Сабрана, коннетабля из Тулузы, он считался первым после графа Тулузского. Именно эти благородные владельцы первыми придали Ансуи гордый вид феодальной крепости и стали, пожалуй, самыми высокопоставленными сеньорами в Провансе. Их доблесть затмила даже самих де Бо, считавшихся наследниками великого короля-мага Балтазара…

Сабраны снова воссоединились с родом графов Прованских, когда в 1193 году дочь Раймона и Гарсанды, носившая имя своей матери, вышла замуж за Альфонса II. Они дали жизнь четырем дочерям и сделали Сабранов предками всех европейских монархов.

Четыре дочери были и красивы, и чрезвычайно умны: Маргарита вышла замуж за Людовика Святого (т. е. за короля Франции Людовика IX); Элеонора стала женой Генриха III Английского; Санча в 1244 году стала супругой Ричарда Корнуэльского (императора Германского государства); Беатрикс соединила свою судьбу с Карлом I (королем Неаполя). Четыре сестры – все королевы! Казалось, никому из Ансуи уже не удастся подняться выше. Впрочем, это все же произошло – Эльзеара де Сабрана причислили к лику святых. Куда уж выше?

Эльзеар – это библейское имя вовсе не было редким в роде де Сабранов: все старшие дети в их семье носят его вплоть до наших дней. Например, нынешний герцог де Сабран-Понтеве зовется Эльзеаром, а его сестра, Ее Высочество герцогиня Орлеанская, носит имя Гарсанда, как и ее далекая прародительница. Но перенесемся в самый конец XIII века к Святому Эльзеару.

Ему было всего четырнадцать лет, когда в 1299 году он вступил в брак с шестнадцатилетней Дельфиной де Синь. Дельфина обладала не только именем, достойным легендарной принцессы, но и удивительной красотой. Однако (и Эльзеар не знал этого) задолго до свадьбы она посвятила себя Богу. Таким образом, выйдя замуж лишь из уважения к воле своего отца, она решила стать женой формально, только по названию. И вечером, сразу после пышной свадьбы, когда за молодыми закрылись украшенные благоухающими цветами двери их комнаты, Дельфина сообщила своему супругу (которого она любила и который, кстати, отвечал ей взаимностью), что она дала обет целомудрия. И Эльзеару ничего не оставалось, как смириться с этим. Двадцать четыре года они провели бок о бок в самой аскетичной комнате Ансуи, так ни разу и не нарушив своего странного соглашения.

У них не было детей, зато сколько было сделано полезных дел! В то время как Дельфина посвящала свою жизнь благотворительности, Эльзеар учредил в Ансуи нечто похожее на сельскохозяйственный кредит: банк, в котором крестьяне могли раздобыть себе семян, денег и заручиться всевозможной поддержкой. Таким образом, его авторитет рос, рос… И, странная вещь, именно Эльзеар продвинулся гораздо дальше супруги в своей святости. Он был так велик, так высокочтим, так чист, что Господь наградил его чудесным даром: его поцелуй излечил больного проказой… В годы голода в его закромах сами собой появлялись мешки с семенами, а в день его смерти колокола в деревенской церкви зазвонили сами по себе…

Он умер первым в 1323 году. Оплакав смерть мужа, Дельфина удалилась в Кабриер-д'Эг, откуда она вполне могла следить за делами в Ансуи, а затем – в Апт, чтобы, будучи графиней де Сабран и высокопоставленной дамой, вести там жизнь, полную целомудрия и благотворительности. Она умерла в возрасте семидесяти семи лет, пережив Эльзеара на тридцать два года, и она была счастлива присутствовать на церемонии канонизации своего любимого супруга. Что же касается ее самой, то, по словам Арно Шаффанжона, ее имя почиталось святым сначала в народе, а потом это официально отметила и Церковь.

К счастью для потомков Сабранов, Эльзеар не был единственным сыном в семье, и род из века в век продолжал свой ослепительный взлет. И взлет этот не всегда был связан со святостью и благонравием Сабранов: так, например, в начале XVIII века одна из графинь де Сабран стала любовницей регента. Но, странная вещь, это не шокировало современников. Даже чопорный и суровый Сен-Симон из-за нее стал лириком: «Не было никого более прекрасного, чем она, никого более трогательного, более добросердечного и более благородного».

А вот еще один пример: Жозеф де Сабран, супруг очаровательной графини. Он был моряком. И еще каким отважным! В августе 1759 года, во время сражения при Лагосе, он на своем «Кентавре» прикрывал отход французской эскадры. У него закончились ядра для пушек, и чтобы иметь возможность еще немного пострелять, он использовал свое столовое серебро и все, что попало под руку. Говорят, что летевшие прицельно чашки и кувшины наносили противнику такой же ущерб, как и обычные заряды.

В пятьдесят лет Жозеф стал адмиралом. Людовик XV настолько гордился им, что счел необходимым представить его двору так:

– Граф де Сабран, к роду которого мы имеем честь принадлежать.

Овдовев в возрасте семидесяти лет, Жозеф умудрился разжечь настоящую страсть в сердце одной восхитительной двадцатидвухлетней особы – Элеоноры Дежан де Манвилль. Он женился на ней, подарил ей двух детей (мальчика и девочку)… и, совершив этот свой последний подвиг, умер через три года после свадьбы.

Проведя еще три года в одиночестве, прекрасная вдова попала в любовные сети. Она повстречала довольно невыгодного кавалера – красавца, поэта, умницу и настоящего знатока любовных игр шевалье де Буффлера. К сожалению, ни о какой свадьбе не могло быть и речи! Будучи рыцарем Мальтийского ордена и не обладая никаким состоянием, Буффлер не мог себе позволить жениться и тем самым отказаться от тех благ, которые предоставлял ему Орден. И началась странная жизнь, состоявшая из периодов счастливой близости и долгих разлук (Буффлер часто отлучался и особенно в то время, когда он стал губернатором Сенегала). По этой причине среди сокровищ замка Ансуи до сих пор хранится изрядная пачка писем двух любовников. Эта корреспонденция полна шарма и любовного пыла:

«Не твои манеры грубияна, не твой рассеянный и обиженный вид, не твои колкие остроты, не твой зверский аппетит и глубокий сон, когда с тобой хотят поговорить, заставляют меня любить тебя до безумия. А нечто такое, чему я не могу найти названия и что побуждает наши сердца биться в унисон…» Она была уверена в своей любви, и она была в этом абсолютно права. С разумностью, малосвойственной влюбленным, Элеонора делала вывод:

«Лучший способ удержать тебя – это дать тебе свободу действий». О, счастливое время, когда человеку позволялось любить и быть любимым без оглядки, без особых требований! Столь мудро освобожденный от обязательств Буффлер стал членом Академии и женился на мадам де Сабран через двадцать лет после начала их прекрасной любви, ибо он был из тех людей, кто никогда не унывает.

Как уже говорилось, у Элеоноры была дочь Дельфина. Она была такой хорошенькой, что Буффлер сразу же прозвал ее «Королевой роз». «Головка, как с портрета Грёза, с чистотой греческого профиля», – говорили о ней в Версале, где ее появление вызвало настоящий фурор.

Выйдя замуж рано и по любви за Армана де Кюстина, сына генерала-маркиза де Кюстина, который, будучи героем битвы при Йорктауне и другом Лафейетта, поклялся служить Франции до конца своих дней, она даже стала революционеркой. И это не принесло ей удачи. В августе 1793 года, будучи обвиненным в каком-то предательстве, генерал был гильотинирован на глазах у своей невестки, которая была к нему очень привязана и которая перевернула небо и землю, но так и не смогла его спасти. Это было уже далеко от тех времен, когда кокетка Дельфина писала своему брату Эльзеару, своему самому близкому другу:

«Сочини-ка для меня песенку о моей любви-мотыльке. А я попробую задавать всем этот вопрос: знаете ли вы способ поймать мотылька?»

Она была очень красива… и эта красота помогла ей, когда она была приговорена к заключению в тюрьме Карм. Один смелый человек, член Конвента и масон по имени Жером, страстно полюбил «Королеву роз». Каждый день, рискуя жизнью, он заходил к прокурору Фукье-Тенвиллю, чтобы переложить под груду различных досье то, которое было составлено на мадам де Кюстин. И она оценила его храбрость, полюбила этого простого человека и помогла ему бежать в Луизиану, где Жером нажил себе довольно приличное состояние.

Ее брат Эльзеар, сочинитель куплетов, стал герцогом и пэром, а потом, женившись, дал своей семье имя де Понтев.

Что же касается замка Ансуи, который на протяжении веков сохранял свой первозданный вид, то он сильно пострадал во время Революции. Когда герцог де Сабран-Понтев, отец герцогини Орлеанской, в 1936 году вступил во владение замком, ему пришлось все перестраивать заново. Вместе со своей супругой, урожденной Розалин де Валломброза, одной из потомков маршала Ланна, он принялся за восстановление замка, посвятил этому делу всю свою жизнь и добился великолепного результата, превратив замок вместе с прилегающей к нему деревней в, пожалуй, самый гармоничный ансамбль (природа и строения сочетаются здесь идеально) во всей Франции.

В октябре 2007 года семейство де Сабран продало замок за 4,7 миллиона евро господину Руссе-Рувьеру.

ЧАСЫ РАБОТЫ

С 1 апреля до Дня всех святых экскурсии с гидом в 14.30,

в 15.30

и в 16.30;

закрыто по вторникам

Июль и август дополнительное посещение

по вторникам в 14.00

http://www.chateauasnouis.fr/

Бельвуар

(Belvoir)

Герцог Лотарингский – двоеженец…

Можно сказать: прощай, осторожность! Лафонтен

Больше всего на свете герцог Карл IV Лотарингский любил женщин. Любых женщин, при условии, что они красивы и не имеют на него никаких законных прав. Правда, его собственная жена, герцогиня Николь, не блистала красотой, но зато имела замечательные руки… Впрочем, разве можно по-настоящему увлечься своей супругой? А если она к тому же приходится вам кузиной и если ваш брак был заключен в интересах клана (необходимо было избежать войны за наследство в Лотарингии)?

В 1626 году исполнилось ровно пять лет со дня свадьбы Карла и Николь. Ему было двадцать два года, а ей – восемнадцать. Первое время слишком юный возраст жены давал мужу повод порезвиться на чужих лужайках. Но годы пролетели быстро, а в поведении ветреного супруга по сути ничего не менялось.

В вышеуказанном году молодой герцог, казалось, стал достаточно благоразумным, чтобы на время забыть прекрасных дам и посвятить себя делам Лотарингии. В самом деле, антифранцузская политика «помогла» ему нажить таких серьезных врагов, как кардинал де Ришелье. А это значило, что и таких, как Людовик XIII, ибо один никогда не выступал без другого в том, что касалось управления государством.

Чтобы образумить Карла IV, королевские войска вторглись в Лотарингию. Они взяли Понт-а-Муссон, Сен-Мишель и направились к Нанси, где герцогиня Николь в отчаянии ожидала трагического окончания вторжения. Причем, увы, в полном одиночестве, ибо ее мужа Карла вторжение французов, похоже, не волновало. Он уехал в Безансон, чтобы удостовериться, соответствует ли красота юной графини Беатрис де Кузанс высоте ее знатного происхождения.

И правитель Лотарингии не был разочарован: девушка была подлинным произведением искусства, редким творением природы, какие появляются раз в столетие. Едва приехав, герцог тотчас представился Беатрис и ее матери, графине Бергской, и понял, что влюбился с первого взгляда, словно пораженный ударом молнии. При этом его чувства не остались без ответа, ведь Карл и сам был далеко не уродом.

Однако, посчитав захвативший влюбленных ураган чувств несущественным, мадам Бергская не разделила их восторгов. Герцог был человеком женатым, и, согласно ее личным представлениям об этике, дочь впала бы в страшный грех, слушая его любовные признания. И напрасно Беатрис ссылалась на слабое здоровье герцогини и внушала матери мысль о том, что вдовство Карла – практически свершившийся факт. Мать ничего не желала слушать. Ее дочь не имела права даже надеяться на то, чтобы стать герцогиней Лотарингской. И чтобы погасить этот пожар, пока он не обернулся катастрофой, графиня решила покинуть Безансон и увезти Беатрис в фамильную крепость Бельвуар.

Бельвуар представлял собой мощный укрепленный замок, построенный в XIII веке на отроге Дубских гор. Потом он был снесен Людовиком XIV, но связанное с ним поселение сохранило свои залы и строения.

Беатрис любила Бельвуар, который ее семья получила в результате череды удачных браков. Но на сей раз ей вовсе не хотелось туда возвращаться, и она плакала. Впрочем, слезы быстро высохли, ибо через несколько дней заявился Карл собственной персоной! Зачем? Чтобы попросить оказать ему гостеприимство, то самое графское гостеприимство, великодушие которого было так хорошо известно. Как быть? И, хотя мадам Бергская была взбешена, она, оставаясь рабой традиций, принесла себя им в жертву.

Последующие дни прошли просто великолепно. Молодые люди не оставляли друг друга ни на минуту. Они вместе охотились, вместе танцевали. Беатрис была уверена в Карле: разве он не пообещал сделать из нее герцогиню, как только придет положительный ответ из Рима, разрешающий расторгнуть его предыдущий брак? Однако неприступная мадам Бергская была неподвластна этой эйфории. Раз герцог женат, значит, он не может находиться с ними под одной крышей. А если он намерен оставаться здесь надолго, она уедет сама, естественно, прихватив с собой и дочь, под предлогом каких-то очень важных дел в Брюсселе. Карл IV вынужден был временно отступить. Как только он получит согласие на расторжение брака, он немедленно приедет просить руки Беатрис. И вот тогда уже никто не сможет их разлучить!

Но вышеупомянутое разрешение заставило себя подождать. Чтобы погасить свое нетерпение, герцог отправился воевать в Германию, где, естественно, не смог уберечься от чар местных красавиц. Романы его были столь бурны и откровенны, что все эти истории очень быстро дошли до Брюсселя и… до Беатрис де Кузанс. Особенно – скандальная история с канониссами Ремирмона. Она привела девушку в ужас! Считая Карла предателем, она решила отомстить – выйти замуж по совету своей матери: за князя де Кантекруа, человека пожилого, но сказочно богатого, и к тому же еще и внука императора Рудольфа. И вот Беатрис – уже Ее Светлейшее Высочество – живет в Гранвелле, великолепном дворце своего супруга.

Именно там однажды вечером, во время бала-маскарада, ее нашел Карл IV. Весть о ее грандиозной свадьбе дошла до Нанси и от внезапно охватившего его гнева сделала молодого герцога просто сумасшедшим. Вскочив на коня, он, в сопровождении небольшого эскорта, тотчас же прибыл в Брюссель и попал на бал.

Когда он склонился перед Беатрис, приглашая на танец, она без труда узнала своего возлюбленного под маской и поняла, что еще не излечилась от своего чувства. Впрочем, бдительный взор мадам Бергской также быстро нашел герцога. Графиня уже давно ожидала этого визита и поклялась, что ее зять не будет играть смешную роль обманутого мужа. Лишь только погасли огни большого бала, князь де Кантекруа, усталый и недовольный, по совету своей тещи велел запрячь экипаж и увез свою недовольную жену во Франш-Конте.

Естественно, этот внезапный отъезд не мог не вызвать ярости у Карла. Его хотят отстранить, но он этого не позволит! А так как провинция Франш-Конте тогда воевала с французским королем, он решил сражаться на ее стороне, дабы таким образом приблизиться к своей Беатрис. Он дрался, как лев, освободил осажденный Доль и прямо с поля боя отправился в Безансон, чтобы бросить знамена поверженного врага к ногам своей возлюбленной.

Жест, достойный настоящего героя и даже короля! Хотя, возможно, слишком уж показной и нескромный. В результате, Карл спровоцировал настоящий скандал, об участии в котором Беатрис впоследствии пожалела. Она просто не ожидала, что ее возлюбленный может так зарваться: да, она его любила, однако при этом вовсе не желала позорить имя своего честного и благородного мужа, которое теперь носила. И уже по своей собственной инициативе она удалилась в Бельвуар.

Через два года княгиня овдовела. Ее муж умер от чумы в Брюсселе. Весть о ее свободе очень обрадовала Карла, и он незамедлительно попросил свою жену дать ему согласие на развод. Но герцогиня Николь была непреклонна: несмотря ни на что, она любила своего мужа и не желала его потерять. Карл перепробовал все законные и незаконные средства, чтобы получить свободу. Он обвинил Николь во всех смертных грехах, возбудил против нее судебный процесс, уверяя, что она – не христианка, а сторонница Кабаллы, к тому же еще и колдунья, которую следует сжечь на костре, а стало быть, их совместная жизнь невозможна. Естественно, это ни к чему не привело. Тогда, окончательно отчаявшись, он написал Николь следующие строки: «Считайте, мадам, что вы мертвы, и ничто уже не мешает мне жениться вновь…»

Можно себе представить, каково было герцогине читать это письмо. Она долго плакала в объятиях своей фрейлины Луизы де Прени, затем обратилась в Рим за помощью, а ее муж Карл в это время отправился просить руки Беатрис. Он и вправду представил себя не связанным никакими обязательствами ни с одной благородной дамой, благодаря своему доктору Форже, который был отчаянным плутом и умелым фальсификатором документов. При помощи невероятных уловок доктор сумел убедить одного священника засвидетельствовать брак своего господина.

Церемония проходила в Бельвуаре при свечах и под большим секретом: дело в том, что Беатрис была беременна, хотя по всем приметам этот ребенок и не должен был выжить. Получив благословение, «молодожены» перестали прятаться и начали жить вместе на виду у всех. Результат не заставил себя долго ждать: 23 апреля 1642 года папа выслал супружеской паре свою гневную буллу, в которой говорилось об их отлучении от церкви и об освобождении всех подданных Карла от обязанности служить герцогу…

Затем последовал трибунал двенадцати сеньоров и двенадцати священников, которые постановили разлучить виновных. Но последние не могли отойти друг от друга ни на шаг. И хотя Беатрис и вернулась в Бельвуар, она продолжила тайком видеться с Карлом. Однако, не выдержав суровых испытаний буднями, их большая любовь постепенно угасала. И, несмотря на рождение двоих детей, эта пара распалась… Карл снова возобновил свои любовные интрижки, и, чтобы ему отомстить, Беатрис занялась тем же самым. Между ними тогда возникали бурные сцены, какие бывают только между теми, кто безумно любит друг друга и кто не может друг без друга жить.

В 1657 году смерть герцогини Николь все изменила. В это время Карл, имевший несчастье не поделить что-то с испанцами, находится в Толедской тюрьме. Беатрис с огромным нетерпением ждала его возвращения, рассчитывая наконец получить корону герцогини, о которой так давно мечтала.

Увы, вернувшись, Карл в грубой форме отказался от своей тайной супруги. Впрочем, на тот момент он уже был помолвлен с обворожительной мадемуазель дю Людр. Беатрис стала искать защиты у императора, дав клятву, что сделает большое пожертвование для церкви. Но почувствовала, что силы вот-вот оставят ее. Весной 1663 года она возвратилась в Бельвуар, чтобы ждать там смерти. Измученный своими детьми, чрезвычайно обеспокоенными, как бы от них не ушло большое наследство, Карл наконец-то дал согласие на брак… но исключительно потому, что Беатрис должна была вскоре умереть.

20 мая 1663 года архиепископ Безансонский благословил этот странный союз, и в течение двух недель Беатрис наслаждалась своим новым титулом герцогини Лотарингской. Перед лицом смерти она публично отказалась от всех земных почестей и была похоронена в платье из грубой ткани, но с почитанием, достойным настоящей правительницы.

Карл же, уронив по ней несколько слезинок, поспешно женился на Луизе д'Апремон. В то время ему был шестьдесят один год, а его невесте – всего пятнадцать.

Бельвуар перешел в руки княгини де Марсан, затем – к епископу Безансонскому. С 1956 года он принадлежит Пьеру Жуффруа, знаменитому местному художнику. Замок и по сей день остается собственностью его потомков.

ЧАСЫ РАБОТЫ

Июль и август с 10.00 до 11.30 и с 14.00 до 17.30

С Пасхи до Дня Всех Святых (не включительно)

замок открыт по воскресеньям и праздничным дням

по тому же расписанию.

http://www.chateau-belvoir.com/

Бидаш

(Bidache)

Корисанда, или Гордость, толкающая на преступление

Огни кровавых звезд на броне золотой… Поль Верлен

Замок Бидаш производит неизгладимое впечатление на путешественников! Несмотря на то, что он практически превратился в руины, точнее сказать – в прекрасный отголосок прошедших времен, ибо на нем лежит отпечаток былой славы и богатства рода де Грамонов. Возвышаясь над Бидузой, его стены отбрасывают длинную тень – словно вспоминание о чудесном сооружении, которым этот замок когда-то являлся. Но если пышность его отдельных деталей померкла, то достоинство и гордость не тронуты временем. Он всегда был великим Грамоном и останется им до конца веков! По крайней мере, сохранились тяжелые камни круглой башни, старинной обители эпохи Возрождения, и многочисленные павильоны, выстроенные в XVII веке.

Род де Грамонов восходит к старинным королям Наварры. Первым его прославил Гарсия, сеньор д'Аграмон, живший в начале X века. Славный род дошел до наших дней под знаменем герцога де Грамона. Но ради исторической справедливости следует признать, что самые первые представители Грамонов были настоящими грабителями, хищниками, уверенными в том, что все, находящееся в пределах их досягаемости, является их собственностью и принадлежит им. Их феодальная башня наводила ужас на любого странника или торговца, случайно попавшего в ее тень. Вот что сказал хроникер Матье Парижский о некоем Гийоме де Грамоне, который, как и прочие, вовсю орудовал в Средние века: «Прискорбно, что ни один паломник, ни один торговец, ни даже живущий поблизости человек не может пройти мимо, не будучи обобранным до нитки или убитым этим ночным разбойником». В самом деле, шум и ужас наполняли столетия, в течение которых состояние знатных родов Франции могло увеличиваться лишь с помощью копья и меча. Распри между Грамонами и их соседями Бомонами стали в XV веке причиной гибели старинного Наваррского королевства. Естественно, и отношения с испанскими соседями были не лучше. И в первую очередь расплачиваться пришлось Бидашу: в 1523 году разгорелся первый пожар, в котором погибли все защитники крепости, за исключением тех, кто был заколот напавшими испанцами. Огромная башня – это практически все, что осталось после этой катастрофы. Но вот в историю вмешалась и все исправила одна женщина…

16 августа 1567 года богатая наследница (и, следовательно, очень выгодная партия) Диана д'Андуан была выдана замуж (в возрасте тринадцати лет) за Филибера де Грамона, который был намного старше ее. Супруг подождал лишь несколько месяцев после свадьбы, а затем потребовал от этого «ребенка» исполнения своего супружеского долга.

Диана была очень красива, и это может служить единственным оправданием ее супругу, но она уж точно никогда не могла забыть об этой ночи на 21 ноября 1568 года, пережитой ею в Бидаше. Тогда она поняла, что физическая любовь является если не худшим из всех зол, то, по крайней мере, самой тяжелой работой. Из этого тяжкого урока она извлекла лишь холодность по отношению к любовным утехам. Во всяком случае, сердце Дианы было навсегда закрыто для ее супруга. Мадам де Грамон без жалоб и причитаний выполняла лишь то, что она сама считала своим тяжким долгом. Результатом ее безропотного послушания стало рождение двух детей: девочки по имени Катрин, которая не тронула душу матери, и мальчика, Антонена, появившегося на свет в августе 1570 года. Именно ему Диана отдала всю неистраченную нежность и любовь, которая часто будет слепой и чрезмерной. Эти непривычные чувства даже толкнут мадам де Грамон на то, чтобы убедить своего сына совершить преступление. Но не будем опережать события…

В течение еще целого десятка лет, до того дня, когда пушечное ядро при осаде Ля-Фера отняло руку (а вместе с ней и жизнь) ее мужа, Диана де Грамон вела образцовую жизнь, лишенную настоящих радостей и подлинных наслаждений. В 1579 году, в Бордо, она познакомилась с Мишелем де Монтенем, который стал ей навсегда самым дорогим сердечным другом.

Овдовев, красавица графиня начала разрываться между Бидашем, где она строила великолепный дом, своим родным замком Ажетмо (что в Шалоссе, где она любила отдыхать) и дворами в По и в Нераке, куда Диану постоянно завлекала ее подруга Екатерина Наваррская, дочь Жанны д'Альбре и сестра будущего короля Генриха IV, а также крестная мать ее дочери. Именно в это время она и решила поменять себе имя.

В те времена большим успехом пользовался роман «Амадис Гальский»[7]. Он повествовал о любви Амадиса и красавицы по имени Ориана. Графиня Диана читала и перечитывала эти рыцарские приключения, ибо они отражали ее собственные моральные принципы. Все дни она проводила в мечтаниях и в конце концов решила полностью изменить свою жизнь. Она чувствовала в себе душу старинной принцессы, и, чтобы окончательно убедиться в этом, она поменяла свое милое имя Диана на громкое Корисанда, под которым ей и суждено будет войти в Историю.

Пока же История лишь ждала ее. Еще с детства она хорошо знала юного принца Генриха Наваррского, который был одного с ней возраста. Издалека она неотступно следила за сложными перипетиями его брака с Маргаритой де Валуа, за ужасами Варфоломеевской ночи и, наконец, за бесконечной войной между Генрихом, который на тот момент был королем Наварры, и его свояком, королем Франции Генрихом III.

Отношения Генриха и Дианы можно было расценивать как самую теплую дружбу, но не более того. Однако 5 мая 1582 года, когда новоявленная Корисанда находилась в По (по приглашению Екатерины Наваррской), туда вдруг заявился Генрих Наваррский. Он переживал период глубокой депрессии, он устал, был измучен и даже болен. Естественно, он стал объектом всеобщей заботы. Его окружили таким нежным вниманием, что он просто не мог не отметить про себя ослепительную красоту Корисанды и не влюбиться в нее. «Он всегда предпочитал пышнотелых блондинок и молоденьких, едва распустившихся девушек, – писал один из его биографов, – но великолепное платье из красного бархата, которое Мадам сестра короля специально для своей подруги обильно усыпала жемчугом, очень выгодно выделяло ослепительную белизну лица и рук графини». Одним словом, Генрих влюбился, однако он терпеливо ждал до 20 июня 1583 года, чтобы заключить Корисанду в свои объятия.

Это была очень странная любовь, ибо никогда еще не сходились люди столь разные: он – живой и веселый, она – скрытная и неразговорчивая; его раздражали условности, а она была светской дамой до мозга костей. Впрочем, целых восемь лет эти два создания, даже будучи разлученными, не переставали любить друг друга. Бесконечные измены ветреного Генриха, который не мог пропустить ни одной юбки, не нарушали их крепкого союза. Но формально Корисанда была всего лишь его очередной любовницей, которая, однако, не теряла надежды стать женой. А что, разве Генрих своей собственной кровью не подписался под обещанием жениться на ней, когда дело зашло слишком далеко? Когда для него наступило время завоевать французское королевство, наследником которого он являлся, она приложила все усилия, чтобы помочь ему в этом, и даже продала все свои драгоценности.

И она получила за свои преданность и самоотверженность неплохую компенсацию. Одержав победу (5 ноября 1587 года), Генрих бросил к ее ногам знамена, захваченные у противника. Она надеялась, что он преклонится и попросит у нее руки. Увы, за время войн и походов красота ее погасла, и любовь Генриха отныне превратилась в обыкновенную признательность и сдержанную нежность. Наступило славное время великих разочарований! Неизбежно их отношения шли к драматическому концу.

Однако нашей Корисанде удалось поучаствовать в еще одной трагедии. Такой драме позавидовал бы репертуар Театра ужасов! Вот как началась эта печальная история…

В 1601 году Антонен де Грамон взял себе в жены молоденькую гасконку из знатного рода. Ее звали Луиза де Роклор, и она родила ему сына Антуана, будущего маршала Франции. На первый взгляд, все в этом браке шло довольно хорошо. Но это только на первый взгляд.

Как-то раз, в марте 1610 года, вернувшись с охоты раньше обычного, Антонен застал Луизу за излишне пламенной беседой с его «горячо любимым» кузеном Марсильеном де Грамоном. Реакция супруга была молниеносна: он собственноручно проткнул шпагой соблазнителя. Тем временем Луиза умудрилась бежать от расправы, чтобы найти прибежище в соседнем монастыре. Увы, это не помогло! Антонен очень быстро нашел ее, силой забрал из монастыря и возвратил в Бидаш. Там он бросил ее в темницу, а затем решил учинить процесс над виновными.

Для этого он собрал трибунал, состоявший из самых значимых людей в Бидаше, то есть из людей, полностью зависевших от него. И начался отвратительный спектакль: на суд был представлен эксгумированный труп Марсильена, которого судьи приговорили к отсечению головы. Что сразу же и было приведено в исполнение. Но оставалась еще Луиза! Она также была приговорена к казни, однако Антонен не осмелился приступить к экзекуции незамедлительно. Дело в том, что отец его молодой супруги был губернатором Гаскони и имел очень высокое положение при дворе.

Действительно, господин де Роклор, посчитав приговор слишком суровым и поспешным, обратился с протестом к королеве Марии Медичи. И тотчас же излишне мстительный супруг получил приказ: «Не применять никаких санций, которые могли бы угрожать жизни Луизы». Этот приказ Антонен получил с заметным раздражением, принял его довольно холодно, равно как и советника де Гурга, который ему передал бумагу. Но в конце концов оскорбленный супруг вынужден был повиноваться. По крайней мере он сделал благонравный вид и уехал в Париж, отдав приказания своей матери и возложив на нее полную ответственность за их исполнение.

Что это были за приказания, точно неизвестно. Однако 9 ноября разлетелась весть о гибели Луизы, бренные останки которой Корисанда отказалась захоронить на фамильном кладбище Грамонов. Говорят, что беспечная Луиза была сброшена в подземелье, где и погибла от полученных при падении переломов.

Эта трагедия не стала помехой для Грамонов на пути к богатству и славе. В 1649 году Бидаш принял – и с какой помпой! – кардинала Мазарини, направлявшегося на переговоры, посвященные королевской свадьбе. В замке кардиналу была предоставлена комната, «вся обитая индийским кружевом, с кроватью из китайского дерева, инкрустированной черным деревом, серебром и золотом». Остальные комнаты замка лишь немногим уступали этой.

Сегодня от всех этих диковинок уже не осталось ничего. Кроме сладостных воспоминаний. В 1793 году, став национальным достоянием, Бидаш был преобразован в военный госпиталь, начальником котрого был человек вороватый и крайне нечистоплотный. Опасаясь ареста, он поджег замок со всех сторон, а сам бросился в воды Бидузы.

Бирон

(Biron)

Неукротимые

Это – танец Бирон! Песня XVI века

Со своего высокого холма замок Бирон высокомерно взирает на территории, простирающиеся между Дордонью и Ло. Он такой мощный и занимает такую внушительную площадь, что похож на укрепленную деревню. Иногда кажется, что головокружительная высота его остроконечных башен угрожает небу. Внутренний двор нельзя назвать обыкновенным двором: он носит название «Оружейная площадь». Здесь всегда жили воины, и это до сих пор очевидно – стоит только ступить на площадь.

И не столь уж важно, что, подойдя к замку поближе, вы легко разглядите на его стенах отпечатки стилей самых разных веков! От всех строений веет величием, а это именно то, что, в конечном итоге, дорого хозяевам, истинным воинам. Мужчинам этого рода всегда отводилась исключительная роль, что же касается женщин, то они, напротив, вынуждены были довольствоваться скромным местом в родовой иерархии: их использовали лишь как средство для продолжения рода. Впрочем, случаи, когда женщинам были уготованы скромные радости жизни, в древней и новой истории были крайне редки.

Погрузитесь в суровые страницы Гербовника и легко заметите, что все благородные бароны имели матерей и жен и что эти благородные мужи не рождались в своих доспехах, вооруженными до зубов и с чувством собственной исключительности. Их родили и воспитали достойные женщины! Однако ни в одной из историй замка Бирон не упоминается хоть одна сколько-нибудь интересная дама. Итак, поскольку перед нами мужской замок, обратимся к истории его отцов-основателей.

В XII веке род Гонто, происходивший от одной из ветвей рода Гуго Капета[8], обосновался в Бироне, уже тогда являвшемся довольно могущественной сеньорией, так как она была одной из четырех составных частей знаменитого Перигора[9]. Здесь Гонто задержались до XX века. Это были высокопоставленные господа, занимавшие очень высокие должности при дворе герцогов Аквитанских.

Однако в начале XIII века начался крестовый поход против альбигойцев[10]. Возглавлял орду баронов Симон де Монфор. Он осадил Бирон и даже (в 1211 году) завладел им. Истребив большинство жителей, Монфор оставил в замке одного из своих подчиненных по имени Мартен д'Альгаис, а сам продолжил наступление. Это было не самое удачное решение: оставшись один в Бироне, Альгаис пришел к выводу, что этот замок ему вполне подходит для постоянного местожительства. В надежде присвоить себе роскошное жилище, он покинул христианскую партию, чтобы присоединиться к ее противникам. Но не тут-то было! Монфор возвратился, вновь захватил замок, разрушив на сей раз крепость почти до основания, а затем приговорил схваченного предателя к смерти. Он «привязал его к хвосту лошади, которая протащила его сквозь ряды солдат, а затем, всего искалеченного, вздернул на виселице».

Как только утихли последние раскаты грома, Гонто возвратились домой и начали наводить порядок, в чем, конечно, преуспели. К XV веку появился один из самых значительных персонажей этой знатной семьи, Понс де Гонто-Бирон, который показал итальянцам, на что способны «разгневанные французишки». Это произошло в сражении при Форнуэ.

Молодой Понс следовал за королем Карлом VIII, который отправился в Италию, чтобы вновь завоевать то, что он считал «своим» – Неаполитанское королевство. Когда дело было сделано, король со своим окружением расположился под ласковым солнышком в Капуе. Однако очень скоро они получили весть о том, что мощная коалиция собирается преградить им обратный путь. Король тотчас же уехал, оставив часть своей армии Жильберу де Монпансье. Но командование второй частью – десятью тысячами человек – он доверил Понсу де Гонто. И они двинулись на север…

5 июня 1495 года, на рассвете, молодой де Гонто обрушился со своими людьми на почти сорокатысячную армию противника, расположившуюся на равнине в Форнуэ, на Таро, и совсем не ожидавшую нападения. И пока король в Новаре помогал герцогу Орлеанскому, Понс, выиграв этот поединок, сразу же попал на страницы Истории. Сейчас он покоится в часовне замка, в великолепной усыпальнице рядом со своим братом, епископом Арманом… Он был дедушкой первого из маршалов де Биронов.

Его сын Жан, губернатор Сен-Кентена, отдал жизнь за короля, так и не добравшись до самых верхних ступенек социальной лестницы. Но остановим свое внимание на Армане де Гонто, Горбуне, паже королевы Наваррской, а затем губернаторе Сен-Дени и маршале Франции, который нашел славную смерть в битве при Эпернэ и о котором хронист Брантом написал следующие строки: «Его голову снесло пушечным ядром, и смерть его была счастливой, если, конечно, верить Цезарю, который считал внезапную смерть самой лучшей из смертей».

Интересно, что его сын Шарль-Арман также был вынужден отправиться в мир иной без головы, но совсем другим способом. По словам л'Этуаля, это был «храбрый воин, более отважный, чем его меч, рисковый до крайности, счастливый во всех предприятиях, выигранных, скорее благодаря безрассудству, чем осторожности. Жадный до славы, амбициозный сверх всякой нормы, гордый и высокомерный, он был наделен особой спесью, которая, в конце концов, и принесла ему крах и несчастье». По сути, именно гордыня стала причиной его гибели.

Сослужив прекрасную службу Генриху IV в битве при Иври, а также в сражении при Арке и в осадах Руана и Парижа, Бирон перестал обращать внимание на что-либо, кроме своих амбиций; ему уже, право, нечего было желать, разве что стать королем Франции, заменив своего господина. Он стал адмиралом Франции в 1592 году, затем – маршалом Франции в 1594 году, губернатором Бургундии в 1595 году и, наконец, герцогом и пэром три года спустя. Словом, Бирон поднялся на самую вершину. Однако он, вероятно, посчитал, что король мало сделал для него, и потому позволил себе за спиной своего благодетеля и господина включиться в секретные переговоры с Испанией и Савойей.

Он был слишком высокопоставленным сеньором, чтобы его действия остались незамеченными. Представ в Лувре перед Генрихом IV, который все еще отказывался поверить в виновность одного из своих старых товарищей, он бесстрашно отрицал очевидное. Таким образом, он лишился королевского прощения… Он был арестован и заключен в Бастилию, а потом приговорен к смертной казни. Король отказал ему в помиловании, заявив: «Было бы скорее жестокостью, нежели милостью, если бы мы сохранили жизнь этому маршалу, который так бессовестно относится к своей собственной жизни и к своему государству».

Естественно, Бирон превратно понял слова своего короля и не замедлил выразить свой протест неблагодарному монарху, который, по его мнению, был обязан ему практически всем. Единственная милость, на которую согласился Генрих IV, заключалась в том, что эшафот, обитый черной материей, установили во дворе Бастилии, а не на Гревской площади. Последняя привела приговоренного в ужас: «Гревская площадь? Вот она плата за все мои услуги – постыдно умереть перед толпой народа!» Говорят, перед тем, как погибнуть, он приказал палачу: «Пошевеливайся! Давай-ка, кончай со мной побыстрее…»

Генрих IV был слишком благороден, чтобы завладеть имуществом казненного. Он ограничился лишь тем, что уничтожил герцогство, которое опять стало маркизатом до той поры, пока в 1723 году Людовик XV не завещал его Шарлю-Арману де Гонто, старейшине маршалов Франции.

Сын последнего, который также был маршалом, сделал парижанам милый подарок в виде особняка Бирона, который сейчас известен в качестве музея Родена.

А вот еще один Бирон, причем не самый худший. Это племянник предыдущего. Его звали Арман-Луи де Гонто, герцог де Лозен, затем герцог де Бирон. Он унаследовал замок и особняк в Париже, а также сказочную репутацию коварного сердцееда. Ну, вот наконец-то и в нашей военной истории появляются юбки!

Лозен (под этим именем он более известен) был высок и хорошо сложен. Он с гордостью носил на плечах свою необыкновенно красивую голову, которую предпочитал никогда не терять – напротив, он коллекционировал разбитые сердца прекрасных дам и частенько провоцировал скандалы. Что не мешало ему быть храбрым воином! Будучи другом Лафайета[11], он отправился воевать за независимость Соединенных Штатов, возглавляя нечто вроде Иностранного Легиона, и, естественно, заслужил там почет и славу. Заговорив о нем, нельзя оставить без внимания небольшую загадку: был ли он и вправду любовником Марии-Антуанетты?

Мы знаем, что молодая королева не была избалована вниманием короля, своего супруга. Известно также, что она любила окружать себя хорошенькими сумасбродными женщинами и молодыми, благородными и очень красивыми мужчинами. Лозен входил в их число. Он также входил в круг тех, кому была оказана великая честь развлекать королеву, когда, заболев корью, она вынуждена была подолгу оставаться в своей комнате.

Летом 1775 года популярность молодого Лозена достигла своего пика. Королева постоянно желала видеть его подле себя. Поговаривают, что однажды Мария-Антуанетта восхитилась большим белым журавлиным пером, красовавшимся на головном уборе ее друга, и Лозен не замедлил подарить его ей: тем же вечером перо появилось на голове королевы. Но послушаем, что об этом говорит мадам Кампан: «Его гордость предвкушала слишком высокое вознаграждение. Подарив журавлиное перо, он подождал немного и попросил аудиенции. Королева предоставила ее ему, как, впрочем, сделала бы это и по отношению к любому другому придворному, окажись он на его месте и обладай столь же высоким рангом. Я находилась в соседней комнате: спустя некоторое время после его прихода королева распахнула дверь и произнесла громким и раздраженным голосом:

– Уходите, месье!

Господин де Лозен низко поклонился и исчез. Королева была сильно возбуждена. Она сказала мне:

– Никогда больше этот человек не появится у меня…»

В своих «Мемуарах» Лозен без колебаний сообщил, что Мария-Антуанетта питала к нему нечто гораздо большее, чем простое расположение. Но факт остается фактом: именно с этого времени для Лозена началась безрадостная пора такой же черной немилости, какой светлой и радостной была до того благосклонность. Теперь рядом с королевой был Ферзен.

Испытав немало разочарований, Лозен стал депутатом Генеральных Штатов, перешел на сторону Революции, стал генералом Рейнской армии, затем выступил против вандейцев, которых он разбил в Партенэ. Однако вскоре его обвинили в предательстве, арестовали, посадили в тюрьму и приговорили к смерти. Он поднялся на эшафот на площади Революции с той же неотразимой улыбкой, какие он расточал в салонах Трианона. Его жена, урожденная Амели де Буффлёр (он все-таки нашел время, чтобы жениться, не успев, однако, обзавестись детьми), также закончила свою жизнь под страшным топором, но следующей весной…

И еще пару слов о замке. Последний проживавший в нем Бирон, маркиз и знаменитый коллекционер, продал его на следующий же день после начала Первой мировой войны, а сам отправился в Швейцарию.

В 1978 году замок выкупил департамент, чтобы заняться его реставрацией.

ЧАСЫ РАБОТЫ

С 1 апреля до 30 октября с 10.00 до 18.00

С 1 ноября до 31 марта с 10.00 до 18.00

(закрыто по понедельникам и пятницам)

Бо-де-Прованс

(Beaux-de-Provence)

Приключение тщеславного трубадура

А с ними беличьи и собольи меха! Пейр Видаль

На высоком отроге Альпилль стоят развалины города, камни которого словно слиты воедино с камнями великолепного замка, продолжающего и прославляющего его. Все здесь покоряет своей величественностью и красотой! Представьте, живописное нагромождение белых мраморных камней и благородных серых скал, а на них под лучами щедрого солнца произрастает дурманящая зелень и полевые цветы! Словно ростра у огромного старинного военного корабля, «нос» замка венчает подобие крепкого волнореза. Покалеченный безжалостным временем и людьми, замок все еще сохраняет достаточно мощи, чтобы можно было себе представить: обитатели, которым он некогда служил пристанищем, были не какими-то мелкими сошками.

«Орлиный род, в котором никогда не было вассалов!» – так выразился Мистраль о сеньорах де Бо, которые и в самом деле на протяжении нескольких веков были лишь чуть-чуть менее могущественными, чем графы Прованские и Тулузские и, в конце концов, чем сами французские короли.

Эта легенда напоминает сказку. Семейство де Бо якобы восходило к королю-магу Балтазару, захватившему некогда побережье Септентриона[12]. Возможно, отсюда и пошел их девиз, который на первый взгляд может показаться странным: «На удачу Балтазара!» Отсюда же берет начало и их герб, представляющий собой огромную шестнадцатиконечную звезду с серебрянными лучами, чем-то напоминающую рождественскую… Вероятно, это только легенда, но сколько же в ней поэзии и красоты!

Достоверно известно, что в X веке старинный род виконтов Марсельских и Авиньонских распространил свое влияние в нижней долине Дюранса и присвоил себе имя Бау (по названию скалы). Там был воздвигнут необыкновенной красоты замок, самый чудесный, самый мощный из всех замков, какими этот род уже владел. И его мощь стала простираться все дальше и дальше по земле, которая получила название «земля де Бо». Естественно, распространение влияния не могло не встретить сопротивления и не привести к войне. После того как Раймон де Бо сочетался браком с Этьенеттой Прованской, Бо решительным образом начали отстаивать свое право на владение графством Прованским. Герберга (мать Этьенетты и графиня Прованская и Жеводанская) завещала эти владения другой своей дочери Дус (бывшей замужем за Раймоном-Беранже, графом Барселонским). Таким образом, началась война за наследство, длившаяся более ста лет! Но мы не будем останавливаться на ней, а сконцентрируемся на блестящем дворе сеньоров де Бо, окруживших себя людьми «веселой науки». При дворе Бо любой поэт и трубадур мог блеснуть талантом и стать самым лучшим украшением пира. В XII веке разгорелась ярким пламенем война с Барселоной, однако и в это тревожное время представители рода де Бо по-прежнему не могли себе отказать в удовольствии, имя которого – любовь.

В 1164 году в замок де Бо прибыл молодой человек примерно двадцати лет, одетый во все новое и с лютней через плечо. На вопросы, откуда он родом – отвечал, что из Тулузы, сын скорняка и зовут его Пейром Видалем – никто из его новых знакомых не догадывался, что перед ним один из самых знаменитых трубадуров Франции всех времен. Разумеется, в тот момент он еще не был столь знаменит. Пока это был всего лишь черноволосый и худощавый юноша с длинноватым носом (который, впрочем, совсем не портил его симпатичного лица). На его лице сияла улыбка, которую сам Пейр, лишенный излишней скромности, находил вполне подходящей для того, чтобы разбивать женские сердца. И он не ошибался! Самонадеянному пареньку удалось добиться больших побед на нелегком, но таком чудесном пути познания искусства любви.

Примерно через год никому не известный сын мастерового из Тулузы Пейр исполнил свои куплеты на одном из поэтических конкурсов. В результате он был введен в ранг самых почитаемых певцов графини Тулузской, дочери короля Франции Людовика VI и супруги графа Раймона V. Темой его песен стала красота и добродетели графини, и, остановившись в ее дворце, Пейр не увидел ничего предосудительного в том, чтобы продолжить воспевать прелести дамы, которая, достигнув сорока лет, все еще сохраняла женское очарование. Он даже сочинил специально для нее пьесу в стихах, возможно, излишне интимного характера, одна из строчек которой особенно не понравилась графу Раймону:

Благородная дама, когда я созерцаю ваше прекрасное тело, мне кажется, что я вижу сияние Господа.

Последствия не заставили себя долго ждать. Сначала граф расколол лютню о спину «мерзавца», а затем приказал страже схватить его и бросить в погреб, где ужасный палач-сарацин, весь черный и напрочь лишенный любезности, проткнул бедняге язык длинным гвоздем и свернул ему набок нос. После этого Пейра бросили в темницу. Но, по правде говоря, ему не пришлось томиться там долго. Несколько дней спустя гнев графа поостыл, и он выпустил трубадура, посоветовав ему убираться куда подальше. И Пейр поспешил последовать этому совету, тем более что в дорогу он получил увесистый кошелек, тайно протянутый ему чувствительной графиней. Вместе с деньгами он получил от нее и такие строки: «Прощай, мой возлюбленный трубадур. Да приведет тебя Небо на более гостеприимную землю, далеко от меня, увы, так далеко!»

Без колебаний наш трубадур вскочил на коня и помчался в сторону Прованса, чтобы прибыть к Бо, о которых он слышал много хорошего. Ему не терпелось увидеть красоту графини Азалаис и самому убедиться в мудрости графа Баррэ, великого политика, но также еще и поэта, посвященного в оккультные науки.

Прибывшему в Бо трубадуру устроили подобающий прием и ужин, на котором он сразу же отметил про себя, что графиня Азалаис обладает всеми достоинствами, необходимыми для того, чтобы стать его музой. Это и в самом деле была, наверное, одна из самых прекрасных женщин своего времени, и к тому же она была молода – ей было всего двадцать лет. С этого дня Пейр Видаль посвятил себя исключительно воспеванию дивной красоты дамы своего сердца. Его часто можно было увидеть у ног прекрасной владелицы замка, на мягком велюровом ковре, с лютней в руках сочиняющего баллады и рондо, полные любви, и при этом безмерно счастливого от каждой подаренной ему улыбки и от каждого слова благодарности.

Но будучи по натуре человеком тщеславным, как павлин, он малу-помалу начал искать особенное значение в этих улыбках и в нежных движениях руки, иногда опускавшейся на его плечо. Охваченный переполняющими его фантазиями и нежными чувствами, которые он испытывал к молодой женщине, Пейр постепенно убедил себя в том, что его пламенная любовь взаимна. И он часто стал увлекаться мечтами о великой катастрофе, которая позволила бы им остаться вдвоем – графине и ему.

Однажды граф Баррэ объявил о своем отъезде: он должен был отправиться в Бокер, чтобы выступить там судьей на каком-то процессе. Это событие по масштабу не стало той долгожданной катастрофой, однако стало очень удобным случаем. И Пейр начал следить со своей неизменной полуулыбкой за нежным прощанием супругов. Когда тщеславие ослепляет, видишь лишь то, что хочешь видеть, и Пейр принял эту нежность за простое женское лицемерие.

А в полночь он проник в спальню графини. Сердце готово было выскочить у него из груди, но это лишь из-за предвкушения божественных мгновений. Азалаис крепко спала одна под своими пурпурными одеялами. Ее фрейлин не было поблизости, ибо обычно они спали отдельно, чтобы дать возможность горячо любящим супругам насладиться друг другом. Но в тот вечер ни графа, ни фрейлин в комнате не было, и Пейр увидел в этом верный знак того, что его ждали, и стал еще смелее. Склоняясь над спящей красавицей, он принялся целовать ее нежно, затем настойчивее и, наконец, страстно… Увы, ответная реакция молодой женщины обманула его ожидания. Вместо томных вздохов он услышал резкие возмущенные крики и вопли о помощи!

Последствия столь дерзкой выходки Пейр Видаль почувствовал на себе уже на следующий же день: взбешенная и глубоко оскорбленная графиня потребовала его голову. И, странное дело, на этот раз именно мужу пришлось немало потрудиться, чтобы успокоить разгневанную супругу. По мнению благородного графа, способного понять тонкую творческую натуру трубадура, безграничная любовь склонила бедного юношу пуститься во все тяжкие и оказаться в кровати верной жены. Обесчестить благородную даму он не успел, так неужели же за свою пылкую любовь он должен был поплатиться головой? Азалаис немного успокоилась, но все же потребовала, чтобы наглец немедленно убирался. И ветреному фантазеру пришлось уйти.

Баррэ де Бо сочувствовал бедному трубадуру, чей талант он ценил весьма высоко, и снабдил его в дорогу солидной суммой денег. Путешествие поэту предстояло опасное и долгое. Дорога привела его в Святую Землю, где Пейр Видаль имел честь участвовать, сам того не желая, в третьем крестовом походе.

После ряда самых невероятных приключений трубадур стал знаменитым. Он вернулся во Францию в обозе короля Филиппа Августа, который даровал ему в Марселе свободу. И он вновь увиделся с семейством Бо, где с виду мало что изменилось, кроме заметно постаревших лиц. Баррэ радушно принял его, выслушав все его долгие извинения, а у Азалаис даже нашлось для него несколько новых улыбок. И неожиданно он снова влюбился в нее и принялся напевать:

Я стану самой веселой из самых веселых птичек,

Если ей угодно будет подарить мне новый

любовный поцелуй.

Разве он уже не получил первое предупреждение? Не дожидаясь второго, Пейр благоразумно рассудил, что лучше удалиться по своей собственной воле.

Когда в Провансе принцы Анжуйские сменили принцев Барселонских, сеньоры де Бо последовали за ними завоевывать королевство Неаполитанское, и в этом походе они сколотили себе новое состояние. Но с возвращением королевы Жанны, они снова прослыли возмутителями спокойствия. И это не принесло им ничего хорошего. Прежде чем в 1426 году их род прекратил свое существование, де Бо испытали на себе безраздельную алчность наемных солдат, и особенно – самого кровожадного из них по имени Арно де Серволь, известного как «Протопоп». Присоединившись к короне, сеньория взбунтовалась против Людовика XI, разрушившего замок. А потом, уже при Людовике XIII, Бо присоединились к заговору Гастона Орлеанского…

Но, похоже, после этого неспокойному поместью короля-мага больше ничего уже не угрожало, так как Людовик XIII преподнес его в 1642 году в дар принцам Монакским. Вот и теперь Его Высочество принц Альберт носит титул маркиза де Бо. Замок был реконструирован, и теперь там каждую Рождественскую ночь появляются провансальские пастухи, церемонно приносящие живого ягненка к ногам младенца Иисуса.

ЧАСЫ РАБОТЫ

Замок открыт весь год во все дни.

Весна с 9.00 до 19.30

Лето с 9.00 до 20.15

Осень с 9.30 до 18.00

Зима с 10.00 до 17.00

http://chateau-baux-provence.com/fr/home

Бруаж

(Brouage)

Ссылка Марии Манчини

Вы меня любите? Ах, сир… Вы – король, а я уезжаю!.. Мария Манчини

Бруаж, по правде говоря, не является замком. Скорее, подобно Блэю, он представляет собой одно из средневековых укреплений, которые некогда скрывали в себе гарнизон, жилые дома и даже монастыри. Это античная крепость, чья мощь удваивалась благодаря прилегающему к ней стратегически важному морскому порту. Но с течением веков море отступило, и теперь стены Бруажа, окаймленные молодыми вязами, возвышаются лишь над ничтожными рвами да высохшим болотом. В самом деле, что делать с портом, в котором больше не плещется вода? Бастионы, несколько маленьких улочек, церковь и дом, которые посещают любители истории и романсов – вот и весь Бруаж! Сегодня он предстает пред нами в своем одиночестве и неповторимом очаровании старины.

Однако летом 1659 года он был совсем другим! Одним летним вечером незадолго до захода солнца большая дорожная карета с эскортом устремилась в Королевские ворота. Легкая шторка скрывала от любопытных глаз даму и трех девушек, две из которых были совсем молоденькие. Непосредственные и обаятельные, как все истинные итальянки, они наслаждались путешествием, которое находили весьма забавным. Их запыленная карета, запряженная четверкой разгоряченных лошадей, остановилась перед красивым домом, в котором раньше располагался монастырь Реколлетов[13]. Лакеи еще не успели опустить подножку кареты, а хорошенькая темноволосая девочка уже спрыгнула на землю и, оглядевшись вокруг, даже и не подумала скрывать разочарования, охватившего ее.

– Неужели мы в самом деле будем жить здесь?

– Если это будет угодно Его Преосвященству, – ответила важная дама. – Вам не будет здесь так уж плохо, дитя мое. Морской воздух пойдет вам на пользу…

Говоря это, она протянула руку, чтобы помочь старшей из девочек спуститься. Но вместо ответа Мария Манчини разрыдалась. Она только сейчас начала понимать, что оказалась в ссылке. Она была безжалостно выдворена из столицы своим дядей, кардиналом Мазарини, по одной из самых невероятных причин: она всем сердцем любила молодого короля Людовика XIV и была им любима. Настолько, что он хотел сделать ее королевой Франции…

Несколько месяцев назад, когда молодой король нанес ему визит с целью сообщить, что намерен жениться на его племяннице, Мазарини едва не лишился чувств. Он был ошеломлен, изумлен и, возможно, польщен. Но только на мгновение. Ибо в следующий миг интересы политики снова одержали верх, и он решил во что бы то ни стало воспрепятствовать планам короля. Наспех принятое решение Людовика XIV противоречило его собственной политике.

В самом деле, посол Испании Пимантель, находившийся в то время в Париже, приехал с важной дипломатической миссией: провести с Мазарини переговоры, касающиеся свадьбы короля и инфанты Марии-Терезии. Прервать диалог двух стран означало бы развязать войну, ибо король Филипп IV никогда бы не простил того, что его дочь отвергли в пользу какой-то безродной маленькой итальяночки. Итак, когда головокружение от внезапно открывавшихся перспектив прошло, словно сладкое искушение, Мазарини осознал, что снова придется брать дело в свои руки. Он тут же изложил королю свое мнение:

«Будучи назначенным вашим отцом-королем, а также вашей матерью-королевой наставником Вашего Величества, служа вам верой и правдой, я не желаю использовать откровенное признание, которое вы только что сделали мне из слабости. А также я не имею намерения злоупотреблять авторитетом, которым по праву обладаю на ваших землях. Но я крайне расстроен тем, что вы собираетесь поступить так, как велит вам сердце, но совершенно не так, как полагается при вашем могуществе, ответственности и вашей славе. Будучи опекуном своей племянницы, я скорее заколю ее, чем позволю себе наблюдать, как она возвысится и погубит страну таким предательским образом…»

Это была лишь первая схватка, так как, разумеется, влюбленного Людовика эта пламенная речь не убедила. Он обратился к своей матери, умоляя ее дать ему счастье, о котором он так просил. Но как бы нежно Анна Австрийская ни любила своего сына, она, будучи истинной королевой, не позволила себе уступить. Она разговаривала с ним по-мужски решительно и откровенно. Если Людовик разорвет обязательства перед Испанией, война будет неизбежна, и тогда народ Франции, которым он только начал править, не возблагодарит его за то, что он погрузил его во мрак нищеты и лишений.

Но, как и Мазарини, королева лишь напрасно теряла время. Ни один довод не способен был победить страсть Людовика. Мария Манчини поддерживала его и вселяла надежду на будущее, а как она умела вдохновить! Ради нее он готов был даже отказаться от короны.

У кардинала было не больше шансов, когда он решил образумить свою племянницу. Надменная, лукавая, уверенная в себе Мария начала открыто насмехаться над своим дядей. Ведь он был всего лишь министром, тогда как она, возможно, очень скоро станет королевой. И какое тогда значение имеют его слова и интриги? Тогда Мазарини, которого было практически невозможно вывести из себя, разозлился. Пока он жив, поклялся взбешенный кардинал, Марии не удастся надеть на себя корону великой Франции, служению которой он посвятил всю свою жизнь. Скорее он предпочтет убить строптивую девчонку! А пока она не прекратит поступать наперекор его планам, он сошлет ее куда подальше. Итак, решено. Пока двор готовится к поездке в Сан-Жан-де-Люз, где королю предстояло встретиться с инфантой, Мария отправится в Бруаж вместе со своими сестрами Гортензией и Марией-Анной, в сопровождении гувернантки мадам де Венель…

Мария поздно спохватилась, что зашла слишком далеко и что влияние ее дяди очень сильно, если не безгранично. В слезах девушка поспешила броситься в объятия короля и умоляла его спасти их обоих, но молодому королю было хорошо известно, какую власть имеет кардинал над своими племянницами-сиротами. Это была незыблемая отцовская власть, которой испокон веков были наделены главы традиционных итальянских семей. Шансов у влюбленных не было. Оставалось лишь покориться… на какое-то время.

На следующий день, 22 июня, Людовик, не стесняясь своих слез, проводил Марию до кареты, которая ждала ее во дворе Лувра. Не говоря ни слова, девушка поднялась в карету, а затем, когда подавленный предстоящей разлукой принц вплотную подошел к дверце, чтобы увидеть ее еще хотя бы раз, она со злостью произнесла:

– Ах, сир! Вы – король, вы плачете… а я уезжаю!

И когда он в ответ лишь безнадежно вздохнул и склонил голову, она выкрикнула ему из окошка:

– Я брошена…

В карете, уносящей ее в Бруаж, Мария вместе с насмешницей Гортензией и равнодушной Марией-Анной начали взывать к смерти в полный голос и с неистовством, присущим ярым католикам. В результате ей удалось сказаться больной, и необходимо было остановиться в Нотр-Дам-де-Клери, в нескольких лье от Орлеана. В действительности же она ждала письма от короля, но письмо пришло к ней только в Амбуаз, так как безжалостный кардинал распорядился, чтобы путешествие продолжилось…

Потом последовали и другие письма. Между двумя влюбленными установилась переписка, доставившая немало хлопот гонцам и мушкетерам. В Бруаже Мария плакала, писала, гуляла, вновь писала и вновь плакала. Со своей стороны, Людовик также не стремился внести в свою жизнь больше разнообразия. И весь этот обмен корреспонденцией закончился тем, что в очередной раз привел Мазарини в бешенство. Он вынужден был включиться в переписку и, в свою очередь, написал королю:

«По многим веским причинам, сир, было бы весьма кстати, если бы вы прекратили свою переписку с некой известной нам двоим особой. Так как это действительно необходимо, всем сердцем я молю вас об этом…»

Но ничего не изменилось. Переписка продолжилась. И Анна Австрийская, устав от слабоволия своего сына, пришла к героическому решению: она разрешила влюбленным увидеться еще раз и отдала приказание Марии и ее сестрам присоединиться ко двору в Ла-Рошели.

Их встреча длилась более трех часов. Мария воспользовалась этим, чтобы разжечь страсть Людовика. Она целовала, и ласкала его, и клялась: если он хочет, он получит ее всю, но только после свадьбы. Она не из тех, кого делают своими любовницами! И Людовик капитулировал. Пусть она еще совсем немного потерпит… Ах, если бы он мог! Терпение! У великодушной Анны Австрийской оно закончилось раньше, чем у влюбленных. Она снова отослала бесстыжую девчонку в Бруаж с запретом выезжать оттуда.

Мария исполнила волю королевы, однако поток писем не прекратился. Как знать, может быть, королю удастся подчинить своей воле двор? Но надежды девушки потерпели крушение, когда зимой она узнала о том, что маршалу де Грамону было поручено официально просить руки инфанты…

Будучи по-прежнему безнадежно влюбленным в Марию, Людовик все же внял голосу разума и в интересах своей страны покорился Мазарини. В самом деле, кардинал пригрозил ему, что в случае отказа жениться на Марии-Терезии он подаст в отставку и немедленно увезет своих племянниц в Италию. На этот раз Людовик XIV был побежден. Он понял наконец, что значит быть королем.

С этого момента все было решено. В то время как юный король готовился к женитьбе на испанской принцессе, Мария Манчини и ее сестры получили разрешение вернуться в Париж. Мария дала знать своему дяде, что готова выйти замуж за человека, которого он выберет для нее. И им стал Лоренцо Колонна, герцог ди Тальякоццо, принц ди Паллиано и ди Кастильоне, коннетабль Неаполитанского королевства, с которым она, впрочем, никогда не обретет счастья.

После своей свадьбы Людовик XIV в сопровождении нескольких приближенных приехал в Бруаж, чтобы провести там ночь. Спал он, безусловно, в постели своей возлюбленной Марии, и они провели остаток ночи на берегу моря, оплакивая горькими слезами свою тяжкую участь…

Поддержав короля в минуту счастья и печали, замок Бруаж снова погрузился в спокойный сон, лишь изредка вспоминая былые славные деньки. И особенно тот день, когда именно в нем на свет появился Самюэль де Шамплен, человек, посвятивший всю свою жизнь Канаде, исследованиям Акадии и реки Святого Лаврентия, основавший Квебек и создавший то, что на протяжении многих столетий потом будут называть Новой Францией…

Буригай

(Bourigaille)

Роман бальи де Сюффрена

А пока любовь ждет…

Зима в Провансе обычно бывает мягкая, и солнце светит ярко даже в дни перед Рождеством. В 1748 году оно сверкало ослепительно, заливая лучами света парк и маленькое озеро замка Буригай, что примерно в двух льё от Драгиньяна. Тогда это строение принадлежало графу де Перро, потомку старинного провансальского рода. Его имение, раскинувшееся далеко за пределами нового замка, было очень красивым: огромные сосны соседствовали там с вековыми дубами, кустами можжевельника и олеандрами. Однако в действительности настоящей владелицей имения была Мария-Тереза, дочь местного сеньора, красавица с белокурыми волосами, огромными голубыми глазами и светлой кожей, как и подобало девушке того времени, когда дамы старались лишний раз не появляться на солнце, опасаясь загара и веснушек.

Тереза была само очарование! Люди в округе шептались и судачили, все никак не могли понять, почему весьма богатая девушка из очень приличной семьи в свои двадцать четыре года все еще не вышла замуж? Ее всегда окружала целая толпа претендентов, которые только и мечтали сделать из нее баронессу, графиню или маркизу. Но, когда ей представляли очередного кандидата, девушка лишь улыбалась, кивала головой и, помолчав, произносила:

– Зачем спешить? Жизнь длинна. У нас еще будет время…

По правде говоря, мадам де Перро совсем не удивляли регулярные отказы ее своенравной дочери. Ей уже давно удалось раскрыть секрет непокорного девичьего сердца, которое, потеряв покой, в безумном ритме билось по одному двадцатилетнему мальчишке: кузену Терезы, Пьеру-Андре де Сюффрену де Сен-Тропе. Это был молодой человек, которого мадам де Перро считала настоящим дикарем.

Пьер-Андре и Тереза были друзьями с детства. Несмотря на то, что послушная и красивая девочка была старше мальчишки-сорванца на целых четыре года, между детьми всегда существовали равные отношения. И ей не раз доводилось спасать своего невыносимого друга от крепкой взбучки. В самом деле, трудно было найти другого столь же подвижного и столь же драчливого ребенка.

Будучи третьим из девяти детей маркиза де Сен-Тропе, Поля де Сюффрена сеньора де Сен-Канна де ля Молль и де Ришнуа, и Марии-Иеронимы де ля Тур д'Эгю, Пьер-Андре начал свой жизненный путь с того, что переколотил всех мальчишек своей родной деревни Сен-Канна. Причем зачастую соотношение сил в этих боях было не в его пользу: один против трех или против четырех! Пьер-Андре был не только очень рослым для своего возраста мальчиком, но и сильным, как турок.

В иезуитском коллеже в Тулоне его поведение не улучшилось. Юный Сюффрен не просто чувствовал себя обесчещенным, когда его лишали удовольствия подраться, но, казалось, он находил особое удовольствие в провоцировании «сражений». Когда его серые глаза загорались под взъерошенной шевелюрой (его ни разу в жизни не видели с причесанными волосами), одноклассники понимали, что час их страданий пробил. Даже перспектива наказания розгами, которыми регулярно и великодушно одаривали его иезуиты, не могла остановить чертенка, терроризировавшего весь коллеж. Побитый, наказанный, посаженный на хлеб и воду, этот мальчишка весело сносил все лишения и всегда замышлял очередную проказу, полагая, что такие испытания станут отличной подготовкой к жизни моряка.

В конце концов его призвали на службу в корпус гардемаринов, а затем в Мальтийский орден, куда его записал отец, когда мальчику было всего восемь лет. Пьер-Андре де Сюффрен во время обучения старался снискать себе репутацию неудержимого человека, которая, по его мнению, на флоте была необходима.

Вступить в рыцари Мальтийского ордена – это означало посвятить свою жизнь Богу и сражениям во имя короля. И все эти условия с радостью принимал Пьер-Андре, ибо единственным его желанием на этом свете было драться, драться и еще раз драться. К тому же нигде, кроме Мальты, вокруг которой велась бесконечная война с берберами, он не смог бы найти такого прекрасного повода для применения своих способностей.

В четырнадцать лет он покинул Тулонский коллеж и поднялся на борт «Солиды», где очень скоро английские пушки подарили ему боевое крещение. Совсем еще «зеленый» герой повел себя так бесстрашно, что получил поздравления от своего командира, командора де Шатонёфа, также служившего ордену.

Тем временем в замке Буригай Тереза внимательно следила за всеми перипетиями жизни своего кузена и успела испытать при этом всю гамму чувств. Сначала новости о его «подвигах» развлекали и потешали ее, потом вселили надежду и энтузиазм, от энтузиазма – к восхищению, от восхищения – к нежности, и все это для того, чтобы перейти наконец к тревоге, которая не покидала ее уже больше никогда, особенно, пока Пьер-Андре находился в море.

Когда Тереза задавалась вопросом, почему ее так сильно интересует судьба ее юного кузена, она не могла себе этого объяснить, но надеялась и по некоторым признакам могла предположить, что ее чувство взаимно. В самом деле, когда их семьи собирались вместе в Сен-Канна, в Сен-Тропе или в Буригайе, Тереза с некоторых пор стала замечать неуловимую перемену, произошедшую в Пьере-Андре. Рядом с ней он становился более нежным и терпеливым, избегал грубых выражений и словечек, которых нахватался на флоте, и превращался в обыкновенного растерянного и восхищенного мальчишку. Она не смела надеяться: неужели это все ради нее?

А после битвы при Финистере, где Сюффрен сражался как лев, разжигая в себе злобу против Англии (которая потом будет преследовать его всю жизнь, особенно после английского плена), Тереза уже не сомневалась в том, кому принадлежит ее сердце. И она уже не желала ничего лучшего, кроме как подарить этому «ходячему урагану» свою молодость, красоту и любовь, чтобы начать с ним жизнь, кстати, довольно грустную, в качестве супруги, жены моряка.

Для Пьера-Андре брак был вполне осуществим, видимых причин отказываться от радостей жизни не было. Он был тогда младшим рыцарем своего ордена и не произнес еще обета безбрачия, который связал бы его с организацией навсегда. Он еще мог вернуть свою свободу. Но желал ли он этого?

Ответ на этот вопрос и мечтала получить Тереза в дни Рождества 1748 года. В октябре предыдущего года был заключен мирный договор с Англией, подписанный в Экс-ля-Шапелле. Английские тюрьмы открылись. Пьер-Андре объявил о своем возвращении в Сен-Канна, а значит, и в Буригай. Каждый день мадемуазель де Перро прислушивалась к топоту копыт, ожидая прибытия своего рыцаря, как обычно, одетого во что попало, с растрепанными волосами и с серыми глазами на обожженном солнцем лице, которые всегда загорались ярким светом, стоило ему лишь увидеть ее. Однако дни шли, а его все не было…

Не было! Зато пришло письмо от мадам де Сюффрен к мадам де Перро. И это письмо она не решалась показать своей дочери. Едва выйдя из тюрьмы, Пьер-Андре, взбешенный своим вынужденным бездействием, пересек со скоростью пушечного ядра всю Францию, чтобы обнять своих в Сен-Канна, и тут же отправился в Марсель. А там он взошел на первое же попавшееся судно, шедшее в Ла-Валлетту. Родным он ничего особо не рассказал, лишь обмолвился, что на Мальте он собирался сделать то, что там называлось «совершать караван». Это означало, что он практически решился дать обет… Он уехал на два года.

Тереза была в отчаянии и гневе. И как она могла быть настолько глупа, чтобы надеяться? Почему верила, что этот эгоистичный герой может отказаться от милых его сердцу сражений, от обожаемого им моря и от постоянной опасности на красных мальтийских галерах? Она проиграла свой бой. Мужские игры оказались сильнее. Пришло время отвернуться от мечты, которую она так долго лелеяла… И тогда, в ночь перед Рождеством, Тереза объявила своим родителям, что она согласна выйти замуж. И ее мужем станет первый, кто посватается к ее отцу.

А тем временем в Ла-Валлетте Пьер-Андре окунулся в бесславные караваны, о которых он так мечтал. Смысл этих походов состоял в том, чтобы сражаться против берберских пиратов в Средиземном море. Пьер должен был уехать на передовую и принимать участие в сражениях в качестве молодого аспиранта[14]. Но на практике его служба началась на берегу с нескольких месяцев госпитальной практики. И это было логично, так как Мальтийский орден, по определению, видел свое предназначение в служении бедным, больным и страждущим. И вот Сюффрен, мечтая взять в плен как можно больше капитанов вражеских кораблей и приумножить славу своего ордена, стал обыкновенной сиделкой: он ухаживал за больными, промывал раны, раздавал лекарства и пилюли.

Такая монотонная деятельность погрузила его в меланхолию и скуку. Он буквально «грыз удила», наблюдая из окна своего госпиталя, как огромные красные галеры покидают порт на рассвете, чтобы отправиться в открытое море. И конечно, ему не хотелось возвращаться к своей работе, которая порой сводилась к обыкновенному мытью посуды…

В один из таких безрадостных дней он узнал новость: Мария-Тереза де Перро вышла замуж. Ее мужем стал офицер и землевладелец граф Александр де Корбле д'Алес…

Впервые за столь долгое время Пьер-Андре всерьез задумался не о корабле, а о девушке. Он с удивлением обнаружил, что в глубине души потрясен! Известие об этой свадьбе глубоко ранило его, заставило страдать и даже привело в отчаяние. Не отдавая себе отчета, он как-то привык к мысли, что Тереза ловит каждое сказанное им слово, благодарна одной его улыбке и вечно ждет его возвращения. В мыслях она всегда принадлежала его миру, и этот мир теперь показался ему никчемным и пустым…

Однако он был достаточно честен и жесток с собой, чтобы не обвинять ее. У Терезы не было причин ждать его. Разве он когда-либо говорил ей о своей любви? Да и как такое вообще могло быть, если он только сейчас открыл, какое место она занимает в его сердце? Но теперь уже поздно, слишком поздно!..

Тем же вечером он пошел умолять гроссмейстера Эммануэля Пинто да Фонсека позволить ему оставить медицинскую службу и взойти на борт галеры. Естественно, он умолчал о том, что не в силах был побороть нежданно нахлынувшее на него горе, имея в качестве оружия лишь клистирный шприц да горшочек с лекарством. Ему необходимы были ветер, море, порох, сражения…

Получив разрешение, давший обет юноша отправился в многомесячное путешествие вдоль берегов Африки и Сицилии. На мальтийских галерах не сидели без работы, и Сюффрен имел прекрасную возможность проявить свою ярость и смелость. Но ему так и не удалось полностью заглушить глухую боль, так тщательно спрятанную в самой глубине его ретивого сердца. У него не получалось забыть Терезу…

По истечении восьми месяцев Королевское морское ведомство вновь приняло его. Война с Англией разгорелась с новой силой. Сюффрен бросился в бой с какой-то дикой радостью, что обернулась настоящим неистовством после сражения под Терр-Нёв, где маленькая французская эскадра подверглась атаке мощного английского флота под командованием адмирала Боскауэна и была почти полностью уничтожена. Из хитрой ловушки удалось ускользнуть одному лишь «Королевскому дофину», кораблю Сюффрена. Тогда-то молодой человек и понял, что ненависть между ним и Англией не угаснет никогда.

В Лагосе он вновь попал в плен, в котором провел два года, и возвратился оттуда в негодовании. Он был настроен против политики Версальского кабинета, которая, по его мнению, привела к упадку военно-морского флота Франции. Не задумываясь над тем, что это может негативно отразиться на его карьере, Сюффрен дал волю гневу, разнося в пух и прах оборонительную тактику своих начальников, которых он называл «глупцами», ибо они не брали в расчет храбрость людей, служивших на море. О героизме моряков он знал не понаслышке! Он говорил о том, что в море салонные беседы ничего не значат, что только бой до победного конца имеет значение. Но салонные генералы его не слушали. С чувством отвращения он вернулся на Мальту, чтобы возобновить там охоту на неверных. Уже давно ему ничего не было известно о Терезе. По прибытии на остров он произнес тройственный обет, который окончательно связал его с религиозным служением обществу. И все же…

И все же до него, к сожалению, не дошли слухи, что Тереза была снова свободна. Этого Пьер не знал. По странному стечению обстоятельств ее брак продлился всего десять месяцев, в конце которых граф д'Алес умер после непродолжительной болезни, оставив свою молодую жену вдовой с новорожденной дочкой на руках. Будучи не в состоянии жить вдалеке от родного дома, Тереза возвратилась в Буригай, решив никогда его больше не покидать. Несмотря на постоянные намеки матери, что она еще очень молода и по-прежнему желанна, Тереза и слышать ничего не хотела о новом замужестве (разве только о замужестве своей дочери, когда настанет время). В глубине души она мечтала лишь об одном – посвятить себя, хотя бы в мыслях, своему единственному возлюбленному, которого ей так и не удалось забыть. Она решила сохранить ему преданность навсегда, хотя он об этом не мог даже и догадываться.

Впрочем, во время одного из своих редких возвращений в Сен-Канна Сюффрен все же узнал о вдовстве Терезы и ее возвращении в Буригай. К тому времени он уже не был тем беззаботным парнем, каким его знали раньше, а представлял собой человека зрелого, опаленного пушечным огнем, по праву называющего себя командором де Сюффреном. Он решил, что откладывать встречу бесполезно – он и так избегал своей любви слишком долго.

Однажды вечером покрытый пылью, с растрепанными волосами, в мятой одежде, но с туго затянутым ослепительно белым галстуком, который так контрастировал с его загорелым лицом, Сюффрен появился на коне на большой аллее Буригая. Он приехал, чтобы раз и навсегда выяснить свои отношения с графиней д'Алес.

Речь, которую он произнес, сводилась к следующему: «Я всегда любил вас и нуждался в вашей любви. Могли бы вы забыть, что по сути я – нечто вроде воинствующего монаха, и поэтому я никогда не смогу сделать вас своей женой? Вы хотите стать моей и следовать за мной, несмотря на все эти предрассудки?»

Тереза так давно ждала признания. Она бросилась к нему в объятия, полагая, что Бог не будет слишком суров к ней за такую преданную любовь. И Буригай обрел наконец то, ради чего он и был создан: настоящее счастье.

Естественно, многолетняя переписка, найденная потомками графини д'Алес, не позволяет судить влюбленных строго и обсуждать дату их капитуляции. Некоторые из потомков даже утверждали, что Сюффрен вообще никогда не нарушал своего обета целомудрия. Однако делали они это без должной уверенности, ибо между нежных строчек в их посланиях проскальзывали порой слова, указывающие на возможность существования между ними интимной близости. Письма Сюффрена – это письма мужа к своей жене:

«Я теперь – генерал-лейтенант, – написал он ей однажды. – Читая об этом в газете, ты закричишь от радости…» Или еще: «Сегодня я упустил единственную возможность. Твой друг мог бы быть достоин тебя…»

С тех пор, когда бы Сюффрен ни возвращался в Прованс, он забегал в Сен-Канна, чтобы обнять своих, а затем сразу же устремлялся в Буригай, дабы там, рядом с Терезой, вновь обрести покой и нежность, которые стали для него единственной пристанью в его бурной жизни.

Постепенно моряку удалось донести свои взгляды, свою «доктрину» до министерства, где господствовал тогда не слишком сговорчивый де Сартин. Его начали ценить, несмотря на ужасные приступы гнева, которые порой случались с ним и стали поистине легендарными. С годами его внешность не делалась более грациозной: будучи всегда полнокровным и сбитым парнем, он стал грузным и даже массивным, но доброта Сюффрена ко всем людям, которые его обожали, его необыкновенная сила Геркулеса, а также полное пренебрежение к своему туалету и ко всему внешнему стали притчей во языцех.

Вечно одетый кое-как, с непричесанными волосами, наспех затянутыми лентой, в ужасной фетровой треуголке, которая когда-то давно была белой, но теперь осталась без галуна и без перьев, хотя была по-прежнему дорога ему, ибо была преподнесена ему в подарок братом архиепископом. Несмотря на диковатый внешний вид, Сюффрен невольно заставлял окружающих испытывать глубокое уважение к себе, ибо он всегда умел постоять за себя, защитить слабых и свою семью, всегда сражался в первых рядах. Абордаж? Он всегда любил это дело!

По поводу его знаменитой шляпы среди моряков ходила следующая легенда. Говорили, что эта шляпа была для него чем-то вроде талисмана, и будто ни за что на свете этот великий командир не желал с ней расстаться или пойти под огонь без нее. И вот однажды Сюффрен был в дурном расположении духа. Точнее, он был в своей знаменитой ярости. Он орал почти с четверть часа, после чего сорвал со своей головы шляпу и резким движением послал ее за борт, прокричав:

– Гром и молния! Моя волшебница-шляпа в море! Из первого же канальи, кто заговорит со мной об этом, я сделаю отбивную!

С тех пор он дрался с непокрытой головой, а его матросы готовы были следовать за ним хоть в ад. И, надо признать, что в тех местах, куда он их вел, всегда было очень жарко.

Сноски