Люсинда Райли

Свет за окном

Люсинда Райли – яркая звезда современной англоязычной прозы. Ее произведения неоднократно возглавляли списки бестселлеров «Sunday Times» и «New York Times» и были переведены 30 языков!

***

Семейные тайны, обаятельные образы, прошлое, причудливо переплетенное с настоящим, – на редкость увлекательная книга!

«Daily Mail»

Тонко задуманная интрига, тайны прошлого, пылкие страсти и искренние чувства – вот ингредиенты коктейля под названием «успех».

«Irish Times»

***

Посвящается Оливии

Ты тот, кто есть, по случаю рожденья;

я тот, кто есть, благодаря себе. Людвиг ван Бетховен

Свет за окном

Моя любовь. Софи де ла Мартиньерес Июль 1943

Глава 1

Гассен, юг ФранцииВесна 1998

Ладонь разжалась. Эмили пристально смотрела на мать. Душа отлетала, вместе с ней отступала искажавшая черты боль, и в измученном, обострившемся лице проявилась его красота.

– Ваша матушка покинула нас, – пробормотал врач.

– Да.

Стоя позади, он забормотал молитву, присоединиться к которой мысли у нее не возникло. Нет, Эмили всматривалась, со странным, болезненным любопытством всматривалась в сереющую оболочку, воплощавшую собой то, что осталось от существа, так бесконечно много значившего для нее все тридцать лет ее жизни. Мелькнула даже мысль последовать порыву и встряхнуть маму, чтобы она очнулась, поскольку простой факт перехода из жизни в смерть – принимая во внимание мощь характера Валери де Мартиньерес – не умещался в сознании.

Эмили не понимала, что она должна чувствовать. За прошедшие недели она столько раз проигрывала в уме этот миг! Оторвавшись от лица матери, она перевела взгляд на распахнутое окно, где в синем небе плыли пряди облаков, растрепанные, как выложенные на противень меренги. Издалека доносилась песнь жаворонка. Тот заливался в вышине, воспевая весну.

С усилием встав – за долгие часы бодрствования затекли ноги, – она подошла к окну. В рассветный час открывшаяся перед ней перспектива выглядела особенно легкой, прозрачной. Позже дневное солнце придаст краскам плотности, утяжелит их. Природа каждое утро пишет свежее полотно – исполненный нежными красками прованский пейзаж: умбра, лазурь, зелень. Эмили окинула взглядом террасу, парк с симметричными аллеями и газонами, волнистые виноградники, что, окружая дом, уходили за горизонт. От этого зрелища, неизменного столько столетий, захватывало дух. Обширное поместье, сердцем которого был усадебный дом или, как его называли, шато, всегда, с самого ее детства, в глазах Эмили олицетворяло прибежище, где царили мир и покой; его надежность и безмятежность крепко-накрепко впечатаны в каждую клеточку ее мозга.

И теперь все это принадлежит ей – хотя осталось ли после финансовых проблем матери, на что содержать шато, Эмили понятия не имела.

– Мадемуазель, я оставлю вас, чтобы вы могли попрощаться, – ворвался в ее мысли голос врача. – Спущусь вниз, заполню какие полагается документы. Позвольте принести вам мои глубочайшие соболезнования. Мне чрезвычайно жаль, – и, поклонившись, он вышел из комнаты.

Ему жаль… А вот мне – жаль ли? – непрошенно мелькнуло у нее в голове. Эмили вернулась к своему креслу, села и попыталась разобраться в той душевной сумятице, в которую ввергла ее смерть матери. Хотелось определенности, и она принялась размышлять, взвешивать все «за» и «против». Но, разумеется, ничего из этого не вышло. Женщина, которая лежала сейчас так недвижно, так непоправимо тихо и так невинно, при жизни являла собой существо столь неоднозначное и противоречивое, что к простому знаменателю было никак, никак не прийти.

Валери дала дочери жизнь, она кормила и одевала ее, она дала ей крышу над головой. Она никогда не била и не оскорбляла ее.

Она ее просто не замечала.

Валери дочерью – Эмили поискала словцо поточнее – не интересовалась. Отчего она, дочь, чувствовала себя невидимкой.

Эмили протянула руку и накрыла ладонью ладонь матери.

– Ты не замечала меня, мама… ты меня не замечала…

С болезненной ясностью осознавала она, что явление ее на свет означило собой неохотный кивок в адрес необходимости произвести роду де ла Мартиньерес наследника, требование, выполненное скорее из чувства долга, чем из стремления к материнству. И, узрев перед собой наследницу, а не отпрыска мужеского пола, что полнее отвечало бы запросам, Валери незамедлительно утратила к ней интерес. Слишком зрелая, чтобы зачать снова – Эмили появилась в последнюю вспышку плодовитости, когда роженице исполнилось уже сорок три года, – Валери продолжила свою жизнь очаровательной и гостеприимной красавицы, хозяйки одного из самых популярных салонов в Париже. И рождение дочери, и ее присутствие в доме значило в глазах матери вряд ли больше, чем приобретение лишнего щенка чихуахуа в добавление к тем трем, что уже имелись. В точности как собак, Эмили выносили из детской к гостям, когда мама находила приличным на людях ее приласкать. И собакам еще можно было завидовать, они утешались обществом друг друга, тогда как Эмили долгие дни своего детства провела в одиночестве.

Не помогало и то, что досталась ей внешность отца, а не нежные, хрупкие черты славянских предков блондинки-матери. Эмили уродилась типичной де ла Мартиньерес – крупный ребенок с оливковой кожей и густыми коричневато-рыжими волосами, которые раз в шесть недель подстригали «под пажа», так что над темной полоской бровей нависала тяжелая челка.

– Смотрю я на тебя порой, дорогая моя, и с трудом верится, что это я тебя родила! – восклицала мать, заходя в детскую перед тем, как отправиться в оперу. – Но по крайней мере глаза у тебя – мои.

А Эмили как раз хотелось, бывало, вырвать свои темно-синие зрачки из глазниц и заменить их прекрасными ореховыми глазами отца. Она считала, что синие к ее лицу не подходят, а кроме того, каждый раз, глядясь в зеркало, она видела свою мать.

Поневоле приходилось признать, что она от рождения обделена талантами, которыми могла бы гордиться мать. Когда Эмили, трехлетнюю, повели на уроки танца, выяснилось, что тело ее ни в какую не хочет подчиняться балетным требованиям. Другие девочки порхали по студии, как мотыльки, а ей попытки выглядеть грациозно стоили мучительных усилий. Маленькие широкие ступни норовили прочно устроиться на земле, и всякая попытка сделать изящный прыжок кончалась падением. Уроки игры на фортепиано оказались равно безуспешны, и о пении, в отсутствие музыкальности, не могло быть и речи.

Точно так же тело ее не могло приноровиться к тем женственным платьям, в которые мать настойчиво ее наряжала, если предстоял выход в свет или же вечерний прием, один из тех суаре, которые Валери устраивала в изысканном, полном роз саду позади их парижского дома. Сев где-нибудь в уголке, Эмили восхищалась элегантными, пленительными женщинами, которые двигались с невероятной грацией. Эмили же во время светских мероприятий, что зимой в Париже, что летом в Провансе, неизменно было не по себе. Так что и материнской светскости ей не досталось.

И все-таки, она ни в чем не нуждалась. Детство словно из сказки, в красивом парижском особняке, гнезде аристократического рода, уходящем корнями в глубь веков, с наследным богатством, пережившим военное время! – это была жизнь, о которой большинство французских девочек могло только мечтать.

И, что ни говори, у нее был отец, которого она обожала. Пусть даже не более внимательный к дочери, чем к маме, по причине всепоглощающей страсти к собирательству редких книг – и коллекция, которую он держал в шато, неуклонно росла и ширилась, – тем не менее, когда ей удавалось перехватить его внимание на себя, он выказывал Эмили и любовь, и привязанность, которых ей так не хватало.

Папа было шестьдесят, когда она родилась, а умер он, когда ей было четырнадцать. Времени вместе они провели немного, но Эмили хорошо понимала, что как личность она во многом сформировалась под его влиянием. Эдуард, человек спокойный и вдумчивый, предпочитал свои книги и царящий в шато покой постоянному потоку гостей, без которых мама жизни не мыслила. Эмили часто гадала, как случилось, что два столь противоположно заряженных человека полюбили друг друга. Но Эдуард, похоже, обожал жену, которая была значительно моложе него, нимало не корил ее за расточительство, хотя сам жил скромнее, и гордился ее красотой и тем местом, которое она занимала в парижском свете.

Каждый раз, когда лето катилось к концу и Валери с Эмили приходила пора возвращаться в Париж, девочка умоляла отца позволить ей остаться в шато.

– Папа, мне так нравится жить здесь с тобой… В селе есть школа… Я могу там учиться и заботиться о тебе… Согласись, папа, тебе здесь без нас одиноко…

Эдуард нежно брал ее за подбородок и отрицательно качал головой:

– Нет, маленькая моя. Я очень тебя люблю, но ты должна вернуться в Париж, чтобы учиться там и стать такой дамой, как твоя мама.

– Но, папа, я не хочу ехать с мамой, не хочу быть дамой, я хочу остаться здесь, с тобой…

И потом, когда ей стукнуло тринадцать… Она смахнула слезу, по-прежнему не в силах спокойно думать о том времени, когда безразличие матери обернулось трагедией, от последствий которой ей, Эмили, предстоит страдать до конца ее дней.

– Как могла ты не видеть, что происходит со мной, мама? Как могла смотреть сквозь меня? Ведь я твоя дочь! – вскричала она, вернувшись к реальности.

Но тут мать вздрогнула. Эмили в ужасе подскочила. Господи милосердный, неужто мать жива и слышит, что она говорит? Но, наученная, что в таких случаях делать, взяла мать за кисть, проверила пульс, и биения под пальцами не нашла. Разумеется, то было всего лишь последнее движение жизни, содрогание мускула перед тем, как расслабиться навсегда.

– Мама, я постараюсь простить тебя. Я постараюсь понять, но вот прямо сейчас – нет, я не могу сказать, счастлива я или горюю, что ты умерла. – Горло перехватило, включился защитный механизм, мешающий произносить такие слова вслух. – Как сильно я любила тебя, мама! Как старалась, изо всех сил старалась понравиться тебе, добиться любви и понимания, признания, что я достойна тебя… Чего я только не делала… Я из кожи вон лезла! – Эмили изо всех сил стиснула кулаки. – Ведь ты мне мать!

Звук собственного голоса, разнесшийся по просторной спальне, испугал ее так, что она замолчала, упершись взглядом в фамильный герб де ла Мартиньересов, двести пятьдесят лет назад написанный маслом на массивном изголовье кровати. Поблекшие от времени два диких кабана сошлись в схватке на фоне геральдических лилий, а под ними – едва заметный девиз: «Победа – это все».

Ее охватила дрожь, хотя в комнате было тепло. Стояла оглушительная тишина. Дом, в котором когда-то бурлила жизнь, ныне являл собой не более чем остов, в котором жили только воспоминания. Эмили перевела взгляд на кольцо-печатку, надетое на мизинец ее правой руки, с фамильным гербом в миниатюре. Она – последний представитель рода де ла Мартиньерес.

Сознание того, сколь многие поколения предков предшествовали ей, тяготило. Как грустно, что от старинного и благородного рода осталась одна она, незамужняя, бездетная тридцатилетняя женщина. Много столетий семья браво справлялась со всеми историческими перипетиями: революциями, эпидемиями и битвами, но после двух мировых войн, Первой и Второй, в живых остался только ее отец.

Здесь есть и свой плюс: по крайней мере она избавлена от обычной в таких случаях дележки наследства.

По кодексу Наполеона, который давным-давно устарел, все братья и сестры являются прямыми наследниками своих родителей и наследуют в равных долях. Множество семей оказывались на грани разорения, когда кто-то из детей упирался, не соглашаясь на продажу имущества. Как это ни печально, в данном случае все «les héritiers en ligne directe» – наследники по прямой – сводятся к ней одной.

Эмили глубоко вздохнула. Возможно, продавать придется и ей, но об этом будет время подумать позже. А сейчас надо прощаться.

– Покойся с миром, мама.

Она легонько коснулась губами ее лба.

Перекрестилась.

Тяжело поднялась с кресла и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 2

Две недели спустя

Эмили взяла свой завтрак, круассан и кофе с молоком, и через кухню вышла в благоухающий лавандой задний дворик.

Усадьба фасадом смотрела строго на юг, так что лучше места, чтобы погреться в лучах утреннего солнышка, было не найти. Начинался чудесный, мягкий весенний день – до того теплый, что на воздух можно было выйти в одной футболке.

Двое суток назад, в Париже, в день похорон ее матери безостановочно лил дождь. На поминках – устроенных, по желанию Валери, в «Ритце» – Эмили принимала соболезнования от влиятельных мира сего. Дамы, в большинстве своем ровесницы ее матери, все в черном, напоминали стайку престарелых ворон. В разнокалиберных шляпках, скрывающих поределые прически, усохшие от времени, с обвисшей кожей, раскрашенные, как маски, они с трудом передвигались на неверных каблучках, попивая шампанское. В лучшие свои времена они считались самыми красивыми и влиятельными женщинами Парижа. Однако же те времена миновали, и их вытеснила набежавшая волна молодых потрясательниц основ и вершительниц судеб. А теперь бедняжкам только и оставалось, что ждать смерти, с грустью подумала Эмили на ступеньках «Ритца», подзывая такси, чтобы ехать домой. С горя и от усталости она выпила больше обычного и на следующее утро проснулась с головной болью.

Но худшее уже позади, утешила она себя глотком кофе.

Последние две недели были без остатка заполнены приготовлениями к похоронам. Эмили считала, что ее долг перед матерью – устроить Валери такие проводы, какими та сама была бы довольна. Оказалось, это очень непросто, а порой даже мучительно, сделать выбор, что подать к кофе – кексики, печенье или пирожные, и достаточно ли выразительны пышные кремовые розы, которым Валери всегда отдавала предпочтение, если расставить их по столам? Мать, та каждую неделю такие решения принимала сотнями, причем управлялась с такой легкостью, что Эмили заново прониклась к ней уважением.

И теперь – Эмили подставила лицо солнцу, нежась в его ласковом тепле, – пришла пора подумать о будущем.

Жерар Флавьер, семейный нотариус, в руках которого находятся все юридические и имущественные дела семьи де ла Мартиньерес, уже едет в Гассен из Парижа. Нет никакого смысла строить планы, пока он не расскажет, в каком финансовом положении поместье. Эмили взяла на работе месячный отпуск, чтобы вникнуть в дела, что, надо полагать, будет непросто. Поневоле пожалеешь об отсутствии братьев-сестер, чтобы разделить это бремя. Особой склонности к юриспруденции и финансам у Эмили никогда не было, и ответственность ужасала.

Кожи коснулся мягонький мех, и, глянув вниз, Эмили встретилась со скорбным взглядом Фру-Фру, последней собаки матери. Подхватив старушку на колени, она принялась поглаживать ей ушки.

– Похоже, Фру, на всем белом свете мы остались с тобой вдвоем, – прошептала она. – Значит, придется нам приглядывать друг за дружкой, а?

Полуслепая Фру-Фру ответила ей взглядом до того серьезным, что Эмили улыбнулась. Как ей приглядывать за собачкой? Вопрос… Окружить себя животными было ее заветной мечтой, но крошечная квартирка в квартале Марэ и занятость допоздна вряд ли отвечает потребностям собаки, избалованной и воспитанной в роскоши. При всем том, именно в заботе о животных заключаются ее профессиональные обязанности. Беззащитным клиентам, лишенным способности выразить, где у них что болит и что они чувствуют, Эмили посвятила жизнь.

«Не печально ли, что моя дочь предпочитает общество животных обществу людей!» – так выразила Валери свое отношение к образу жизни, который вела ее дочь. Когда та объявила, что намерена окончить университет и получить степень по ветеринарии, Валери осуждающе поморщилась. «Выше моего разумения, как можно потратить жизнь на то, чтобы вскрывать бедных животных и разглядывать их внутренности!»

– Это следствие, а не причина, мама. Причина же в том, что я люблю животных и хочу помогать им, – защищалась Эмили.

– Ну, если так хочется поработать, отчего не подумать о чем-то более женственном? Например, о моде? У меня есть приятельница, которая работает в журнале «Мари Клер». Я уверена, она сумеет тебя пристроить. Разумеется, выйдя замуж, ты с этим покончишь. Остепенишься и будешь вести нормальную взрослую жизнь.

Эмили не винила мать в том, что в своих представлениях та застряла в прошлом, но все-таки очень хотелось, чтобы та заметила успехи дочери и хоть немного ими гордилась. Ведь окончив университет в числе первых на курсе, Эмили сразу получила должность стажера в одной из лучших парижских клиник.

– Надо думать, права была мама, Фру, – вздохнула она. – Наверное, я и впрямь предпочитаю животных людям.

Тут послышался шорох подъезжающего автомобиля. Опустив собачку на землю, Эмили поднялась, чтобы встретить нотариуса.

– Здравствуйте, Эмили, как вы? – Жерар Флавьер расцеловал ее в обе щеки.

– Спасибо, хорошо, – отозвалась Эмили. – Как добрались?

– Самолетом до Ниццы, а там взял такси. – Пройдя за ней в парадную дверь, Жерар остановился в прохладном просторном холле, из-за закрытых ставен окутанном полутьмой. – Какое счастье вырваться из Парижа! Весна в Провансе – это так изысканно…

– Вот и я подумала, что лучше нам встретиться здесь, в шато. Документы в библиотеке, в письменном столе. Мне казалось, они вам могут понадобиться.

– Конечно. – Ступая по истертому мрамору пола, Жерар, подняв взгляд, заметил темное пятно на потолке. – Хозяина бы сюда заботливого… – со вздохом посетовал он. – Стареет дом. Впрочем, как и все мы…

– Может быть, пройдем в кухню? Угощу вас кофе.

– Кофе – как раз то, что мне нужно, – улыбнулся он, следуя за ней по коридору, который вел в глубь дома.

– Садитесь, прошу вас, – указав на стул за длинным дубовым столом, Эмили подошла к плите еще раз вскипятить чайник.

– Помещение не слишком перегружено оборудованием, верно? – заметил Жерар, оглядывая скудно обставленную, имеющую только самое необходимое кухню.

– Да уж. Но ведь тут готовили на семью и гостей только слуги. Сомневаюсь, чтобы мать хоть раз подошла к раковине.

– А кто сейчас за домом присматривает?

– Марго Дюваль, экономка. Она служит у нас уже лет пятнадцать. Каждый день приходит из деревни, после обеда. Когда отец умер, весь штат мама распустила и сама перестала сюда приезжать. Предпочитала снимать яхту.

– Что и говорить, тратить деньги ваша матушка была мастерица.

Эмили поставила перед ним чашку кофе.

– Да, на вещи, которые считала для себя важными. Шато это не касалось.

– Судя по счетам, которые я видел, предпочтение отдавалось радостям дома Шанель.

– Высокую моду мама жаловала, весьма. – Эмили с чашкой кофе уселась напротив. – Даже в прошлом году, когда была уже очень больна, не пропускала показов.

– С характером была дама. И знаменитость! Ни одна влиятельная газета не оставила без внимания ее кончину. И удивляться тут нечему. Де ла Мартиньересы – одно из самых знатных семейств Франции.

– Да, я тоже читала газеты, – кивнула Эмили. – Насколько я понимаю, мне придется вступать в наследство.

– Да, Эмили, и, спору нет, когда-то ваша семья была сказочно богата. К сожалению, времена изменились. Благородное имя по-прежнему живо, но богатство – в прошлом.

– Я это подозревала, – нимало не удивилась Эмили.

– Вряд ли для вас новость, что ваш отец не обладал качествами делового человека. Он был интеллектуал, ученый, деньги его не интересовали. Я не раз пытался побеседовать с ним о том, как выгоднее вложить средства, пытался убедить его подумать о будущем, но его это не занимало. Впрочем, с другой стороны, двадцать лет назад это особенного значения не имело, поскольку состояние было значительное. Но потом, вследствие незаинтересованности вашего отца и склонности вашей матушки иметь все только самое лучшее, оно резко уменьшилось. – Жерар вздохнул. – Мне жаль, Эмили, если я вас огорчаю.

– Я ожидала чего-то подобного, и потом, меня это не так уж волнует. Просто хотелось бы привести в порядок дела и вернуться в Париж, к работе.

– Боюсь, Эмили, что ситуация несколько сложнее. Повторю, времени вникнуть в обстоятельства подробно у меня пока не было, но сразу могу сказать, что имение обременено долгами, и немалыми. Долги эти следует заплатить как можно скорее. Ваша мать под залог одного только парижского дома умудрилась набрать займов почти на двадцать миллионов франков. Но помимо этих у нее были и другие долги, с которыми также тянуть не следует.

– Двадцать миллионов франков?! – ужаснулась Эмили. – Как такое возможно?

– О, это несложно. Когда источник средств стал иссякать, ваша мать не сочла нужным изменить свой образ жизни. Много, много лет она жила на заемные деньги. Прошу вас, Эмили, – оборвал себя Жерар, заметив, как она на него смотрит, – прошу вас, не впадайте в отчаяние. Эти долги вы выплатите без особенных затруднений, продав парижский дом, за который, я полагаю, можно выручить около семидесяти миллионов, плюс еще обстановка. К примеру, великолепная коллекция ювелирных украшений, которую ваша матушка держала в банковском сейфе, ценные картины и прочие произведения искусства… Вы ни в коем случае не бедны, Эмили, это уж вы мне поверьте, но действовать нужно быстро и о будущем позаботиться незамедлительно.

– Понятно, – медленно выговорила Эмили. – Простите меня, Жерар. Я пошла в отца и касательно финансовых вопросов не имею ни опыта, ни особенного к ним интереса.

– Прекрасно вас понимаю. Ваши родители оставили вам нелегкое бремя, и легло оно исключительно на ваши хрупкие плечи. Хотя, – Жерар вскинул бровь, – это поразительно, сколько родственников у вас вдруг возникло.

– Что вы имеете в виду?

– О, вы не беспокойтесь, для стервятников это обычное дело, слететься на свежее горе. В нашем случае я получил уже около двадцати писем от людей, утверждающих, что они с де ла Мартиньересами в кровном родстве. В той или иной степени. Четверо незаконнорожденных братьев и сестер, очевидно, зачатых вашим отцом вне брака. Двое кузенов, дядя и еще одна особа из персонала, обслуживающего ваш парижский дом в шестидесятые годы, которая клятвенно заверяет, что ваша матушка пообещала оставить ей в завещании Пикассо. – Жерар с улыбкой покачал головой. – Все это весьма ожидаемо, но, к несчастью, по французским законам каждое требование должно быть рассмотрено по всей форме.

– Вы ведь не думаете, что там есть хоть одно серьезное? – высказала надежду Эмили.

– Крайне сомневаюсь, что есть. И, если это послужит вам утешением, скажу, что подобное происходит после каждой кончины, которая освещается в прессе. Предоставьте это мне и не беспокойтесь. Я бы предпочел, Эмили, чтобы вы сосредоточились на том, что вы решите насчет шато. Как я уже сказал, долги вашей матери легко компенсируются продажей парижского дома и его содержимого. Но у вас на руках по-прежнему остается эта огромная собственность, которая, судя по тому, что я видел, находится в плачевном состоянии и нуждается в ремонте. Что бы вы ни решили, в любом случае вы останетесь весьма состоятельной женщиной, но все-таки, намерены вы продать свою усадьбу или нет?

Эмили, уставясь в пространство перед собой, тяжело вздохнула.

– Откровенно говоря, Жерар, мне хотелось бы, чтобы все это решилось само собой. Или чтобы кто-то принял решение за меня… А потом, что делать с виноградниками? Производство вина приносит какой-нибудь доход?

– И в этом я тоже разберусь, если вы мне поручите. Если вы решитесь продать шато, то производство вина пойдет в придачу.

– Продать шато… – вслед за ним повторила Эмили. Произнесенные вслух, слова усиливали тяжесть решения, которое ей предстояло принять. – Этот дом принадлежит нашей семье уже два с половиной века. И теперь мне надо решить, что с ним делать! А ведь я, – она вздохнула, – я даже не представляю себе, как поступить лучше…

– Охотно верю. И это тем более печально, что вы совсем одна. – Он сочувственно покачал головой. – Что мне сказать? Разве мы выбираем жизненные ситуации, в которых оказываемся? Я сделаю все, чтобы помочь вам, Эмили, все, что, я знаю, в подобных обстоятельствах ждал бы от меня ваш отец. А теперь, с вашего позволения, пойду приведу себя в порядок с дороги, а потом мы прогуляемся к виноградникам и переговорим с управляющим. Как вы на это смотрите?

– Одобрительно, – кивнула Эмили. – Я открыла ставни в той спальне, что налево от главной лестницы. Оттуда отличный вид, лучший в доме. Проводить вас?

– Нет, благодарю. Я много раз ночевал там прежде. Дорогу найду.

Жерар поднялся и с легким поклоном в сторону хозяйки вышел из кухни, чтобы по главной лестнице подняться в отведенную ему спальню. На полпути помедлил, чтобы взглянуть на портрет – запыленное, выцветшее изображение одного из предков Эмили. Сколько вымерло старых, благородных семейств, и все, связанное с ними, исчезает, оставив по себе едва заметный след на песке.

Любопытно, подумал он, что сказал бы Жиль де ла Мартиньерес – воитель в латах, столп общества в кудрявом парике и, по некоторым сведениям, любовник Марии-Антуанетты, – узнай он, что будущее его рода легло на плечи одинокой молодой женщины. Да к тому же такой, которую он, Жерар, всегда находил странноватой.

В прошлом, частенько приезжая в шато де ла Мартиньерес, Жерар наблюдал за некрасивой, замкнутой девочкой, стеснительность которой не позволяла ей с непринужденностью принимать знаки внимания взрослых. Дитя тихое и немногословное, на проявления дружелюбия она отзывалась сдержанно до того, что казалась угрюмой. Как нотариус Жерар считал, что его профессиональный долг – не только техническая работа с цифрами и документами, но и умение разбираться в чувствах клиентов.

Эмилия де ла Мартиньерес была загадкой.

Он наблюдал за ней во время похорон, и лицо ее было совершенно непроницаемо. Кстати, нельзя не признать, что с возрастом она стала куда привлекательней. Да и сейчас, в кухне, казалось бы, придавленная грузом непосильной ответственности, она не производила впечатления беззащитной. Это при том, что трудно представить себе существование, более далекое от образа жизни ее предков, чем то, которое она ведет в Париже. Живет самой непримечательной жизнью – тогда как и в ее родителях, и в истории ее семьи все было примечательно.

Оторвав взгляд от портрета, Жерар пошел наверх, размышляя о нынешней владелице дома. Никак к ней не подобраться, и он не знает, с какой стороны к ней подступиться.

Эмили складывала грязные чашки в раковину, когда дверь распахнулась, и в кухню вошла Марго, экономка. Завидев Эмили, она расцвела и бросилась обниматься.

– Мадемуазель Эмили! Я не знала, что вы приехали! Надо было меня предупредить! Я бы все приготовила!

– Я приехала из Парижа поздно ночью. Как я рада вас видеть, Марго!

Та, отступив на шаг, с нежностью оглядела Эмили с головы до ног.

– Ну, как вы, дорогая моя?

– Я? Да, в общем, справляюсь, – честно ответила Эмили, у которой при виде Марго, заботившейся о ней в те летние месяцы, когда девочкой она приезжала в шато, в горле застрял комок.

– Что-то вы похудели. Небось голодаете?

– Ничуть я не голодаю, Марго! Взгляните-ка на меня! Вряд ли я когда-нибудь исхудаю! – С невеселой улыбкой Эмили махнула рукой.

– Фигурка у вас прекрасная! Вот погодите, станете еще под стать мне! – Марго указала на свою полноту.

Эмили посмотрела на поблекшие голубые глаза, на золотые волосы, в которые вкрались седые пряди. Пятнадцать лет назад Марго была настоящей красавицей. Что ж, еще одно свидетельство тому, что ненасытное время пожирает своих детей…

Дверь в сад распахнулась снова. В проеме возник хрупкий подросток, эльф с голубыми, унаследованными от матери, глазами, огромными, в пол-лица. Заметив Эмили, он помедлил и неуверенно повернулся к матери.

– Мама? А это ничего, что я здесь?

– Вы ведь не будете возражать, если Антон здесь побудет, пока я работаю, мадемуазель Эмили? В школе пасхальные каникулы, и мне не хочется оставлять его одного. Он посидит тихонечко с книжкой, можно?

– Ну конечно, о чем речь, – улыбнулась Эмили мальчику. Восемь лет назад Марго потеряла мужа, тот погиб в автомобильной аварии. С тех пор она билась, чтобы вырастить сына. – Здесь на всех места хватит, правда, Антон?

– Да, мадемуазель Эмили. Благодарю вас, – вежливо отозвался Антон и подошел к матери.

– Жерар Флавьер, наш нотариус, сейчас наверху. Он останется на ночь, Марго, – сообщила Эмили. – Он спустится, и мы пойдем на винодельню, повидать Жана и Жака.

– Хорошо. Пока вас не будет, я ему постелю. Приготовить вам ужин?

– Нет, спасибо, мы поужинаем в деревне.

– Тут еще счета пришли, за дом, мадемуазель. Я вам их принесу? – с неловкостью спросила Марго.

– Да, конечно. Кто же еще будет по ним платить?

– Да, мадемуазель. Мне так жалко, мадемуазель. Тяжело вам остаться одной. Я-то знаю, каково это пережить…

– Да, Марго, спасибо. Увидимся позже, – кивнув матери и сыну, Эмили вышла из кухни, чтобы найти Жерара.

Вечером Марго с Жераром отправились на винодельню, небольшое хозяйство, занимавшее двадцать пять акров и выпускавшее в год двенадцать тысяч бутылок бледно-розового, красного и белого вина, поставляемого в основном в местные магазины, гостиницы и рестораны.

В винных подвалах было темно и прохладно, воздух пропитан запахом бродившего вина, которое созревало в расставленных по стенам огромных бочках из русского дуба.

Жан Бенуа, управляющий винодельней, поднялся к ним из-за стола.

– Эмили! Рад тебя видеть! – Жан расцеловал ее в обе щеки. – Папа, посмотри, кто к нам пришел!

Жак Бенуа, старик лет под девяносто, скованный ревматизмом, ежедневно являлся в подвал, усаживался за свой стол и усердно занимался упаковкой бутылок в лиловую оберточную бумагу. Подняв глаза, он улыбнулся:

– Мадемуазель Эмили, здравствуйте! Как вы?

– Спасибо, Жак, хорошо. Как здоровье?

– Что ж, охотиться на диких кабанов, как когда-то мы с вашим батюшкой, на холмы больше не выхожу, – хмыкнул он. – Но все-таки с каждым рассветом радуюсь, что еще жив!

Эмили охватило теплом от сердечности, с какой они ее встретили, и от их приятельского тона. Отец и Жак были большие приятели, и она, бывало, рулила на велосипеде к ближайшему пляжу в Жигаро, поплавать с Жаном, который на восемь лет ее старше, казался ей тогда ужасно взрослым. Эмили порой фантазировала, что он ее старший брат. Жан, неизменно внимательный, всегда ее оберегал. Он рано потерял мать, отец растил его в одиночку.

Оба, отец и сын, как и несколько поколений их предков, выросли в двухэтажном домике, который стеной примыкал к винным подвалам и соединялся с ними проходом. Теперь винодельней управлял Жан, переняв бразды правления у отца, когда тот решил, что сын в достаточной степени овладел секретами купажа и ферментирования винограда местных сортов.

Тут Эмили вернулась в настоящее и осознала, что они разговаривают, а Жерар неловко топчется позади.

– Познакомьтесь, это наш семейный нотариус, Жерар Флавьер, – спохватилась она.

– Сдается мне, мы встречались раньше, месье, много лет назад, – произнес Жак, протягивая Жерару дрожащую руку.

– Да, и я, возвращаясь в Париж, продолжаю смаковать вкус вина, которое вы здесь делаете, – с улыбкой кивнул Жерар.

– Вы очень добры, месье, – отвечал Жак, – но на мой пристрастный взгляд, мой сын – вот уж кто мастер, когда дело доходит до настоящего прованского розового.

– Полагаю, месье Флавьер, что вы прибыли сюда для того, чтобы ознакомиться с финансовым положением нашей винодельни, а не с качеством нашей продукции? – вмешался видимо смущенный отцовской похвалой Жан.

– Безусловно, представление о том, продуктивен ли бизнес, мне пригодится – для анализа ситуации. Боюсь, мадемуазель Эмили предстоит принять кое-какие решения.

– Что ж, – вздохнула та, – думаю, толку от меня вам немного, так что пойду прогуляюсь по винограднику.

Кивнув мужчинам, она поспешила к выходу и вышла на воздух – с мрачной мыслью, что теперь тяжесть предстоящего ей решения усугубляется еще и тем, что оно самым непосредственным образом скажется на судьбе отца и сына Бенуа. Жизнь их семьи оставалась неизменной веками. И было видно, что Жан особенно обеспокоен, поскольку он вполне понимает, что последует, если она решит избавиться от имения. Новый владелец, вернее всего, поставит своего управляющего, и Жану с Жаком придется освободить дом. Такое просто не укладывалось в голове, ибо все Бенуа, казалось, прямо-таки взросли среди лоз из той земли, на которой сейчас стоят ее, Эмили, ноги.

Солнце клонилось к закату. Эмили шла по каменистой земле между рядами ломких на вид лоз. Пройдет несколько недель, и они пустятся в рост бурно, как сорняки, и в свой срок дадут крупные, сладкие плоды, которые поздним летом, во время vendange, сбора винограда, сорвут, чтобы пустить на вино будущего года.

Она обернулась взглянуть на шато, до которого было метров триста, и печально вздохнула. Со светлыми, розоватого оттенка стенами и ставнями, по традиции выкрашенными в нежно-голубой цвет, с двух сторон обрамленный высокими кипарисами, здание словно таяло в лучах заходящего солнца. Простое, но элегантно вписанное в ландшафт, оно вполне отражало и нынешний упадок, и благородство своего происхождения.

Мы – это все, что осталось…

Нежность к родному дому внезапно охватила ее. Шато тоже осиротело. По праву рождения наделенное особыми правами, но испытывающее нехватку в самых насущных вещах, и в нужде оно сохраняло вид изящного достоинства, и Эмили ощутила к нему какое-то до странности сестринское чувство.

– Как мне тебя сберечь? – прошептала она. – Я живу в другом месте… Я… – Эмили тяжело вздохнула и тут услышала, что ее окликают. К ней направлялся Жерар. Подошел, остановился рядом и тоже обратил взгляд к шато.

– Какая же все-таки красота!

– Да. Только что с этой красотой делать, ума не приложу.

– Давайте вернемся к дому. По дороге я изложу вам свои соображения, а вы сами рассудите, полезны они вам или нет.

– Отлично.

– Итак, винодельня работает вполсилы – и с точки зрения производительности, и с точки зрения дохода. В последние годы во всем мире растет спрос на розовое вино. Его оценили и перестали рассматривать как бедного родственника белых и красных вин. Жан считает, что, если погода в ближайшие несколько недель не изменится, урожай будет рекордный. Проблема в том, Эмили, что де ла Мартиньересы к своей винодельне никогда не относились всерьез.

– Да, я это хорошо понимаю, – согласилась Эмили.

– Жан – он, кстати, произвел на меня очень приятное впечатление – сказал, что уже шестнадцать лет, то есть с тех пор как умер ваш батюшка, никаких денег в винодельню не вкладывалось. Разумеется, изначально это производство имело целью обеспечить шато своим вином. Во времена расцвета, когда ваши предки принимали гостей с размахом, большая часть вина поступала на стол. Разумеется, теперь все иначе, но винодельня работает так же, как и сто лет назад.

Жерар сделал паузу, ожидая реакции, но, не получив отклика, продолжил:

– Чтобы полностью реализовать свой потенциал, производство нуждается в финансовых вложениях. По словам Жана, к примеру, здесь довольно земли, чтобы удвоить площадь виноградников. Необходимо также, говорит он, закупить современное оборудование, чтобы идти в ногу со временем и получать отдачу. Вопрос состоит в том, угодно ли вам сохранить и винодельню, и шато для будущего. И то, и другое остро нуждается в обновлении, что потребует времени и внимания.

Они устроились за домом, чтобы договорить. Эмили вслушивалась в тишину. Ни дуновения ветерка. Покой обнимал ее, окутывал, как теплая шаль, – впервые с тех пор, как умерла мать. Умиротворенная, Эмили не хотела принимать решения.

– Спасибо за помощь, Жерар, но, думаю, с моей стороны было бы преждевременно и поспешно ответить вам сразу. Спроси вы меня об этом две недели назад, я, не раздумывая, ответила бы, что намерена все продать. Но сейчас…

– Я вас понимаю, – кивнул Жерар. – Однако то, что касается чувств, вне моей компетенции. Только финансы. И с этой точки зрения надеюсь несколько утешить вас, Эмили, сказав, что продажа парижского дома, обстановки и драгоценностей вашей матушки позволит вам не только покрыть все долги и отремонтировать шато, но и обеспечит доходом, которого с лихвой хватит до конца ваших дней. Кроме того, разумеется, не стоит упускать из виду библиотеку. Ваш папа вкладывал средства не в благоустройство жилья, будь то здесь или в Париже, а в то, к чему лежала его душа, в книги. Опираясь на то, что собрали его предки, – а библиотека и до него была редкая! – он книжный фонд удвоил. Антиквариат – не моя сфера, но возьму на себя смелость сказать, что коллекция представляет собой ценность весьма и весьма значительную.

– С книгами я никогда не расстанусь, – твердо сказала Эмили и сама удивилась, как решительно это прозвучало. – Книги – дело жизни отца. Девочкой я столько времени провела с ним в библиотеке…

– Ну конечно, и зачем расставаться, нет никаких причин. Впрочем, если вы решитесь продать шато, то тогда, чтобы разместить книги, придется найти что-то попросторней, чем ваша парижская квартирка, – усмехнулся Жерар. – А теперь я бы прогулялся в деревню поужинать. Вы составите мне компанию? Рано утром я уезжаю, и еще, с вашего позволения, хотелось бы ознакомится с содержанием ящиков письменного стола вашего батюшки, вдруг найдутся еще какие-то финансовые документы.

– Безусловно.

– Вот только сделаю несколько телефонных звонков, – извиняющимся тоном добавил он, – это займет с полчаса, а потом буду ждать вас в вестибюле.

Эмили смотрела, как Жерар идет в дом. Несмотря на то что она знала его всю свою жизнь, в его обществе ей было как-то не по себе. Прежде она смотрела на него так, как любой ребенок смотрит на незнакомого взрослого. Теперь же, когда других взрослых попросту не осталось и дела приходится вести напрямую, оказалось, что это непросто.

Призадумавшись, она поняла, в чем тут причина. Коробило от неизбывного впечатления, что Жерар относится к ней снисходительно, покровительственно, свысока – хотя понятно, что он искренне старается ей помочь. Но все-таки сквозило в его глазах нечто вроде неодобрения. Надо полагать, он считал – и кто его за это осудит! – что она не обладает качествами и достоинствами, необходимыми для того, чтобы с честью нести на плечах мантию последней де ла Мартиньерес, со всем ее историческим багажом. Эмили и сама сознавала, что лишена блеска своих предшественников. Родившись в необыкновенной семье, она от души желала быть самой обыкновенной.

Глава 3

Наутро Эмили, лежа в узкой кровати, в которой спала с детства, сквозь сон слышала, как шуршит гравием машина Жерара, отъезжая от дома. Окнами ее комната выходила на северо-запад, так что утреннее солнце сюда не заглядывало. Разумеется, вяло подумала она, никто и ничто не мешает ей переселиться теперь в любую из просторных, парадных спален, расположенных по фасаду, с роскошным видом на сад и уходящие за горизонт виноградники.

Фру-Фру, которая вчера так скулила, что Эмили позволила ей спать у себя в ногах, спрыгнула с кровати и, поскуливая, потрусила к двери, намекая, что пришла пора утренних процедур.

Внизу, в кухне, Эмили сварила себе кофе и с чашкой в руке прошла по коридору в библиотеку. В комнате с высокими потолками, где по настоянию отца, чтобы защитить книги от солнца, ставни всегда были закрыты, знакомо пахло застоялой бумажной пылью. Поставив чашку на крытый вытертой кожей письменный стол отца, она подошла к окну и толкнула створку ставни. В рассеянных лучах утреннего света лихорадочно заплясали стайки вспугнутых сквозняком пылинок.

Усевшись на встроенное в подоконник сиденье, Эмили принялась озирать комнату, всю, от пола до потолка, в книжных полках. Трудно даже представить, сколько тут книг.

Последние годы жизни отец провел, составляя каталог и пополняя коллекцию. Эмили поднялась и медленно обошла комнату, стена за стеной. Ряды книг молчаливо возносились на высоту в ее четыре роста. Казалось, они за ней наблюдают, за своей новой хозяйкой, и гадают, какая их ждет судьба.

Ей вспомнилось, как они с отцом играли здесь в «алфавит». Игра состояла в том, что Эмили выбирала из алфавита две буквы в любых комбинациях, а отец обходил полки в поисках книги, у автора которой были такие инициалы, и крайне редко случалось, чтобы ему не удавалось ее найти. Даже когда она старалась усложнить задачу, выбирая X и Z, отец ухитрялся достать с полки выцветший, потрепанный томик китайского философа или тоненький сборник давно забытого русского поэта.

Годами наблюдая, как отец это делает, Эмили не потрудилась запомнить довольно запутанную систему, которую он выработал для описания и расстановки книг, и теперь жалела об этом. При одном взгляде на полки было понятно, что книги расположены отнюдь не в алфавитном порядке. Так, прямо перед ней стояли подряд Диккенс, Платон и Мопассан.

Также она отдавала себе отчет, что, приступив к описанию своей огромной коллекции – плоды его стараний собраны в папках, в рядок стоящих на письменном столе, – отец едва зачерпнул с поверхности. Сам он, конечно же, знал секрет и умел почти тут же найти понадобившуюся ему книгу, но это умение ушло с ним в могилу.

– Что же мне с вами делать, если я продам этот дом? – прошептала она книгам, а те, тысячи осиротелых детей, безмолвно внушали ей мысль, что будущее – в ее руках, как решит, так и будет.

Эмили встряхнулась. Нет, эмоциям поддаваться нельзя. Если она надумает продать шато, книгам придется найти другое пристанище. Прикрыв створку ставен и вернув библиотеке привычную полутьму, она вышла оттуда и все время до обеда провела, обходя дом, осматривая, исследуя все его залы, комнатки, коридоры, уголки и закоулки.

У нее словно открылись глаза, она словно впервые увидела фамильное гнездо. С восторгом разглядела замечательный, двухсотлетней давности фриз, украшающий потолок величественной столовой, элегантную, пусть потрепанную мебель французской работы, дивный старинный фарфор и множество картин, украшавших каждую стену.

В полдень Эмили пришла в кухню выпить стакан воды – и жадно к нему припала, поймав себя на том, что задыхается и так взбудоражена, как бывает, когда очнешься после недоброго, дурного сна. Красота, которая вдруг на нее обрушилась, окружала ее всю жизнь, но осознать ее, обратить на нее внимание отчего-то прежде и в голову не приходило. А теперь наследие, еще день назад представлявшееся камнем на шее, камнем, который хотелось поскорее скинуть, вызывало в ней чувство, более всего похожее на восторг. Этот прекрасный дом, изобилующий редкими, такими красивыми предметами, весь, от подвала до чердака, принадлежал ей!

Ощутив внезапно, что голодна, Эмили заглянула в холодильник и проверила кухонные шкафчики. Ничего. Тогда, подхватив под мышку Фру-Фру, она усадила собачку рядом с собой и отправилась в Гассен. Припарковав машину, преодолела древнюю крутую лестницу и поднялась на вершину холма, где располагались бары и ресторанчики. Села за столик на самом краю террасы и с удовольствием огляделась. Отсюда открывался прекрасный вид на морской берег. Заказав кувшинчик розового и домашний салат, она грелась в лучах послеполуденного солнца, ни о чем не думая.

– Простите, мадемуазель, вы не Эмили де ла Мартиньерес?

Прикрыв рукой глаза от солнца, Эмили повернулась к мужчине, который остановился у ее столика.

– Да, – сухо кивнула она и вопросительно на него посмотрела.

– В таком случае счастлив с вами познакомиться, – он протянул руку. – Меня зовут Себастьян Карратерс.

Не слишком охотно, но Эмили на рукопожатие ответила.

– Я вас знаю?

– Нет, не знаете.

Эмили не могла не отметить, что французский у него хоть и превосходный, но с английским акцентом.

– Тогда позвольте спросить, откуда вы меня знаете? – произнесла она несколько нервозно.

– Это длинная история, которой я надеюсь в свой час с вами поделиться. Вы кого-нибудь ждете? – он указал на пустой стул за ее столом.

– Я… нет, – покачала она головой.

– Вы позволите мне присесть, чтобы я мог объясниться?

И не успела она отказать, как он, отодвинув стул, сел напротив. Теперь, когда солнце не светило в глаза, она рассмотрела, что он приблизительно одних с ней лет, поджар и неплохо, со вкусом одет. По носу и щекам рассыпаны рыжие веснушки; каштановые волосы, теплый взгляд карих глаз.

– Кончина вашей матушки не оставила меня равнодушным.

– В самом деле? – Эмили сделала глоток, и тут хорошее воспитание возобладало, и она предложила: – Бокал розового вина?

– Вы очень добры. – Себастьян сделал знак официанту, тот принес стакан и наполнил его из кувшина Эмили.

– Откуда вы знаете, что моя мать умерла?

– Вряд ли это тайна во Франции, – ответил Себастьян, сочувственно на нее глядя. – Ваша мать была личностью весьма популярной. Позвольте принести вам мои соболезнования. Вам сейчас, наверное, непросто.

– Да, это так, – проговорила она. – Полагаю, вы англичанин?

– Ну вот, вы догадались! – в шутливом ужасе отшатнулся Себастьян. – А я столько трудился, чтобы убрать акцент! Да, я англичанин. Но провел год в Париже, изучая историю искусств. И, признаться, являюсь стопроцентным франкофилом.

– Понятно, – пробормотала Эмили. – Но все-таки…

– Да, конечно, это не объясняет того, откуда я знаю, что вы Эмили де ла Мартиньерес. Что ж, скажу. – Себастьян, интригуя, поднял глаза к небу. – Связь между мной и вами уходит в далекие и смутные времена.

– Мы что, родня? – Эмили вдруг вспомнила вчерашние остережения Жерара.

– Нет, ни в коей мере, – с улыбкой сказал он, – но моя бабушка была наполовину француженка. Я совсем недавно узнал, что она сотрудничала и, более того, даже дружила с Эдуардом де ла Мартиньересом, вашим, я полагаю, отцом, во времена Второй мировой.

– Вот как? – Эмили, о прошлом отца знавшая только то, что он предпочитал о нем не рассказывать, по-прежнему чувствовала неловкость, гадая, чего ожидать от этого англичанина. – Видите ли, я мало знакома с этим периодом жизни отца.

– И я был мало знаком, пока бабушка не рассказала мне, перед самой своей смертью, что в период оккупации она была здесь, в Гассене. И о том, каким героем был ваш отец.

От этого откровения у Эмили перехватило дыхание.

– Да? Я не знала… Вам следует понимать, что я родилась, когда отцу было шестьдесят, больше чем через двадцать лет после войны.

– Я понимаю, – кивнул Себастьян.

– А кроме того, – Эмили глотнула вина, – он был не из тех, кто распространяется о своих подвигах.

– Что ж, Констанс – это моя бабка – определенно была весьма высокого о нем мнения. Она вроде как гостила в его доме в Гассене, в прекрасном старинном шато. Это ведь здесь неподалеку, так?

– Да. – Эмили принесли ее салат. – Поужинаете со мной? – опять из вежливости спросила она.

– Если моя компания вам не неприятна…

– Ну что вы.

Себастьян сделал заказ, и официант удалился.

– Итак, что привело вас в наши края? – поинтересовалась Эмили.

– Хороший вопрос, мадемуазель. Дело в том, что, окончив в Париже курс истории искусства, я решил избрать арт-бизнес своей стезей. У меня маленькая галерея в Лондоне, но большую часть времени я провожу в поисках редких картин. Таких, на которые есть спрос у состоятельных клиентов. На сей раз я приехал во Францию с целью убедить владельца одного полотна Шагала продать его мне. Он живет в Грассе, Грасс неподалеку отсюда, в одной из газет мне попался на глаза некролог вашей матушки, и в памяти всплыло то, что рассказывала мне о своих отношениях с вашей семьей моя бабка. Вот я и подумал, что заеду сюда и взгляну на шато, о котором так много слышал. И потом, местность здесь в любом случае живописная.

– Да, это так, – отозвалась Эмили, совсем обескураженная этим удивительным разговором.

– Значит, мадемуазель, вы живете в шато?

– Нет, – ответила она. От его прямоты ей было не по себе. – Сейчас я живу в Париже.

– У меня там столько друзей! – радостно сообщил он. – Когда-нибудь я рассчитываю пожить во Франции подольше, но сначала нужно утвердить свою профессиональную репутацию дома. Добыть Шагала не удалось, владелец оказался несгибаемым, к сожалению. А ведь если бы удалось, это могло стать первым моим шагом к высшей лиге артдилеров!

– Сочувствую вам.

– Спасибо. Ну ничего, как-нибудь я это переживу. А что, не висит ли у вас в шато какое-нибудь бесценное полотно, от которого вы не прочь избавиться? – с иронией в голосе осведомился Себастьян.

– Не знаю, – честно ответила она. – Оценка картин и прочего – в списке моих задач.

– Уверен, вы прибегнете к услугам самых авторитетных парижских экспертов. Но если вдруг здесь на месте вам понадобится знающий человек, то я к вашим услугам. – И пока официант ставил перед ним тарелку с заказанным им «крок-месье», бутербродом с сыром и ветчиной, достал бумажник и протянул Эмили свою визитную карточку. – Я специалист. Если хотите, пришлю отзывы клиентов.

– Вы очень любезны, но этими вопросами ведает наш семейный нотариус, – охладила его напор Эмили.

– Разумеется, – легко согласился он, разлил по стаканам розовое вино, отщипнул от своего бутерброда и сменил тему. – А в Париже вы чем занимаетесь?

– Работаю ветеринаром в крупной клинике в квартале Марэ. Платят мало, но я люблю свою работу.

– Вот как? – Себастьян вскинул бровь. – Кто бы мог подумать, учитывая, из какой вы семьи… На ум сразу приходит скорее что-то гламурное… если уж так хочется работать.

– Да, именно это всем в голову и приходит. Извините, мне в самом деле пора, – Эмили торопливо махнула официанту, чтобы принес счет.

– Простите меня, Эмили, я сказал пошлость, – спохватился Себастьян. – Я имел в виду, какая вы молодец! Ну правда, и в мыслях не было вас оскорбить!

Эмили овладело страстное желание убраться подальше от этого человека и его навязчивой болтовни. Она полезла в сумочку за кошельком, достала несколько франков, положила на стол.

– Рада была познакомиться. – Она подхватила Фру-Фру, быстрым шагом покинула террасу и, чувствуя, что до смешного выбита из колеи и вот-вот разревется, заторопилась вниз по ступеням.

– Эмили! Прошу вас, Эмили, подождите!

Не обращая внимания на оклик, она решительно шла к машине, пока Себастьян не поравнялся с ней.

– Послушайте, – запыхавшись, произнес он и продолжил, подстроившись к ее шагу: – Послушайте, мне ужасно стыдно, если я вас обидел. Кажется, у меня прямо талант брякнуть не то, что надо. Скажу только, если это послужит мне оправданием, что я тоже отягощен наследством, включая полуразвалившийся дворец на йоркширских пустошах, который намерен реставрировать и спасти, хотя на какие деньги, совершенно непонятно.

Они дошли до машины, и Эмили поневоле пришлось остановиться.

– Так почему вы его не продадите?

– Потому, что это наследие предков. Звучит высокопарно, и объяснить это сложно, – он пожал плечами. – Нет, я не стараюсь выжать у вас слезу, я просто хочу сказать, что знаю, каково это, когда на тебя давит прошлое. Мы с вами в одной лодке.

Эмили молча рылась в сумочке, ища ключи от машины.

– Но поверьте, я вовсе не заискиваю перед вами, – продолжал Себастьян, – а просто пытаюсь выразить сочувствие и понимание.

– Благодарю вас. – Ключи наконец нашлись. – Но теперь мне пора.

– Вы простили меня?

Она повернулась к нему, сама расстроенная тем, что оказалась так уязвима.

– Дело в том, – решившись объяснить свое поведение, Эмили охватила взглядом раскинувшийся внизу зеленый простор, – дело в том, что я хочу, чтобы обо мне судили по заслугам.

– Я вас понимаю, очень хорошо понимаю, правда! И не буду вас больше задерживать. До свидания. Очень рад нашему знакомству, – Себастьян протянул руку для рукопожатия. – Удачи!

– Спасибо. Всего доброго. – Эмили открыла дверцу, опустила усталую и сердитую Фру-Фру на пассажирское сиденье, села сама, завела мотор и медленно покатила вниз, не в силах взять в толк, что ее так вывело из себя. Ну, может быть, ей, привыкшей к строгостям французского протокола, диктующего правила поведения при первой встрече, открытость Себастьяна показалась несколько неумеренной? Однако, напомнила она себе, похоже, он просто старался быть дружелюбным. Это у нее проблемы, не у него. Он наступил на больную мозоль, задел чувствительное место, вот она и взвилась. Она смотрела, как в нескольких метрах впереди он спускается по холму, и сгорала от смущения и стыда.

Ей тридцать лет от роду, владения де ла Мартиньересов принадлежат ей, она вправе делать все, что ей вздумается. Не пора ли уже наконец научиться вести себя как взрослая женщина, а не как капризный подросток?

Поравнявшись с Себастьяном, она сделала глубокий вдох и опустила стекло.

– Раз уж вы приехали сюда, чтобы взглянуть на шато, Себастьян, глупо было бы этого не сделать. Садитесь, я вас подвезу.

– В самом деле? – Себастьян удивился, это было ясно и по голосу, и по лицу. – То есть, конечно же, я очень хочу его осмотреть, очень, особенно если рядом человек, который там как дома… то есть он там дома и есть.

– Ну так садитесь, – и она потянулась через сиденье, чтобы открыть дверь.

– Спасибо. – Он уселся, захлопнул дверь, и машина снова тронулась вниз по склону. – Мне ужасно совестно, что я вас расстроил. Вы точно меня простили?

– Себастьян, – вздохнула она, – вы не виноваты. Это моя вина. Любое упоминание моей семьи в этом контексте производит действие, которое психологи называют эффектом спускового крючка… Мне следует научиться с этим справляться.

– У каждого из нас, пожалуй, куча таких крючков, в особенности если в предках личности масштабные, сильные и успешные.

– Да, у моей матери характер был очень сильный. Теперь, когда ее нет, в жизни многих людей образовалась… пустота. И вы правы, жить с этим совсем не так просто. А уж я-то всегда знала, что не смогу.

Кажется, два бокала вина развязали ей язык. Но почему-то вдруг делиться с ним совсем не показалось ей неуместным, а напротив, волновало и щекотало нервы.

– А вот я о своей матушке такого сказать не могу… Она, впрочем, настаивала, чтобы мы называли ее по имени, Виктория, – сказал Себастьян. – Я ее, знаете, толком даже не помню. Она родила нас с братом в коммуне хиппи, в Штатах. Мне было три, а брату – два, когда она привезла нас в Англию и преподнесла деду с бабкой, пожила с нами некоторое время и снова уехала. И с тех пор от нее ни слуху ни духу.

– Господи, Себастьян! – ахнула Эмили. – Так вы даже не знаете, жива ваша мать или нет?

– Увы, да, не знаю – но бабушка сделала все, чтобы мы отсутствия матери не замечали. Мать оставила нас так рано, что бабушка заменила ее полностью, во всех отношениях. И откровенно говоря, столкнувшись с матерью в переполненной людьми комнате, я не смог бы ее узнать.

– Да, с бабушкой вам повезло, но все равно это очень печально. И вы даже не знаете, кто ваш отец?

– Не знаю. Или, если на то пошло, один ли он у нас с братом… Мы очень с ним разные… – Себастьян помолчал, глядя в пустоту.

– А деда вы знали?

– Он умер, когда мне было пять лет. Человек он был достойный, во время войны служил в Северной Африке, был там ранен и по-настоящему от ран не оправился. Так что бабушка потеряла и дочь, и обожаемого мужа. Наверное, держаться ей помогало то, что на руках внуки. Вот она была женщина замечательная, кремень до семидесяти восьми, до самого конца, лишь неделю одну проболела и оставила нас… Таких больше не делают… – печально проговорил он. – Простите! Наверное, я слишком много болтаю.

– Напротив, это утешительно – знать, что есть люди, которым тоже в детстве досталось. Я порой думаю, – Эмили вздохнула, – что иметь прошлое так же плохо, как совсем его не иметь.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Себастьян и рассмеялся. – Послушайте, кто бы нас слышал со стороны! Любой решил бы, что две испорченных, погрязших в роскоши привереды сетуют на свою судьбу! Давайте признаем, нам не приходится просить подаяния!

– Да уж. Именно так всякий бы и решил. Особенно обо мне. И почему нет? Они же не знают, что под поверхностью. Посмотрите-ка, – она взмахнула рукой, – вон наше шато, там, внизу.

Себастьян посмотрел на элегантное бледно-розовое здание, уютно устроившееся в долине, и присвистнул.

– Красота – в точности как описывала мне его бабушка. И резкий, надо сказать, контраст с нашим фамильным домом на унылых, продуваемых всеми ветрами пустошах Йоркшира. Впрочем, истины ради должен заметить, что скудный ландшафт делает Блэкмур-Холл по-своему выразительным.

Эмили свернула на длинную подъездную дорожку, которая вела к шато, и припарковалась за домом. Они вышли из машины.

– А у вас точно есть время показывать мне дом? – глянул на нее Себастьян. – Я ведь могу приехать в другой день.

– Нет-нет, сегодня как раз хорошо. – И Эмили с Фру-Фру на руках зашагала к шато, а Себастьян последовал за ней.

Из вестибюля она повела его по комнатам. Он то и дело замирал – то перед картиной, то перед столиком или бюро, то перед обширной коллекцией фарфоровых безделушек, которые собирали пыль на каминных полках. В комнате окнами на восток – в доме она называлась утренней гостиной – Себастьян с ходу решительно подошел рассмотреть поближе одну из картин.

– Вот эта очень напоминает мне картину «Luxe, Calme et Volupté», которую Матисс написал в 1904 году, когда останавливался в Сен-Тропе. Манера похожа, пунктирная. – Не касаясь красочного слоя, Себастьян кончиками пальцев погладил поверхность полотна. – Хотя здесь – только пейзаж, скалы и море, фигур нет.

– «Роскошь, покой и наслаждение», – повторила Эмили. – Я помню, как отец читал мне это стихотворение Бодлера. «Там красота, там гармоничный строй, там сладострастье, роскошь и покой…»

– Да! – повернулся к ней Себастьян, обрадованный, что она понимает, о чем речь. – «Приглашение к путешествию» Бодлера подтолкнуло Матисса к написанию этой картины. Теперь она висит в Национальном музее современного искусства в Париже. – Он снова обратился к полотну. – Она не подписана, насколько я вижу, если, конечно, подписи нет на обороте. Но возможно, это что-то вроде пробного этюда. Особенно учитывая тот факт, что Матисс, живя в Сен-Тропе, работал именно в этой стилистике – пуантилизме. А Сен-Тропе отсюда в двух шагах, верно?

– Отец был знаком с Матиссом, они встречались в Париже. Очевидно, тот посещал вечера, которые отец устраивал для творческой интеллигенции города. Я знаю, что он высоко ценил Матисса и часто о нем говорил, но чтобы художник сам бывал здесь, в шато, ни разу не слышала.

– Подобно многим творцам, Вторую мировую войну Матисс провел на юге, подальше от грохота пушек. Матисс – это моя страсть, – Себастьян только что не дрожал от возбуждения. – Можно я сниму ее со стены, взгляну, нет ли чего на обороте? Какого-нибудь посвящения? Художники часто делают дарственные надписи, когда преподносят картины щедрым благотворителям – таким, как ваш отец.

– Да, конечно.

Эмили подошла ближе. Себастьян взялся за раму картины и осторожно снял ее с гвоздя, обнажив темное пятно невыгоревших обоев. Осмотрев картину с обратной стороны, они ничего там не обнаружили.

– Это не конец света, – утешил ее Себастьян. – Конечно, будь она подписана, это упростило бы дело, а так придется провести экспертизу, чтобы доказать, что это действительно работа Матисса.

– Вы в самом деле думаете, что это он?

– Учитывая упомянутые вами обстоятельства и наличие фирменного пунктирного мазка, с которым Матисс экспериментировал в период написания этой картины, я бы сказал, что вероятность очень высокая. Но, разумеется, это должны подтвердить эксперты.

– И если это и правда Матисс, какова ценность картины?

– Поскольку подписи нет, я остерегусь делать прогнозы. Матисс, знаете ли, был чрезвычайно плодовит и жизнь прожил долгую. А вы что, намерены картину продать?

– Это еще один вопрос в моем списке, – устало пожала плечами она.

– Что ж, – Себастьян аккуратно вернул полотно на стену, – у меня есть знакомства среди людей, которые могут квалифицированно установить авторство, но, думаю, ваш нотариус предпочтет обратиться к своим. Как бы то ни было, благодарю вас за то, что показали мне ваш чудесный дом.

– Ну что вы, – ответила Эмили и пошла к выходу из гостиной.

В вестибюле Себастьян остановился.

– Послушайте, помнится, бабушка упоминала о замечательной библиотеке, полной старинных книг. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь. – Эмили поняла, что во время тура по дому каким-то образом упустила библиотеку. – Библиотека вон там. Пойдемте, я покажу.

– Благодарю вас. Надеюсь, я не слишком назойлив.

Войдя в библиотеку, Себастьян ахнул.

– Ну и ну, – выдохнул он, медленно обходя полки. – Это в самом деле нечто поразительное. Бог знает, сколько тут книг! Вы хоть знаете? Пятнадцать тысяч томов? Двадцать?

– Представления не имею.

– Они описаны? В каком порядке стоят?

– В том, который предпочитал мой отец, а до него – дед. Собрание зародилось около двухсот лет назад. Но самые свежие приобретения отец описал. – Эмили указала на кожаные папки, которые стояли в ряд на письменном столе.

Себастьян открыл одну папку, полистал – сотни записей были сделаны мелким, четким почерком Эдуарда.

– Это не мое дело, конечно, но, Эмили, библиотека воистину выдающаяся. И это не преувеличение! Из записей следует, что ваш отец приобретал редчайшие первые издания, не говоря уж о тех книгах, которые скопились здесь до него. Полагаю, это одно из лучших собраний редких книг во всей Франции! Их необходимо закаталогизировать профессионально, создать базу данных.

Эмили в изнеможении опустилась в отцовское кожаное кресло.

– Господи, – пробормотала она. – Одно за другим! Кажется, приводить в порядок дела родителей – это работа на полную ставку.

– Ну так это ведь и дело благодарное, вы так не считаете? – с энтузиазмом произнес Себастьян.

– Однако у меня есть и своя жизнь, причем та, что мне нравится, жизнь спокойная и… – она хотела сказать «безопасная», но, понимая, что это прозвучит странно, выбрала другое слово: – организованная.

Себастьян подошел и, опершись на кресло, в котором она сидела, опустился на корточки, глядя ей в глаза.

– Я понимаю, Эмили. Но если вы хотите вернуться к той жизни, значит, нужно найти людей, которым вы верите настолько, что можете поручить рассортировать это все для вас. Только и всего.

– Кому я верю? Кому я могу верить? – переспросила она.

– Ну, у вас есть нотариус, для начала. Может быть, стоит передоверить это ему?

– Но… – Слезы навернулись ей на глаза. – Но разве это не мой долг перед семьей и историей? Я просто не вправе бежать.

– Послушайте, Эмили, – мягко сказал Себастьян. – Времени прошло совсем мало. Вы расстроены и растеряны, это так понятно! Всего две недели, как ушла ваша мать. Когда вам было успеть оправиться от потрясения? Не торопитесь! Дайте горю улечься. Со временем вы придете к верному решению. – Он погладил ее по руке и встал. – Мне пора, но у вас есть моя визитка, и, само собой разумеется, я буду только счастлив помочь вам всем, чем смогу. Ваше шато для меня – просто манна небесная, особенно картины. – Он улыбнулся. – Я некоторое время еще побуду в Гассене, так что если надумаете насчет экспертизы с Матиссом, позвоните мне на мобильный.

– Спасибо, – Эмили полезла в карман джинсов убедиться, что визитка действительно там.

– Кроме того, я могу обратиться к моим парижским знакомым, чтобы они порекомендовали вам лучших антикваров и среди букинистов, и среди специалистов по мебели. Что бы вы ни решили насчет шато, все равно стоит узнать ценность того, чем вы владеете. Полагаю, ваши родители в свое время должны были все это застраховать?

– Представления не имею, – Эмили пожала плечами. Зная своего отца, в наличии страховки она сомневалась. Надо спросить об этом Жерара. – Благодарю вас за участие, – поднимаясь с кресла, произнесла она. Они снова вышли на задний двор, где была припаркована машина. – Простите, что я так… расчувствовалась. Это совсем не в моем духе. Возможно, как-нибудь позже вы поделитесь со мной тем, что ваша бабушка рассказывала о своем знакомстве с моим отцом.

– С удовольствием. И, прошу вас, не извиняйтесь. – Они сели в машину. – Мало того, что вас постигла утрата, так еще и тьма дел впереди!

– Я справлюсь. Должна справиться, – отозвалась Эмили, отъезжая от дома.

– Уверен, что так и будет. И, прошу вас еще раз, если понадобится любая помощь, звоните.

– Благодарю.

– Я поселился вон там, – Себастьян показал на поворот, – так что если вы здесь меня высадите, дальше я пешком. Сегодня прекрасный день.

– Хорошо. – Эмили остановила машину. – Еще раз спасибо.

– Берегите себя, Эмили. – Он выбрался из машины, махнул рукой и пошел по дороге. Эмили развернулась, приехала назад в шато, а там, остро чувствуя свою неприкаянность, принялась беспокойно бродить из комнаты в комнату.

С наступлением вечера стало прохладно. Эмили устроилась на кухне, поближе к плите. Марго приготовила на ужин жаркое, но аппетита совсем не было, чем воспользовалась Фру-Фру. Потом, заперев входную дверь на ключ и на засов, Эмили поднялась наверх принять ванну. Тоненькая струйка теплой воды вяло лилась в старинную, покрытую известковым налетом ванну. Эмили лежала, невесело размышляя о том, как превосходно подходит ей размер ванны, просто идеальный прототип гроба. Когда вода остыла, она встала, вытерлась, уронила полотенце на пол и, что было совсем на нее не похоже, принялась рассматривать себя в высоком, в полный рост, зеркале.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы взглянуть на свое тело со стороны. Эмили всегда казалось, что в генетической лотерее ей не повезло. Ребенком широкоплечая и коренастая, в подростках она стала толстушкой. Несмотря на мольбы матери есть поменьше и только здоровую пищу, в семнадцать она забросила все огуречно-дынные диеты, которые ей предписывали, прикрыла свою вызывающую нарекания фигуру свободной и удобной одеждой – и поплыла по течению, будь что будет.

В тот же период она наотрез отказалась от участия во всякого рода светских затеях, устраиваемых для того, чтобы ввести ее в круг, именуемый сливками общества. Матери женихов и девиц на выданье устраивали «ралли», серии танцевальных вечеров, с тем чтобы отпрыски их заводили дружбы в социально близкой среде и формировали отношения, способные в будущем вылиться в матримониальный союз. Попасть в элитное «ралли» – предел мечтаний любого французского подростка, рвущегося в высшее общество. Мать Эмили, с ее именем и напором, могла привлечь под свое ружье всех, кого только душа пожелает. Она не могла прийти в себя, когда дочь объявила ей, что все, больше никаких вечеринок с коктейлями и прочих выходов в свет.

– Как ты смеешь поворачиваться спиной к тому, что дано тебе по праву рождения?! – воскликнула мать.

– Я эти игры терпеть не могу, мама. Я представляю собой нечто большее, чем фамильное имя и счет в банке. Извини, но это все.

Сейчас, разглядывая свое отражение – полную грудь, округлые бедра и стройные, точеные ноги, – Эмили поняла, что за последние недели сбросила вес. То, что предстало перед ней в зеркале, даже на ее собственный, всегда критический взгляд, поражало. И хотя вряд ли разумно ждать, чтобы при таком строении тела она стала грациозной нимфой, назвать ее толстой и неуклюжей было бы в высшей степени несправедливо.

Чтобы не начать, как водится, выискивать в себе недостатки, она оторвалась от зеркала, надела ночную рубашку и легла в постель. Выключила свет и, вслушиваясь в полнейшую, ничем не нарушаемую тишину, призадумалась, с чего это вдруг ей пришло в голову себя разглядывать, обычно она такими вещами не занимается. Уже шесть лет, как она рассталась со своим последним, с позволения сказать, любовником. Привлекательный молодой ветеринар, Оливье, с которым она встретилась по работе, не продержался и нескольких недель. Он даже не очень-то ей и нравился, но по крайней мере по ночам ей было тепло, а за ужином с кем поговорить… В общем, Оливье ненадолго скрасил ее одиночество, но вскоре исчез, потому что, Эмили это понимала, она палец о палец не ударила, чтобы его удержать.

Для нее всегда оставалось загадкой, из чего складывается любовь. Что это – смесь физической привлекательности, родства умов, и, может быть, душевного обаяния? Одно было ясно: пока она еще не влюблялась. И ее никто не любил, кому бы такое вздумалось?

В ту ночь она никак не могла уснуть. Казалось, голова лопнет от мыслей обо всех делах, которые предстоит утрясти, и тяжелой ответственности, от которой не отвертеться. Но сильнее всего будоражило то, что перед глазами как живой стоял Себастьян. Хотя в шато он пробыл недолго, в его присутствии она чувствовала себя защищенной. Он производил впечатление человека толкового, надежного и… да, очень привлекательного. Когда в библиотеке он коснулся ее руки, она не смутилась, как обычно бывало, когда кто-то подходил слишком близко, вторгался, что называется, в ее личное пространство.

Это как же она одинока, одернула себя Эмили, что человек, с которым она и знакома-то всего пару часов, способен так ее растревожить! И потом, разве обратит на нее внимание такой интересный, образованный человек, такой красавец, как Себастьян? Вряд ли она в его вкусе, и скорее всего, они никогда больше не увидятся. Ну, если, конечно, не позвонить по тому номеру, что он ей оставил, и не попросить помощи в экспертизе картины Матисса.

Эмили мрачно потрясла головой. Нет, сделать это ей смелости не хватит. Эта дорога никуда не ведет. Уже давно она решила, что проживет свою жизнь одна. Тогда никто ее не обидит, не подведет. И с этой мыслью, твердо впечатанной в подсознание, Эмили наконец уснула.

Глава 4

Из-за беспокойной ночи проснулась она поздно, за кофе принялась составлять бесконечный список дел, а потом, на другом листке, записала вопросы, которые должна решить для себя. Ведь вначале она только и хотела как можно быстрее продать оба дома, разобраться с фамильным наследством и вернуться к своей спокойной жизни в Париже. Но теперь…

Почесав нос карандашом, Эмили обвела взглядом кухню, для вдохновения. Дом в Париже она, конечно, продаст – с ним вообще не связано ничего приятного. Однако про шато этого не скажешь – и в последние дни ее отношение к нему изменилось. Мало того что это фамильное гнездо – граф Луи де ла Мартиньерес выстроил его в 1750-х, – здесь еще ни с чем не сравнимая атмосфера, которая ей всегда нравилась. Здесь она успокаивалась, здесь все напоминало ей об отце.

Оставить шато, не продавать? Эмили встала, прошлась по кухне, обдумывая эту мысль. Разве это не смехотворно, если не сказать неприлично, – одинокой женщине содержать такой дом?

Ее мать, это очевидно, так бы никогда не сказала, но мать принадлежала к очень узкому кругу. Эмили из этого круга по своей воле давно ушла. Она знала, как живут обычные люди. И все-таки мысль, что можно провести свои дни здесь, в тишине и покое, все больше и больше привлекала ее. Всю жизнь чувствуя себя в семье одинокой, парадоксальным образом она ощущала, что впервые приехала домой. Это даже выбивало из колеи, шокировало – так сильно ей хотелось теперь остаться здесь.

Она снова села за стол и продолжила список вопросов, которые надо задать Жерару. Если реставрировать шато, вернув ему былое великолепие, это будет на пользу не только ей, но и государству? Шато – часть французской истории, верно? Восстановив его во всем блеске, она окажет государству услугу. С этой утешительной мыслью она взяла свой мобильный и набрала номер Жерара.

Разговор получился долгий. Эмили делала пометки, которые потом просмотрела. Жерар подтвердил, что провести реставрацию более чем возможно. Единственное, за чем остановка, подчеркнул он, это отсутствие наличности – все, что она намерена предпринять, придется оплачивать деньгами, полученными от продажи имущества, каковую продажу следует организовать в самое ближайшее время. То, как изменились ее намерения, Жерара, похоже, ошеломило.

– Эмили, безусловно, это достойно всяческой похвалы, ваша решимость сохранить фамильное гнездо, но реставрация дома такого размера – работа огромная! Я бы сказал, полная занятость на два года. И все это ляжет на ваши плечи. А ведь вы одна…

Эмили ожидала, что он добавит «и к тому же женщина», но от этого он удержался. Жерара, надо полагать, занимало, какая часть этой работы выпадет на его долю, поскольку он, это было очевидно, считал, что одна, без поддержки, она не справится. Эта снисходительность раздражала, но, впрочем, что Эмили сделала, чтобы изменить это отношение? Она достала из чехла ноутбук, включила его. Потом, подивившись сама себе, что ожидает подключения к Интернету в доме, проводка в котором не менялась с сороковых годов двадцатого века, подхватила Фру-Фру и поехала в Гассен.

Преодолев крутые ступени, обратилась к Дэмиану, владельцу ресторанчика и вообще симпатичному человеку, нельзя ли воспользоваться его доступом в Интернет.

– Мадемуазель де ла Мартиньерес! Да конечно, все, что угодно! – воскликнул тот, проведя ее в маленький кабинет. – Сожалею, что не смог поприветствовать вас раньше, я был по делам в Париже. Вся наша деревня сочувствует вам в вашем горе, мадемуазель. Моя семья, как и ваша, живет здесь веками. Намерены ли вы продать шато теперь, когда матушки вашей не стало?

Эмили и сама понимала, что этот вопрос интересует Дэмиана больше всего. Его ресторанчик был средоточием деревенских слухов и сплетен.

– Определенного сказать пока ничего не могу. Надо сначала разобраться в делах.

– Разумеется. Надеюсь, вы не станете продавать, но если надумаете, я знаю многих застройщиков, которые с охотой вложат средства, чтобы превратить ваше красивое шато в отель, – и Дэмиан кивнул на окно, в котором, далеко внизу, поблескивала на солнце выгоревшая крыша.

– Я еще не решила, Дэмиан.

– Что ж, мадемуазель, если в чем возникнет нужда, только скажите. Мы все очень любили вашего отца. Хороший был человек. После войны деревня совсем обнищала. Граф помог подтолкнуть власти к тому, чтобы сюда, на холм, проложили дорогу, и к нам стали ездить туристы из Сен-Тропе. Моя семья открыла этот ресторанчик в пятидесятых, и деревня начала процветать. И еще ваш отец содействовал тому, чтобы мы начали выращивать виноград, из которого делаем наше замечательное вино. – Дэмиан обвел рукой покрытую виноградниками долину. – Когда я был маленьким, тут были одни только фермы, выращивали зерновые, пасли коров. А теперь наше прованское розовое известно во всем мире.

– Приятно слышать, что мой отец способствовал процветанию края, который он так любил.

– Де ла Мартиньересы – часть Гассена, мадемуазель. Я надеюсь, вы останетесь с нами.

Дэмиан суетился вокруг нее, принес ей воды, хлеб и тарелку сыра, но как только Эмили вышла в Интернет, оставил ее одну.

Она проверила свою почту, а потом достала визитную карточку Себастьяна и нашла сайт его галереи. Называлась та «Арт» и находилась на Фулхэм-роуд в Лондоне. Эмили было приятно уже то, что она существует. Собравшись с духом, она набрала телефон Себастьяна. Ответил ей автоответчик, она оставила свой номер и короткое сообщение о том, что хотела бы обсудить с ним вчерашнюю находку.

Закончив, Эмили поблагодарила Дэмиана за Интернет, за угощение и отправилась назад в шато. Чувствовала она в себе такую бодрость и живость, каких не испытывала годами. Если решиться реставрировать шато, то придется забыть про поприще ветеринара в Париже и переселиться сюда, присматривать за работами. А что? Может быть, это именно то, что ей нужно, – хотя, удивительное дело, еще несколько дней назад эта мысль ей даже в голову прийти не могла. А сейчас кажется, что это придаст ее жизни смысл…

Впрочем, возбуждение ее сменилось испугом, когда, подъехав к дому, она увидела у подъезда полицейскую машину. В спешке припарковавшись, Эмили схватила Фру-Фру на руки и кинулась в вестибюль, где нашла Марго разговаривающей с жандармом.

– Мадемуазель Эмили, – Марго была напугана, – кажется, к нам кто-то забрался! Я приехала, как обычно, в два, а входная дверь настежь! Ох, мадемуазель, мне так жаль!

С упавшим сердцем Эмили поняла, что, решившись восстановить шато, в порыве энтузиазма не заперла дверь, когда поехала в деревню.

– Марго, вы не виноваты. Наверное, это я оставила дверь открытой. Что-нибудь пропало? – На ум сразу пришел потенциально ценный Матисс в утренней гостиной.

– Я внимательно осмотрела все комнаты, вроде бы все на своих местах… Но, может быть, вам еще самой посмотреть?

– Такие преступления часто происходят случайно, – заметил жандарм. – Прохожие видят, что в доме никого нет, вламываются и берут, что плохо лежит. Наличные там или драгоценности.

– Вот чего-чего, а этого они здесь не найдут, – мрачно отозвалась Эмили.

– Мадемуазель Эмили, а нет ли у вас ненароком ключа от входной двери? – спросила Марго. – Я что-то его не вижу. Я подумала, что, может, вы его взяли – обычно он торчит в замочной скважине – и припрятали для большей надежности?

– Нет, я не брала. – Эмили перевела взгляд на здоровенную скважину старинного замка. Без своего проржавелого товарища, ключа, который, сколько она себя помнила, всегда из нее торчал, скважина выглядела опустелой. Эмили нахмурилась, пытаясь припомнить, видела ли она ключ утром. Но нет, вряд ли, она так торопилась…

– Если ключ не отыщется, непременно вызовите слесаря из деревни, пусть поставит новый замок, – распорядился жандарм. – Иначе так и будете жить с незапертой дверью, а воры, если забрали ключ, могут еще вернуться.

– Да, конечно… – Представление Эмили о шато как оплоте надежности и безопасности таяло на глазах. Сердце глухо забилось. Марго глянула на часы. – Простите, мадемуазель Эмили, но мне надо домой. Антон там один. Можно, я пойду? – спросила она жандарма.

– Да, если мне что-то понадобится, я позвоню.

Марго повернулась к Эмили.

– Мадемуазель, не по душе мне, что вы тут одна. Не лучше ли будет переехать в гостиницу, хотя бы ночи на две?

– Не беспокойтесь, Марго, я позвоню слесарю. А потом, я всегда могу запереть дверь моей спальни, ну, сегодня, во всяком случае.

– Обещайте мне позвонить, если что-то почувствуете. И, прошу вас, непременно заприте заднюю дверь, – и Марго устало зашагала к своему велосипеду.

– Обойдите еще шато, пожалуйста, посмотрите, может, что-то пропало, а мы с вашей экономкой недоглядели. – Жандарм вытащил из нагрудного кармашка блокнот и записал номер. – Дайте мне знать, если окажется, что чего-то недосчитались. Тогда мы предпримем следующие шаги, а так, – он вздохнул, – вряд ли я что могу сделать.

– Спасибо, что приехали, – сказала Эмили, чувствуя себя недотепой. – Боюсь, это моя собственная вина…

– Это моя обязанность, но я бы вам посоветовал все-таки принять меры безопасности и установить здесь – шато ведь часто пустует – систему сигнализации. – Он кивнул на прощание и вышел в распахнутую парадную дверь.

Эмили тут же стала подниматься по лестнице, чтобы посмотреть, все ли на месте, и на полпути вверх заметила машину, которая ехала по подъездной дорожке и исчезла за домом.

С бьющимся сердцем Эмили скатилась вниз и кинулась в кухню, чтобы ее запереть, – но тут в окошке двери возникло лицо Себастьяна. Она снова отодвинула болт запора и открыла дверь.

– Добрый день! – поздоровался он. – Вы уверены, что хотите меня видеть?

– Простите, но, кажется, в доме только что были грабители, и я не узнала вашу машину.

– О, господи, Эмили, как это ужасно! – Он переступил через порог. – Что-нибудь пропало?

– Марго считает, что нет, но я как раз хотела проверить.

– Я могу вам помочь?

– Я… – ноги ее подкосились, и она рухнула на стул.

– Вы так побледнели, Эмили! Послушайте, прежде чем обходить дом, давайте я приготовлю универсальное английское лекарство – чашку свежего чая? У вас шок. Сидите, приходите в себя, а я поставлю чайник.

– Спасибо, – в полуобморочном состоянии выдохнула Эмили. Фру-Фру принялась скулить, требуя ласки, она подхватила собачку на руки и стала гладить ее. Мерные движения рукой по мягкой шерстке действовали успокаивающе.

– Как они проникли в дом?

– Мы думаем, что через заднюю дверь, а вышли через парадную, и от нее пропал ключ. Мне нужно срочно позвонить слесарю и сменить замок.

– У вас есть телефонный справочник? – Себастьян поставил перед ней кружку с чаем. – Вы пейте, а я позвоню слесарю. – Он достал из кармана свой мобильный телефон.

– Да, справочник вон там, в ящике, – Эмили указала на массивный комод. – Право же, Себастьян, зачем вам это, я разберусь…

Но тот уже выдвинул ящик и достал толстый справочник.

– Вот, – сказал он, с пару минут полистав страницы. – В Сен-Тропе числится три слесаря и один в Ла-Круа-Вальмер. Давайте я обзвоню всех, возможно, кто-то из них может приехать сразу. – И недолго думая, он набрал первый номер. – Добрый день, я звоню из шато де ла Мартиньерес. Будьте добры, скажите, можно ли…

Эмили, не вслушиваясь в его слова, просто прихлебывала свой чай, довольная тем, что кто-то взял на себя инициативу.

– Ну что ж, – произнес Себастьян, закончив звонок, и повернулся лицом к ней. – К несчастью, слесарь готов приехать только завтра с утра. Но зато, говорит, у него есть опыт замены старых замков. А вы чуть-чуть порозовели, Эмили. Как думаете, хватит у вас сил обойти дом, прежде чем стемнеет? Сделать это в самом деле необходимо. Я пойду с вами, если хотите.

– Но конечно же, Себастьян, у вас есть другие дела? – пожала плечами Эмили. – Я не хочу злоупотреблять вашей добротой.

– Помилуйте, да разве английский джентльмен покинет даму в беде! – И он протянул ей руку. – Пойдемте, и дело с концом.

– Благодарю. Что-то мне кажется, он еще тут, внутри, прячется где-то. – Эмили закусила губу. – Марго не видела, чтобы кто-то выходил.

Все комнаты выглядели в точности так, как они помнились Эмили, и хотя с уверенностью сказать, что ничего не пропало, было никак нельзя – все-таки с обстановкой в доме знакома она была недостаточно, – обойдя дом в компании Себастьяна, в холл она спустилась уже слегка успокоенная.

– Что ж, дом мы проверили, – подвел итог он. – Или они могут прятаться где-то еще?

– В подвалах? Но я там никогда не была.

– Ну так, может, пришла пора побывать? Вы знаете, как туда пройти?

– Полагаю, это вон та дверь, рядом с входом в кухню.

– Пойдемте взглянем.

– Думаете, это правда необходимо? – с неохотой спросила Эмили. Замкнутые темные пространства ее пугали.

– Предпочитаете, чтобы я пошел один?

– Нет, вы правы. Мне надо взять себя в руки.

– Не тревожьтесь, я буду вам защитой, – улыбнулся он. – Вот эта дверь?

– Да, наверное…

Себастьян отодвинул проржавелый засов, с усилием повернул ключ.

– Ее точно сто лет не открывали, так что сомневаюсь, чтобы там кто-то был… – Оттащив дверь, он поискал выключатель и наткнулся рукой на обрывок старой веревки. Дернул за нее. Внизу замаячил слабый свет. – Отлично, я пойду первым.

Ступая со ступеньки на ступеньку, Эмили спустилась за ним и оказалась в холодном, с низким потолком помещении, где воздух был влажный и застоявшийся.

– Ух ты! – воскликнул Себастьян, глядя на ряды полок, затянутые паутиной и до отказа забитые покрытыми пылью бутылками. Вытащив одну наугад, он отряхнул этикетку и прочел: – «Шато-лафит Ротшильд 1949». Я, знаете, в винах не очень-то понимаю, но даже на неискушенный взгляд, это воплощенная мечта любого виноторговца. А с другой стороны, – он положил бутылку на место, – не исключено, что тут все прокисло…

Они обошли все помещение, по пути вытаскивая и разглядывая бутылку-другую.

– Не видел ни одной моложе шестьдесят девятого года, – сказал Себастьян, – а вы? Вероятно, после того про коллекцию все забыли и перестали ее пополнять. Погодите-ка… – Поставив на пол две бутылки, которые держал в руках, он снял со стойки четыре других, потом еще и еще, освободив ряд. – Там что-то есть, за стеллажом, видите? Дверь!

Эмили, приглядевшись, кивнула.

– Наверное, там другое подвальное помещение, которым не пользовались, – предположила она, в глубине души желая как можно скорее подняться наверх.

– Да, конечно, под таким домом, как ваш, наверняка имеется сеть подвалов. Ага! – Себастьян снял последнюю бутылку, взялся за старый деревянный стеллаж и переставил его в середину комнаты. – Я был прав, это дверь. – Стряхнув паутину с замочной скважины, он схватился за ручку и потянул дверь на себя. Разбухшее от сырости дерево поддалось неохотно. – Посмотрим, что там!

– Я… – Эмили туда совсем не тянуло. – Я думаю, там ничего нет.

– Стоит проверить! – Себастьян, использовав всю свою силу и процарапав осевшей дверью пол, отодвинул ее. Он снова поискал выключатель, но не нашел.

– Постойте здесь, – велел он Эмили и вошел в темноту. – Откуда-то проникает дневной свет… – донесся его голос. – Да, там наверху окошко… Черт! Простите, это я ударился обо что-то… – Он снова возник в дверном проеме. – Как вы думаете, в доме найдется фонарик?

– Пойду поищу в кухне, – Эмили пошла к лестнице, втайне довольная, что есть предлог выйти из подвала.

– Если не найдете фонарика, принесите свечей! – крикнул он ей вслед.

Фонарик, не без труда найденный, увы, оказался без батареек, так что Эмили взяла в кладовой упаковку стеариновых свечей и коробок спичек, собралась с духом и вновь спустилась в подвал.

– Вот, – сказала она. Себастьян вытащил две свечи, протянул их Эмили, чтобы она зажгла, и одну предложил ей. Затем прошел в дверной проем, и Эмили ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Они оказались в небольшой комнате. Огоньки свечей, вздрагивая, рассылали вокруг неверные тени. Оба озирались в молчании.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, на мой взгляд, в этой комнате кто-то жил, – произнес наконец Себастьян. – Вон кровать, маленький столик рядом, стул у окна, причем поставленный так, чтобы свет лучше падал, комод… – Перечисляя, он всякий раз указывал на предмет свечкой. – На матрасе даже одеяло лежит…

– Да, а на полу ковер… – кивнула Эмили, понемногу привыкая к полутьме. – Но кто мог тут жить?

– Возможно, кто-то из слуг?

– Наши слуги жили в комнатах верхнего этажа. Это кем надо быть, чтобы поселить людей в такой конуре!

– Да, конечно, вы правы, – покаянно согласился Себастьян. – И, посмотрите, вон там еще одна дверца.

Подойдя, он открыл ее.

– Кажется, это туалетная комната. На стене умывальник, под ним на полу – большой эмалированный таз, рядом кувшин для воды. И тумбочка для ночного горшка. – Выходя из кельи, он предусмотрительно наклонился. – Определенно кто-то всем этим пользовался, но кто? – оживленно говорил он, идя к Эмили. – Давайте-ка выйдем на свет, стряхнем пыль веков с одной из этих бутылок, попробуем, пригодно ли ее содержимое для питья, и порассуждаем на эту тему!

Глава 5

Когда они поднялись в кухню, на Эмили вдруг пробрала дрожь – то ли подвальный холод подействовал, то ли так проявила себя запоздалая реакция на утренние события, непонятно.

– Сбегайте наверх, наденьте свитер, а я попробую разжечь в камине огонь. С заходом солнца что-то похолодало, – сказал Себастьян. – Слышите, как воет ветер?

– Да, это мистраль. С его приходом температура всегда снижается… впрочем, сомневаюсь, что у нас найдутся дрова.

– Как? В доме, где вокруг столько деревьев? Еще как найдутся! – подмигнул Себастьян. – Я сейчас вернусь.

Эмили взяла наверху толстую шерстяную кофту на пуговицах, стянула одеяло со своей кровати и обошла одну за другой все комнаты, проверила, плотно ли закрыты ставни, не проникает ли ветер. Многие в округе опасались мистраля, который с необоримой силой продувал Ронскую долину, частенько начавшись ни с того ни с сего и в несколько минут набрав силу и мощь. Ходили толки про то, что этот ветер на руку колдунам, что от него сбивается женский гормональный цикл и животные ведут себя как безумные. И все равно Эмили любила мистраль, восхищалась его могуществом и тем, как обновляется и свежеет воздух, когда он закончится.

Десять минут спустя Себастьян ввез в кухню тачку, полную веток, которые он набрал в саду, а в дровяном сарае нашлось несколько древних поленьев.

– Отлично! – воскликнул он. – Теперь давайте попробуем это разжечь. Покажите мне, где лучше это сделать.

Эмили провела его в гостиную, и вскоре в камине весело запылал огонь.

– Какой замечательный камин, – одобрительно проговорил Себастьян, обтирая руки о собственные штаны. – Вот ведь умели в старые времена выложить трубу с хорошей тягой!

– А я не умею разжигать камин, – призналась Эмили. – У родителей это делали слуги, а в моей квартирке камина нет.

– А там, откуда я прибыл, досточтимая принцесса, – с легким поклоном сообщил Себастьян, – без этого умения не прожить. А теперь, с вашего разрешения, я пойду и открою одну из тех бутылок, что мы вынесли из подвала, и посмотрим, не испортилось ли вино. И еще, если позволите, пороюсь в кухне, есть ли там что перекусить. У меня весь день крошки во рту не было, да и вам, я уверен, поесть бы не повредило…

– Да, но… – Эмили сделала попытку встать, но Себастьян мягким жестом помешал ей подняться с дивана.

– Нет-нет, оставайтесь здесь, согревайтесь. А я пойду что-нибудь разыщу.

Эмили поплотнее завернулась в одеяло и, в тепле и покое, стала смотреть на пляшущие языки пламени. Только в далеком детстве, когда за ней присматривала любимая нянюшка, она чувствовала на себе такую заботу. Подобрав под себя ноги, сейчас она склонила голову на подлокотник, крытый истончившимся дамасским шелком, и закрыла глаза.

– Эмили! – ее осторожно трясли за плечо. – Просыпайтесь. – Разомкнув веки, она встретила взгляд карих глаз Себастьяна. – Уже почти девять. Вы проспали целых два часа. А я приготовил ужин!

Полусонная, смущенная Эмили приняла сидячее положение.

– Себастьян, мне так стыдно!

– Никаких извинений! Вы смертельно устали, это очевидно. Смотрите, я накрыл ужин здесь, а не в кухне, там страшно холодно. Мистраль действительно разошелся, я попал под него, когда возвращался из магазина. Ну, приступим! – и он указал на дымящуюся тарелку спагетти-болоньезе, которая стояла перед ней на низком столике. – А вино-то, если судить по запаху, представьте, вполне ничего. Давайте теперь проверим, можно ли его пить. – Себастьян поднес бокал ко рту, отпил немного, проглотил и с одобрительным кивком заключил: – Ого! Что-то необыкновенное! Надеюсь, я не открыл бутылку стоимостью в несколько сот франков, чтобы сдобрить наше спагетти!

– Там столько этих бутылок! Что за беда, если мы одну выпьем, – Эмили пригубила вино. – Да, отлично! – Попробовала спагетти и поняла, что ужасно голодна. – Какой вы молодец, что приготовили ужин – повар хоть куда.

– Я бы так не сказал. Просто знаю, как соединять кое-что кое с чем. Послушайте, пока вы спали, я обдумал, как лучше поступить с проблематичным Матиссом. Я позвонил другу, который работает в «Сотбис» в Лондоне. Он порекомендовал парня, которого знает в Париже. У меня есть номер его телефона, так что, если хотите, завтра мы с ним свяжемся, и дело тронется с места.

– Я непременно так и сделаю, спасибо вам, Себастьян.

– Он входит в число лучших парижских аукционистов, и рекомендации моего друга самые лестные. Признаться, хотелось бы мне быть мушкой на стенке, когда он будет осматривать нашего Матисса, чтобы понять, прав я насчет него или нет. – Себастьян улыбнулся.

– Ну конечно, как же без вас! – кивнула Эмили. – Вы когда возвращаетесь в Англию?

– В конце следующей недели, так что до тех пор, если понадоблюсь, я в вашем распоряжении. У вас сейчас столько забот! Но главное – сделать так, чтобы вы могли спать здесь спокойно, обеспечить безопасность дома. Если хотите, я мог бы поговорить с парнем, который придет завтра чинить входной замок, и узнать у него, кого он порекомендует для установки системы сигнализации.

– Если вам не трудно, то да, пожалуйста, – благодарно ответила она. – Я ведь даже не знаю, с какого конца начинать.

– Отлично. А теперь, – молвил Себастьян, не забывая отправлять спагетти в рот, – давайте поговорим на более интересную тему. Как вы думаете, что за тайное жилище у вас в подвале? Есть какие-нибудь идеи?

– Нет, – покачала Эмили головой. – Боюсь, я не слишком сведуща в истории нашей семьи.

– Мне так первым делом пришло на ум, что там кто-то скрывался во время войны. Господи, я провел в этом подвале всего несколько минут, и то мороз по коже! – Себастьян возвел взгляд к потолку. – А представьте себе, каково прожить в этой сырости и темноте дни, недели и месяцы?

– Нет, такого я представить себе не могу. Жаль, конечно, что нет отца и нельзя его расспросить. Но, возможно, когда начну разбираться в делах имения, узнаю побольше.

– Вот именно, все у вас впереди, – Себастьян принялся собирать пустые тарелки.

– Прошу вас, вы и так столько сделали, давайте я приберусь сама. А потом, вам, пожалуй, пора идти.

– Что?! – ужаснулся Себастьян. – Вы в самом деле считаете, что я способен оставить вас тут одну со сломанным замком на входной двери? Да я глаз сомкнуть не смогу! Нет, Эмили, позвольте мне остаться. Не беспокойтесь, я лягу здесь, на диване, перед огнем.

– Нет, Себастьян, нет причин волноваться. Дважды в день молния в одно место не попадает, так ведь? И потом, я запру дверь в свою спальню. Я чувствую себя виноватой, что доставила вам столько хлопот. Прошу вас, поезжайте домой.

– Ну, если вам неудобно, что я останусь, то я, конечно, уеду…

– Нет-нет, дело не в том, просто мне стыдно, что я отняла у вас столько времени, – поторопилась объяснить Эмили. – В конце концов, мы едва знакомы.

– Да о чем речь! Постель там, где я обретаюсь, все равно жесткая, как доска!

– Хм… Если вы так уверены, тогда, конечно, мне остается вас только поблагодарить. И, разумеется, займите одну из спален. Зачем же спать здесь, это нелепо.

– Договорились. – Себастьян потянулся за кочергой, которая лежала у камина. – А это я возьму с собой, на всякий случай.

Они вместе вымыли посуду, Эмили заперла заднюю дверь и повела гостя наверх, в гостевую спальню.

– У Марго комната всегда наготове. Надеюсь, вам будет удобно.

– Даже не сомневайтесь, – заверил ее гость, оглядывая просторную комнату, обставленную старинной мебелью французской работы. – Благодарю вас, Эмили, и желаю вам хорошо отдохнуть.

– Спокойной ночи!

Себастьян сделал к ней шаг, однако Эмили, повинуясь побуждению, проворно ретировалась, закрыла за собой дверь и заторопилась по коридору к себе. Заперлась там и, смятенная, бросилась на кровать. Почему? Почему она убежала? Ведь Себастьян, скорее всего, просто хотел невинно поцеловать ее на ночь. Но так это или не так, теперь она никогда не узнает.

Проведя беспокойную ночь, каждым нервом чувствуя присутствие Себастьяна, который спал всего в нескольких шагах от нее, что странным образом очень ее будоражило, – наутро Эмили спустилась в кухню сварить кофе. Полагая, что Себастьян еще не вставал, она удивилась, заслышав приближающуюся машину, – а следом и он появился в дверях.

– Доброе утро! А я съездил в пекарню. Не знал, что вы любите больше, и на всякий случай купил и багет, и круассаны, и улитку с шоколадом. Да, и еще мой любимый французский джем. – И выложил покупки на кухонный стол.

– Спасибо, – произнесла Эмили, поймав себя на том, что то и дело его благодарит. – А я кофе сварила.

– Скажу вам, что во Франции нет приятней занятия, чем утренний поход за свежим хлебом! В Англии эта традиция давным-давно умерла. Да, кстати, слесарь уже звонил, сказал, что будет здесь через час.

– Я чувствую себя такой идиоткой, – вздохнула Эмили. – Как можно было уехать, не заперев дверь!

– Эмили, – мягко сказал он и положил руку ей на плечо. – Вам в последние две недели досталось. Горе и потрясение подрывают нас на всех уровнях. – Он стал ее чуть заметно поглаживать. – Не будьте строги к себе. К счастью, ничего страшного не случилось. Просто примите это как остережение, впредь надо быть повнимательней. Итак, что вы предпочитаете на завтрак?

– Багет, круассан… да мне все равно. – Она отошла от Себастьяна, чтобы налить себе кофе, села у стола и жуя, молча прислушивалась к тому, как Себастьян обзванивает те фирмы по установке систем сигнализации, которые порекомендовал слесарь.

– Хорошо. – Себастьян положил трубку и что-то записал на бумажке. – Все они говорят, что системы у них есть и установить их они вполне могут, но, прежде чем назвать цену, должны приехать осмотреться на месте. Что вы скажете, если назначить на завтра?

– Да, спасибо… – Она вдруг вскинула на него глаза. – Почему вы помогаете мне?

– Странный вопрос! Наверное, потому что вы мне нравитесь, и я вижу, что вам сейчас нелегко. Думаю, бабушка Констанс наверняка ожидала, что ее внук не покинет в беде дочку ее приятеля Эдуарда. Итак, как мы поступим дальше – сами поговорите с тем парнем, который приедет оценить Матисса, или предоставите мне?

После завтрака, который она съела безо всякой охоты, Эмили стало не по себе.

– Пожалуй, разумнее это сделать вам, ведь вы с ним говорите на одном языке.

– Верно. Я бы еще предложил, чтобы он, раз уж приехал, оценил и другие полотна из тех, что висят в шато. В любом случае это всегда полезно, располагать мнением не одного, а двух-трех экспертов.

– Да. И еще. В парижском доме тоже есть произведения искусства, которые надо оценить.

– Когда вы вернетесь в Париж?

– Скоро, – вздохнула Эмили. – Но вы правы, пока я здесь, надо успеть как можно больше. Если я решусь оставить шато, это будет только начало.

– Так значит, вы думаете его оставить?

– Да. Хотя если я способна уйти из дома, не заперев дверь на замок, наверное, глупо даже начинать проект, который будет сплошной головной болью.

– Как бы то ни было, знайте, я буду рад помогать вам.

– Вы очень добры, и я благодарна. – Просясь на улицу, заскулила Фру-Фру. Эмили встала открыть ей дверь. – Однако не может быть, чтобы у вас не было своих дел!

– Есть, конечно, но поскольку живопись – моя страсть, вряд ли можно сказать, что это приключение обременяет меня. Что насчет библиотеки? Хотите, я найду опытного букиниста, который приедет взглянуть на книги?

– Нет, спасибо, – быстро проговорила Эмили. – В этом никакой срочности нет, поскольку книги я продавать не стану. Нужно позвонить Жерару, моему нотариусу. Вчера он оставил мне три сообщения, но у меня не дошли руки ему перезвонить.

– Вот и отлично, займитесь этим, а я пока съезжу к себе, приму душ и переоденусь. Увидимся позже. И не забудьте, в любую минуту может приехать слесарь.

– Благодарю вас, Себастьян.

Проведя слесаря к входной двери и оставив его разбираться с замком, Эмили получила некоторое удовлетворение от разговора с Жераром, известив его, что положение дел в шато у нее под контролем. Они условилась на будущей неделе встретиться в Париже. Потом она проверила, как продвигается работа у слесаря, и удалилась в библиотеку, чтобы отдохнуть там душой. Бредя вдоль полок, в который раз подумала, какая колоссальная будет задача – переместить все эти тысячи книг, что придется делать в любом случае, продаст она дом или примется его ремонтировать…

Две книги, заметила Эмили, стояли в почетной изоляции, отдельно от других. Она сняла их с полки, взглянула на названия. Обе, довольно старые, оказались посвящены культивированию садовых деревьев. Аккуратно поставила их на место и, услышав, как возвращается по гравию машина Себастьяна, поспешила в кухню.

Он влетел туда, тяжело дыша.

– Эмили! Я не смог вам дозвониться! – Он провел рукой по волосам. – У меня печальная новость. Я нашел на обочине вашу собачку. У нее серьезная травма, нужно срочно к ветеринару. Она у меня на заднем сиденье. Пойдемте, скорее!

Эмили, не помня себя, побежала за ним к машине, где на заднем сиденье, едва дыша, лежала окровавленная Фру-Фру. Сосредоточившись, Эмили вспомнила адрес ветеринара, который вел практику в десяти минутах езды, в Ла-Круа-Вальмер, и они помчались туда.

– Я выпустила ее утром, – рыдала Эмили, гладя безжизненную Фру-Фру, – а потом приехал слесарь, и я забыла позвать ее домой. Обычно она далеко не убегает, старенькая уже, но, возможно, она побежала за вашей машиной… оказалась на дороге… она ведь слепая совсем и не видела, если кто едет… О боже! Как я могла про нее забыть!

– Эмили, Эмили, держите себя в руках! Давайте дождемся, что скажет ветеринар, – успокаивал ее Себастьян.

Однако одного взгляда на мрачное лицо врача оказалось достаточно, чтобы понять: худшие опасения Эмили оправдались.

– Мне жаль, мадемуазель, но мы имеем дело с серьезными внутренними повреждениями. Можно рискнуть и прооперировать, однако нельзя не принимать во внимание, что собака преклонных лет и очень слаба. Возможно, гуманней будет помочь ей уйти без боли и лишних страданий. Своим пациентам в такой ситуации вы сами посоветовали бы именно это. – мягко проговорил он.

– Да, – печально ответила Эмили. – Разумеется.

Несколько минут спустя она в последний раз поцеловала Фру-Фру. Ветеринар сделал инъекцию, маленькое тельце, содрогнувшись, затихло. Разбитая горем, Эмили на непослушных ногах спустилась по ступенькам, опираясь на руку Себастьяна.

– Мама обожала ее, я обещала ей, что позабочусь о Фру-Фру, а сама…

– Ну же, милая, давайте доставим вас домой поскорее, – приговаривал Себастьян, направляя ее к машине. Эмили, оглушенная, покорно села на пассажирское место.

Они вошли в дом. В кухне Эмили рухнула на стул и в отчаянии схватилась за голову.

– Нет, я безнадежна, даже о собачке не смогла позаботиться! Мама всегда так и говорила, безнадежна… Ничего не могу сделать как надо, а я ведь последняя в благородном роду! Столько героев, включая моего отца! И только взгляните на меня! Недоразумение…

Выплеснув всю боль от разочарования, которое она принесла матери, Эмили упала лицом на руки и разрыдалась, как маленькая, – а когда первый порыв угас и она подняла голову, то увидела, что Себастьян тихо сидит за столом и внимательно на нее смотрит.

– Прошу вас, – воскликнула она, страшно смутившись, – простите меня! Я… я бестолочь… и всегда была бестолочью… – Дыхание перехватило. Себастьян не торопясь встал с места, обошел стол, сел перед ней на корточки и протянул свой платок, вытереть нос и глаза.

– Эмили, могу сказать вам с уверенностью, что то, как вы себя видите – а видите вы себя, конечно, глазами своей матери, – абсолютно не соответствует действительности. На взгляд со стороны, – он улыбнулся и, отведя прядь волос, упавшую Эмили на лицо, заправил ее за ухо, – на взгляд человека, который знаком с вами совсем недавно, вы женщина смелая, сильная и умная. Не говоря о вашей красоте.

– Красоте?! – Эмили отшатнулась. – Себастьян, я признательна вам, что вы пытаетесь меня приободрить, но столь откровенная ложь меня унижает. О какой красоте вы говорите?!

– И это, полагаю, вам тоже внушила мать?

– Да, но это же правда! – воскликнула Эмили.

– Простите меня за прямоту, но с первого взгляда на вас я подумал, что вы красавица. А насчет «бестолочи» – поверьте, такой чепухи я просто в жизни не слышал! Насколько могу судить, вы проявили редкую силу духа и прекрасно справились с тем, что других привело бы в отчаяние. Причем справились в одиночку, да-да! Послушайте, Эмили, – умоляюще сказал он. – Как бы ни относилась к вам ваша мать, честное слово, вы не должны видеть себя ее глазами. Потому что, дорогая моя, она ошибалась. Ошибалась жестоко. И теперь ее нет, вы сами себе хозяйка. Она больше не в силах на вас давить. Ну же, поверьте! Идите лучше ко мне…

И Себастьян, протянув к ней руки, обнял ее и крепко прижал к себе, а она продолжала всхлипывать.

– Обещаю вам, все будет хорошо. И я рядом, если вам это нужно.

Эмили, закинув голову, посмотрела ему в глаза.

– Но вы едва меня знаете! Как вы можете говорить такое!

Себастьян усмехнулся:

– Мы провели с вами два довольно драматичных дня. Произошло много событий. И я уверен, что, если бы мы познакомились в Париже и несколько раз поужинали вместе, я имел бы гораздо меньше оснований судить о вашем характере. У неприятностей имеется своя положительная сторона. Барьеры, на разрушение которых обычно уходят недели, в критических ситуациях исчезают гораздо быстрее. И мне кажется, я уже очень хорошо вас знаю. И мне, если вы, конечно, позволите, очень бы хотелось стать вам гораздо, гораздо ближе. – Взяв ее за плечи, он отстранил ее так, чтобы взглянуть ей в глаза. – Эмили, я знаю, что все слишком быстро и что, наверное, вам страшно, и ни в коем случае не намерен вас торопить. Я не стану вас торопить, обещаю. Но должен признать, что сейчас, вот в эту минуту, очень хочу вас поцеловать.

Эмили чуть улыбнулась.

– Поцеловать – меня? Меня?

– Да. Это что, так удивляет вас? – с иронией в голосе отозвался Себастьян. – Но не тревожьтесь, я не стану настаивать. Я просто хотел быть честным.

– Благодарю… – Эмили, глядя ему в глаза, приняла решение. Потянулась и легонько коснулась губами его губ. – Благодарю вас, Себастьян. За все. Вы очень, очень добры…

Обхватив ее лицо ладонями, он вернул поцелуй, но вскоре прервал его, опомнившись.

– Послушайте, – произнес он, взяв ее за руку. – Пожалуйста, скажите мне, уверены ли вы, что это возможно. Я меньше всего хочу, чтобы вы думали, что я хоть в какой-то мере пользуюсь случаем. Вы сейчас смущены, обескуражены, не знаете своих чувств… Вы…

– Нет, Себастьян, все хорошо, – в свой черед принялась утешать она. – Я знаю, что делаю. Я взрослая и сама за себя отвечаю. Вы же сами только что мне это сказали. Так что не беспокойтесь…

– Что ж, тогда не буду, – тихо сказал он и снова притянул ее ближе. А Эмили, чувствуя, как ее горькую душевную боль смывает его нежностью, этой нежности поддалась.

Глава 6

Париж

Январь 1999, девять месяцев спустя

Сидя в заднем ряду зала, где проходил аукцион, Эмили наблюдала, как непринужденно-элегантные парижанки вскидывают ухоженные руки, поднимая ставку на изысканное ожерелье из ярко-желтых бриллиантов и такие же серьги.

Она бросила взгляд в каталог, на полях которого записывала итоговые цифры продаж, и поняла, что, судя по этим подсчетам, уже сейчас собрано почти двенадцать миллионов франков.

В ближайшие недели и остальное имущество, все содержимое парижского дома, за исключением нескольких картин и предметов мебели, которые она решила оставить и перевезти в шато, тоже будет выставлено на аукцион. Сам дом уже продан, новые владельцы намерены вот-вот там обосноваться.

Почувствовав легкое прикосновение к плечу, Эмили обернулась.

– Ты как? – шепотом спросил Себастьян.

Она кивнула, благодарная за сочувствие, за то, что он понимает, каково ей смотреть, как идут с молотка вещи, которые носила ее мать. Тем не менее вырученные за них деньги покроют львиную долю материнских долгов, а продажа парижского дома даст возможность обновить наконец шато. И Матисс прошел экспертизу, благодаря помощи Себастьяна. Он немедленно нашел покупателя и вскоре гордо вручил ей чек на пять миллионов франков.

– Такая жалость, что Матисс не подписал полотно! Тогда оно стоило бы раза в три дороже! – с горестным вздохом сообщил он.

Эмили искоса взглянула на Себастьяна, который с интересом, не лишенным иронии, наблюдал, как лихорадочно бьются дамы за ожерелье и серьги. Уже не раз она ловила себя на том, что посматривает на него с ощущением чуда и изумления. Как это произошло, что он вошел в ее жизнь и изменил ее до неузнаваемости?

Себастьян ни много ни мало ее спас. Все теперь было не так, как раньше, все было иначе, словно, пробудившись от долгого тягостного сна, она вышла на солнышко. Поначалу, не в силах поверить в искренность его чувств, она втайне побаивалась, что вот-вот он исчезнет, покинет ее, но, неизменно милый и добрый, он сумел растопить недоверие.

И теперь, девять месяцев спустя, она нежилась в его любви, расцветая, как поникший цветок, которому дали напиться. Отражение в зеркале больше не вызывало тоски; нет, она и сама видела, что глаза блестят, а кожа сияет, словно подсвеченная изнутри… Порою казалось, что ее вполне можно назвать хорошенькой. Но самое главное, Себастьян чудесным образом помог ей разобраться с фамильным достоянием, рассортировать его, выявить ценное и второстепенное, отделить зерна от плевел – а это была работа огромная. Хотя немало времени они проводили врозь, поскольку Себастьян метался между Парижем и Лондоном, он всемерно поддерживал ее и когда шла оценка всего, что было в парижском доме, и когда понадобилось вывозить имущество, и потом, когда началась работа с землемерами, архитекторами и строителями, которые прибыли в шато, чтобы Эмили осознала и масштабы переустройства, и во что оно ей обойдется.

Трудно было не понимать, что она все более полагается на Себастьяна – и не только эмоционально, но и в вопросах практической, финансовой стороны. И дело не в том, что сама она не справилась бы с потоком бумаг, поступающих от Жерара, и с его предложениями насчет инвестирования средств, когда они наконец материализуются, – нет, скорее в том, что ей, так же, как ее отцу, такие вещи были просто неинтересны. Привести в порядок шато и иметь на руках достаточно, чтобы прожить, – вот что заботило Эмили, а частности – во что вложены деньги и кто это все контролирует – в них ей вникать не хотелось. Она слишком счастлива, чтобы думать об этом.

Заслышав, что окончательная цена за комплект из желтых бриллиантов превысила сумму в миллион двести тысяч, на которую они изначально рассчитывали, Эмили дала себе слово, что как только с парижским домом будет покончено, они с Себастьяном во всех подробностях разберутся в финансовой ситуации. Более чем понятно, как важно контролировать процесс, но, что поделаешь, в этих вопросах Себастьян разбирается куда лучше нее. Она безоговорочно ему доверяет. И, надо отдать ему должное, он ни разу ее не подвел.

Раздался финальный стук молотка. Себастьян перевел взгляд на Эмили, улыбнулся.

– Ух ты! На триста двадцать тысяч больше, чем мы рассчитывали. Поздравляю, дорогая, – он нагнулся и нежно поцеловал ее в щеку.

– Спасибо тебе. – И тут Эмили увидела, что аукционист поднимает с бархатной подложки нитку крупного кремового жемчуга и такие же серьги. У нее перехватило горло. Она склонила голову, не в силах этого видеть.

Себастьян сразу же встрепенулся:

– Эмили! Что не так?

– Мама постоянно носила этот комплект, почти каждый день. Я… Извини… – Она поднялась, вышла из зала и отыскала дамскую комнату. Там, сев на крышку унитаза, опустила голову на ладони, борясь с тошнотой и головокружением. Нет, это поразительно. С чего вдруг вид этих бус так ее взволновал? Прежде расставание с имуществом матери не особенно ее задевало, а уж о страдании нечего и говорить. Скорее наоборот, она испытывала облегчение, что стряхнула ярмо, что свободна наконец от прошлого.

Эмили уставилась взглядом в резную дверцу кабинки. А не слишком ли строго она судит мать? В конце концов, физически Валери никогда не была к ней жестока. То, что она никогда не ощущала себя значимой в мире матери – так, вхожа была туда, и то на обочину, ни в коем случае не в центр, – вовсе не означает, что та являла собой зло и порок. Нет, центром своего мира была сама Валери, ни для кого другого места там не имелось. А потом, когда Эмили была очень больна и в тринадцать лет случилась с ней эта ужасная история, так ведь не со зла, а потому просто, что мать в очередной раз ничего не заметила.

Она встала, вышла из кабинки, ополоснула лицо водой. «Она делала все, что могла. Все, что считала возможным. Ты должна простить ее, – сказала она своему отражению. – Простить и двигаться дальше».

Несколько раз глубоко вздохнув, Эмили вышла из дамской комнаты и наткнулась на Себастьяна, который прохаживался по коридору.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, обнимая ее.

– Лучше, спасибо. Что-то стало не по себе, но теперь уже лучше.

– Дорогая, да тут кто угодно расстроился бы, – сказал он, махнув рукой в сторону аукционного зала, – глядя, как эти гарпии расклевывают то, что осталось от твоего прошлого. Давай я отведу тебя пообедать? Незачем тут сидеть и терзаться.

– Да, это было бы хорошо, – обрадовалась Эмили.

Резкий январский ветер пронизывал насквозь всю дорогу до ресторана, который оказался не близко, но Себастьян отметил, что там «без церемоний, зато буайбес отличный, что в такой холод очень кстати».

И действительно. Там оказалось что-то вроде деревенской харчевни. Они сели за дощатый, без скатерти, стол. Эмили, продрогшая до костей, радовалась теплу, исходящему от стоявшей рядом жаровни. Себастьян заказал свежую уху, взял ее руки в свои и принялся растирать, согревая.

– Одно хорошо: дело близится к концу, и вскоре ты сможешь сосредоточиться не на прошлом, а на будущем.

– И без тебя я с этим никак бы не справилась, Себастьян. Спасибо тебе, спасибо за все, – ее глаза блестели от подступивших слез.

– Не за что, – твердо сказал он. – Но, может быть, самая пора поговорить о нашем, – и подчеркнул: – нашем будущем.

У Эмили при этих словах сердце забилось сильней. Увязшая в своих препирательствах с прошлым, в настоящем она жила, не задумываясь, изо дня в день. В будущее заглядывать не решалась, не представляя себе, как смотрит Себастьян на их отношения, и слишком неуверенно себя чувствуя, чтобы впрямую его об этом спросить. Теперь она тихо сидела, ожидая, что последует дальше.

– Как ты знаешь, моя фирма находится в Англии. И в последние месяцы, разрываясь между Лондоном и Парижем, я как мог пытался вести дела, но, должен признать, хватка моя несколько ослабела.

– О, это моя вина, – перебила его Эмили. – Ты столько для меня делал, а твой бизнес терпел урон!

– Да нет, непоправимого ничего не случилось, но мне в самом деле пора подумать, чтобы вернуться к делам и заняться ими вплотную – с точки зрения времени, пространства и целеполагания.

– Понятно… – неуверенно уронила она, теряясь в догадках, к чему Себастьян ведет. Он помог ей в трудную пору. Может быть, он хочет сказать, что самое страшное уже позади и он ей больше не нужен?

У Эмили душа ушла в пятки. И, наверное, все ее страхи отразились у нее в глазах, потому что Себастьян, взяв ее руку, склонился к ней с поцелуем.

– Глупышка. Я знаю, о чем ты думаешь. Да, мне нужно вернуться в Англию, но у меня и в мыслях нет расстаться с тобой.

– Тогда… тогда о чем ты?

– О том, что ты поедешь со мной, Эмили.

– В Англию?

– Да, в Англию. А кстати, ты говоришь по-английски? Мне как-то не приходило в голову тебя спросить, мы ведь всегда болтаем по-французски.

– Да, говорю, конечно, – кивнула она. – Мама настаивала, чтобы я выучила его, и в Париже у меня несколько клиентов из англичан.

– Отлично, это здорово облегчает дело. Что ж, может быть, так мы и сделаем? Ты поедешь со мной, хотя бы на какое-то время? Парижскую квартиру сдать легче легкого, а ты отправишься со мной исследовать сорта пива и йоркширский пудинг?

– Но как же шато? Я должна следить за ремонтом!

– Когда ремонт начнется, жизнь в шато станет невозможной. На несколько месяцев весь дом превратится в большую стройку. Там надо менять трубы, всю проводку, да и крышу… Ты не сможешь там жить, пока идут работы, особенно в зимнее время. Можно оставаться в Париже и отсюда мотаться в Гассен, но с тем же успехом можно летать в Ниццу из Англии. Зато там мы будем вместе. Конечно, если, – он посмотрел ей в глаза, – если ты этого хочешь.

– Я…

– Хотя бы подумай об этом, ладно? – перебил ее Себастьян. – Если говорить обо мне, то, с моей точки зрения, в сто раз приятнее иметь тебя под боком, чем все время летать сюда. Но, Эмили, решать тебе. И я пойму тебя безусловно, если ты предпочтешь остаться здесь, дома.

– Но… – Эмили не знала, как лучше выразить свои чувства. Он что, хочет, чтобы она переехала в Англию навсегда? Или только на то время, пока приводят в порядок шато?

– Эмили, – глядя на нее, вздохнул Себастьян. – У тебя все на лице написано. Я читаю тебя, как книгу. То, что я тебе предлагаю, – вариант, основанный не на практических соображениях, а на чувствах. Я тебя люблю. Я хочу быть рядом с тобой до конца моих дней. Где и как будет протекать наша жизнь – это те вопросы, на которые мы найдем ответ вместе. У нас полно времени. Целая жизнь. Но сейчас я хочу спросить тебя лишь об одном…

Себастьян сунул руку в карман пиджака, достал оттуда коробочку и открыл ее. Внутри лежало кольцо с маленьким сапфиром.

– Я хочу спросить тебя: ты выйдешь за меня замуж?

– Что?!

– Чего ты так испугалась! – покачал головой Себастьян. – Это самый романтический момент, я ожидал другой реакции…

– Прости, пожалуйста, я просто не ожидала… – прослезилась Эмили. – Ты уверен? – спросила она, указав на кольцо.

– Боже! – Себастьян вздохнул. – Еще бы я не был уверен! Не каждый день приходится предлагать девушке руку, сердце и кольцо!

– Но мы так мало знакомы…

– Эмили, мы вместе уже девять месяцев. Мы работаем, спим, едим, разговариваем – и все вместе. Хотя… – тут взгляд его потемнел, – если ты во мне не уверена, то тогда, конечно, я все пойму.

– Нет-нет! – Эмили постаралась взять себя в руки. – Себастьян, ты просто чудесный, и я… я люблю тебя. Если ты это всерьез, то тогда… да.

– Ты уверена? – Он по-прежнему вертел в пальцах колечко.

– Да.

– В таком случае я, – он надел ей кольцо, – счастливейший из людей.

Эмили посмотрела на свою руку.

– Очень красивое, – выдохнула она.

– Это обручальное кольцо моей бабушки. Мне оно тоже нравится, но, конечно, до тех камней, какие предпочитала твоя мать, ему далеко. И, кстати, я не обижусь нимало, если ты оставишь свою фамилию. – Он сделал глоток вина. – В конце концов, ты последняя в роду де ла Мартиньерес.

Об этом Эмили никогда не думала.

– Не знаю, – сказала она, не вполне понимая, что случилось, и лишь помалу сдаваясь перед восхищением и восторгом.

– Конечно, не знаешь, откуда тебе знать, – ласково произнес Себастьян, в то время как им принесли уху. – Прости, что так тебя смутил, но я спланировал это давным-давно. Есть идеи насчет где и когда?

– Идей пока никаких… но здесь, конечно, во Франции… если ты не возражаешь, – прибавила она торопливо, – и очень скромно.

– Да, я и не сомневался, что ты так скажешь. А когда?

Эмили пожала плечами:

– Мне все равно, а тебе?

– А по мне, чем скорее, тем лучше. Я как раз думал, как отлично будет приехать в Англию с молодой женой! И если ты предпочитаешь церемонию в родной стране и без шума, то почему бы не сделать это через пару недель здесь, в Париже?

Несколько дней спустя Эмили прибыла в шато распорядиться насчет мебели, которую пора было вывозить на хранение. Себастьян улетел в Англию за свидетельством о рождении, необходимым для заключения брака. Они решили, что после свадьбы и короткой поездки в Йоркшир Эмили вернется, чтобы проследить за упаковкой и вывозом книг.

В Париже она очень удачно сдала на полгода свою квартирку и, набравшись духу, позвонила в ветеринарную клинику, чтобы сообщить Леону, своему начальнику, что возвращаться к работе пока не намерена.

– Нам всем будет тебя недоставать, – отозвался он, – и твоим пациентам тоже. И если надумаешь вернуться, дай мне знать. Удачи тебе в семейной жизни. Надеюсь, тебе понравится в Англии. Я так рад, что ты нашла свое счастье! Ты заслуживаешь этого, Эмили.

Эмили не могла не видеть, как удивлены были ее немногие друзья тем, что она решилась так круто переменить жизнь и последовать за избранником через Ла-Манш.

– Это на тебя не похоже, предпринимать такие скоропалительные шаги, – сказала Сабрина, ее приятельница по университету. – Что ж, надеюсь, меня пригласят на свадьбу, и я увижу этого рыцаря, который завоевал сердце моей подруги.

– Приглашенных не будет, только мы с Себастьяном и два свидетеля. Извини. Мне так легче.

– Чудачка ты, Эмили, – разочарованно вздохнула Сабрина. – Я-то думала, будет шумная свадьба. Ну что ж, удачи – и не пропадай!

Выйдя из машины, Эмили увидела Марго, которая вышла встречать ее к парадной двери. Та была взволнована и напугана грузчиками, которые перетаскивали в фургон кушетки и армуары времен Людовика XIV и хрупкие зеркала в золоченых рамах.

– Я умоляла их быть поосторожнее, но куда там! У одного комода уже угол отбили! – ворчала Марго в кухне, поднося Эмили чашку черного кофе. – Что и говорить, ремонт все равно что пожар…

Эмили только отмахнулась.

– Марго, у меня для вас важная новость. – Улыбаясь, она подняла руку так, чтобы та заметила обручальное кольцо. – Я выхожу замуж.

– Замуж? – удивилась Марго. – За кого же?

– За Себастьяна, конечно!

– Да-да-да… – закивала та головой. – Но, мадемуазель, это так неожиданно… Еще не прошло и года, как вы знакомы… Вы хорошо подумали?

– Да. Я люблю его, Марго, и он очень добр ко мне.

– Да, это так. – Марго подошла к Эмили и расцеловала ее в обе щеки. – Ну, в таком случае я очень, очень рада за вас. Просто счастье, что будет кому о вас позаботиться.

– Спасибо, Марго.

– А теперь, простите, я побегу. Там тучи пыли наверху после того, как вынесли мебель. Увидимся позже, мадемуазель.

После обеда, поняв, что толку от нее мало, и вообще смотреть, как разоряют родное гнездо, ей в тягость, Эмили направилась к домику при винодельне, где жили Жан и Жак, поделиться новостями, а также уверить их в том, что, несмотря на важные перемены в своей жизни, она не намерена обделять вниманием виноградники, винодельню и перестройку шато.

Жан, выслушав все, настоял на том, чтобы открыть бутылку шампанского, подаренную ему собратом-виноделом.

– Мне нужен был повод, и вот он, да еще какой! – с улыбкой сказал он, вводя ее в натопленную гостиную, где дремал у огня Жак. – Папа! У нашей Эмили прекрасная новость! Она выходит замуж!

Старик, приоткрыв один глаз, сонно воззрился на Эмили.

– Папа, ты меня слышал? Эмили выходит замуж, – и тихо добавил так, чтобы слышала только она: – У него опять бронхит, зимой так всегда.

– Слышал, – Жак приоткрыл второй глаз. – За кого?

– За того молодого англичанина, которого, помнишь, Эмили приводила к нам познакомиться. Его зовут Себастьян… – И Жан перевел взгляд на Эмили, чтобы она напомнила ему фамилию Себастьяна.

– Карратерс, – подсказала та. – Он из Англии, из графства, которое называется Йоркшир. После свадьбы я перееду туда. Ненадолго, пока ремонт не закончится, но я буду часто приезжать, – твердо закончила она.

– Карратерс, говоришь? – Жак насторожился. – Йоркшир?

– Да, папа, – кивнул Жан.

Жак потряс головой будто бы для того, чтобы привести мысли в порядок.

– Наверняка это совпадение, но много лет назад я знал одну особу по имени Карратерс, и она тоже была из Йоркшира.

– Неужели? Папа, откуда? – удивился Жан.

– Констанс Карратерс жила здесь во время войны.

– Так зовут его бабушку! Бабушку Себастьяна. И Себастьян рассказывал мне про это! – встрепенулась Эмили. – Я ношу ее обручальное кольцо.

Она протянула руку с кольцом Жаку, который внимательно его рассмотрел.

– Да, это ее кольцо. – Жак смотрел на Эмили с большим удивлением. – Так вы выходите за внука Констанс?

– Да.

– Боже! – Жак полез в карман за платком. – Поверить не могу… Констанс…

– Ты что, так хорошо ее знал, папа? – спросил Жан, пораженный не меньше Эмили.

– Очень хорошо. Много месяцев она жила здесь со мной, в этом доме. Она была… – Жак сглотнул, – она была сердечная и очень смелая женщина. Она жива? – В мутноватых глазах старика мелькнула искра надежды.

– К сожалению, нет. Умерла, два года назад, – отозвалась Эмили. – Жак, а как это случилось, что она здесь поселилась? Вы можете мне рассказать?

Не отвечая, Жак погрузился в свои думы.

– Папа, шампанского? – вернул его в настоящее сын. Нетвердой рукой Жак принял стакан и, видимо собираясь с мыслями, сделал глоток.

– Скажите мне, Эмили, как вы познакомились с внуком Констанс?

– Перед кончиной она рассказала Себастьяну, что во время оккупации жила здесь, и он приехал своими глазами взглянуть на наше шато, – объяснила Эмили. – Но что ее сюда привело, мы оба, увы, так и не знаем, и очень хотим знать, как это произошло.

– Это долгая история, – вздохнул Жак. – Я думать не думал, что мне доведется кому-то о ней поведать.

– Прошу вас, Жак, – взмолилась Эмили. – Пожалуйста, я умираю от любопытства! Мне так стыдно, что я ничего не знаю о семейной истории – и особенно о том, что касается моего отца!

– Отличный был человек Эдуард, превосходный. За храбрость и заслуги перед Францией он был награжден орденом Освобождения, но отказался принять награду. Считал, что другие больше ее заслуживают.

– Жак, милый Жак, ну хоть начните, пожалуйста! Ну сами посудите, я собираюсь замуж за внука Констанс, и для меня очень важно понимать, что за узы связывают нас с прошлым.

– Да, что и говорить, конечно, вы правы, мадемуазель. Вам следует это знать. Это история вашей семьи… Но с чего же начать? – Жак перевел взгляд на окно. – Вот что, – сказал он, – я начну с Констанс. Мало есть такого, чего я о ней не знаю. – Улыбка осветила его лицо. – Долгими зимними вечерами здесь, в этом доме, она рассказывала мне о том, как жила в Англии. И о том, как ее занесло к нам…

Хочу увидеть

Кто улыбается мне. Софи де ла Мартиньерес 1927, девять лет

Глава 7

Лондон

Март 1943

Констанс Карратерс распечатала простой, из крафтовой бумаги конверт, который нашла на своем столе, когда пришла на работу, и, не раздеваясь, сразу прочла письмо.

Ее приглашали на собеседование, назначенное на сегодняшний вечер, и просили явиться в комнату номер пятьсот пять в Военное министерство. Снимая пальто, она спросила себя, не спутали ли ее с кем-то. Конни вполне устраивало ее нынешнее положение. Работала она делопроизводителем – в МИ-5, военной разведке, таких, как она, дразнили «крючкотворами» – и род занятий менять не собиралась. Пройдя через комнату, полную занятых делом людей, она постучалась в дверь кабинета своей начальницы.

– Войдите.

– Простите, что беспокою, мисс Кавендиш, но я получила письмо, в котором меня приглашают на беседу в Военное министерство. Я подумала, возможно, вы знаете, в чем тут дело.

– Не стоит ломать себе голову! – рявкнула мисс Кавендиш, бегло оторвав взгляд от бумаг, разложенных на столе. – Явитесь – вам там все объяснят.

– Но… – Конни закусила губу, – но, я надеюсь, вы удовлетворены тем, как я работаю…

– Да, миссис Карратерс, вполне удовлетворена. Однако же настаиваю на том, чтобы свои вопросы вы приберегли до вечера.

– Так я могу пойти?

– Разумеется. У вас все?

– Да, благодарю вас! – Конни прикрыла за собой дверь, вернулась к своему столу и села на место с чувством, что письмо с приглашением следует принять как свершившийся факт.

В тот вечер, проходя лабиринтом подземных коридоров, пронизывающих основание Военного министерства, Конни очень хорошо сознавала, что ей предстоит не совсем совсем обычное собеседование. Комната номер пятьсот пять оказалась маленькой и почти пустой, там стояли только стол и два стула.

– Добрый вечер, миссис Карратерс. Меня зовут мистер Поттер. – Плотный, средних лет мужчина поднялся и через стол протянул ей руку. – Садитесь, пожалуйста.

– Спасибо.

– Насколько я знаю, вы бегло говорите по-французски. Это так?

– Да, сэр.

– В таком случае продолжим наш разговор по-французски. Не возражаете?

– Нет… non, – переключилась Конни.

– Итак, расскажите же мне, как случилось, что у вас отличный французский?

– Моя мать – француженка, а у ее сестры, моей тети, в Сен-Рафаэле дом, и почти каждый год я проводила там летние каникулы.

– Значит, судьба Франции вам небезразлична?

– Разумеется, нет. Я чувствую себя француженкой не менее, чем англичанкой, хотя родилась здесь, в Англии.

Проницательный взор мистера Поттера уже успел оценить ее густые каштановые волосы, карие глаза и галльского типа лицо.

– Определенно вы очень похожи на француженку. Из вашего дела следует также, что вы учились в Сорбонне?

– Да, я три года жила в Париже. Занималась французской культурой… и получала от этого огромное удовольствие, – с улыбкой добавила Конни.

– Отчего же вы там не остались после окончания учебы, а вернулись в Англию?

– Я вернулась, чтобы выйти замуж за друга детства.

– Вот как, – кивнул мистер Поттер. – И живете в настоящее время в Йоркшире?

– Да, там фамильное поместье моего мужа, на вересковых пустошах Северного Йоркшира. Впрочем, в настоящий момент я живу в нашей квартире здесь, в Лондоне, поскольку работаю в Уайтхолле. Мой муж за границей, в Северной Африке.

– Капитан шотландской гвардии?

– Да. Но он числится пропавшим без вести.

– Я слышал об этом. Сочувствую. Детей пока нет?

– Нет. Война не позволила. – Конни вздохнула. – Мы едва успели пожениться, как Лоуренса призвали, всего спустя несколько недель. Так что я, вместо того чтобы сидеть и вязать носки в Йоркшире, решила приехать сюда и заняться чем-то полезным.

– Вы патриотка, миссис Карратерс?

– Да, мистер Поттер. – Конни, удивленная прямотой вопросов, вскинула бровь.

– Готовы отдать жизнь за страну?

– Если дойдет до этого, да.

– Я слышал также, что вы меткий стрелок.

Конни посмотрела на него с удивлением.

– Я бы так не сказала, хотя с юных лет охотилась в поместье моего мужа.

– Вы назвали бы себя сорванцом?

– Никогда об этом не думала, – Конни запнулась, ища слова, чтобы почетче ответить на такой странный вопрос, – но, пожалуй, можно сказать, что я люблю физические упражнения на свежем воздухе.

– У вас крепкое здоровье?

– Да… жаловаться грех.

– Благодарю вас, миссис Карратерс, – мистер Поттер захлопнул папку, в которую во время разговора то и дело заглядывал. – Мы с вами свяжемся. Всего хорошего.

Он протянул руку, и Конни ее пожала.

– До свидания, – ответила она в недоумении, что беседа закончилась так внезапно, и не уверенная в том, как она себя проявила.

Было приятно выйти из душного подвала на свежий весенний воздух. Идя по оживленным лондонским улицам к своей конторе, Конни поглядывала на аэростаты заграждения, зловеще застывшие в небе, и гадала, зачем она все-таки понадобилась этому мистеру Поттеру.

Три дня спустя он вызвал ее снова, и, сидя под жестким электрическим светом в комнате пятьсот пять, она отвечала, что нет, ни в машине, ни в самолете ее не укачивает, нет, бессонницей она не страдает и во сне не говорит, да, в расписании железных дорог Франции она разбирается и да, топография Парижа ей хорошо знакома…

Ни слова о том, с какой целью ее допрашивают, сказано не было, но трудно было не догадаться, к чему клонит тот, кто ведет допрос. И, шагая к своему дому, расположенному поблизости от Слоун-сквер, она думала о том, что если сегодняшний экзамен сдан, то жизнь ее изменится необратимо и навсегда.

– Что ж, миссис Карратерс, вот мы и снова встретились. Садитесь, прошу вас. – Конни не могла не заметить, что на сей раз мистер Поттер держится гораздо свободней. Начать с того, что он ей улыбнулся! – Наверняка, миссис Карратерс, вы уже догадываетесь, с какой целью мы вас пригласили.

– Да. Полагаю, вы рассматриваете возможность использовать меня для каких-то заданий во Франции.

– Совершенно верно. Доводилось ли вам в ходе работы в МИ-5 слышать о Секторе «Ф» и УСО – Управлении специальными операциями?

– Да, через меня проходили бумаги, но они касались проверки девушек, имеющих отношение к диверсионно-разведывательной службе.

– Точно так же мы проверяли в последние дни вас, – кивнул мистер Поттер. – И надо сказать, ничего вызывающего сомнения не обнаружили. Мы пришли к выводу, что у вас имеются данные для того, чтобы стать одним из наших особых агентов. Однако же, миссис Карратерс, должен сказать, до сего момента мы с вами обходили вниманием то весьма важное обстоятельство, что предложение такого рода работы означает не только то, что вам оказывают высокое доверие. Выполняя ее, вы, не исключено, подвергнетесь смертельной опасности. – Мистер Поттер смотрел на нее внимательно и очень серьезно. – Что вы об этом думаете?

Конни, когда поняла, к чему идет дело, провела неделю без сна, размышляя как раз об этом и о том, как ей ответить на этот вопрос.

– Мистер Поттер, я от всего сердца сочувствую делу борьбы с нацизмом, хочу внести в него свой вклад и сделаю все, что в моих силах, чтобы не подвести вас. Однако я сознаю, что прежде у меня не было случая себя проверить. Мне двадцать пять лет, никакого опыта подобной работы у меня нет, и мне нужно еще многое узнать и о жизни, и о себе самой.

– Столь вдумчивое отношение вызывает у меня самое глубокое одобрение, миссис Карратерс, однако хочу вас уверить, что ваша неопытность отнюдь не представляет собой проблему. Большинство женщин, которых мы привлекаем к этой крайне щепетильной работе, имеют не больше опыта, чем вы. В настоящий момент мы имеем дело с продавщицей, актрисой, домохозяйкой и администратором гостиницы. Должен добавить, что со своей стороны мы сделаем все, чтобы помочь вам. Вас отправят на курсы интенсивной подготовки, где, насколько это возможно, научат справляться со сложными ситуациями. И уверяю вас, миссис Карратерс, к концу обучения и вам, и вашим руководителям из Управления станет ясно, годитесь ли вы для дела. Итак, я обязан еще раз спросить вас: готовы ли вы принять на себя роль, которая может грозить вам смертью?

Конни посмотрела прямо ему в глаза:

– Да.

– Превосходно! Значит, договорились. Как служащая МИ-5 вы уже подписали соглашение о секретности, так что с этим тоже порядок. Через несколько дней получите извещение из Сектора «Ф». Поздравляю вас, миссис Карратерс! – Мистер Поттер встал из-за стола и подошел к ней, чтобы пожать руку, а потом проводил к дверям. – От лица правительств Великобритании и Франции заранее благодарю вас за жертвы, которые, возможно, придется вам принести.

– Я польщена, мистер Поттер. Могу я спросить…

– Довольно на сегодня вопросов, миссис Карратерс. Вскоре вы узнаете все, что вам следует знать. И вряд ли стоит упоминать, что и наши с вами здесь встречи, и ваши дальнейшие действия не подлежат разглашению.

– Разумеется.

– Желаю удачи, миссис Карратерс, – он еще раз пожал ей руку и распахнул перед ней дверь. – Всего доброго.

Явившись на работу следующим утром, Конни поняла, что мисс Кавендиш уже известили об ее уходе.

– Говорят, вас отправляют на выпас, – сказала та, когда Конни вошла к ней в кабинет. Тень улыбки мелькнула в ее усталых глазах. – Возьмите, – мисс Кавендиш протянула ей конверт. – Завтра в девять утра вы должны явиться по этому адресу. Спасибо за ваши труды. Мне жаль вас терять.

– А мне жаль от вас уходить.

– Уверена, что вы справитесь с любым заданием, которое вам поручат, миссис Карратерс.

– Я буду стараться, – ответила Конни.

– Прекрасно. Не подведите меня, – добавила мисс Кавендиш, когда Конни была уже у дверей. – Это ведь я вас рекомендовала.

На следующее утро в девять Конни, как ей было предписано, явилась в Очард-корт, особняк, расположенный неподалеку от Бейкер-стрит. Назвала свое имя швейцару, который, кивнув, распахнул перед ней позолоченную дверь лифта, сопроводил ее на третий этаж, ключом открыл одну из дверей в коридоре и провел через порог.

– Вот тут, мисс, будьте добры подождать.

Конни, ожидавшая, что это приемная, с удивлением обнаружила себя в ванной комнате.

– За вами скоро придут, мисс. – И, кивнув, швейцар удалился.

Конни присела на край угольно-черной ванны, предпочтя ее ониксовому биде, и только головой покачала, думая, что ждет ее дальше. Наконец дверь снова открылась.

– Следуйте за мной, мисс, – сказал швейцар и провел ее по коридору в комнату, где высокий светловолосый мужчина сидел на краешке письменного стола. С улыбкой протянув через стол Конни руку, он дождался, когда швейцар исчезнет, и только потом представился:

– Миссис Карратерс, меня зовут Морис Бакмастер, я начальник Сектора «Ф». Слышал о вас много лестного.

– А я о вас, сэр, – Конни, пожимая ему руку, постаралась скрыть, что смущена. В МИ-5 поговаривали, что Гитлер и сам не знает, кого первым повесит, если вдруг доберется до Лондона, – Черчилля или «этого Бакмастера».

– На каком языке предпочтете беседовать – по-английски или по-французски? – осведомился Бакмастер.

– Мне все равно.

– Вот это отлично, – с улыбкой сказал он. – Значит, по-французски. Сдается мне, вам не терпится узнать, с чем мы имеем дело в Секторе «Ф», поэтому я передам вас в надежные руки мисс Аткинс, которая отныне будет курировать вас.

Одним взмахом перекинув через стол длинные ноги, Бакмастер направился к двери, причем так стремительно, что Конни, шедшей следом за ним, передался его порыв. По коридору они прошли в тесный кабинетик, сизый от табачного дыма.

– Вера, – улыбнулся он средних лет женщине, которая дымила там, сидя за письменным столом, – это Констанс Карратерс, и я оставлю ее в твоем ведении. Констанс, это мисс Аткинс, движущая сила всего, что происходит в Секторе «Ф». До скорых встреч! – кивнув, Бакмастер вышел из комнаты.

– Прошу вас, дорогая, садитесь, – пригласила Конни мисс Аткинс, пронзив ее взглядом синих глаз. – Мы рады, что вы с нами. Я здесь для того, чтобы ответить на ваши вопросы и пояснить, что будет дальше. Вы уже рассказали что-нибудь своим близким?

– Нет, мисс Аткинс. Мой муж пропал без вести в Африке, родителям я звоню раз в неделю по воскресеньям, а сегодня еще пятница.

– Да, родители живут в Йоркшире, и сестер-братьев у вас нет, – глядя в лежащую перед ней папку, произнесла мисс Аткинс. – Это облегчает дело. Скажете родителям и, если потребуется, друзьям, что вас перевели в Корпус медсестер первой помощи. Скажете, что вас готовят на водителя санитарной машины. Правды ни при каких обстоятельствах не открывайте.

– Да, мисс Аткинс.

– Вскоре вас отправят на подготовку в окрестности Лондона. Вы пробудете там несколько недель, и я буду ежедневно и всесторонне отслеживать ваши успехи.

– Из чего состоит курс подготовки? – спросила Конни.

– Вас научат всему, что вам может потребоваться, миссис Карратерс. Курите? – Мисс Аткинс протянула ей пачку сигарет.

– Спасибо. – Конни взяла одну, мисс Аткинс взяла другую.

– В своей лондонской квартире вы живете одна?

– Да.

– В таком случае нет необходимости менять адрес. А что касается имени, то мы обсудили этот вопрос с мистером Бакмастером и решили, что вам стоит взять девичью фамилию вашей матери, насколько я помню, – Шапелль. Ваша тетка по матери, что живет в Сен-Рафаэле, – это баронесса дю Монтень?

– Да, – кивнула Конни.

– Значит, вы так и будете тем, кем были во Франции: племянницей своей тетки. Рекомендую как можно скорее привыкнуть к новой фамилии. Ну как, устроит вас имя Констанс Шапелль?

– Вполне. Скажите, много ли времени осталось до моего отъезда во Францию?

– Как правило, мы готовим наших агентов в течение восьми по меньшей мере недель, – но положение дел во Франции таково, что внедриться туда необходимо в самое ближайшее время. Так что вряд ли ваше обучение продлится так долго. – Мисс Аткинс выпустила струйку дыма. – Мы все в огромном долгу перед вами и такими же девушками, как вы, за готовность положить свои силы на это опасное дело. Есть еще вопросы, моя дорогая?

– Могу я узнать, в чем именно будут заключаться мои обязанности во Франции?

– Очень уместный вопрос. Многие девушки, что приходят сюда, полагают, что их отправляют в качестве шпионок, – но это не вполне то, чем занимается Сектор «Ф». Наши агенты не столько добывают информацию, сколько переправляют ее, организуют саботаж и диверсии. Главная наша цель – мешать нацистскому режиму во Франции. Управление специальными операциями, УСО, работает в связке с «маки», партизанами, и французским движением Сопротивления, поддерживая их всеми доступными нам способами.

– Я поняла. Но наверняка ведь есть люди лучше, чем я, подготовленные к такой роли? – Конни нахмурилась.

– Я в этом сомневаюсь, Констанс. Безупречный французский, близкое знакомство и с Парижем, и с югом Франции, плюс ваша вполне галльская внешность – нет, вы идеал, лучше вас не найти.

– А разве мужчины не более пригодны для таких дел?

– Как ни удивительно, нет. Любого француза-мужчину в обычном порядке могут схватить на улице и доставить на допрос – как в местную полицию, так и в гестапо. Могут также обыскать, раздев донага. В то время как женщина, путешествующая по Франции по железной дороге, в автобусе или на велосипеде, привлекает гораздо меньше внимания. – Мисс Аткинс невесело улыбнулась. – И уверена, что при вашей привлекательности, Констанс, вы сумеете легко выпутаться из любых передряг… Ну что ж, – она бросила взгляд на часы, – если вопросов больше нет, предлагаю вам вернуться домой, сообщить родителям то, что мы с вами тут обсудили, а потом с толком провести свои последние гражданские выходные. Кто знает, когда вам еще выпадет такой случай… – Она окинула Конни одобрительным взглядом. – Думаю, вы прекрасно справитесь, Констанс. И имейте в виду, вам есть чем гордиться: в Сектор «Ф» мы берем только лучших.

Глава 8

В понедельник утром Конни оказалась на ступеньках Уонборо-Мэнор – большого усадебного дома на окраине Гилфорда, городка в графстве Суррей. Ее поселили на верхнем этаже в комнате, где стояли четыре узкие кровати. Занята была, судя по всему, только одна. Конни распаковала чемоданчик, развесила платья и блузки в просторном красного дерева гардеробе, отметив попутно, что у соседки по комнате, кто бы она ни была, манера одеваться куда богемнее, чем у нее. Между шелковыми малиновыми брюками и длинным цветастым шарфом висело золотистое платье-футляр.

– А вы, надо полагать, Констанс, – с подчеркнутой медлительностью произнес за спиной женский голос. – Очень рада, что вы приехали – мне совсем печально оставаться тут единственной особой женского пола. Я Винишия Берроуз, или скорее Клодетт Десалли.

Констанс обернулась, чтобы поздороваться, и ахнула, так хороша собой и эффектна оказалась новая знакомая. Блестящие иссиня-черные волосы почти до талии, кожа цвета слоновой кости и огромные зеленые глаза, броско подведенные так, чтобы не теряться в соседстве с ярко-красной помадой. Трудно было вообразить более вопиющий контраст между этой экзотической внешностью и уставной формой Корпуса медсестер. Странно, удивилась Конни, что такую яркую девушку сочли пригодной для стоявшей перед ними задачи; она за версту заметна в любой толпе.

– Констанс Карратерс, или скорее Шапелль, – с улыбкой представилась она и, протянув руку, шагнула навстречу соседке. – Не знаете, еще кто-нибудь из женщин приедет?

– Нет. Когда я спросила, мне сказали, что мы с вами будем вдвоем. Нас готовят вместе с мужчинами. – Винишия села на кровать и закурила. – Да, есть кое-какие плюсы и у этой работы… – Она глубоко затянулась. – Вы же знаете, мы с вами обе чокнутые, не иначе!

– Да, это не исключено. – Конни подошла к зеркалу взглянуть на себя и убедилась, что волосы в порядке и аккуратно убраны в пучок.

– Так где же они вас нашли?

– Я служила делопроизводителем в МИ-5. Мне сказали, я подошла потому, что у меня беглый французский и я знаю страну.

– А я единственное, что знаю про Францию, так это что на террасе в Кап-Ферра подают отличные коктейли! – Винишия рассмеялась. – Ну, плюс еще факт, что у меня бабушка – немка, поэтому я прилично владею немецким… Впрочем, французский мой, говорят, тоже неплох. Я работала в Бличли-парке… Вы, конечно, слышали, что там, раз служили в военной разведке.

– Еще бы! Ваши криптоаналитики сумели расшифровать немецкий секретный код!

– Да, это был триумф! – Винишия подошла к окну, где на подоконнике стоял замученный комнатный цветок, и стряхнула пепел в горшок. – Очевидно, им позарез нужен радист во Франции. И благодаря моим навыкам в дешифровке это как раз я. А известно ли вам, – добавила она, вернувшись к кровати и растянувшись на ней во весь рост, – что продолжительность жизни радиста по нынешним временам – приблизительно шесть недель?

– Не может быть!

– А чему удивляться? – протянула Винишия. – В лифчик ведь рацию не спрячешь, верно?

Конни было странно, что можно так легкомысленно рассуждать о собственной смерти.

– Разве вы не боитесь?

– Даже не знаю. Я знаю только одно: нацистов надо остановить. Мой отец перед самой войной сумел вывезти бабушку из Берлина, а вся остальная его родня пропала. Ни слуху ни духу. Понимаете, они евреи, евреев отправляют в лагеря смерти, и мы подозреваем, что их тоже… В общем, – Винишия тяжело вздохнула, – если я могу что-то сделать, чтобы остановить их, то я это сделаю. Никому не будет жизни, если не закопать Гитлера и его компанию. И чем скорее закопаем, тем лучше. Одна беда: говорят, придется отрезать волосы. Вот это, – Винишия села, тряхнув роскошной эбеновой гривой так, что та рассыпалась по плечам, – вот это в самом деле проблема.

– У вас прекрасные волосы, – сказала Конни с мыслью, что если кто-то в состоянии в одиночку перехитрить и заморочить врага, то как раз вот эта необыкновенная женщина.

– Нет, ну как все переменилось! – Винишия снова легла. – Всего четыре года назад я была дебютанткой в Лондоне, меня представили ко двору. Жизнь была сплошным праздником. А теперь… – она повернулась к Конни, ища сочувствия, – вы только взгляните на нас!

– Да уж, – согласилась Конни. – Вы замужем?

– Чего еще не хватало! – отмахнулась Винишия. – Я сразу решила, что надо вначале пожить, а потом уже остепениться. Похоже, я как раз это и делаю. Живу. А вы?

– Нет, я замужем. Мой муж Лоуренс – капитан шотландских гвардейцев. Он сейчас где-то в Африке, пропал во время боевых действий.

– Сочувствую, – сердечно сказала Винишия. – Черт знает что, эта проклятая война. Но ваш муж выберется, я в этом уверена.

– Что еще остается? Верить! – отозвалась Конни, преувеличивая свой стоицизм.

– Скучаете по нему?

– Ужасно… Впрочем, пришлось научиться жить без него. Вокруг столько женщин, чьи мужья воюют.

– И никаких романов? – с ехидной улыбкой осведомилась Винишия.

– Как вам в голову только пришло, что вы! Я никогда… – Конни почувствовала, что краснеет, и резко сказала: – Нет.

– Ну конечно, нет. Вы и по виду – вылитая верная жена. – Сказано это было так, что рассудить, оскорбление это или комплимент, оказалось сложно. – Но что до меня, – продолжала Винишия, – я очень рада, что замуж не выскочила. Как же весело я жила эти четыре года! Да и в наступившие трудные времена мой девиз – «живи одним днем», потому что не дано знать, вдруг он последний. А с учетом того, что предстоит нам с вами, – она поднялась загасить окурок в цветочном горшке, – это как раз наш случай.

Ближе к вечеру женщин пригласили спуститься в просторную гостиную, где был сервирован чай с пирожными, и представили другим учащимся.

– Любопытно, кто тут жил перед тем, как дом реквизировали? – прошептала Винишия.

– Да, дом красивый, – кивнула Конни, оглядывая высокий потолок, массивный мраморный камин и двустворчатую, в георгианском стиле, застекленную дверь, ведущую на террасу.

– И вот он тоже красив.

Проследив за взглядом Винишии, Конни увидела молодого мужчину, который живо беседовал у камина с одним из инструкторов.

– Познакомимся? Пошли!

И они пошли, и Конни, стоя за плечом Винишии, также была представлена.

– Приятно познакомиться, девушки. Меня зовут Анри дю Барри, – ответил он на небезупречном французском.

С изумлением понаблюдав, как ее новая подруга пускает свой шарм в дело, Конни, чувствуя себя лишней, потихоньку ретировалась.

– Да, вот она, наша Мата Хари, – прошептал ей кто-то на ухо. – Меня зовут Джеймс Фробишер, он же Мартин Кост. А вы…

Конни, повернувшись на голос, увидела перед собой высокого, с редеющими волосами джентльмена в очках в роговой оправе.

– Констанс Карратерс… то есть Шапелль.

Они обменялись рукопожатием.

– Как у вас с французским? – по-товарищески спросил он.

– Это родной язык моей матери, так что я с ним выросла.

– К сожалению, я подобным похвастаться не могу, – вздохнул Джеймс. – Сделал некоторый прогресс после интенсивного курса, но так и не помню, в каких случаях говорить vous, а когда tu!

– Думаю, вас бы не послали, если бы не были уверены в том, как вы владеете языком.

– Да, но во Франции такая катавасия, что агенты нужны позарез. Там, говорят, вовсю аресты идут, – поморщился Джеймс. – Впрочем, не важно, мы тут на борту по разным причинам, – я, например, показал себя неплохим подрывником. А с динамитовой шашкой беседовать особенно не о чем. – Он ухмыльнулся. – Должен сказать, что не могу не восхищаться женщинами, которые идут на это по своей воле. Работенка опасная.

– Не сказала бы, что решение было моим, однако же рада, что могу быть полезна, – чинно ответила Конни.

В тот вечер, сидя за ужином в столовой, Конни ближе познакомилась с четырьмя агентами-мужчинами, которые проходили подготовку здесь же. Каждый из них шел себе своей дорогой по жизни, а теперь, благодаря тем или иным умениям, был избран для этой работы. Она поболтала с Фрэнсисом Мон-Клером и Хьюго Сороки (оба, как и она, были наполовину французы), Джеймсом и, разумеется, пилотом истребителя Генри, который был душой всей компании. Вина было вдоволь. Конни выпила пару бокалов, оглядела собравшихся, и ее охватило чувство нереальности ситуации: чем не обыкновенный ужин, который за таким же столом проходит по вечерам по всей Британии!

После десерта дежурный инструктор капитан Биван хлопнул в ладоши, призывая к молчанию:

– Леди и джентльмены, надеюсь, сегодня вечером вы в полной мере использовали возможность познакомиться друг с другом поближе. Впредь вам предстоит в течение нескольких недель работать в самом тесном сотрудничестве. Однако боюсь, веселье на этом заканчивается. Завтра план такой: завтрак в шесть утра, после чего вы пройдете тщательный медицинский осмотр. В последующие дни перед завтраком каждое утро – пробежка на пять миль.

Присутствующие отозвались на это стонами и вздохами.

– В значительной степени задача, которую вам здесь предстоит выполнить – это тренировка вашей физической выносливости. Чрезвычайно важно, чтобы каждый из вас отправился во Францию в лучшем состоянии здоровья. Уже одно это вполне может спасти вам жизнь.

– Думаю, сэр, что нациста с ружьем у меня за спиной окажется довольно, чтобы я припустил со всех ног и побежал очень быстро, – пошутил Джеймс.

Винишия хмыкнула, а капитан улыбнулся:

– Некоторые из вас уже имеют армейскую подготовку и привыкли к физическим нагрузкам. Другим же, особенно дамам, – капитан бросил взгляд в сторону Конни и Винишии, – придется труднее. Возможно, недели, проведенные здесь, окажутся самыми трудными в вашей жизни. Однако же если вы цените свою жизнь, то приложите все старания, чтобы освоить навыки и умения, которым мы рассчитываем вас обучить. Каждый день в шесть часов вечера на доске в холле я буду вывешивать расписание на следующий день. За время подготовки вы научитесь стрелять, взрывать динамит, прыгать с парашютом, выживать в экстремальных условиях и освоите азы азбуки Морзе. Полученные вами знания подготовят вас к тем опасностям, с которыми вы, возможно, столкнетесь. Нельзя недооценивать тот факт, что наши агенты подвергаются не меньшей опасности, чем те, кто с оружием в руках сражается за наши права и свободы в обстановке военных действий.

В комнате стало тихо. Все словно протрезвели. Все взгляды были прикованы к капитану.

– Но хочу добавить, что без мужчин и женщин вроде вас, кто отдает себе отчет в грозящей им смертельной опасности и все-таки готов взяться за дело, наша победа в этой войне – недостижима. Поэтому позвольте мне от лица британского и французского правительств принести вам сердечную благодарность. А теперь – для тех, кто желает, кофе и бренди в соседней гостиной. Тем же, кто не желает, – спокойной ночи.

От кофе и бренди отказались только Конни и Джеймс, оставшиеся вдвоем в холле, когда остальные исчезли за дверью гостиной.

– Устали? – спросил Джеймс.

– Да, устала, – ответила Конни, хотя правильнее было бы сказать – потрясена.

– Я тоже.

Они подошли к лестнице. Джеймс, поднявшись на первую ступеньку, вдруг повернулся к Конни:

– Скажите, вам страшно?

– Не знаю.

– А мне страшно, – признался Джеймс. – Но, разумеется, «делай что должно, и будь что будет». Спокойной ночи, Констанс, – и, вздохнув, он пошел верх по лестнице.

– Спокойной ночи.

Стоя внизу, Конни смотрела, как он исчезает из виду. Внезапно ее пробрала дрожь. Обхватив себя руками, она подошла к окну – огромному, и здесь их было несколько. В чистом ночном небе плыла полная луна. Страшно ли ей? Нет, она в самом деле не знала. Возможно, она очерствела, чувства притуплены войной, которая украла почти четыре года ее молодости. С тех самых пор, как Лоуренс уехал на фронт, а произошло это всего через несколько недель после свадьбы, Конни казалось, что жизнь ее замерла, зашла в тупик, причем как раз в тот момент, когда, по сути говоря, начиналось все самое главное.

Поначалу она невыносимо тосковала по мужу. Жила в его огромном, продуваемом сквозняками доме в компании немногословной свекрови и двух стареньких черных лабрадоров, и времени все обдумать было у нее предостаточно. На мысль отправиться в Лондон работать в военной разведке свекровь посмотрела косо. Конни, однако, схватилась за эту возможность, возникшую благодаря связям отца, который видел, что в Блэкмур-Холле она чахнет от одиночества. Многие ее сотрудницы по МИ-5 вовсю наслаждались лихорадочно оживленной атмосферой Лондона военной поры; офицеры, приезжавшие на побывку, то и дело приглашали их то поужинать, то потанцевать. Этому ничуть не мешало то, что некоторые из сотрудниц были уже обручены и даже замужем, и их избранники, подобно Лоуренсу, сражались на фронтах за границей.

Конни так не могла. Лоуренс был – с тех самых пор, как в шесть лет она познакомилась с ним на теннисной площадке, – ее единственным возлюбленным. Будучи достаточно толковой, чтобы, окончив Сорбонну, расти профессионально, и в душе предпочитая Францию унылому йоркширскому пейзажу, она тем не менее безропотно согласилась на жизнь, сулившую ей лишь статус супруги любимого Лоуренса и со временем хозяйки Блэкмур-Холла. И что же? Месяца не прошло после счастливейшего дня в ее жизни, когда под сводами поместной католической церкви она дала свой брачный обет, как мужчину, которого она четырнадцать лет любила, вырвали из ее объятий.

Конни вздохнула. Четыре года она жила, каждый день сгорая от страха, что принесут страшную телеграмму. И вот такая телеграмма пришла. Лоуренс пропал без вести. Работая в МИ-5, она слишком хорошо знала, что по истечении двух месяцев шанс увидеть его в живых уменьшается с каждым днем.

Оторвавшись от зрелища полной луны в окне, Конни побрела через холл к лестнице. Страшнее того, что она испытала, открывая ту телеграмму, в жизни у нее не случалось. И теперь, когда Лоуренс так и не объявился, ей было, в общем-то, все равно, умрет она или нет.

Она легла спать, для Винишии оставив включенным ночник, но та явилась почти уже на рассвете, разбудив ее смехом, когда обо что-то споткнулась.

– Ты спишь, Конни? – прошептала она, скрипнув кроватью.

– Да, – сонно отозвалась Конни.

– О боже, вот это была ночка! Генри – просто мечта, ты не находишь?

– Да, очень хорош.

Винишия зевнула.

– Похоже, эта учеба окажется приятнее, чем я смела надеяться. Спокойной ночи!

Вопреки оптимизму Винишии, последующие недели до предела физических сил вымотали каждого из агентов. Каждый день был плотно загружен разного рода испытаниями: если не осваивали подрыв динамита, сидя в траншее, то лазали по деревьям, учась маскироваться среди ветвей. Их натаскивали различать съедобные грибы-ягоды-орехи и бесконечно гоняли на стрельбы, не говоря о ежеутренней пятимильной пробежке, во время которой Винишия, вдобавок ко всему крутившая бурный роман с Генри и ложившаяся зачастую часа в четыре утра, стонала в самом хвосте.

Конни и сама не ожидала, что так хорошо справится с учебой. И без того спортивная благодаря жизни на свежем воздухе, она чувствовала, как с каждым днем у нее прибывает сил и умений. Стреляла она лучше всех в группе, а в подрывном деле стала экспертом, чего никак нельзя было сказать про Винишию, которая едва не угробила всю команду, детонировав гранату прямо в траншее.

– Ну, по крайней мере это доказывает, что я могу это сделать, – хмыкнула она, когда они вернулись в Уонборо-Мэнор.

– Ты в самом деле считаешь, что наша Винишия годится в дело? – как-то спросил Джеймс, когда они вечером сидели в гостиной за кофе и коньяком. – Вряд ли ее назовешь скрытной! – И рассмеялся, глядя, как на террасе Винишия обнимается с Генри.

– Думаю, она справится превосходно, – защитила Конни подругу. – Изворотлива, как уж, а это девяносто процентов успеха, как нам тут толкуют.

– Очень привлекательна, спору нет, и, пожалуй, сумеет выкрутиться из множества переделок. Уж во всяком случае, получше меня, – кисло прибавил Джеймс. – Сейчас затишье перед бурей, а, Кон? И, сказать по совести, я в ужасе от того, что нам предстоит, особенно прыжок с парашютом. Колени мои и без того никуда.

– Ничего, – Конни потрепала его по руке, – может быть, повезет, и «Лиззи» благополучно перенесет тебя через пролив и высадит на французскую землю. – «Лиззи» – так ласково называли легкий одномоторный самолет «Лизандер», верно служивший британским военно-воздушным силам.

– Да уж хорошо бы. Не то, зная мою удачу, непременно повисну на дереве, и меня тут же поймают.

Джеймс единственный из всех не скрывал того, что предстоящие испытания пугают его. Они с Конни в группе были самые тихие и вдумчивые, и между ними завязалась дружба.

– Разве не странно, куда может завести тебя жизнь? – продолжал Джеймс, сделав глоток коньяка. – Будь у меня выбор, я бы предпочел совсем другие возможности.

– Думаю, это касается сейчас большей части населения земного шара. Война! Если бы не война, жила бы я себе в Северном Йоркшире и рожала в год по ребенку.

– Есть новости? – спросил Джеймс, имея в виду Лоуренса.

– Никаких, – вздохнула она.

– Ты не отчаивайся, Конни. – На сей раз Джеймс потрепал ее по руке. – Там такая неразбериха! Есть все основания надеяться, что твой муж жив.

– Я стараюсь, – кивнула Конни, которой каждый прошедший день казался горстью земли на могиле Лоуренса, и сменила тему. – Послушай, вот ты чем займешься, если эта проклятая война когда-нибудь кончится?

– Трудно даже представить, – хмыкнул Джеймс. – Сейчас это кажется совершенно несбыточным! Так же, как ты, вернусь домой и начну вить гнездо. Женюсь, произведу на свет наследника… – Он пожал плечами. – Обычное дело.

– Что ж, – улыбнулась Конни, – зато ты сможешь обучить своих отпрысков французскому. Правда, ты так заметно вырос в профессиональном плане за последнее время!

– Ты очень добра, Кон, но должен сказать тебе, что слышал, как наш капитан обсуждал нас всех в разговоре с Бакмастером по телефону. Ну да, подслушал, – ухмыльнулся Джеймс. – Разве нас не учат, что уши даны для того, чтобы собирать информацию? В общем, капитан пел тебе дифирамбы, говорил, из всех нас ты просто звезда. Отличница! Сектор «Ф» на тебя рассчитывает, моя дорогая.

– Вот уж спасибо! Впрочем, в школе я всегда считалась зубрилой, – рассмеялась Конни. – Беда в том, что у меня не было случая проверить себя в жизни.

– Не горюй, Конни, кажется, теперь тебе представится шанс…

Месяц спустя подготовительный курс завершился. Каждого агента вызвали на разговор к капитану, и тот в своей суровой манере без обиняков указал выпускникам на их сильные и слабые стороны.

– Вы превосходно справились, Констанс, и мы весьма удовлетворены вашими успехами. Единственное замечание, высказанное вашими преподавателями, это некоторое замешательство при принятии решений. А на поле боя от быстроты реакции может зависеть судьба. Вы это понимаете?

– Да, сэр.

– У вас отличное природное чутье, вы это доказали. Прислушивайтесь к нему, оно не обманет. Для дальнейшей подготовки, наряду с теми, кто выдержал испытания здесь, мы посылаем вас в Шотландию. Удачи, мадам Шапелль, – он поднялся и с улыбкой протянул ей руку.

– Благодарю вас, сэр.

– И да хранит вас Бог, – прибавил он, когда дверь за ней уже закрывалась.

Так Конни, Джеймс, Винишия и, к восторгу последней, Генри отправились в необжитой район Шотландии, дабы еще основательней освоить тонкости партизанской войны. Упражнялись они вдали от населенных мест: взрывали мосты, на утлых лодках переправлялись через потоки, собирали и заряжали разного вида и производства оружие и в кромешной тьме палили по мчащимся грузовикам. Им подробно объяснили значение демаркационной линии Виши, пересекать которую по-прежнему оставалось опасно, поскольку она разделяла Францию на две зоны, оккупированный немцами север и вишистский юг. Базовые навыки выживания, привитые им в Уонборо-Мэнор, подверглись проверке, когда на несколько дней их оставили на шотландских пустошах на подножном корму. Кроме того, профессиональный наемный убийца специально приезжал преподать им способы быстрого и бесшумного уничтожения противника.

После двух недель подготовки Винишию неожиданно отозвали.

– Вот и отлично, – говорила та, второпях собирая чемодан. – Надо думать, меня пошлют в Тэйм-парк для переподготовки. Что-то там происходит, во Франции, какая-то паника, и срочно нужны радисты. Ох, Кон, – она обняла подругу, – будем надеяться, мы еще увидимся! И позаботься о моем Генри, ладно?

– А как же, – вздохнула Конни, захлопывая чемодан и стягивает его с кровати. – Хотя ты, я в этом не сомневаюсь, скоро отыщешь, кем его заменить…

– Возможно, и так. – Винишия подняла на нее глаза. – Возможно, и так…

Раздался стук в дверь.

– Мисс Берроуз, за вами пришла машина.

– Мне пора. Удачи тебе, Кон. – Винишия подхватила чемодан и пошла к двери. – Я рада, что мы с тобой встретились.

– И я. Ты, пожалуйста, не теряй надежды и верь, что вернешься назад.

– Постараюсь, – Винишия распахнула дверь, – но я знаю, Кон, что я там умру. – Оглянулась в дверном проеме, пожала плечами. – Всего доброго, дорогая моя! A bientôt![1]

Глава 9

– Итак, Констанс, ваша подготовка закончена, вы готовы к отправке во Францию. Как настроение?

Конни снова сидела напротив мисс Аткинс в лондонской штаб-квартире британской разведывательно-диверсионной службы.

– Полагаю, я готова к отправке, насколько это возможно, – ответила Констанс, ни на йоту не выражая того, что чувствовала на самом деле. После месяца, проведенного в Шотландии, ее переправили в Бьюли в Хэмпшире, где еще в одном реквизированном государством поместье отполировали ее диверсантские навыки. Научили, как различать форменные мундиры различных родов войск Германии и ненавистной народу французской полиции, органа правительства Виши, наставили, к чему приглядываться, вербуя себе в помощь французских граждан, и внушили ни в коем случае не доверять ничего бумаге. – И, думаю, мне будет легче, когда я окажусь на месте своей дислокации, – заключила она.

– Превосходно! Именно это я и ожидала от вас услышать, – отозвалась мисс Аткинс. – Ваш рейс намечен на следующее полнолуние. Думаю, вас порадует, что прибегать к парашюту вам не понадобится. Вас доставят прямо на французскую землю самолетом марки «Лизандер».

– О, спасибо, – в самом деле обрадовалась Конни. Хоть что-то!

– Итак, у вас есть пара дней отдохнуть и развеяться. Я заказала вам номер в Фоли-корт, это удобная гостиница, которой ведает Корпус медсестер первой помощи. Поживете там до полета. Хорошо бы вам написать письма родным, я буду отсылать их в течение тех недель, что вы будете в отсутствии.

– Что мне следует написать, мисс Аткинс?

– Обычно я советую девушкам писать коротко и бодрым тоном. Напишите, что все хорошо, что вы здоровы. В день отлета, во второй половине дня, я приеду за вами, но, разумеется, оповещу об этом заранее. Когда прибудем на аэродром, сообщу ваше кодовое имя и подпольное прозвище, – и кроме того, сообщу, в какую именно французскую сеть вы направляетесь. А теперь, Констанс, вас хочет напутствовать мистер Бакмастер.

И мисс Аткинс отвела Конни в кабинет начальника.

– Констанс, дорогая моя! – Бакмастер вскочил с места и, распахнув руки, обошел стол, чтобы обнять ее. – Ну как? Готовы? – глядя ей в глаза, спросил он.

– Насколько я могу судить, да, сэр.

– Вот и умница. Мне тут докладывали, что лучше вас учениц не было. Уверен, мы в Секторе «Ф» будем гордиться вами, – излучая оптимизм, говорил он.

– Честно сказать, сэр, я просто жду не дождусь, когда окажусь там.

– Конечно! Ждать и догонять – хуже нет! Знаете, волноваться не стоит, дорогая моя. Я беседовал тут вчера с одной… она вернулась со своего первого задания, так она говорит, самое трудное было – каждый день наматывать мили на велосипеде! Говорит, бедра стали как у слона! – Они посмеялись. – Есть какие-нибудь вопросы, Констанс?

– В общем, нет, сэр, за исключением того, что я беспокоюсь о Винишии. Есть ли новости от нее? Я знаю, несколько дней назад она улетела…

– Нет. – Бакмастер на мгновенье нахмурился. – Новостей пока нет. Но это дело обычное, так часто бывает… Радистам требуется время, чтобы наладить связь… А потом, в том регионе, куда она послана, в последнее время возникли некоторые проблемы. Как бы то ни было… – Он подошел к столу, открыл ящик, достал оттуда коробочку и протянул ей. – Это подарок вам, на удачу.

– Благодарю вас, сэр.

– Откройте! – попросил он. – Я дарю это на прощание всем нашим девушкам. Очень, очень полезная вещь, – если вдруг настанут трудные времена, вы всегда сможете это продать! – Конни достала из коробочки маленькую серебряную пудреницу. – Нравится?

– Прелесть! Спасибо, сэр!

– Не могу допустить, чтобы мои девушки пренебрегали своей внешностью, даже на поле боя! Ну что ж, Констанс, мне остается только поблагодарить вас за ваши успехи в учебе. Не сомневаюсь, в ближайшее время мы получим от вас известие. Благослови вас Бог и – удачи! Bonne chance!

– Благодарю вас, сэр. До свидания.

Конни повернулась и вышла из комнаты.

Вечером семнадцатого июня Конни и Вера Аткинс прибыли на автомобиле на Тангмерский аэродром в Суссексе. В глубине ангара сели за хлипкий столик, и Вера протянула Конни листок бумаги.

– Констанс, у вас есть двадцать минут, чтобы запомнить все, что здесь написано. Ваше кодовое имя будет «Лаванда», именно им надо пользоваться во всех случаях, когда вы будете сообщаться с нами или вступать в контакт с другими агентами на месте действия, как французами, так и англичанами. Вы приписаны к группе под названием «Натуралист», которая действует в Париже и его окрестностях. После приземления во Франции – это будет в Во-Бриолле – вас встретят специальные люди, которые предоставят вам транспортные средства и сообщат, как связаться с руководителем, радистом и прочими членами группы.

– Да, мисс Аткинс.

– Должна предупредить вас, Констанс, связь с группой «Натуралист» в последнее время вызывает у нас затруднения. Те, кто вас встретит во Франции, надеюсь, информируют вас точнее. Однако уверена, что вы, с вашим умом и здравым смыслом, справитесь со всеми проблемами. А теперь, – мисс Аткинс поставила на стол небольшой кожаный саквояж, – вот здесь все, что вам потребуется. Документы, в которых вы значитесь как Констанс Шапелль, учительница, проживающая в Париже. У вас много родственников на юге Франции, откуда вы родом. Именно это послужит вам оправданием, если понадобится куда-то съездить, а контрольно-пропускных пунктов, надо сказать, там хватает.

Следом мисс Аткинс достала крошечный пузырек с одной-единственной таблеткой.

– Это ваша таблетка «Ц». Ее надо положить в каблук.

Конни предупредили заранее, так что она сняла специально подготовленный башмачок и отодвинула подметку каблука с полостью, куда аккуратно лег пузырек.

– Будем надеяться, она вам никогда не понадобится.

– Да уж, – кивнула Конни, зная, что в невинной на вид таблетке содержится летальная доза цианида – на случай ареста и, соответственно, пыток.

– Ну что ж, – преувеличенно весело произнесла мисс Аткинс, – это, я думаю, все.

– Да.

– Тогда пойдемте, посадим вас на борт «Лиззи».

Они подошли к самолетику, выкрашенному для маскировки в черный цвет. У трапа мисс Аткинс замедлила шаг.

– Ох, чуть не забыла! – Она вынула из кармана жакета конверт. – Это для вас. – Она протянула конверт Конни, которая тут же его вскрыла. Достала листок, прочла – и глазам своим не поверила.

– Что, хорошая новость?

Рука Конни взлетела ко рту, глаза наполнились слезами.

– Мисс Аткинс, Лоуренс жив! Он жив!

– Да, моя дорогая. И три дня назад его морем доставили в Портсмут. У него тяжелое ранение в грудь и сломана нога, но врачи говорят, он настроен оптимистично и успешно выздоравливает.

– Вы хотите сказать, он здесь?! Лоуренс в Англии?! – недоверчиво переспросила Конни.

– Да, дорогая, он здесь, дома и в полной безопасности. Отличная новость, правда?

Конни взглянула на телеграмму, извещающую, что ее муж жив и будет доставлен домой. Там была указана дата отправления – двенадцатое мая. Почти месяц назад.

– Ну что ж, думаю, это придаст вам сил для того, чтобы с успехом вернуться. Пора на борт, дорогая, – энергично проговорила мисс Аткинс, выдергивая телеграмму у вцепившейся в нее Конни. Завертелись пропеллеры самолета. Мисс Аткинс протянула руку. Конни машинально пожала ее. – До свидания, Констанс. Удачи!

Как во сне Конни поднялась по ступенькам и вошла в тесный салон. Как во сне пристегнулась, пытаясь осмыслить то, что ей только что сообщили. Мало того, что Лоуренс жив! Он к тому же здесь, дома, в Англии! Может быть, всего в нескольких часах автомобилем от того места, где она сейчас… И они ей этого не сказали… Как они могли не сказать ей, что Лоуренс нашелся и возвращается домой? Конни закусила губу, чтобы не заплакать, – плакать нельзя, зальешь стекла тесных защитных очков, которые на нее надели, – и с тяжелым сердцем вздохнула. Слишком хорошо она понимала, почему это радостное известие от нее утаили. Знали, что если сказать, то она тут же все бросит и кинется к мужу, откажется от того опасного дела, на которое сейчас вылетала…

Но сейчас, когда в самолет забрались еще два человека в огромных очках и летных комбинезонах и за ними захлопнулась дверь, понятно, что пути назад нет. Да, сектор «Ф» манипулировал ее личными обстоятельствами. Только в самый последний момент ей сообщили то, что одно могло служить ей стимулом выполнить задание, остаться в живых и поскорее вернуться домой.

– Как мне это перенести? – пробормотала она себе под нос, в то время как самолет выкатился из ангара под лунный свет.

– Конни? Неужели это ты? – прокричал ей сосед, пытаясь перекрыть шум мотора. Этот голос она узнала.

– Джеймс! – обрадовалась она, утешившись тем, что он рядом.

Самолет взлетел в ночное небо. Разговаривать в таком шуме нечего было и думать. Конни охотно схватилась за протянутую ей руку, сжала ее, стиснула и стала смотреть в иллюминатор на черную под луной английскую землю.

– До свидания, мой милый, милый Лоуренс, – прошептала она. – Клянусь тебе, я буду дома, в твоих объятиях, – так скоро, как только смогу.

Глава 10

«Лизандер», направляемый снизу огоньками фонариков в невидимых руках, подскочив, легко коснулся земли. Пилот, повернувшись к пассажирам, победно показал им два больших пальца.

– Вроде все в порядке. Всего доброго, леди и джентльмены! И, конечно, удачи! – добавил он, глядя, как они спускаются по ступенькам на траву летного поля.

– Счастливого пути! Bienvenue, – пробормотал человек, который с мешком в руках взбежал по ступенькам, забросил мешок в салон, закрыл дверцу самолета и поспешил вниз к новоприбывшим.

«Лизандер» уже катился по полю, собираясь в обратный полет. Конни посмотрела на него с тоской, жалея, что у нее не хватит мужества побежать за ним, вскарабкаться назад и по зову сердца вернуться в Англию.

– Следуйте за мной, – сказал человек, который забросил мешок в самолет. – И побыстрей, я видел, грузовик бошей проехал несколько минут назад. Если они услышат шум самолета, то вернутся.

Три агента, ведомые проводником, поторопились пересечь поле, Джеймс позади всех. Прекрасная французская ночь была ясной и теплой. Конни с удовольствием вдыхала ночные ароматы. Франция благоухала, как всегда, целительным запахом сухой сосны, – в отличие от влажного воздуха английской деревни. Этот запах не спутать ни с чем другим.

Наконец проводник распахнул дверь деревянной хижины, спрятавшейся в густом лесу. На полу лежали матрасы и одеяла. А в углу стояла портативная газовая плитка, которую хозяин, чиркнув спичкой, тут же зажег.

– Мы останемся здесь до утра, пока не кончится комендантский час. Потом каждый из вас отправится по своему маршруту со станции в Во-Бриолле, до которой отсюда велосипедом двадцать минут. Прошу вас, устраивайтесь поудобней. Летные костюмы сложите вон там, в углу, они останутся здесь, – распоряжался проводник. – А я пока сварю вам кофе.

Конни, стащив с себя костюм, смотрела, как разоблачаются другие пассажиры. Второй мужчина был ей незнаком. Они сели каждый на свой матрас, и проводник раздал им кофе в эмалированных кружках.

– Молока нет, к сожалению. Я знаю, вы, англичане, предпочитаете с молоком, – сказал он. Конни с удовольствием отпила густую темную жидкость, крепкий кофе был ей привычен.

– Меня зовут Стефан, – объявил проводник, – а вы, мадам, надо думать, Лаванда, раз других женщин тут нет.

– Я – Трепасс, – представился Джеймс.

– Прагматист, – сказал незнакомец.

– Приветствую вас, господа, от лица Франции, – сказал проводник. – Подготовленные британские агенты тут на вес золота. В последние дни по стране прокатились аресты. Особенно в Париже. Причина нам неизвестна, но, судя по всему, затесался предатель, иначе с чего бы гестапо так успешно мело! Я, со своей стороны, могу посоветовать только одно: никому не доверяйте. А сейчас ложитесь. Пока есть возможность, надо поспать. Я посторожу и в случае опасности разбужу. Спокойной ночи.

Стефан вышел в ночь, закурил сигарету и закрыл за собой дверь. Три агента улеглись на матрасы.

– Спокойной ночи, друзья, – сказал Джеймс. – Отдыхайте.

– Сомневаюсь, что удастся заснуть, – пробормотал Прагматист, хотя вскоре Конни услышала с его стороны ровное посапывание.

– Конни? – прошептал Джеймс.

– Да?

– Это уже по-настоящему, да?

– Угу, – согласилась Конни, у которой от всех переживаний да еще кофе на пустой желудок разыгралась изжога. Но все-таки потом она, видимо, задремала, потому что, когда Джеймс потряс ее за плечо, в окошко хижины уже сочился дневной свет.

– Просыпайся! Нас ждут.

Спала она одетой, так что оставалось лишь натянуть чулки да обуть туфли. Неподалеку от хижины прохаживались Стефан и незнакомая женщина.

– Доброе утро, Лаванда, – поприветствовал ее Стефан, но с женщиной знакомить не стал. – Ну как, готовы?

– Да, но… – Конни огляделась. – А где бы я могла?.. – И она почувствовала, что краснеет.

– Удобств не имеется, так что найдите себе местечко в лесу! – Стефан, пожав плечами, повернулся что-то сказать Джеймсу.

Конни поторопилась поглубже в чащу, а когда вернулась, ее спутники с незнакомой женщиной во главе уже оседлывали велосипеды.

– Удачи тебе, – прошептала Конни Джеймсу. – Скоро увидимся!

– Да-да, – напряженно кивнул ей Джеймс. – Я из кожи вон вылезу, подорву к черту побольше бошей, чтобы мы скорее вернулись домой!

– Отличный настрой, – похвалила его Конни.

Джеймс, подскакивая на кочках, последним порулил в глубь леса.

– Переждем немного, пусть отъедут хоть на несколько километров, – сказал Стефан. – Ни к чему, чтобы из леса выкатилась большая компания. Вдруг кто-то увидит. Хотите кофе?

– Да, спасибо.

Усевшись на порожек хижины, Конни смотрела, как солнце, поднявшееся уже выше деревьев, яркими пятнами ложится на землю.

– Что ж, Лаванда, давайте я расскажу, что вам предстоит дальше. – Стефан, протянув ей кружку, сел рядом и закурил. – Вам уже, наверное, сказали, что вы поступаете в распоряжение группы «Натуралист» – это самая крупная из наших организаций, она действует в Париже и пригородах.

– Да, – кивнула Конни.

– На беду, буквально на днях прошел слух, что многие из этой группы попали в гестапо, включая Проспера, ее руководителя.

– Да, меня предупредили, сказали, что вы проинструктируете меня, что делать, – ответила Конни, прихлебывая из кружки.

– Нет известий и от радиста Проспера, из чего следует, что он также может быть арестован. – Стефан бросил окурок и раздавил его башмаком. – Три дня назад мне сообщили, что ждут вашего прибытия и будут встречать на вокзале Монпарнас, но теперь нельзя быть уверенным, кто именно встретит. – Стефан прикуривал следующую сигарету. – Время такое, что мне опасно сопровождать вас. Пока положение дел не прояснится, нам велено сидеть тихо, так что ехать вам придется одной.

Примечания