Аманда Проуз

Что я натворила?

Аманда Проуз занималась творчеством всю жизнь, но писала преимущественно в стол, и лишь удачное стечение обстоятельств побудило ее опубликовать свой дебютный роман «День красных маков».

Книга была переведена на множество языков и принесла автору мировую известность. С тех пор произведения Аманды Проуз не раз удостаивались премий и хвалебных отзывов критиков.

***

«Пронзительно и свежо. Несмотря на напряженную завязку роман очень светлый, с толикой романтики. Стоит ли говорить, что Аманда Проуз, как и всегда, отлично справилась со своей задачей? Ее книги не дадут заскучать».

Bella Magazine

***

Посвящается ТК

Я подберу все те осколки, которые ты оставил, спрятал в ящиках, забросил под ковер и за подушки, и снова стану собой. И все мечты, что были в моей голове, прежде чем ты сломал меня, – осуществятся.

Глава 1

Десять лет назад

Кэтрин Брукер наблюдала, как жизнь покидает тело ее супруга. Она могла бы поклясться, что видела черную змею его души, которая выскользнула из его груди и просочилась куда-то сквозь пол. Женщина откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула. Она ожидала эйфории или, по крайней мере, облегчения. И уж никак не рассчитывала на то странное онемение, которое ее внезапно охватило. Вспомнив, что в соседней комнате спят дети, Кэтрин закрыла глаза и пожелала им хорошенько выспаться, понимая – ближайшее время будет для них весьма неспокойным. Да, как обычно, она подумала прежде всего о своих детях – сыне и дочери.

Комната, в которой Кэтрин находилась, казалась странным образом пустой, даже несмотря на залитую кровью кровать, на которой лежал труп. Атмосфера представлялась женщине вполне себе умиротворенной, а температура в комнате – идеальной.

Кэтрин ощутила хоть и не сильное, но разочарование. Она-то ждала совершенно других эмоций.

Переодевшись в джинсы и свитер, женщина безучастно застыла у кровати, где лежало окровавленное тело ее мужа. Хорошенько подумав и взвесив все варианты, она впервые в своей жизни набрала номер службы спасения.

Те действия, которые она проигрывала до этого дня в голове бесчисленное множество раз, казались ей теперь какими-то нереальными. Хотя в сознании Кэтрин звонки в службу спасения были логичными в случае происшествий не столь значительных – скажем, если ребенок сломал ногу или у соседей горит дом.

– Служба спасения! С кем вас соединить? – спросил голос на том конце провода.

Кэтрин заколебалась:

– Да. Здравствуйте… Даже и не знаю с кем…

– Не знаете? – удивилась ее собеседница.

– Думаю, тут нужна «Скорая помощь». Или полиция. Или и то и другое. Простите. Я же говорю, что и сама толком не знаю!

– Расскажите, что у вас случилось? – попросил голос в трубке.

– О да, конечно. Видите ли, я только что убила своего мужа, – выпалила Кэтрин.

Женщина на другом конце провода поперхнулась:

– Прошу прощения, вы… Что? Связь ужасная, плохо слышно, мэм.

– Понимаю. Все понимаю. Простите, я сейчас поясню, в чем дело. В этой комнате всегда плохо берет, даже если звонишь соседям. Я вам набрала из спальни, и тут, как я уже сказала, очень плохо ловит связь. Мой сын уверен, что это деревья блокируют сигнал: мы уже спилили несколько, но это не помогло. Да и компьютеры из соседнего офисного здания, скорее всего, перекрывают соединение. Мы собираемся с этим разобраться, но пока руки не дошли. Да. Так вот. Я только что убила своего мужа.

* * *

Лампочка над головой Кэтрин мигнула – похоже, пора было ее менять. Скоро она начнет действовать женщине на нервы.

– Так это вы? – спросили ее.

Роланд Гиринг сложил ладони пирамидкой, перенеся вес на локти и уперев в стол свои мускулистые руки. Его голос опустился на октаву: ответ на этот вопрос был ему необходим, но в то же время Роланд боялся его услышать.

– Я? – переспросила Кэтрин.

– Да, Кэтрин, вы?

Следователь смотрел женщине прямо в глаза, пытаясь внушить ей доверие, желание честно ответить ему. Гиринг сразу мог различить, когда ему лгут – в этом он полагался на свои инстинкты. Столько лет проработав с подозреваемыми, он хорошо знал – иногда, чтобы понять, врет человек или нет, достаточно внимательно рассмотреть его зрачки.

– Обычно на этом этапе я таких вопросов не задаю, но я ведь ваш друг – и друг Марка – и просто не могу не задать этот вопрос.

– Да, конечно, я все понимаю.

Кэтрин улыбнулась какой-то скользящей улыбкой, теребя большим и указательным пальцами пряди за ушами.

Гиринга ее спокойствие приводило в замешательство: Кэтрин вела себя совсем не так, как другие женщины в подобных ситуациях. Обычно они визжат, плачут и крайне агрессивны. Одним словом, ведут себя так, как будто с ними обошлись крайне несправедливо. Внешний вид Кэтрин же говорил Роланду, что она абсолютно спокойна.

Кэтрин вспомнила застывший, стеклянный взгляд мужа. То, как его пальцы сжимались и разжимались, пока легкие его медленно прекращали свою работу. Она наморщила нос – женщина до сих пор чувствовала стальной аромат крови Марка, брызгающей из артерий. Этот запах был ей одновременно отвратителен и приятен. Кэтрин словно чувствовала вкус крови.

Страданий мужа она никоим образом не облегчила, не сказала никаких слов утешения. А, наоборот, смотрела на него, тихо улыбаясь, словно ждала, что Марк справится, что он по-прежнему останется тем сильным и мощным мужчиной, который может срубить дерево или покрасить стену.

В какой-то момент она даже начала насвистывать что-то себе под нос, словно не хотела замечать собственную нерешительность, отчаянно желая поскорее закончить эту горькую главу. Вдруг Кэтрин произнесла совершенно беззаботно:

– Не торопись, милый. У нас есть еще несколько часов. Я сегодня совершенно свободна, и впереди у меня вся жизнь. А ты уж будь любезен сдержать свое слово.

В легкомысленном прагматизме Кэтрин читалось нескрываемое облегчение.

– Недолго мне осталось… – Голос Марка превратился в прерывистый шепот. Еле собрав остатки дыхания, муж Кэтрин просипел: – Слишком медленно, больно. Ты за это заплатишь.

Еще до того, как он договорил, Кэтрин мысленно стерла эту фразу из памяти. Нечего запоминать эти слова – она уж точно никому об этом не расскажет.

– О, Марк, я уже заплатила сполна.

Наклонившись над мужем, застыв в нескольких дюймах от его лица, женщина вдохнула затхлый воздух, вырвавшийся из его рта, разделив с ним тот крошечный миг, в котором супруг ее был еще жив. Кэтрин поразилась проявленной им общечеловеческой способности цепляться за настоящий момент. Это было удивительно. Даже восхитительно. Но абсолютно тщетно.

– Да, это я его убила. Я, Роланд. И только я. Сама.

В признании Кэтрин Гирингу послышалась толика гордости, словно она восхищалась собственным достижением. Это ее странное самодовольство сбивало следователя с толку больше всего. Роланд покачал головой. Слишком непонятно это все. Хотя он уже добился признания, его все равно терзали сомнения.

Перед Гирингом сидела женщина средних лет, симпатичная и опрятная. Та самая, которая еще совсем недавно подавала ему канапе на фарфоровых тарелках, готовила кофе, угощала домашним пирогом. Картинка в голове следователя не складывалась. Кэтрин была женой Марка Брукера, человека, к которому Гиринг относился с симпатией и крайним уважением. Роланд медленно выдохнул и провел ногтем по щетине на подбородке – она отчаянно чесалась. Комната допросов, с ее наэлектризованной атмосферой и горячим сухим воздухом, его чувствительной коже была противопоказана. Ему хотелось скорее отправиться домой и принять душ. Или просто перемотать сегодняшний день – теперь-то он бы уж точно не стал отвечать на тот злосчастный звонок в три часа ночи, перебудивший всю семью. И перечеркнувший все представления Роланда о жизни тех людей, которых, ему казалось, он хорошо знал.

Кэтрин чувствовала раздражение Роланда, она знала – Гиринг из тех людей, которые ненавидят, когда их тревожат среди ночи. Она представила себе, как накануне вечером Роланд, придя из спортзала, где он в течение часа поддерживал в форме свой идеальный пресс, наслаждается порцией морского окуня с овощами на пару и бокалом охлажденного белого вина. Вот уж точно – ни Роланд, ни Кэтрин и подумать не могли, что столь приятный вечер окончится здесь, в полицейском участке Финчбери, в попытках разобраться, что за кошмар случился пару часов назад в доме Марка и Кэтрин.

– Вы уверены, что хотите поговорить именно со мной? – спросил Роланд.

Его пиджак распахнулся, приоткрыв ярко-розовую подкладку – костюм Гиринга явно был пошит на заказ. Кэтрин представила себе реакцию его сослуживцев на такой наряд. Роланд всегда стремится подать себя как можно лучше и тратит на свой внешний вид уйму времени, и на самом деле ему глубоко наплевать на их мнение. Такой, как Гиринг, никогда бы не позволил себе появиться в участке в тех дешевых шмотках, которые носят его коллеги. Кэтрин однажды подслушала разговор между своим мужем и Роландом: последний сокрушался, что его повысили до главного инспектора и теперь ему больше не надеть любимой формы полицейского. А ему так нравилось натирать до блеска ботинки, полировать пуговицы и чистить мундир. Кэтрин заметила, как Роланд провел ладонью по кубикам на прессе, явно наслаждаясь ощущением собственной плоти через ткань хорошо отглаженной белоснежной рубашки.

– Уверена, – ответила она.

– Вам точно не кажется, что лучше было бы, если бы вас допросил незнакомый человек? – переспросил Гиринг.

Кэтрин в его вопросе послышался проблеск надежды – вот сейчас она ответит утвердительно, и тогда следователю больше не придется этим заниматься. И она поспешила расстроить его:

– Я совершенно уверена, что нет. Спасибо, что спрашиваете, Роланд, но я действительно хотела бы поговорить об этом именно с вами, и за то, что ради этого дела вы лишили себя пары часов сна, я весьма вам признательна.

Казалось, женщина не понимает в сложившейся ситуации совершенно ничего. Не отдает себе отчета. Как будто на самом деле детектива пригласила она. Роланд хотел было сказать, что вообще-то его поднял с постели диспетчер – сообщив о первом за двадцать лет службы Гиринга преднамеренном убийстве. Но не стал. Голос Кэтрин был совершенно ровным, она не подбирала слова и не нервничала. Сидела, скрестив руки на коленях. Она скорее была похожа на женщину, которая дожидается своей очереди на прием к доктору, но уж никак не на убийцу на допросе.

Роланд проработал полицейским двадцать лет. Он видел многое – отвратительное, несправедливое и странное. Но то, что произошло с Кэтрин… Не имело никакого смысла. Это потрясало его до глубины души. Роланд не знал, как реагировать.

– Учитывая текущую ситуацию, вы как-то уж слишком спокойны, – сказал Гиринг, думая о том, что, наверное, Кэтрин все еще находится в шоке.

– Знаете, забавно, что вы это сказали, потому что мне правда на удивление спокойно. Очень.

– Это меня и тревожит.

– О, Роланд, не нужно беспокоиться, не стоит. Для меня это приятная перемена – вот такое ощущение безмятежности. Я уже почти забыла, каково это! На самом деле не думаю, что когда-нибудь вообще себя чувствовала так. Пожалуй, только когда была ребенком. Это было прекрасное время – мне совершенно не о чем было переживать, я была очень любима. В те времена у меня была прекрасная жизнь. Знаете, я не всегда была такой. Вы спросите какой? О, ну, как вам ответить… боязливой, нервной, замкнутой. Наоборот, я была решительной. Не безумной, не сумасбродной, но глубоко в душе я знала, что смогу достать звезду с неба, сделать что-то особенное. Я думала, что смогу многого достичь. Родители всегда говорили: «Кэтрин – ты сможешь добиться всего, на что способно твое воображение». И я в это верила. Родителей уже нет в живых, но я не очень-то опечалена по этому поводу. Почему?

Кэтрин глубоко вздохнула.

– Сказать по правде, Роланд, мне всегда представлялось, что наши ушедшие близкие присматривают за нами оттуда, сверху, даже защищают нас. Но если это действительно так, то мне стыдно перед родителями за все, что они видели, стыдно за то, кем я стала. Хотя, с другой стороны, если они со своих облаков все же могли меня защитить, то почему не сделали это? Ведь я бессчетное количество раз просила о помощи, молила, но все безрезультатно. Наверное, именно поэтому их судьба меня не слишком волнует. Все это чересчур сложно и запутанно, а мне меньше всего сейчас это нужно.

– Если своего мужа убили именно вы, Кэтрин, тогда возникает вопрос: зачем?

Улыбнувшись еле заметно, как улыбается тот, кто не знает, с чего начать, но все же понимая, что говорить придется, Кэтрин медленно озвучила свой ответ:

– Все очень просто. Теперь я могу рассказать свою историю, ведь мне нечего опасаться.

– Свою историю?

Гиринг был сбит с толку.

– Да, Роланд. Мне нужно было рассказывать ее своим детям, семье, друзьям, знакомым – без страха.

– Страха… перед чем?

Детектив уже услышал несколько ответов, но все еще не мог понять, к чему ведет женщина.

С губ Кэтрин сорвался еле слышный смешок. А в уголках глаз невольно появились слезы.

– О, Роланд, не знаю даже, с чего начать! Это страх перед болью, перед смертью. Я боялась, что меня просто не станет, что я исчезну под собственной оболочкой. Понимаете, я не знаю, куда все это могло меня привести. Не понимаю, где та, кем я была раньше. Я будто исчезла. Я больше не часть общества, хотя все еще живу среди людей. Жизнь моя стала вдруг такой незначительной. Никому нет дела – есть я или нет. Я – невидимка. Мой голос беззвучен. Но сегодня произошло то, что изменило меня, Роланд. Не могу сказать точно, что именно случилось, но я вдруг осознала – момент настал. Пришло мое время.

Роланд задумался на какое-то мгновение, а потом сказал:

– Хорошо подумайте над тем, что вы сейчас скажете, Кэтрин. Тщательно все взвесьте, потому что с этого момента ваши слова и действия повлияют на вашу дальнейшую судьбу. Все, что далее вы произнесете, будет внесено в протокол и прикреплено к делу.

Кэтрин снова засмеялась.

– Боже мой, мою дальнейшую судьбу? Знаете, что забавно, Роланд? Мне больше не нужно ни о чем думать. Я уже давно все решила. Поверьте, для этого у меня был не один год.

Роланд взвесил варианты, пытаясь выбрать подходящую тактику ведения допроса. Внезапно ему в голову пришла отличная идея, как ему показалось. Роланд подумал, что нашел выход из сложившейся ситуации.

– Думаю, вам стоит обратиться к врачу, Кэтрин. Для вашего же блага.

– К психиатру?! Это прекрасная мысль. Должна предупредить вас, что после тщательной оценки этот доктор напишет подробный доклад, в котором будет сказано, что я на сто процентов вменяема, разумна и полностью контролирую все свои действия. Дело в том, что я точно знала и понимала, что делаю. Впрочем, не мне решать. Пусть все мои слова подтвердит счастливый обладатель сертификата с позолоченной рамкой, висящего в его офисе над рабочим креслом. Может быть, это облегчит вам жизнь.

– Речь не об этом! Кэтрин, я лишь предположил, что у вас нервный срыв и ваши действия стали результатом этого.

И тут Кэтрин громко рассмеялась.

– Вы хотите сказать, что я сошла с ума? Забавно. Только дело в том, Роланд, что я нахожусь в совершенно ясном уме и трезвой памяти. Все, что я вам сказала, – чистая правда. Может, вы все-таки хотите услышать мою историю?

Больше всего Гиринг хотел, чтобы Кэтрин пролила свет на происшедшее – выдала бы какую-нибудь незначительную деталь, хоть что-то. Поэтому он тут же выпалил:

– Да, да, конечно.

– За последние двадцать лет у меня бывали моменты, когда я действительно могла выжить из ума, без каких-либо особых усилий. Когда наступали мрачные и грустные времена, я часто задавалась вопросом, а не закрыться ли мне от всего и всех на свете. Но какой бы соблазнительной ни представлялась мне эта мысль, меня всегда останавливали два человека. Доминик и Лидия. Только ради своих детей я каждый раз заставляла себя жить дальше. Мне приходилось туго. Изо дня в день я смотрела на свое удрученное лицо в зеркале и удивлялась, как долго еще смогу притворяться. Оказалось, куда дольше, чем я могла себе представить!

Из уст Кэтрин вырвался краткий, наигранный смешок.

Роланд уставился на нее, почти окончательно решив, что она действительно сошла с ума.

– Должен сказать, Кэтрин, как друг, а не как следователь, ваше состояние беспокоит меня очень сильно.

Гиринга перебил смех женщины. Она вздохнула, слегка качнувшись. Вытащила из кармана своего кардигана бумажный платок, тщательно промокнула глаза и высморкалась.

– Мне очень жаль, Роланд. Не нужно было смеяться, я знаю. Я чересчур эмоциональна. Последние два дня дались мне нелегко.

Оба помолчали – слишком уж неподходящим казалось это определение «нелегко».

– Я смеюсь, потому что ждала помощи и поддержки от кого-нибудь все последние почти двадцать лет. Но теперь, впервые после того дня, когда я вышла замуж, я больше не нуждаюсь ни в чьей заботе, потому что теперь наконец в безопасности.

Кэтрин положила ладони на стол, как бы пытаясь стать сильнее, прикоснувшись к этой твердой поверхности, чтобы подчеркнуть, что теперь она в состоянии справиться со всем сама.

Роланд встал и принялся расхаживать по помещению, сомкнув руки за спиной. Его терпение было на исходе, и уровень его разочарования возрастал прямо пропорционально пониманию того, что в допросе не предвидится никакого прогресса. У Гиринга появилось стойкое ощущение, что весь этот разговор может продлиться еще не один час, а тратить столько времени впустую он был совершенно не намерен.

– Итак, Кэтрин, давайте уже наконец поговорим начистоту. Я оказался в очень трудном положении. Я имею в виду не профессионально, а психологически. Мне совершенно непонятно, что с вами такое происходит. Я знаю вас с Марком уже… сколько? Кажется, почти десять лет?

Кэтрин мысленно прокрутила перед глазами картину: дочь Гиринга, юная Софи, – тогда ей было лет восемь – впервые появилась на занятиях в академии Маунтбрайерз. Она была такой милой, с ее маленьким кожаным рюкзачком, испуганным выражением ее покрытого веснушками личика и качающимися косами. Теперь эта Софи была уверенной шестнадцатилетней особой, на которую засматривались все мальчишки, в том числе и сын Кэтрин. Женщина кивнула. Почти десять лет.

– И за все это время вы с Марком всегда считались образцовой семьей, преданными друг другу супругами. Марк прекрасно отзывался о вас. Вы понимаете, почему это все кажется мне несколько странным?

Роланд на мгновение уставился в потолок, пытаясь унять нервную дрожь, а потом попробовал зайти с другой стороны.

– Поймите, Кэтрин, я изо всех сил стараюсь быть вежливым с вами… поэтому пора нам уже прекратить ходить вокруг да около и перейти к сути. Марк… был… человеком, к которому все относились с почтением и теплотой. К тому же директором академии! Обладателем государственных наград, его уважали все коллеги. А теперь вы ждете, что я и все остальные поверим, что в течение последних восемнадцати лет за высокими стенами вашего особняка вы переживали форменный кошмар? Все, что мы, окружающие, видели – счастливых мужа и жену, которые казались в высшей степени преданными друг другу. Теперь, я надеюсь, вы осознаете, почему у некоторых могут возникнуть трудности с пониманием вашего поступка?

Кэтрин улыбнулась нерешительно и ответила, тщательно подбирая слова:

– Я прекрасно понимаю, что многие люди видят лишь то, что хотят, Роланд. Это мне известно. Но важно и другое. Некоторые из нас – великие обманщики. Именно таким был Марк, и я тоже в какой-то мере. Он был чудовищем, притворявшимся невинной овечкой, а я была его жертвой, которая пыталась делать вид, что все не так. Вот тут я виновна по всем пунктам, признаю.

– Кэтрин, я попросил бы вас не использовать эту фразу, – бросил Гиринг несколько зло. Кэтрин не могла точно сказать, всерьез ли он злится или нет.

– Хорошо, Роланд. Так вот, что я хочу сказать – для меня не имеет значения, что подумают другие. Правду в данном случае знаю только я, но однажды, надеюсь, ее узнают и мои дети, и это единственное, что имеет для меня какое-либо значение. Да, я виновна и знаю, что избежать расплаты не смогу. Вот только, скажу я вам, нет такого наказания, которое было бы хуже той жизни, которую я вела в качестве супруги Марка. Теперь я ничего не боюсь.

Роланд присел на стул с противоположной стороны прямоугольного стола. Он вытянул ноги, скрестил их, и, сцепив руки за головой, глубоко вздохнул. Перед его глазами пронеслось множество тех вечеров, когда он сидел за столом на уютной кухне Марка и Кэтрин, которая сновала туда-сюда в домашнем платье и фартуке в цветочек, наливая чай из начищенного до блеска чайника. По воскресеньям, после службы в церкви, Марк часто собирал гостей, и в доме Брукеров царила непринужденная атмосфера – мужчины шутили, обсуждали соревнования по крикету, а за тонким звоном фарфора еле слышно мурлыкало радио «Классик».

И все, что только что сказала Кэтрин, не имело совершенно никакого смысла. Тем не менее Роланд был готов ее выслушать. Он должен был слушать, потому что ему нужно было понять главное. Гиринг провел рукой по лицу и закончил, сгребая скальп и похлопывая себя по боку.

– Я работаю не первый год, Кэтрин, и всякого повидал. Иногда у каждого из нас бывают неудачные моменты; стечение обстоятельств, случайность… – начал он.

– Мне кажется, я знаю, куда вы клоните, – перебила Кэтрин. – Поэтому сразу нет. То, что случилось у нас дома этой ночью, не было случайностью. Нет, конечно, у меня не было какого-нибудь там зловещего плана, но я убила Марка не случайно. Я сделала это умышленно, и когда держала нож в руке, мною действительно руководило желание его убить. Сказать по правде, наверное, я мечтала об этом уже очень и очень давно, где-то в глубине души. То есть, хотя это и было «стечение обстоятельств», как вы говорите, несчастным случаем я бы это не назвала.

Роланд покачал головой – признание Кэтрин только ухудшало положение.

– Вот что. Я скажу, что именно могло бы помочь… Может быть, вы приведете примеры? – спросил он.

– Примеры? – не поняла Кэтрин.

– Да, что-нибудь, что поможет мне понять, через что вы прошли. Опишите типичную ситуацию.

– Типичную?

– Да. Нарисуйте мне картинку, которая поможет понять, что с вами происходило; опишите точно, как именно это было. Объясните, что такого ужасного делал с вами муж. Что это были за пытки? Ведь вы говорили про пытки и ужасы, но мне нужно понять, что это было на самом деле. Расскажите, что за действия вашего мужа так сильно вас пугали. Скажите, что он такого сделал, чтобы заслужить смерть.

Роланд встал и переместился совсем близко к Кэтрин и находился теперь в полной боевой готовности. Женщина переспросила:

– Вам нужна картинка?

– Да.

– Дайте-ка подумать. Картинка, типичная ситуация… – Кэтрин запнулась. – Даже не знаю, с чего начать и насколько подробный рассказ от меня требуется.

– Расскажите мне хоть что-нибудь, Кэтрин, кроме фразы «мой муж был монстром», потому что это описание слишком общее и драматичное – от него мало толку. Дайте мне что-нибудь осязаемое, что-то, что поможет понять вашу ситуацию мне и людям.

– Верно. Правда, сначала я хотела бы предупредить вас кое о чем: я ни в коем случае не собираюсь приукрашивать факты. Я говорила и продолжу говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, – так это, кажется, звучит? – спросила Кэтрин.

Роланд кивнул:

– Да, примерно так. Я весь внимание.

Кэтрин сделала резкий вдох и большим пальцем левой руки покрутила на безымянном пальце правой обручальное кольцо. Женщине до этого и в голову не приходило его снять, но теперь она твердо решила сделать это, как только останется наедине. Она приподняла кольцо немного вверх и задумчиво посмотрела на оставшийся от него на коже след, задумавшись, сколько времени потребуется, чтобы это крошечное пятнышко исчезло. Ведь когда оно пропадет, это будет первым большим шагом на пути освобождения.

– Так вот. Марк был человеком крайне нервным и навязчивым. Не разрешал мне носить джинсы или брюки, только юбки. Распланировал мой распорядок дня до минуты, и я почти ни за что не отвечала. Нет, конечно, я могла решать, как лучше доехать до супермаркета или что за овощи приготовить на ужин, но на этом вся моя свобода выбора заканчивалась. Как и где хранить продукты, когда подать ужин – все это было распланировано заранее. К тому же каждый день мне приходилось выполнять целый ряд домашних дел, часто совершенно бесполезных, рассчитанных на то, чтобы изнурить меня и сломить…

Роланд потер ладонями веки. Представил себе, как бы эти слова прозвучали в суде: «Я убила своего мужа, потому что он был слишком нервным и заставлял меня носить юбки вместо брюк. И заниматься домашними делами…» Господи, да если бы после таких слов ее оправдали, то большинство заключенных женщин точно пришлось бы выпустить на свободу. Роланд надеялся, что доводы Кэтрин будут несколько более существенными.

– В конце каждого дня мы поднимались в спальню. И пока в соседней комнате мирно спали наши дети, я вставала на колени у подножия нашей кровати, а Марк ставил мне баллы – в зависимости от того, насколько плохо или хорошо я справилась с домашними обязанностями за день. Если я чем-то рассердила его или что-то ему не понравилось, за это добавлялись дополнительные баллы.

Роланд оживился.

– В зависимости от того, сколько баллов я набрала по шкале от одного до десяти – где десять означало «максимально плохо», – Марк определял, что будет дальше, – сказала Кэтрин.

В уголках глаз женщины появились слезы. Ком в горле не давал ей дышать: Кэтрин было и больно, и стыдно рассказывать об этом и переживать заново в душе этот кошмар.

– Баллы? – спросил Роланд и покачал головой. Кэтрин не могла понять – от жалости или от недоверия.

– Да. А дальше он делал мне очень больно.

Она прошептала эту фразу так тихо, что Роланду пришлось сильно напрячься, чтобы услышать.

– И как долго это продолжалось, Кэтрин? – спросил он. Кэтрин закашлялась, но тут же собралась и продолжила достаточно связно, как будто смогла саму себя одурачить, сказав себе, что все под контролем:

– Ну, если поразмыслить, получается, что с того момента, как мы познакомились. Сначала это были всякие пустяки: Марку не нравились мои одежда, прически, круг людей, с которыми я общалась. Он поставил крест на моей карьере преподавателя английского, о чем я очень жалею. Муж сломал и выбросил все, что у меня было до нашего знакомства, отслеживал, с кем я разговариваю по телефону и тому подобное. Постепенно отлучил меня от моей собственной семьи. Все действия моего мужа были направлены на то, чтобы выбить меня из равновесия и максимально подчинить себе, убрав с дороги всех, кто мог бы прийти мне на помощь, и разрушив мою самооценку, так что, когда он перешел к настоящему насилию, я уже была в позиции жертвы и осталась совершенно одна. Я не могла самостоятельно принять какое-либо решение, настолько Марк меня запутал. Я была просто лишена права голоса. По крайней мере, так я себя ощущала.

– А то, что вы называете «настоящим насилием», и как долго продолжалось это?

– Дайте-ка подумать… Пожалуй, с тех пор как я была беременна Домиником.

– Которому сейчас шестнадцать? – уточнил Гиринг.

– Да, все верно. Хотя это кажется невероятным! Шестнадцать лет… как все быстро летит, правда же? Наверное, у вас с Софи то же самое. Иногда мне кажется: вот только вчера я гонялась по всему дому за моим пухлым малышом, а потом отвернулась на секунду – и вдруг он уже не ребенок, а самостоятельный человечек с гордым названием «подросток». Извините, Роланд, я немного ушла от темы, да?

Кэтрин посмотрела на следователя, понимая, в каком затруднительном положении тот сейчас оказался. Она знала, что все это звучит неправдоподобно, даже безумно… Ведь она говорила о Марке Брукере, директоре академии! Кэтрин знала, что и Роланд, и все остальные считали ее мужа человеком, готовым помочь в трудную минуту и сгладить напряженную атмосферу удачной шуткой. И такие сведения о Марке они все точно сочтут шокирующими. Интересно, что подумает его секретарша, Джудит? Кэтрин улыбнулась про себя, подумав, как бы Джудит отреагировала. Наверняка та бы сказала: «Но ведь Марк не был похож на плохого человека, он же был почти идеален…»

Кэтрин надеялась, что со временем, когда станут известны все факты, многие задумаются: если ее жизнь была столь идеальной, как думал Роланд и все вокруг, зачем тогда она убила своего мужа? Зачем нужно творить весь этот кошмар, а затем самой прийти и требовать наказания, что за глупый спектакль? Если только она не сошла с ума, конечно. Но Кэтрин была полна решимости доказать: если у нее и есть какие-то проблемы, то уж точно не с головой.

Роланд глубоко вздохнул и приготовился выслушать заново ответы на все свои вопросы.

Глава 2

Семь лет назад

В тюрьме Марлхэм тишины не было никогда. Ее все время что-то нарушало – либо вечно гудящий телевизор с бесконечными тупыми мыльными операми, либо крики, смех и ругательства, которые, судя по всему, сами по себе тихими быть не могли. Кейт, как ее прозвали здесь, по собственному опыту знала: даже самые отборные ругательства кажутся куда более угрожающими, если произносятся тихо, медленно и совсем рядом, так чтобы действительно пришлось слушать и слышать. Громкие разговоры – для новичков.

Не унимались обитатели тюрьмы и ночью – в камерах шумно рыдали новоприбывшие. От этого вечного плача у Кейт сердце сжималось – женщина не могла перестать видеть в каждой из этих плачущих девушек черты собственной дочери, Лидии, и ей хотелось обнять и утешить их. Вопли прерывались глухими ударами – несчастные били обувью и расческами о металлические решетки и кровати, выбивая зашифрованное морзянкой «вытащите меня отсюда, я хочу домой! Пожалуйста, выпустите меня…».

В предрассветные часы зачерствевшие за годы работы в тюрьме надзирательницы и уставшие заключенные прикрикивали на особенно буйных: «Успокойтесь, заткнитесь и погасите этот чертов свет!» Когда заключенные наконец утихомиривались, а надзирательницы удалялись к себе в каптерку, оживало само старое здание тюрьмы. Скрипели и стонали трубы, установленные еще в Викторианскую эпоху, дрожали и трещали древние радиаторы, поскрипывали лампочки в патронах, а ветер свистел в щелях между рамами. Для Кейт весь этот шум, от которого невозможно было никуда деться, стал одним из главных недостатков жизни в Марлхэме. К такому женщина оказалась совсем не готова. Да, она мысленно приготовила себя к отсутствию свободы и ощущению постоянной скуки, но такие мелочи, как постоянный шум, стали для нее куда более сильным потрясением. Разочарование Кейт складывалось из совсем мелких неудобств. Например, каждое утро женщине приходилось втискивать ступни в ссохшиеся, задубевшие носки, крайне неприятные на ощупь. Но больше всего ее беспокоило то, что она не могла приготовить себе чай с утра. Кейт ненавидела то холодное, мутное варево, которое здесь подавали три раза в день, и даже спустя три года пребывания в тюрьме женщина еще не могла к нему привыкнуть. Впрочем, не то чтобы она мечтала вернуться на собственную кухню в Маунтбрайерз – вот уж точно ни за какие коврижки.

Когда Кейт только привезли в Марлхэм, необходимость изучать распорядок дня, негласные правила и собственный язык этой чуждой для нее среды были сущим мучением. Большая часть ее «обучения» состояла в наблюдении за другими заключенными и попытках повторить их реакцию на звонки и неразборчивые крики.

Кейт отметила для себя, что все новоприбывшие разделились на две категории: те, кто шел против системы, несправедливо поместившей их сюда, прочь от счастливой жизни, не упускавшие ни единой возможности закричать, выразить протест или подраться с кем-то; и те, кто, как и сама Кейт, вел себя так смиренно, что это наводило на мысль – тюрьма может действительно защитить от того, что навредило им извне.

В первые недели своего заключения Кейт приходилось постоянно напоминать самой себе, где она и почему здесь оказалась. Все было так, как когда-то ей пытался подсказать Роланд: какое-то помешательство, временное или окончательное. Всего за несколько часов она стала одиночкой, вдовой и убийцей. Ее увезли прочь от собственных детей, а тело Марка лежало в морге.

Доминика и Лидию забрала сестра Кейт, Франческа, она увезла их к себе в Хэлтон, в Северный Йоркшир. И теперь и днем, и ночью Кейт внезапно ощущала приступы беспокойства – как там ее дети, все ли у них в порядке. Женщина не могла вспомнить, рассказывала ли когда-нибудь Франческе, что у Доминика аллергия на орехи кешью? А если он случайно съест их, вдруг у него не будет с собой «эпипена»? Несколько дней Кейт преследовал ужас перед возможными последствиями; думать ни о чем другом она просто не могла. Если бы Кейт была способна мыслить рационально, то поняла бы, что ее сын уже достаточно взрослый, чтобы напомнить своей тете об аллергии, но вряд ли можно заставить мыслить рационально человека, пытающегося справиться с болью разлуки.

В те минуты, когда сон никак не хотел приходить, Кейт задавалась несколькими извечными вопросами. Жалеешь ли ты о том, что сделала? Разве не лучше было бы сдержаться – промолчать, не трогать нож? Кейт, если бы ты продолжала жить так, как всегда, разве так не было бы лучше для всех? По крайней мере, тогда ты каждый день виделась бы с детьми. И тогда Кейт открывала одно из писем своей сестры и с жадностью его проглатывала.

Франческа всегда начинала письма с фразы: «Эй, Кэти», которая возвращала Кейт к тем беспечным временам, когда они с сестрой были молоды и хорошо общались, еще до того, как жизнь с Марком Брукером успела оставить свой отпечаток на Кейт. Когда та была еще просто милой девушкой, не очень-то переживавшей по поводу чего-либо. Однако письма Франчески не просто заставляли Кейт совершить путешествие во времени, но доказывали, что тогда эта юная особа, вышедшая замуж за Марка Брукера, в последний раз действовала по собственной воле, а не как запуганная марионетка. «Эй, Кэти» означало, что Франческа простила сестру. Теперь она наконец поняла, что скрывалось за холодностью и неестественным поведением Кейт на протяжении многих лет. Подобными словами Франческа как бы говорила: «Я все поняла и простила, путь расчищен, и можно двигаться дальше».

Кейт читала и перечитывала куски писем, где сестра писала о ее детях, до глубины души тронутая тем, что ее Франческа, когда Кейт было так плохо, забрала Доминика и Лидию и приютила их. И хотя Кейт знала, что Франческа так бы и поступила, мысль об этом грела женщину от этого не менее сильно. Интересно было читать и про обычные мелочи, свидетельствовавшие о том, что жизнь продолжается. Например, фразу: «Пора бежать, а то запеканка в духовке пригорит!» – читая эти слова, Кейт представила себе, как все они собрались за столом, болтая и с удовольствием уплетая фирменное блюдо Франчески. В следующих письмах появились и более подробные детали: «Лидию приняли на подготовительное отделение в художественный колледж, а Доминик помогает Люку и его отцу проектировать интерьер нового предприятия, это будет бутик-отель! У него много новых идей, и, уверена, со временем он сможет оживить бизнес Люка, я очень на это надеюсь».

Перечитав последние новости от Франчески, Кейт уже не сомневалась в том, как ответила бы на озвученные выше вопросы. Нет, лучше бы не было ни для кого. Если бы Кейт не убила Марка, то ее саму рано или поздно прикончила бы жизнь с ним. В этом она была уверена.

На то, чтобы к Кейт постепенно начали возвращаться уверенность в себе и чувство собственного достоинства, ушло почти три года. Будучи замужем за Марком, она практически не замечала их отсутствия и только теперь начала осознавать, что правда чего-то стоит, что у нее есть своя история. Теперь Кейт могла, наконец, сказать «нет», не почувствовав себя виноватой, – причем на что угодно, будь то приглашение на чай или сексуальное домогательство. Кейт наконец поняла, что имеет полное право отвечать «нет».

Кейт знала, впрочем, что воспоминания о ее несчастной жизни будут преследовать ее до конца дней; словно губка, она впитала весь этот ужас, и он навсегда остался в ней. Если бы у женщины был выбор, она предпочла бы всплеск эмоций, печаль, которая после кратковременной истерии оставила бы ощущение чистоты. Но все получилось совсем не так. Наоборот, Кейт страдала по чуть-чуть и, будучи все время подавленной, неуклонно менялась как личность. Кейт приняла это с долей обреченности. Она больше не боялась Марка. Воспоминания о супруге превратились в неясные призраки прошлого – перед зеркалом или лежа в постели она иногда видела его. Но даже эти сиюминутные вызывающие дрожь воспоминания не могли сравниться для Кейт с ужасом, среди которого она жила во время их с Марком брака.

А вот потеря контакта с детьми легла на душу Кейт мертвым грузом. Она часто испытывала приступы резкой, почти физической боли при одной мысли о них. В эти минуты у женщины перехватывало дыхание, и кусок не лез в рот, если такой приступ случался во время еды. Ей постоянно снились Лидия и Доминик, и просыпалась Кейт каждый раз в слезах, вспомнив о ямочках на пальцах Лидии, когда та была совсем маленькой, или о голубой шерстяной перчаточке Дома, брошенной на замерзшую дорожку сада. Ужасная тоска, гложущая ее изнутри, мешала сосредоточиться. Она изнуряла женщину своим постоянным присутствием. Но, словно человек, мучающийся от жажды в пустыне, Кейт никак не могла справиться с этой проблемой. С ее языка то и дело срывались слова оправдания, мольбы о прощении, но так как дети ее услышать не могли, все это казалось безнадежным, и Кейт лишь еще больше расстраивалась. Как бы она ни пыталась объяснить, сотрудники тюрьмы не могли или не хотели понять, что женщину беспокоило не само пребывание за решеткой. Ей просто нужно было побыть наедине со своими детьми, всего час или два, объяснить им, утешить их и успокоить. Кейт часто вспоминала, как кормила своих детей, когда они только-только родились, – таких крохотных, таких идеальных и таких любимых. Мысль о них постоянно крутилась в ее голове, и воспоминания не оставляли ее днем и ночью. Она представляла, как их крошечные пальчики скользят по ее растянутой бледной коже с тонкими синими венами, их маленькие ротики в постоянном поиске; как они лениво моргают, наевшись, уже готовые погрузиться в сон. Сердце Кейт сжималось от знакомого чувства тоски, которое почти не притупилось, хотя прошло уже много лет. Если бы она могла вернуться в то время и найти в себе мужество все изменить…

Шум тапочек по линолеуму подсказал Кейт, что пришла почтальонша. Неряшливая девушка, работавшая тюремным почтальоном, приблизилась к камере, остановила тележку и зашуршала, роясь в стопке с картонными конвертами. Кейт всегда предчувствовала, когда ей должно было прийти письмо. Она улыбнулась, представив себе, как ее сестра выводит строчки за своим маленьким столиком, периодически отхлебывая из чашки крепкий кофе и протирая столешницу. Прекрасная, прекрасная Франческа.

Через открытую дверь почтальонша бросила конверт на кровать Кейт. Судя по всему, самой ей никто никогда писем не писал, и поэтому девушка не имела представления о том, сколько радости может принести обычное письмо.

– Спасибо, – искренне поблагодарила ее Кейт.

Девушка кратко кивнула. Благодарность ее не очень интересовала; она работала исключительно за свои пару центов зарплаты.

Как гурман, смакующий вкуснейшее вино или отборный сыр, Кейт научилась открывать письма без спешки. Она всегда оттягивала эту процедуру до последнего, держа конверт и внимательно всматриваясь в штамп, чувствуя вес письма в своей руке и разглядывая паутину строк, где написан адрес. Она осторожно проводила большим пальцем по цифрам номера своей камеры, написанных черными чернилами в левом верхнем углу; ей было не важно, что письмо уже открывали, чтобы просмотреть содержимое – красными чернилами на конверте было написано «РАЗРЕШЕНО». На секунду или две Кейт удалось отбросить мысль о том, что кто-то из тюрьмы уже прочитал все предназначавшееся только ей, она притворялась, что находится где-то совсем в другом месте, где может свободно узнавать последние новости и связываться с остальным миром.

Кейт перевернула коричневый прямоугольник, так что тот лег в ее ладонь. Сердце дрогнуло. Перед глазами женщины был не скачущий почерк сестры, а идеально точные штрихи, выведенные рукой дочери Кейт.

– Ой! Это от Лидии!

Кейт не знала, кому она это кричала, слова вырвались сами собой. Словно радость выплеснулась из ее души.

– Рады за тебя, милая, – послышался равнодушный ответ из соседней камеры.

За три года это письмо было всего лишь вторым от ее дочери. Предыдущее Кейт зачитала почти до дыр. И теперь этот драгоценный новый талисман обещал подарить женщине сладостные часы для размышлений. Она очень быстро выучит каждое слово, но самих слов и их значения будет недостаточно. Держать этот лист бумаги и следить за словами, которые пальцы ее дочери нанесли на него, – это куда более сильное впечатление, чем просто вспоминать о написанном. Неописуемым удовольствием было и вдыхать аромат листа, в котором чувствуется смутный намек на аромат кожи ее дочери, оставшийся от легчайшего прикосновения ее запястья. В тот день Кейт прочла и перечитала эти две страницы по меньшей мере раз двадцать. А в последующие дни этот ритуал занял прочное место в ее распорядке дня.

Господи, мама!

Так быстро пробежали почти три года. Франческа все по-прежнему такая же крейзи, но замечательная и напоминает мне во многом тебя. Я вижу в ней некоторые твои черты. Думаю, до этого просто не замечала, как сильно вы похожи, потому что не проводила с ней достаточно времени. Но сейчас я вижу – у вас почти одинаковые голоса, и, когда она только-только нас забрала, я никак не могла привыкнуть к ее голосу по телефону, или, когда она звала нас на ужин, мне все время вспоминалось, как это делала ты. Но сейчас я уже привыкла, и иногда я заставляю себя поверить, что это ты внизу завариваешь мне чай, и это заставляет меня улыбаться.

Кейт прервалась, чтобы вытереть слезы, которые застилали ей глаза. Она представила себе те многочисленные моменты, когда звала детей на ужин… «Доминик, Лидия, идите ужинать!» И слышала, как они весело бегут по лестнице, смеясь или споря друг с другом. Как же она скучала по всем этим семейным ужинам, по их веселой болтовне, по тому, как ее дети поглощают еду, неуклюже разливают напитки на скатерти и стучат ботинками по деревянному полу.

В колледже потрясающе! Очень много нового узнаю и, когда получаю домашнее задание, думаю – вау, как здорово! Хотя многие мои друзья очень недовольны, что нас так сильно загружают. Думаю, все дело в том, что мне нравится учиться гораздо больше. Учителя хвалят, особенно преподаватель по живописи, и я так рада!

Знаю, что не давала о себе знать очень долго. Много раз пыталась написать тебе, но все время бросала. Надеюсь, это письмо смогу дописать до конца. А если нет, то постараюсь закончить следующее. Мне трудно, мам, правда. Я не знаю, как написать тебе, если это имеет смысл.

– Знаю, дорогая моя, знаю, это сложно, но не останавливайся, Лиди. Для меня это так много значит.

Кейт даже не поняла, что говорит вслух.

– У тебя там что, гости, милая? – прокричала ей соседка напротив. Кейт проигнорировала ее; сейчас она говорила со своей дочерью.

И только сейчас я стала осознавать – все это происходит на самом деле, а не просто дурной сон. Слишком уж долго я пыталась убедить себя в обратном. Я ходила к психологу в Йорке, и мне очень помогли его сеансы. (Не думала, что это сработает, но получилось. Дом не хочет к нему идти, а я думаю, что ему стоило бы.) Я поняла – что бы папа ни совершил, он все равно мой папа. Я скучаю по нему и оплакиваю его, потому что он мой папа, и до того, как все произошло, он был отличным отцом. Я гордилась тем, что он директор школы. И я чувствовала себя особенной в школе. Я помню только, что была по-настоящему счастлива рядом с ним, и ничего больше. И по тебе я тоже скучаю, мам. Ты была моим фоновым шумом – ты всегда суетилась вокруг, что-то делала, а теперь в моем мире стало так тихо, потому что я тебя потеряла. Потеряла вас обоих.

– Нет, нет, дорогая. Я рядом с тобой!

Голос Кейт превратился в сорванный шепот, ее голосовые связки не могли смыкаться из-за волнения.

Иногда мы говорим об этом с Домом, не все время, как ты могла бы подумать, лишь изредка. Как будто у нас есть секрет, и мы обсуждаем его совсем шепотом. Если сможем договориться, то постараемся приехать к тебе через полгода.

Скучаю и люблю – как всегда,

Лидс

Кейт прижала письмо дочери к груди и постаралась обнять ее слова руками. Женщина знала, что Лидия права: Марк был ее отцом независимо от того, что совершил, и она никогда не пыталась убедить своих замечательных детей в обратном. Кейт берегла их всю жизнь и сейчас продолжала их защищать.

На фоне всего остального текста ярко-ярко выделялось одно предложение: «Постараемся приехать к тебе через полгода». От одной мысли, что она снова сможет увидеть своих детей, у Кейт закружилась голова. Мышцы ее живота свело судорогой от нетерпения.

Каждые четыре недели в тюрьме наступал приемный день: родственникам разрешалось прийти на час. Но за все время, что Кейт провела в Марлхэме, ей нанесли визит лишь двое: назначенный судом священник и Франческа – в прошлом году.

Ее сестра проехала через всю страну и целый час провела в напряженной обстановке комнаты для свиданий.

Кейт тут же стала извиняться, дескать, лучше бы ты сейчас была в Хэлтоне, с Домом и Лидией. Час пролетел как пара минут, и под конец свидания обе женщины неловко схватились за руки и не менее неловко попытались попрощаться сквозь слезы. Вышло ужасно.

Прошло четыре недели, потом восемь, потом двенадцать. Кейт перестала считать. Дети не приходили.

Теперь Кейт согласилась с тем, что чем больше проходит времени, тем меньше становится вероятность их прихода. Казалось, пропасть, которую нужно пересечь, становилась все шире и коварнее с каждым днем. Единственным посетителем, на которого она могла положиться, была лучшая подруга Кейт, Наташа. Первый визит Наташи в Марлхэм она не забудет никогда. К тому дню Кейт провела в тюрьме уже несколько недель, и вдруг рядом с ее камерой раздался скрип резиновой подошвы сапога охранницы.

– К тебе гость, Кейт, – сказала та.

– Гость? – опешила женщина.

Она прекрасно все расслышала, но была так удивлена, что хотела, чтобы эти слова повторили. Надзирательница повернула ключи в замке и открыла дверь камеры. Кейт на мгновение смутилась. Женщина не ждала, что ее может кто-то так скоро навестить. Кейт читала роман Пауло Коэльо, когда ее прервали. Сердце женщины заколотилось, во рту пересохло.

Лидия, Доминик или оба – неужели они наконец решились приехать? «Господи, пожалуйста, пусть они приедут вдвоем», – умоляла про себя Кейт. Она никак не могла унять дрожь в руках. Идя по коридору, Кейт подумала о своей прическе, хотя вряд ли для ее детей имеет значение, что за кавардак у нее на голове.

В комнате для визитов не было ничего лишнего, обстановка была скромнее некуда, да и сама комната оказалась меньше, чем Кейт себе представляла. Равномерно в три ряда были расставлены столы, в каждом ряду по четыре штуки, окруженные стульями, похожими на те, что стояли в актовом зале Маунтбрайерз. Со всех стен сверкали объективы камер видеонаблюдения. Покрытый линолеумом пол был отполирован до блеска. «Боже, храни тех, кто забыл надеть шлепки», – подумала Кейт, вглядываясь сквозь небьющееся стекло в верхней части двери.

Посетители уже собрались в зале. За некоторыми из столов сидели соседки Кейт. Она нашла увлекательным понаблюдать за тем, как женщины, с которыми она проводит большую часть времени, общаются со своими родственниками и друзьями. Забияка-блондинка по имени Молл плакала, разглядывая фотографию. Не такой уж она крепкий орешек, каким пытается казаться.

Тут была и Джо-Джо в своей обычной жилетке, открывавшей мышцы ее исколотых иглами рук. Напротив нее сидела женщина в возрасте, в которой Кейт сразу признала мать Джо-Джо. На шее женщины красовалось жемчужное ожерелье, а на ее запястье тикали роскошные часы. Губы женщины были поджаты, а взгляд постоянно метался между ее дочерью и часами на стене. Всем своим существом мать Джо-Джо прямо-таки излучала неодобрение и разочарование.

Кейт окинула взглядом остальные столы.

«Ну где же вы, где вы?»

И увидела знакомое лицо. Это была Наташа, преподаватель живописи в Маунтбрайерз и единственная подруга Кейт. Женщина широко улыбнулась, пытаясь спрятать свое разочарование. Ее дети так и не приехали.

Наташа чистила свои восхитительные ногти, а потом стала крутить бусы на браслетике, чтобы те выглядели лучше всего. Она осматривалась вокруг, как будто пришла на свидание в кофейню посреди жаркого лета, а не навещала подругу в тюрьме. Наташа выглядела так, словно только что вышла из какого-нибудь ресторанчика на набережной Сен-Тропе. Кожа ее была бронзовой от свежего загара. Ее непослушные волосы, отросшие до плеч, еле-еле удерживали несколько серебряных заколок, усыпанных стразами. На Наташе был прозрачный топ, поверх которого она надела жилетку, а завершала образ юбка из разноцветных лоскутов. Кейт знала – не тот Наташа человек, чтобы одеться неброско, даже в такой ситуации.

Кейт села напротив подруги и на мгновение подумала, что разговор начать, должно быть, будет трудно. Но Наташа и глазом не моргнула, как будто с тех пор, как они в последний раз видели друг друга, прошло всего несколько минут. Она затараторила:

– Однажды, когда мне было двенадцать, я стащила из супермаркета бутылку «Panda Pop». Но так перепугалась, что с воровством отныне завязала навсегда. Я была жуткой трусихой, если вечером кто-нибудь стучал в дверь, я думала, что это за мной пришли из полиции! Пряталась под одеялом, ждала, пока не уйдут.

Кейт покачала головой, пытаясь понять, к чему Наташа ведет.

– Это скорее было чем-то вроде игры, и я сразу поняла – не мое это, совершенно. А еще я однажды тайком заглянула в твою записную книжку – ты ее забыла на столе в кухне Маунтбрайерз. Прочитала список хозяйственных работ, где все мне показалось довольно прозаичным, и заметила цветочек, который ты нарисовала на полях – ужасный рисунок, совсем неправильная перспектива. Помню, я еще тогда подумала: «Господи, надеюсь, что все это просто шифр для чего-то необычного и захватывающего – разве может быть чья-либо жизнь настолько скучной!» И, наконец, – барабанная дробь – я влюбилась в нашего капеллана Кэттермола. Думается, вообразила себе историю запретной любви а-ля «Поющие в терновнике», о парне, мятущемся между долгом священника и своими чувствами ко мне.

Приподняв одну из своих изящно изогнутых бровей, Наташа одарила Кейт озорной усмешкой:

– Так вот. Кейт, я должна тебе кое в чем признаться; я не говорила тебе об этом раньше, но, вероятно, должна была бы, зная, что ты не станешь судить меня и что останешься моей подругой, несмотря ни на что. Теперь твоя очередь!

Кейт рассмеялась так сильно, что в уголках ее глаз выступили слезы.

– О, Таш, я ведь никогда никому не рассказывала. Просто не могла.

– Шучу, дорогая. Можешь не торопиться, – сказала Наташа.

– Да уж. Мне противно сейчас, что я тебя обманывала, обманывала всех, но особенно стыдно перед тобой. Логично, что однажды я просто дошла до точки невозврата, – сказала Кейт.

– Знаешь что, подруга? Я с самого начала понимала, что что-то здесь не так. Марк был чудовищем в тех или иных проявлениях своей личности, но я представить себе не могла, что все настолько плохо. Нет, я, конечно, подумала про то, что у вас в семье не все гладко, решила, что он, возможно, слишком к тебе строг, но когда я узнала подробности… – Наташа прервалась, чтобы перевести дух. И продолжила: – Я считаю, что ты потрясающая, Кейт. Ты сильнее, чем кто-либо, кого я знаю, – столько лет жить в аду и суметь сохранить этот кошмар в секрете от собственных детей. Я тобой восхищаюсь!

– Никогда не чувствовала себя сильным человеком, скорее наоборот, даже сейчас, – пожала плечами Кейт.

– А надо бы. Любая другая на твоем месте просто не справилась бы. А ты еще и смогла притвориться, что все «нормально», и играла эту роль очень убедительно. Ты великолепна, – подчеркнула Таш.

Кейт улыбнулась. Она не привыкла к такой оценке своих чувств, тем более не ожидала комплимента.

– Как твои дела? – спросила Таш.

Наташа выглядела обеспокоенной.

– Я…

А как у нее дела? Трудно было сформулировать, но Кейт все же постаралась:

– Я в порядке. Мне нравится, как все здесь устроено. Я могу читать сколько угодно. Но, конечно, я скучаю… У меня было письмо от Лидии, но от Дома – ни слуху ни духу. Лидия сказала, что они собираются… Я думала, они…

Глаза Кейт вдруг стали влажными, в носу предательски защипало, а рот скривился в грустной гримасе.

– Я приходила к ним, – сказала Наташа.

На миг ее слова смягчили и успокоили Кейт.

– Ох! О, Таш!

Но затем в горле женщины образовался ком – от зависти, что Наташа общалась с ее детьми. У нее возникло сразу столько вопросов. «Это же мои дети! Почему ты с ними виделась, а я нет?»

– Доминик и Лидия, как и следовало ожидать, то злятся, то недоумевают. Но дела у них идут хорошо. Лидия прекрасно справляется с программой, она научилась вкладывать душу в то, что делает; очень сосредоточенный, уверенный человечек – этим она вся в тебя пошла. С Домиником история немного другая – от него-то можно ждать чего угодно. Но ведь твой сын всегда был таким, так что это нормально, – рассказала Наташа.

Обе они ненадолго вернулись мыслями к тому, какой жизнь была в Маунтбрайерз.

– Так будет не всегда, Кейт, и твоя сестра отлично справляется. Она каждый день старается поддерживать иллюзию того, что ты рядом, – то вставит фразочку в твоем духе, то расскажет историю из вашего с ней детства, ну, знаешь, всякое такое, – произнесла Наташа.

Кейт было так приятно это слышать.

– Спасибо, – сказала она. Слова прозвучали еле слышно от слез, которые катились по губам. Сердце Кейт болело как никогда. «Мои дети, мои крошки…»

* * *

Кейт широко улыбнулась и вошла в класс. Прошло достаточно времени с момента заключения ее под стражу. Поведение ее было образцовым, и администрация тюрьмы разрешила Кейт прочитать для сидевших в тюрьме женщин курс английской литературы. Не так-то много в Марлхэме было выпускниц хороших университетов, готовых преподавать.

Контингент в тюрьме Марлхэм был разношерстным, но в основном ее обитательницы происходили из тех слоев общества, с представителями которых Кейт не имела дела никогда. Более восьмидесяти процентов заключенных были наркоманками, сидевшими за преступления, которые совершили ради очередной дозы. Они же были самыми словоохотливыми. Возраст их варьировался от восемнадцати до шестидесяти, но все рассказы были удивительно похожи. В каждом случае зависимость оказалась настолько сильной, что женщины просто сломались под ее гнетом. Чтобы добыть дозу, им пришлось продать все – часто и собственное тело. Большинство попадали сюда так часто, что уже могли бы обзавестись собственным черным ходом. Тюрьма, казалось, давала этим женщинам ту передышку, в которой они нуждались, – так они могли обо всем как следует подумать и дать самим себе обещания, которые все равно вряд ли смогут сдержать.

Особенно огорчали Кейт судьбы нескольких женщин, в жизни которых все, казалось, уже вышло из-под контроля. Кейт была уверена, что, если бы с ними в свое время оказался рядом кто-то, кто смог бы позаботиться о них и направить в нужное русло, они могли бы сейчас изучать искусство или учиться обставлять гостиницы – как Дом и Лидия, а не пялиться днями напролет на бесконечные мыльные оперы по телику и ржать над сокамерницами.

Когда Кейт пришла на свой первый урок, она почувствовала, что совершила какой-то очень большой и важный поступок. Конечно, аудитория была совсем не той, которую она представляла себе, когда получала диплом двадцать с небольшим лет назад, но все же она наконец преподавала, была кем-то. Более того, со временем ее уроки стали пользоваться популярностью. Теперь Кейт вышла на новый уровень!

В класс она вошла с нескрываемым удовольствием.

– Итак, девочки, Гамлет зовет! Надеюсь, вам точно так же, как и мне, не терпится вернуться к тому месту, где мы остановились на прошлой неделе, – а именно, к несчастной Офелии, которая, кажется, начинает сходить с катушек!

Всех собравшихся «девочек» отличали жажда познания и желание сбежать куда-то от скукотищи тюремной жизни. Их преподавательнице эти чувства были знакомы, пожалуй, даже слишком хорошо.

– Что мы думаем об Офелии? Сумасшедшая ли она? Или дело в чем-то еще? – спросила Кейт.

– Да, мне кажется, она чокнутая – какая нормальная баба стала бы мириться со всем этим дерьмом от Гамлета! – заявила Келли, одна из лучших учениц.

По кабинету прокатилась волна смешков.

Кейт тоже рассмеялась – правильных или неправильных ответов тут быть не могло, дискуссия была открытой.

– Мне нравится твой ответ, Келли. Конечно, ты права. Офелия, похоже, находится под контролем всех мужчин, которые ее окружают; она явно в положении жертвы. Даже сам Гамлет использует ее, чтобы отомстить. Я думаю, все дело в том, как мужские персонажи в пьесе в принципе относятся к женским; ее жизнь полностью контролируют ее собственные отец и брат. Как вы думаете, Офелия сходит с ума не из-за чувства ли вины, которое испытывает из-за якобы безумия Гамлета и убийства ее отца?

Кейт сделала паузу и огляделась вокруг, приглашая к взаимодействию. Джо-Джо выпрямилась за своей партой.

– Поверить не могу, что даже в такие стародавние времена к женщинам уже относились как к грязи. Как будто за сотни лет ничего не изменилось.

Кейт покачала головой.

Келли точка зрения Джо-Джо была явно не по душе.

– Говори за себя, Джо-Джо. Я бы не потерпела такое отношение. Я же не слабачка. Каждый раз, когда парень со мной плохо поступал, я собирала вещички и сваливала. Так же должна была поступить и Офелия – свинтить от них всех, к чертовой матери.

Кейт привыкла, что на уроках часто делаются отсылки к реальной жизни. Такую насыщенную дискуссию она как преподаватель и предусмотреть не могла. И это было замечательно.

– Каждый раз, Келли? – спросила Кейт. – А если были обстоятельства, из-за которых она не могла уйти?

– Например? Ничто бы не заставило меня остаться с каким-нибудь чертовым ублюдком! – упорствовала Келли.

– Давай будем немного повежливее, милая, – хотя Шекспир был большим любителем сквернословия! Думаю, мы говорим о двух разных вещах. Проблема Офелии заключалась не только в нравах ее эпохи, но и в обстоятельствах ее жизни. Так ты уверена, что тебе бы не пришлось столкнуться с чем-то подобным в современном мире, верно?

– Ага.

Келли кивнула. Именно это она и хотела сказать.

– О чем я предлагаю тебе подумать, Келли, – что, если бы причина остаться была у тебя. Не важно, сочтут ли другие люди ее обоснованной или нет. Причина может быть и выдуманной – чувство вины, к примеру, или чувство долга. Или вполне настоящей: некуда идти, нет денег, нет крыши над головой…

Взгляды всех слушательниц устремились к Кейт. Та поняла, что многие из них, если не все, столкнулись с бедностью и отсутствием крыши над головой; такие основания, как и следовало ожидать, кажутся им всем вполне реальными. Планка изначально была не очень-то высока. И тогда Кейт решила поменять вектор беседы.

– Вот что. Допустим, у тебя есть дети. Что, если придется остаться ради них?

Перед глазами Кейт возникли образы Лидии и Доминика – как она укладывала их в постель, целовала в лоб перед сном, включив ночник.

– Во-первых, надо быть уж совсем идиоткой, чтобы завести детей с таким парнем! – судя по всему, Келли этот довод не убедил.

Джо-Джо кивнула, посмотрев Келли прямо в глаза:

– У меня были дети от такого парня. Беда в том, что он вначале вел себя довольно неплохо, я втрескалась по уши, а потом он показал свое истинное лицо – оказался ублюдком, каких свет не видывал, лжецом и настоящей сволочью.

Джо-Джо инстинктивно обхватила себя руками, чтобы успокоиться.

Кейт улыбнулась Джо-Джо. Оказывается, у них гораздо больше общего, чем ее ученица себе могла представить. Кейт даже подумала, что, возможно, нашла родственную душу.

– И ты осталась с ним из-за детей? – спросила Кейт.

– Нет, из-за наркоты. Родительских прав меня лишили уже через год после того, как мы с ним съехались. С тех пор я их не видела.

Джо-Джо выплюнула эти несколько предложений с плохо скрываемой бравадой. Но Кейт заметила, что при упоминании о детях в глазах Джо-Джо появились слезы, а на щеках выступил румянец. Она увидела, как Джо-Джо на мгновение дотронулась до своей левой груди – груди, которой, видимо, она кормила своих детей. Все это говорило, что из Джо-Джо вышла бы замечательная мать, будь жизнь не так к ней сурова.

Кейт посмотрела на одну из страниц лежащей перед ней книги – «Хрупкость, имя тебе женщина…».

Она присела в кресло, зная, что все разглядывают ее со своих мест. Сердце ее кровью обливалось от одной лишь мысли об этом, но Кейт почувствовала себя совершенно бесполезной. Что толку будет от ее рассказов и бесед по творчеству Шекспира? Это что, сможет вернуть Джо-Джо ее детей или поможет Келли скорее выйти из тюрьмы и начать жизнь снова? Конечно, нет. Речь ведь просто о ее, Кейт, самоуверенном и глупом желании преподавать?

Кейт знала – надо действовать. Она с трудом сглотнула и закрыла книгу. И начала ровным, тихим голосом:

– Иногда нам кажется, что очень легко судить других или говорить о том, как бы ты поступил в определенной ситуации. Но я думаю, что у всех нас есть кое-что общее – это осознание того, как трудно принять правильное решение, когда твоя голова разрывается от усталости, страха или наркотической ломки. Мы судим Офелию точно так же, как другие судят нас, всех нас, но ведь они, наверное, никогда не узнают – что мы чувствовали в тот или иной момент, каково нам было. Я вот, например, даже чашку чая заварить спокойно не могу, если чувствую, что зашла в тупик, если я устала – что уж говорить о каких-то важных жизненных решениях. Видимо, так я пытаюсь сказать, что не все в жизни легко и просто, как нам кажется… Но кому-кому, а уж точно не вам мне это говорить!

Раздалось несколько негромких смешков, но большая часть аудитории сохранила тишину – женщины обдумывали свои решения, из-за которых оказались сейчас в женской тюрьме Марлхэм.

Скрежет металлических ножек стула заставил всех повернуть голову. Все это время Дженис сидела на задней парте, внимательно слушала и делала заметки, как всегда. Кейт поддержала девушку, когда та только прибыла сюда, и Дженис, которая никакой поддержки не знала никогда, схватилась за возможность учиться обеими руками.

Она медленно встала, схватившись за край серой футболки и пытаясь прикрыть свой большой живот. И заговорила с одногруппницами – на это потребовалась вся смелость, на которую она была только способна.

– Мне кажется, иногда уйти – это пойти по пути наименьшего сопротивления. А вот чтобы продержаться и не свалить, нужна смелость. Гораздо сложнее оставаться в ужасной ситуации, чем сбежать от нее. Моя мама, например, всегда сбегала, как только что-то ей становилось не по душе. Пока однажды просто не ушла насовсем. Мне было шесть лет. Все было и так дерьмово, когда она еще была рядом, но, когда она уехала, дерьма стало куда больше. У нее просто кишка тонка оказалась остаться и разгрести всю эту хрень. Офелия сказала: «Мы знаем, кто мы, но не знаем, кем мы можем быть». Я думаю, это означает, что мы все можем сделать хороший выбор, если постараемся, и что можем быть тем, кем хотим. Все в наших руках.

Кейт улыбнулась. Если она смогла дать Дженис достаточно уверенности, чтобы та встала и процитировала Шекспира перед полной аудиторией, то, возможно, в конце концов, пустым самохвалом она не была.

Со времени первой встречи Кейт с Дженис их отношения прошли долгий путь. Когда они впервые познакомились, Кейт едва успела провести в тюрьме месяц. И была счастлива, что первые несколько недель прошли без происшествий. Ей даже удалось поддерживать режим и спать по ночам, несмотря на постоянный шум.

Кейт сидела за большим столом в общей зоне на первом этаже. Обычно она всегда приходила сюда по вечерам. Большинство женщин либо сидели около телевизора, либо играли в пул, либо вязали, а Кейт, как всегда, читала. В тот момент она выбрала «Под деревом зеленым» Томаса Харди. Ее волосы были собраны в идеальный пучок – в Марлхэме ей оказались очень кстати все те годы, когда она сама стригла себе волосы и поддерживала их в аккуратном виде. Кейт почувствовала чью-то руку у себя на плече и обернулась. Она оказалась лицом к лицу с огромного роста мулаткой.

– Чем обязана? – спросила Кейт.

Ответ девушки был быстрым и враждебным.

– Ты типа мое место заняла! – прорычала та сквозь стиснутые зубы.

– Да? А с кем имею честь?

Кейт много лет практиковалась скрывать страх и сохранять спокойствие; она знала, что на провокации лучше не поддаваться. Однако сердце ее забилось гораздо сильнее. Неужели вот она – первая стычка? Кейт улыбнулась мулатке, словно пытаясь утешить шестилетнюю девочку, которую заметила бродящей в одиночестве по местному супермаркету.

– Меня звать Дженис.

– Хорошо, Дженис, очень приятно познакомиться. А я Кейт.

Она протянула руку.

Девушка неохотно разжала пальцы и протянула Кейт свою ладонь. Кейт пожала ее руку, и Дженис быстро отстранилась – сразу было понятно, чужие прикосновения она не очень-то любит.

– Во-первых, Дженис, мне кажется, что вряд ли ты этот стул купила, а во-вторых, нужно говорить не: «ты типа мое место заняла», а «ты села на мое место»; ты ведь знаешь, как правильно?

Ошеломленная, Дженис посмотрела на сидящую перед ней женщину средних лет, которая была похожа на учительницу и говорила, как Мэри Поппинс. И кивнула.

Кейт продолжила:

– Я как раз собираюсь начать «Под деревом зеленым» Томаса Харди. Ты читала эту книгу?

Дженис покачала головой.

– Не-а. Я не из тех, кто читает.

– Какая жалость, Дженис. Ты могла бы побывать в миллионе различных миров, а ведь, когда твой главный мир состоит из этих мрачных стен, такое времяпрепровождение точно бы тебе понравилось. Так почему же ты не «из тех, кто читает»? – спросила Кейт.

Девушка посмотрела на нее и, не ответив, закусила нижнюю губу, сердитая и смущенная. В сознании Кейт ответ раздался так уверенно, словно бы Дженис произнесла эти слова вслух: «Потому что я не очень хорошо умею читать. Я не читаю, потому что плохо разбираю буквы и не знаю, что значат некоторые слова…»

– Разве твоя мама или учитель в школе никогда не читали тебе вслух? Моя дочь это обожала! – продолжала Кейт.

Дженис слегка покачала головой, как бы ответив «нет», а также чтобы прогнать воспоминание о своей матери, которая так часто била ее своей тощей ладонью с длинными ногтями, а ее голос стрелял, словно пулемет, фразами из серии: «Ты всего лишь толстый, бесполезный кусок дерьма; ты ничтожество, и ты всегда будешь ничтожеством, так же, как твой чертов папаша!..»

– Хочешь, я почитаю тебе? – сказала Кейт, показав пальцем на обложку книги.

– Что? – опешила Дженис. Эта Кейт что, сумасшедшая? Разве Дженис похожа на ребенка, которого надо развлекать?

– Я говорю, хочешь, я почитаю тебе книгу? Она замечательная, я думаю, тебе понравится! Но, Дженис, ты должна знать – если начать читать Харди, это может стать чем-то вроде наркомании. Потом тебе обязательно нужно будет прочесть «Вдали от обезумевшей толпы» и, конечно, «Тэсс из рода д’Эрбервиллей».

Не говоря ни слова, Дженис нагнулась к столу и поставила стул напротив Кейт.

– И много ты мне читать собираешься?

Может быть, она и послушает, если недолго.

– О, Дженис, я собираюсь прочитать всю книгу, от слова до слова; целиком! Не восемьдесят или сколько-нибудь еще слов из одной главы и столько же из другой – нет, всю книгу. А затем, если захочу, вернусь к началу и прочитаю все заново!

– Но ведь ты уже знаешь, что будет!

Дженис покачала головой, как будто Кейт неправильно понимала всю концепцию чтения как таковую.

– О, я уже читала ее много раз. Но в том-то и прелесть книг; каждый раз – как с чистого листа. Каждый раз, когда я читаю эту книгу, мое воображение рисует что-то другое, я узнаю что-то новое, и концовка всегда меня слегка удивляет. Вот как если бы ты ездила каждый раз в одно и то же место, но все время разными маршрутами. Поэтому каждый раз, когда едешь по этому пути, видишь и ощущаешь что-то новое и, когда приезжаешь, думаешь – как же я тут оказалась! Итак, Дженис, хочешь ли ты отправиться в это путешествие вместе со мной?

Девушка подумала пару секунд.

– Хорошо. Но, чтоб ты знала – большинство людей здесь со мной не общаются, потому что я проблемная.

– Ну, я не все, и думаю, что мы все бываем проблемными, если нас спровоцировать. Ты удобно сидишь? – начала было Кейт.

– Что ты задумала? – перебила ее Дженис.

– Дженис, мы будем читать или нет?

– Да, но я хочу знать, что тебе нужно. Я хочу понять, с кем имею дело.

– Не знаю, почему тебе это важно, но если ты так просишь, то расскажу. Я сижу здесь за убийство. Я убила своего мужа острым ножом и смотрела, как он истекает кровью. Я просто сидела и смотрела, пока он не испустил последний вздох. Он звал на помощь, умолял меня о пощаде, но я не слушала и, конечно, не собиралась облегчить его страдания.

Своим рассказом Кейт попыталась завоевать доверие новой знакомой. Брови Дженис поползли вверх.

– Почему ты его убила?

Она была вся внимание. Бинго!

Кейт наклонилась через стол и заговорщически прошептала:

– Он был не очень-то добр ко мне, Дженис.

Больше Дженис сказать было нечего.

Кейт начала:

«Обитателям леса каждое дерево знакомо не только внешне, но и по голосу. Так, когда поднимается ветер, ель стонет и всхлипывает, качаясь под его порывами; падуб же свистит, а ветви его колотят по собственному стволу; а ясень и вовсе будто бы шипит, дрожа мелкой дрожью; бук же шелестит, подымая и опуская свои могучие плоские ветви. И даже зимой, хоть та и приглушает голоса сбросивших листву деревьев, они все же сохраняют свое «я»…»

* * *

Вспоминая о том дне, когда она открыла Дженис мир книг, Кейт всегда чувствовала неподдельную гордость. Конечно, в ее теперешней жизни гордиться было особенно нечем – женщина сидела в тюрьме, ее кожа побледнела от недостатка свежего воздуха и нормального питания, но разве это имело какое-либо значение? А вот те маленькие изменения, которые она могла внести в чужую жизнь, были важными вдвойне.

Дверь в камеру приоткрылась, и Кейт поняла, что к ней гости. Свет загородил огромный силуэт Дженис. В руках та сжимала листок А4.

– Что случилось, милая? – спросила Кейт.

Эта девушка в ее камере появлялась лишь в крайне редких случаях; обычно они виделись либо в читальном зале, либо на уроке. И по выражению лица своей гостьи Кейт не могла понять, в чем дело.

А Дженис радостно завопила:

– У меня получилось, Кейт! Получилось, черт меня дери!

Девушка была вся в слезах. И это та Дженис, которая не плакала уже много лет. Которая с детства знала, что слезами ничего не добьешься. Но эти слезы были иными – теперь это были слезы радости.

Кейт вскочила, сразу поняв, о чем речь.

– Умница моя! И? Какие результаты? – от волнения слова сами выскакивали из ее рта.

– Я получила высший балл по английскому и французскому, а еще «хорошо» по математике. Я сдала эти чертовы тесты, Кейт! Поверить не могу, но у меня получилось! – поделилась радостью виновница торжества. Кейт бросилась вперед и обняла Дженис так сильно, как только могла. И проговорила:

– Я так горжусь тобой, Дженис!

– Мне очень трудно, но это меня не останавливает. Я буду стараться так сильно, как только смогу, даже если это будет стоить мне больших усилий, – пролепетала Дженис.

– Самые важные вещи никогда не даются легко, милая. Но, когда ты выйдешь отсюда, Дженис, тебе откроется блестящее будущее. Как ты и говорила: можно стать кем угодно, главное – пытаться и идти к цели. Тебе решать.

Все время, которое ты на это потратила, все это окупится. Ты смогла выполнить самое трудное – поверить в себя! Посмотри, насколько ты изменилась, как много ты прошла. Остальное – дело техники, и этот путь ты пройдешь не одна. С тобой буду я.

– Это все благодаря одной тебе, Кейт. Ты изменила мою жизнь. Я должна благодарить только тебя! У меня не было ничего, а теперь вдруг появилось все. Я пойду в университет и добьюсь чего-то в жизни, и все – благодаря тебе.

Дженис шептала все это куда-то в плечо Кейт, и вряд ли кто-то еще мог слышать эти слова. Но сама Кейт слышала их громко и четко.

Глава 3

Десять лет назад

– Доброе утро, миссис Брукер.

– Доброе утро, миссис Бедмэйкер[1].

Мальчики говорили одновременно, и только человек разбирающийся мог бы расшифровать или различить два приветствия. Оба парня улыбнулись. У них была одинаковая стрижка – модная, с длинной челкой. Кэтрин, честно говоря, предпочла бы совсем другую моду – коротко подстриженные волосы, потому что такая прическа лучше бы подготовила их к будущей работе в офисе. Но, увы, женщина слишком хорошо разбиралась в психологии подростков, поэтому такие мысли старалась держать при себе.

Мальчишки не спеша проследовали в своем личном направлении, толкая всех, кого встречали на пути, плечами, смеясь, если им удавалось столкнуть одноклассников с дорожки. Если бы кто-то из них упал, ох как им было бы смешно. В руках у них были пыльные книги с загнутыми углами. Рубашки были выпущены наружу, галстуки слишком свободно болтались на худых шеях, а рукава были закатаны до предела – внешний вид подростков говорил Кэтрин все, что ей нужно было знать про их к ней отношение.

Повстречай они Марка или кого-то из более строгих преподавателей, мальчишки бы быстро оправили одежду, все тут же было бы выпрямлено и собрано. Но не для нее; Кэтрин такой любезности была недостойна.

Она улыбнулась – в конце концов, зла на этих двоих женщина явно не держала. Она помнила, как мальчишки только появились в Маунтбрайерз, и была свидетельницей всей грандиозности трансформации угловатых детей в подростков, полных энергии, веселых и радостных, у которых вся жизнь впереди. Как и всегда в подобных случаях, Кэтрин ощутила прилив эмоций: она была счастлива, что ребята считали ее «мягкой» и вели себя расслабленно в ее присутствии, а с другой стороны, ей было грустно – мальчики открыто издевались над ней, называя «миссис Бедмэйкер», наверное, считая ее слишком тупой, чтобы заметить. Они были не правы; Кэтрин замечала всегда. Каждый раз.

Женщина улыбнулась, слегка рассеянно.

– Доброе утро, мальчики! Какая хорошая погода. Спешите на уроки, да?

Мальчики кивнули.

– И какой же у вас первый урок, наверное, что-нибудь интересное?

– Нет, классическая литра. Скукотища полная, – ответил за них обоих Лука.

Все трое не слышали, как сзади на цыпочках подкрался Марк. Он возник мгновенно рядом с веревкой, на которой его жена, развешивая белье, тренировала свои навыки в общении с молодежью. И хитро произнес:

– Скукотища, мистер Петронатти? Неужели вы только что назвали такой восхитительный, познавательный предмет, как классическая литература, скучным?

– Нет, сэр! Хорошо, да, сэр! Он правда скучный, но только не тогда, когда его преподаете вы! – решил реабилитироваться Лука, используя в качестве спасательного круга грубую, неприкрытую лесть.

– Рад слышать, Лука. Правильно ли я понимаю, что вы, мальчики, собирались вернуться в свой корпус, чтобы переодеться и привести себя в порядок? Не уверен, что мистер Мидди будет рад узнать, что ученики из вверенного ему Петерс Хаус получили взыскание за не слишком пристойный внешний вид. К тому же я думаю, что он не позволил бы вам явиться в основное здание вот так. Что вы придумали на этот раз? Дайте-ка угадаю: оделись на скорую руку, подождали, пока он не закончит перекличку, а затем улизнули сразу после завтрака?

Мальчики хихикнули, прижав ладони ко рту; именно так все и было.

– Так и думал, – кивнул Марк шутливо.

Не сказав ни слова, мальчики развернулись. Задрав головы, они зашагали обратно.

– Как вчерашний матч, парни? – прокричал Марк им вслед.

Не прекращая идти, мальчики повернули головы:

– Ужас, сэр! У нас увели победу из-под носа!

– Ага! Что и требовалось доказать – даже несмотря на вашу сложную стратегию, мы все равно вам показали, где раки зимуют!

– Вам повезло, сэр, вот и все!

– Разве? И кстати, ребята, если хотите использовать настоящие футбольные словечки, то вот вам совет – «у нас увели победу» говорят только тогда, когда речь идет о крикете. Ясно?

Мальчишки рассмеялись еще сильнее, быстрее зашагав в сторону кампуса. Они обожали Марка. Все дети его любили.

Марк пробежал мимо своей жены к клумбе с розами в задней части их сада, которая образовывала нечто вроде живой изгороди. Уперев руки в бока, он разглядывал пейзаж, открывавшийся с этого места. Их с Кэтрин дом был как бы пристройкой к зданию старших классов. Рядом находилась безупречно подстриженная лужайка, после которой начинались главные футбольные поля и теннисные корты. Здание школы было кое-где выполнено в готическом стиле, но в основном комплекс ее построек был выдержан в стиле георгианском. Главный блок ассоциировался у Кэтрин с огромным кукольным домом – особенно этому способствовали четыре огромных, симметрично расположенных квадратных окна и входная дверь, состоявшая из нескольких массивных деревянных панелей и оборудованная дверным молотком в виде гигантской головы льва. Иногда женщина представляла себе, что может снять фасад домика и играть с фигурками людей внутри. В двух основных прямоугольных корпусах комплекса располагались классные комнаты, а рядом находилась построенная в начале девятнадцатого века великолепная часовня.

Академия Маунтбрайерз – одно из тех прекрасных учебных заведений Великобритании, которые не только восхитительно выглядят на открытках, но и обладают необычной историей и собственным характером. У этого учреждения всегда была репутация заведения элитарного, каждый преподаватель в котором гордится своей должностью и историей своего места работы, заведения превосходного во всех отношениях. Академия Маунтбрайерз считалась лидером среди учебных учреждений в области множества предметов, начиная с точных наук и заканчивая изящными искусствами. Среди ее выпускников были высокопоставленные военные, несколько премьер-министров, всемирно известные ученые и врачи; следовательно, и ответственность на плечах учащихся лежала совсем не малая.

Замысловатая золотая эмблема Маунтбрайерз, с орлиными крыльями и девизом на латыни «Veritas Liberabit Vos» («Да освободит вас истина!»), украшает не только все наборы для физкультуры и блейзеры студентов, но и местные транспортные средства, и даже мусорные баки на территории. Да уж, возможности лишний раз себя прорекламировать и отделить своих учеников от всех прочих людей в Маунтбрайерз точно не упускали никогда. В Финчбери и его окрестностях эмблема академии считалась знаком привилегированности. И не то чтобы щедрые родители, оплачивавшие пребывание здесь своих отпрысков, возражали; пиар-кампания была рассчитана с учетом их нездорового самолюбия и стремления к престижу, так что недостатка финансирования фонд академии Маунтбрайерз не знал никогда.

Прошли те дни, когда поступить сюда можно было по рекомендации одного из выпускников и результатам сдачи сложнейшего вступительного экзамена; дни, когда представители многих влиятельных семей с волнением ожидали прибытия заветного конверта с эмблемой академии, от содержимого которого зависело будущее их отпрысков.

Теперь все было совсем по-другому. Если у ваших родителей имеется в наличии достаточная денежная сумма, то и вы можете оказаться здесь и щеголять в фирменной футболке для регби, которая обычно стоит всего четырнадцать фунтов, но в магазине академии Маунтбрайерз продается за сорок фунтов.

Но еще более шокирующим новшеством многим бывшим ученикам академии представляется то, что теперь на территорию ее допускается всякая особь женского пола. Маунтбрайерз стал пристанищем для потомства отчаянно нуждающихся в новом социальном статусе нуворишей, детишек олигархов, облизывающихся по поводу европейских трофеев, и богатых эксцентриков, чьим достопочтенным родителям в своих обветшалых загородных домах приходилось спасаться от сырости с помощью дополнительных слоев трикотажа. Теперь все эти молодые люди терлись плечами друг о друга в здешних длинных, увешанных портретами бывших студентов коридорах и на дорожках, увитых плющом, с каждым шагом все больше понимая, насколько же им повезло.

Марк промурлыкал отрывок из любимой увертюры к «Ромео и Джульетте» Чайковского – никаких других его увертюр он больше и знать не знал. Пройдя вперед и вытащив из внутреннего кармана ножницы для ногтей, он срезал с ближайшего розового куста крупный бутон. Кэтрин обожала этот вид бледно-розовых роз – сорт «Переменчивое настроение».

Кэтрин закусила губу: к такому трюку женщина обычно прибегала, чтобы не выдать своих смешанных чувств. Так было легче. Кэтрин тихо вздрогнула, быстро сообразив, что, если бы не Марк, великолепная роза простояла бы еще целую неделю, а может быть, и вовсе дней десять. Потом цветок бы завял, и сильные ветра сдули бы с него лепестки. Но теперь розочке останется лишь пара часов. Марк просунул бутон в отверстие для пуговицы и поднял лацкан, чтобы вдохнуть запах; удовлетворенный, он снова наклонился и неторопливым движением срезал еще один бутон. Развернувшись к своей жене, Марк протянул ей розу.

– Amor vitae meae[2], – сказал он низким голосом, чеканя каждую букву в каждом слове.

Кэтрин взгляда не подняла, но приняла бутон, сжав его большим и указательным пальцами. Тогда Марк взял ее за подбородок и поднял ее голову так, что теперь она смотрела в его глаза.

– Так-то лучше, женушка моя. Теперь я вижу твое чудное личико во всей красе. Что скажешь? – подсказал он. – Как тебе мой подарок?

– Спасибо, – произнесла Кэтрин почти шепотом.

Марк опустил ее голову и поцеловал в затылок.

– Фу! Эй вы, голубки, уединитесь уже, хватит тут тискаться на виду у всех!

Перед ними стояла их пятнадцатилетняя дочь, изображая, что ее тошнит. В руках у нее был огромный рюкзак с учебниками. Худые ноги девушки были обтянуты лосинами, а длинные темные волосы собраны в аккуратные косички и уложены лаком; как и обычно, она выглядела соответственно правилам, принятым в Маунтбрайерз, – никаких нареканий.

Кэтрин было забавно наблюдать, как далеко подростки готовы зайти в своем бунте против школьной формы – они возвели в культ подчеркнутую небрежность. И в каком-то смысле систему одурачить у них получалось – со стороны, даже с закатанными рукавами, неровно завязанным галстуком и опущенными носками, все студенты Маунтбрайерз казались одинаковыми. Другой вопрос, что как бы небрежно они ни одевались, сколько занятий ни прогуливали и как бы сильно ни ругались, стряхнуть с себя имидж деток богатых родителей эти молодые люди уже и не смогли бы, даже если бы захотели.

Комментарий своей дочери Кэтрин проигнорировала.

– Придешь к ужину, Лидия, или у тебя художественный клуб? – спросила она.

– Не знаю. Я тебе напишу, – буркнула девушка.

– Хорошо, милая. Замечательно. Удачного дня. И, пожалуйста, не забудь поужинать, – с теплотой в голосе произнесла Кэтрин.

– Я с тобой, Лидс. Подожди секунду, только портфель захвачу, – вдруг произнес Марк.

Он был очень рад возможности лишний раз пообщаться с дочерью. При графике Марка любая минута, проведенная с собственными детьми, казалась даром божьим.

– Нет, пожалуйста, не надо, папа. Мы договорились встретиться с Фиби, и вообще, ходить с отцом по территории школы – это не круто, – сказала Лидия.

– Не круто? Никогда не слышал подобной глупости!

Марк притворился, что слова дочери его задели.

– Вот увидишь, все еще будут завидовать, какой у тебя модный и клевый отец! – рассмеялся он над ее презрением.

– Боже мой, папа, пожалуйста, заткнись! Если бы ты был хоть чем-то одним из этого списка, то знал бы – так уже давно никто не говорит! Фу, вы с мамой такие противные, сначала обжимаетесь при всех, а потом ты еще пытаешься ко мне подлизываться; как мерзко! Почему мне так не повезло с родителями? Все, что мне нужно, – это обычные мама и папа, похожие на всех предков моих друзей, за которых мне не было бы стыдно! – делано скривилась Лидия.

Ее мать вмешалась:

– Да мы даже не «обжимались»…

Но ее слова унес ветер. Муж с дочерью скрылись за углом. До Кэтрин донеслись обрывки их смеха и отдельные кусочки слов. Обычная веселая болтовня. Женщина закусила губу.

Оставшись наедине и продолжая выполнять дела по дому, Кэтрин задумалась, каково это – работать в офисе или магазине или стоять у доски. Каково это – знать, что где-то тебя кто-то ждет. И каково это – быть тем, по кому все стали бы скучать, если бы в один прекрасный день он исчез.

Помня про цветок в своей руке, Кэтрин сжала ладонь со всей силы, и по ее пальцам потек розовый сок. Кэтрин насладилась нотками прекрасного аромата, которые источал сок. Бутон поник у нее на глазах. Подойдя к клумбе, над которой возвышались гордые собратья розы, она вырыла в земле ямку и закопала в нее цветок.

Вытерев руки о передник, Кэтрин вспомнила о белье. Она закрепила один уголок простыни, затем натянула другой ее конец и закрепила его еще одной деревянной прищепкой.

Эти прищепки, кажется, были с ней всю жизнь, с самого детства. Кэтрин не помнила точно, когда их заполучила, но знала, что ими пользовалась еще ее мать. Она могла ясно представить металлическую коробку, в которой они хранились, на крышке ее были нарисованы марширующие солдатики. Мать Кэтрин, в свою очередь, унаследовала эти прищепки от собственной матери. По какой-то причине Марк не заставил жену выбросить их; наверное, они казались ему мелочью, просто недостойной внимания.

Кэтрин уже потеряла счет тем новомодным пластиковым прищепкам, которые купила и сломала за годы их с Марком брака – часто они ломались даже раньше, чем она думала. А вот эти деревянные штучки с выпуклыми головками и точно рассчитанными сторонами служили женщине верой и правдой. Когда-нибудь Кэтрин передаст их Лидии. От мысли об этом ей стало смешно – Лидия бы точно устроила грандиозное шоу. Хотя однажды, когда она была совсем ребенком, ее дочь выбрала одну из прищепок, взяла большой черный фломастер и нарисовала на нем рожицу. Кэтрин назвала эту конкретную прищепку Пегги и до сих пор, глядя на нее каждый день, она умиленно улыбалась. Может быть, когда Лидия станет чуть старше, она посмотрит на все это совсем иначе; в конце концов, ее собственное мировоззрение за эти много лет изменилось уж очень сильно.

В первые пару дней своего замужества Кэтрин нравилось ощущать себя владелицей этих старых прищепок. Она часто застывала на месте, рассматривая белье, ими закрепленное; то самое, на котором спало уже третье поколение ее семьи, которое носили и которым пользовались. Она проводила пальцем по прищепке, гадая, держала ли та когда-то рабочую форму ее дедушки или мамину ночную рубашку.

Кэтрин нередко думала, радовались ли ее мать и бабушка зрелищу веревки с развешанным на ней свежевыстиранным бельем так сильно, как она сама. Женщине так сильно нравилось собирать белье в огромные охапки и вдыхать его свежий, сухой аромат. Складывать и разглаживать чистое белье было для Кэтрин настоящим удовольствием. Обязанность стирать и гладить представлялась ей признаком гармоничной семейной жизни.

Вот только радость, которую Кэтрин когда-то получала от стирки белья, исчезла почти в тот самый день, когда она вышла замуж – семнадцать лет и пять месяцев назад. Сейчас она не испытывала от этого никакого счастья. В жизни Кэтрин поводов для радости вообще осталось совсем мало. Пожалуй, единственным таким поводом были успехи ее детей и возможность видеть их каждый день.

Кэтрин знала о своем прозвище «Миссис Бэдмейкер»; знала уже довольно давно – слышала, как его шепчут сквозь сложенные ладони, видела эти слова, написанные мелом или нацарапанные с помощью ножа, во многих местах – под столами, на двери туалета в общем зале. Те школьники, что были посмелее, выкрикивали это прозвище громче, надеясь, что Кэтрин не услышит и не ответит ничего. Конечно, она никогда не «слышала» и не отвечала, отчего они чувствовали себя еще более безнаказанными. Да и к тому же Кэтрин не возражала – каждый день у нее были вещи, которые беспокоили ее гораздо больше.

В лучшие времена Кэтрин иногда утешалась тем, что о ней циркулируют слухи, будто она дикая бестия, каждую ночь устраивающая мужу незабываемые сексуальные битвы. Иначе с чего это она вдруг каждое утро перестирывает белье? Вот, должно быть, все друг другу подмигивают и перешептываются… Чертовка миссис Брукер, счастливчик мистер Брукер. Поэтому она всегда такая измученная, без сил, а он такой счастливый, такой самодовольный?

Иногда Кэтрин, стоя у зеркала, подолгу рассматривала свое отражение – кожа да кости, бледное лицо с темными кругами под глазами, тонкие, длинные пальцы с прямоугольными ногтями, чересчур короткая стрижка… Кардиган оливкового цвета поверх льняной юбки… Кэтрин думала: «Да уж, секси-шмекси из меня еще та».

Кэтрин побрела обратно в кухню, неохотно уйдя от тепла раннего утреннего солнца. Она стала убирать посуду с огромного стола, возвышающегося посреди комнаты.

Единственными доказательствами того, что ее сын Доминик все еще обитает в этом доме, были измазанная джемом тарелка и пустая кофейная кружка. Кэтрин с ним почти не пересекалась, и поэтому такие маленькие свидетельства присутствия сына в ее жизни она ценила особенно. В тот момент он, казалось, предпочитал проводить время исключительно наедине, в своей комнате. Или – и по правде говоря, Кэтрин подозревала, что, скорее всего, это было именно так – прокрадывался к кому-то из обитательниц женского корпуса. Кэтрин была уверена, это Эмили Грант, но как-то комментировать выбор сына или вмешиваться в его жизнь было бесполезно – через пару недель это будет какая-нибудь другая такая же смазливая и ничем не отличающаяся от других студентка академии. Потому что с другими подростками происходило именно так, никакие отношения в этом возрасте долго не продолжались.

Кэтрин много чего не понимала и не одобряла в жизни сына. Но она в то же время была и рада за него, и за Лидию. Рада, что ее дети живут насыщенной, счастливой жизнью, полной развлечений и новых впечатлений, что впереди у них светлое будущее и множество возможностей. Ей нужно было знать, что с ними все будет хорошо, что они готовы ворваться в этот мир и не оглядываться назад; иначе зачем это все?

В этом доме Брукеры жили уже семь лет – с тех пор, как Марк стал директором Маунтбрайерз. Какое достижение – самый молодой директор в истории академии. Будущее Кэтрин и ее семьи казалось окружающим идеальным; она чуть было сама в это не поверила – ведь даже Франческа твердила об этом постоянно. Кэтрин обнаружила в словах сестры тщательно замаскированные нотки зависти. Уж чтобы Франческа ей позавидовала, Кэтрин и вправду должна была бы быть совершенно счастлива.

Она знала, что внешний мир видел в ней счастливую Кэтрин Брукер, которая живет полной жизнью в огромном доме с двухсотлетней историей и у которой идеальная семья и светлое будущее. Многие завидовали жизненному укладу Кэтрин, ее положению в обществе и материальному состоянию. Не говоря уже о том, что она ухитрилась отхватить самого Марка Брукера – этим Кэтрин точно прибавила себе значимости в глазах местных дам. Женщину забавляло, что все вокруг ей завидуют, зная – окажись они на ее месте всего на сутки, тут же устремились бы наутек, цепляясь за камни, сдирая кожу на коленях, карабкались бы по стенам и окровавленными руками рыли бы фундамент, лишь бы только выбраться отсюда. Любой нормальный человек совершил бы что угодно, чтобы освободить себя от такой «жутко» прекрасной жизни, которую вела Кэтрин.

Из-за того, что особняк Брукеров принадлежал академии, находился на ее территории и даже прилегал к одному из корпусов, Кэтрин не могла в полной мере считать этот дом своим. Собственно, так оно и было – он и был для нее совершенно чуждым. Большую часть времени Кэтрин скорее была кем-то вроде его куратора, чем хозяйки. Особенно тщательно она чистила старинный камин, древние окна и чудный двухсотлетний паркетный пол. Словно кто-то собирается вынести вердикт о социальной благонадежности Кэтрин, основанный исключительно на том, как она обращалась с вверенной ей жилплощадью. Разумеется, она правильно думала на этот счет – если бы не произошло более значительное и несколько более шокирующее событие, по сравнению с которым чистота окон в ее доме и отсутствие в нем пыли померкли окончательно.

Когда они переехали в этот дом, дети были совсем крохами, и им потребовалось время, чтобы привыкнуть к планировке. После ванны Лидия уже не вышагивала по дому в голом виде, потому что могла попасться на глаза какому-нибудь из преподавателей или студентов, пришедшему без приглашения к Марку. А Доминику пришлось попрощаться со своими любимыми домашними цыплятами, Наджетом и Киевом; они все время норовили отправиться поклевать на поле для крикета, чем весьма раздражали местных любителей в него поиграть.

Сейчас «крохи» уже были в подростковом возрасте. Лидии исполнилось пятнадцать, а Доминику шестнадцать. Быть детьми директора академии – непросто: ты либо самый популярный, либо тебя ненавидят все и вся, причем по совершенно дурацким причинам. К счастью для Лидии и Доминика Брукер, к моменту назначения их отца директором они уже успели проучиться в Маунтбрайерз достаточно времени, поэтому к ним все относились хорошо. Не мешало и то, что они оба были юны и красивы. От Кэтрин и дочь, и сын унаследовали стройную фигуру и хорошее телосложение, а от Марка – красивое лицо с ярко выраженными скулами. Забавные, современные, с чувством юмора, Доминик и Лидия пользовались всеобщей любовью.

Конечно же, в подобных условиях Марк Брукер просто расцветал – неизменно в своем репертуаре, готовый устроить шоу по первому требованию. Постоянно шутил со студентами, а с коллегами был весел и дружелюбен. Он успокаивал родителей, пожимая руку богатым папашам и болтая о всяких мелочах с идеально причесанными и густо намазанными тональником мамашами. Марк полностью контролировал все в своей жизни, этакий счастливец.

А вот Кэтрин, с тех пор как переехала в этот огромный дом, почувствовала себя еще больше загнанной в угол. До повышения Марка, когда они жили в арендованном жилье в Финчбери, она могла оставаться вне поля его зрения хотя бы днем. До момента возвращения мужа с работы никто не наблюдал за ней, не контролировал, как и что она делает, что надела, как говорит или ест, с кем общается, когда приходит и уходит. Когда же Марка сделали директором Маунтбрайерз, вместе с местом жительства Кэтрин изменился и ее жизненный уклад; теперь и ее обязанности, и те вещи, которые она могла себе позволить, изменились очень сильно. Кэтрин существовала в ощущении постоянного контроля со стороны мужа. Слово «существовала» как нельзя более подходило с жизненной ситуации Кэтрин, – глагол «жить» означал бы, что у нее есть жизнь, а это было совсем не так. У Кэтрин не было жизни вообще никакой.

Кэтрин выбросила остатки завтрака в мусорное ведро и загрузила посуду в посудомоечную машину, вспомнив отчего-то о том июньском раннем утре девятнадцать лет назад. Тогда ей был двадцать один год, а ее сестре Франческе – девятнадцать. Они обе все еще жили со своими родителями, в соседних комнатах в тесном двухквартирном доме.

Кэтрин прокралась в комнату Франчески и осторожно потрясла ту за плечо. Будить сестру ей не хотелось, но она знала, что если не поделится своей новостью, то, вероятно, взорвется.

– Франческа, ты спишь?

– Мммммммм… Уходи… – пробормотала Франческа.

– Просыпайся! Мне правда нужно тебе кое-что сказать. Это важно!

Даже будучи в полубессознательном состоянии, по тону своей сестры Франческа поняла, что сопротивление бесполезно. Она протянула руку к тумбочке и включила стоящую на ней лампу.

– Кэти, молись, чтобы это было что-то важное!

Потирая глаза, она сосредоточилась на покрасневшем лице сестры.

– Ну, не молчи уже!

Раздраженное замечание Франчески испортило момент, но Кэтрин все же продолжила:

– Угадай?

– Что еще?

– Франческа, ты должна угадать! Давай!

– Господи, Кэти, теперь ты меня просто бесишь! Мы больше не дети, и сейчас гребаные три часа ночи. Мне в шесть на работу. Итак, или ты сейчас же скажешь, почему разбудила, или свалишь и оставишь меня в покое!

– Ладно, мисс Злючка. Так вот – ты не поверишь, но Марк сегодня сделал мне предложение!

Кэтрин захлопала в ладоши, и в комнате повисла минутная тишина. Франческа нащупала на тумбочке свои очки и тут же нацепила их на переносицу. Она наклонилась вперед, как будто улучшившееся зрение помогало ей сосредоточиться.

– Марк? Сделал предложение? – спросила она.

– Да! Не верится, так ведь? – улыбнулась Кейт.

Франческа поразмышляла пару секунд.

– Честно говоря, нет. Я думала, ты сейчас скажешь, что вы переспали.

– О боже, Фрэн, какая ты грубая! Разве предложение – это не чудесно?

– Эмм, дорогая? Не знаю.

– Что значит «не знаешь»?

– Я имею в виду… Послушай, Кэти, я люблю тебя, но ты немного напоминаешь мне персонажа из романа «Великолепная пятерка», который не хочет взрослеть. И хотя я твоя младшая сестра, мне всегда казалось, что мой долг – защищать тебя от всего. Так думают и родители, – сказала Франческа.

– Что? – для Кэтрин новостью было не столько то, что ее считала полной идиоткой Франческа, а то, что таковой ее, оказывается, считали и родители.

– Да, вроде как. А этот Марк… Здорово, что ты так счастлива, но это твой первый парень, ты знаешь его только пять минут, вы даже не… Ну, ты поняла… А ведь секс очень важен!

– Ой, какая чепуха. Ты так говоришь, как будто секс важнее самих отношений!

– А разве нет? Ладно, не смотри так, я шучу. Я счастлива, если ты счастлива, но мне не кажется, что стоит сразу бросаться в омут с головой.

– Но мы встречаемся уже три месяца. Целых три месяца. Я люблю его, Фрэн, и он любит меня.

Кэтрин решила не посвящать сестру в подробности тех жарких поцелуев и объятий, которым она регулярно предавалась с Марком и которые разжигали в ней пожар. Все это выглядело намеком на их будущую насыщенную сексуальную жизнь.

– Буэээ! Меня сейчас стошнит! – изобразила рвотный рефлекс Фрэн. Кэтрин шутливо толкнула ее в бок. Франческа сказала, уже более серьезным тоном:

– Я правда за тебя очень рада, сестренка, но есть в этом Марке что-то странное…

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Кэтрин. Ее голос превратился в противный визг, казалось, что она вот-вот расплачется.

И тут Франческа решила сдать немного назад.

– Даже не знаю. Может быть, мы просто недостаточно хорошо знакомы, или же ему неловко в нашем обществе, потому что мы для него люди новые.

Кэтрин снова оживилась.

– Да, скорее всего.

– Все, что я хочу тебе сказать: ограничьтесь пока помолвкой, посмотри, каков он в постели, узнай его поближе, и тогда поймешь, получится ли из этой затеи что-то хорошее или нет. Что ты теряешь: если не выгорит, тебе останется колечко, а если выгорит, то ты обретешь любовь на всю оставшуюся жизнь! – сказала Франческа.

– Но зачем мне ждать или ограничиваться помолвкой, если Марк – моя единственная любовь? Он такой великолепный, и он чувствует то же самое ко мне, и мы все уже знаем, – недоумевала Кэтрин.

– Как это – уже «знаете»? Ты помнишь, как сильно в детстве обожала картошку в мундире, а потом попробовала макароны, и теперь твое любимое блюдо – они. Может быть, Марк – еще одна картошка в мундире?

– О, не говори глупостей, какая там картошка! Я не могу объяснить, как это, но мы знаем. Марк говорит, зачем ждать, если мы уже нашли то, на поиски чего потратим свое будущее. Все равно что выкинуть годы впустую, только чтобы понять, что мы были правы!

– Ну, дружище, коль уж ты так заговорила!

– Я знаю, ты сейчас надо мной смеешься, но мне все равно, Фрэн. Ты не испортишь мне впечатления от этой ночи.

– Кэти, я рада за тебя, но разве нельзя отнестись к этому как к миленькой любовной интрижке и посмотреть, выгорит ли? Просто на всякий случай?

– Марк говорит, куй железо – пока горячо!

– «Марк говорит…», «Марк говорит…» Черт побери, Кейти, будь осторожнее с этим.

– Что значит «будь осторожнее»? Почему?

Кэтрин не могла скрыть легкое раздражение в голосе; она была влюблена по уши, и любые упреки, направленные на ее возлюбленного, были ей как ножом по сердцу.

– Потому что ты сильная и умная девушка, и я не хочу, чтобы ты изменилась – даже чуть-чуть. Этого не стоит ни один мужик, – ответила Фрэн.

Это была фраза, которую Кэтрин в последующие годы вспоминала не раз и не два. Надо было слушать свою младшую сестренку, оказавшуюся мудрой не по годам. Эх, если бы Кэтрин тогда ее послушала.

Вертя в руке вручную расписанную чашку, женщина снова проиграла в голове слова сестры. «Не хочу, чтобы ты изменилась – даже чуть-чуть». Что же она теперь может сказать Франческе? Кейт попыталась представить в голове те слова, что она ей скажет. Они с сестрой виделись так редко, что каждый раз какое-то время уходило на то, чтобы заново научиться общаться друг с другом. С приятельницами у Кэтрин общение проходило совсем иначе.

Как бы там ни было, Кэтрин было трудно играть роль довольной жизнью взрослой женщины, то есть всех обманывать. Ведь у них с сестрой было слишком много общих воспоминаний. Да и вообще Франческа знала Кэтрин вдоль и поперек. У них было столько теплых воспоминаний, которые сестры могли пересказывать снова и снова, смеясь до слез. Любимая история Кэтрин: как-то на каникулах ночью они с Фрэн съели столько конфет, что Кэтрин стошнило из окна. Вот только оно оказалось закрытым, и почти весь следующий день их родители провели в попытках оттереть с велюровых сидений взятого напрокат фургончика остатки карамели и шоколада.

Неловкость, которую сестры в последнее время испытывали при общении друг с другом, в какой-то степени была вызвана постоянным присутствием Марка, словно бы не желавшего оставлять их наедине ни на секунду. Казалось, он наблюдал за Кэтрин и Франческой, заставляя их следить за тем, что они говорят. Марк всегда старался направить беседу в то русло, которое, как ему казалось, было наиболее уместным, и в присутствии Фрэн он всегда выглядел очень напряженным. Для всех других эта перемена оставалась незамеченной, но Кэтрин понимала, что ее муж говорит немного быстрее обычного и слишком громко смеется. Правда, волноваться ему было совершенно не из-за чего; Кэтрин никогда бы не рассказала никому правду об их отношениях. Даже собственной сестре.

Потому что все было слишком сложно. И как она могла это рассказать? «Ты была права, Фрэн, надо было тебя послушать, потому что я не просто утратила часть себя, а утратила себя полностью. Жаль, что я тогда не поступила как ты говорила».

Кэтрин было очень легко судить о пользе тех или иных решений, принятых ею в своей жизни. Достаточно было вспомнить, какой она была, когда их принимала, и кем она стала сейчас, а потом подумать – что из этого она могла бы изменить. Конечно, надо было поступить так, как советовала сестра! Но я думала, мне виднее, потому что была по уши влюблена и потеряла голову. Что говорит ей теперь здравый смысл? Ты определенно не смогла бы ничего исправить, Кэтрин, потому что тогда была слишком занята борьбой с бушующими гормонами и купалась в своей влюбленности!

Кэтрин крепко закрыла глаза, чтобы попытаться стереть воспоминание о последнем телефонном разговоре с сестрой. Хотя прошло уже три недели, воспоминание это лежало на душе женщины тяжелым грузом, и она задавалась вопросом, сможет ли когда-нибудь в полной мере помириться с Фрэн.

– Кэтрин.

Она услышала голос своего мужа.

Кэтрин как раз чистила картошку к ужину, но при звуке голоса Марка сразу поднялась со стула, словно солдат, натренированный вставать в присутствии командира. За все эти годы она довела этот навык до автоматизма.

– Тебе звонит сестра.

Он коротко улыбнулся, но улыбка его исчезла в считаные секунды. Кэтрин поняла, что Марка звонок от ее сестры не радует совершенно, а еще больше он раздражен тем, что, чтобы позвать жену к телефону, ему пришлось оторваться от собственных дел.

Кэтрин кивнула и взяла трубку с посудомоечной машины.

– Алло?

Она ждала, когда Марк положит трубку у себя в кабинете, но щелчка все не было. Ну, конечно, ее муж собирается подслушать их с Франческой разговор, как обычно. А ведь они не виделись и не общались уже пару месяцев, и Кэтрин знала, что из-за подслушивающего Марка беседа опять получится неловкой и скомканной, поскольку ей придется внимательно фильтровать все, что она собирается сказать. Кэтрин знала, ее сестра заметит это и рассердится. Женщина снова чувствовала себя в ловушке и чуть не разрыдалась.

Франческа посетовала, что в последнюю их встречу Кэтрин казалась немного отстраненной, и ее сестра автоматически превратилась в идиотку, неспособную объяснить, что очень многое хочет, но не может сказать, и на то есть причины. Главная в том, что Марк все слышит и, что еще хуже, делает выводы.

– О, Кейт, я должна была позвонить…

Голос Франчески было почти не узнать, так часто он перемежался со всхлипываниями и рыданиями.

– Все хорошо, все в порядке. Господи, Франческа, не плачь! Что, черт возьми, случилось? – спросила Кэтрин.

Она слышала в трубке звук бьющих по стеклу капель дождя и шуршание шин по асфальту. Кэтрин увидела перед глазами Франческу в своей дорогой машине, с наброшенным нелепо на плечи кардиганом, призванным защитить ее от холодных ветров Северного Йоркшира.

Франческа с шумом высморкалась и продолжила:

– О, Кейт, случилось что-то ужасное!

– Что? Что-то с Люком?

Кэтрин всегда прежде всего думала о детях; самое страшное – если бы что-то случилось с ними, и поэтому она, естественно, сразу подумала о своем племяннике.

Франческа была из тех матерей, которые всячески стимулировали успехи своих детей, она всегда с большим рвением следила, чтобы ее сын Люк учился лучше всех и зарабатывал дополнительные баллы. Суммы, которые они с ее мужем платили за его обучение в престижной школе, наносили семейному бюджету большой урон, и Фрэн приходилось отказывать себе во всем – в поездках за границу, новой одежде. Что там, она даже к парикмахеру лишний раз не могла сходить.

Кэтрин восхищалась жертвами, на которые Франческа идет ради своего сына, но понимала, что та работает на результат: место в одном из хороших университетов или, по крайней мере, идеальное произношение и хорошо поставленное рукопожатие. И Люк свою мать не разочаровывал, будучи на редкость трудолюбивым и целеустремленным. Одним словом, приятный парень.

Франческу нельзя было назвать человеком завистливым, но Кэтрин знала, что ее сестра, конечно, осознает все прелести жизни жены директора одной из лучших школ Великобритании. Поэтому для Фрэн было важно чувствовать себя с Кэтрин на равных правах, ведь Люк так же хорошо учится и столь же успешен, как и его двоюродные брат и сестра.

Кэтрин рассмеялась, подумав, что ее семья считает, будто бы она ведет идеальную жизнь в своем старинном доме, с внимательным супругом и парой идеальных детишек. Ах, если бы они только знали…

– Нет… Нет, к счастью, ничего подобного, никто не пострадал. Но наш бизнес прогорел. Мы так старались, Кэти, договорились и с банком, и с поставщиками, но все рухнуло. Я так разочарована. Мы с Джерри думали, что вкладываем в будущее нашего сына, но потеряли все.

Выдав эту тираду, Франческа затихла. Кэтрин слышала, как ее сестра глотает слезы. Наконец Фрэн продолжила:

– Мы вложили в эту строительную компанию все свои сбережения. Строили планы, что, когда наступит подходящий момент, Люк займет должность своего отца, мы думали, что так обеспечим ему достойную жизнь. Но этот чертов агент оказался мошенником, сукин сын! Я все еще в шоке! Возможно, нам даже дом придется заложить…

– О, Фрэн! Это ужасно! Помню, как сильно вы радовались… – сказала Кэтрин. Она знала, что главным источником финансирования деятельности Джерри было наследство Франчески. Их с Кэтрин отец всю свою жизнь пахал как проклятый. Иногда, очень редко, он позволял себе короткие поездки к морю в Эберсок, но все время откладывал деньги, чтобы выкупить три комнаты в дуплексе в Кройдене. И вот теперь все это насмарку…

О чем тут говорить? Она хотела продолжить: «Моя бедная, бедная сестренка, какая ужасная новость. Приезжай ко мне, поживи у нас пару дней, и ты, и Джерри, и Люк, я о вас позабочусь. Мы выпьем по чашечке чая и что-нибудь да придумаем. Все не так плохо, как кажется, и, хотя спрятаться от этого сложно, я хочу, чтобы ты это сделала, хотя бы ненадолго. Люк будет проводить время с Домом и Лидией, а мы с тобой будем не спать до поздней ночи, пить вино и болтать о всякой всячине. Все будет хорошо, дорогая, я же твоя старшая сестра и умею помочь как никто другой…»

И тут Кэтрин услышала слабый вздох Марка, который уже потерял терпение, подслушивая в кабинете, и проговорила, сбиваясь, чеканя слова, словно робот:

– Ну, если тебе что-то понадобится, сообщи. Мы с Марком, конечно же, сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь.

Кэтрин использовала имя Марка, чтобы усыпить ее бдительность. Франческа на том конце провода молчала. Кэтрин могла представить себе, как та сейчас с недоверием повторила в своей голове это: «Сообщи?»

Кэтрин попыталась заполнить пустоту первым, что пришло ей на ум.

– Как там погодка в Йорке?

Фраза получилась какой-то уж совсем банальной и жалкой. По щеке Кэтрин покатилась слеза. Она хотела, чтобы младшая сестра услышала ее невысказанные извинения.

Франческа не могла сдержать своего удивления и разочарования:

– Как там погодка в Йорке? Ты что, меня не слушала, Кэтрин? Мы потеряли все! Все! А тебя интересует какая-то там чертова погода?!

– Я… я… – Кэтрин начала плакать, понимая, что не может найти слова, которые могли бы и утешить сестру, и не вызвать гнева у собственного мужа. Их просто быть не могло.

– Знаешь что, Кейт, забудь об этом, забудь, что я позвонила и что тебе сказала. Как-нибудь справимся сами. Сиди в своем большом красивом доме и наслаждайся свежим кофе и видом на лужайку для крикета, а мы уж как-нибудь выкрутимся! – заорала Фрэн в трубку.

– Франческа, я…

Кэтрин попыталась вставить слово.

– Нет, не заморачивайся. Я прекращаю наше общение и не думаю, что кто-то из нас заметит разницу. Ты перестала интересоваться мною уже много лет назад; наверное, просто не считаешь меня достойной твоего уровня. Знаешь что, Кэти? Никогда не думала, что скажу это, но ты о себе слишком много возомнила. Может, ты и живешь идеальной жизнью, но мне совершенно не нравится, в кого или, точнее, во что ты превратилась…

Закончив свою тираду, Франческа замолчала, и последняя фраза повисла в воздухе. Одно маленькое нажатие кнопки, и в трубке послышались короткие гудки.

Все еще сжимая трубку, Кэтрин наклонила голову. И прошептала сквозь слезы, зная, что никто не услышит:

– Мне тоже не нравится, милая. Тоже.

В кухню зашел Марк и положил руку ей на плечо, предупредив о своем присутствии, отчего Кэтрин тут же выпрямилась и проглотила слезы.

– Все хорошо, Кэтрин? Эта твоя сестра что, тебя огорчила?

Кэтрин посмотрела ему в лицо, выражение которого никоим образом не выдавало, что он слышал весь их разговор. Она покачала головой.

– Нет, Марк.

– Замечательно. Мы очень занятые люди, и я не хочу, чтобы ты волновалась о том, что тебя не касается, – сказал муж.

Это была почти инструкция. Марк наклонился вперед и поцеловал Кэтрин долгим поцелуем, прижавшись своим телом к ее. Женщина так сильно плакала, что сбила себе дыхание, и поэтому ей пришлось не дышать, пока Марк ее целовал. Голова Кэтрин кружилась, и казалось, она вот-вот упадет в обморок. Поцелуй казался бесконечным.

Наконец Марк ее отпустил.

– А теперь, дорогая, почему бы тебе не подняться наверх и не привести себя в порядок, а потом ты согреешь нам всем чаю, и мы выпьем по чашечке.

Кэтрин опять кивнула, зная: на самом деле это приказ. Она медленно поднялась по лестнице и попыталась остановить льющиеся бесконтрольно слезы. Присев за туалетный столик, женщина мысленно повторила слова своей сестры: «Может, ты и живешь идеальной жизнью, но мне совершенно не нравится, в кого или, точнее, во что ты превратилась…»

«О да, – подумала Кэтрин. – Моя жизнь поистине идеальна. Это всего лишь я!»

Размышления Кэтрин о том ужасном телефонном разговоре, который случился три недели назад, прервал голос Джудит. Ассистентка Марка всегда сообщала о своем прибытии именно так. Она входила через черный ход и сразу попадала на кухню, что раздражало Кэтрин, но это была всего лишь одна из тысячи вещей, которые ее раздражали в Джудит. Нет, точнее, это была одна из самых мелких. Главным преступлением Джудит было то, что она с почтением называла Марка «директор Брукер», словно он человек такого уровня, как, скажем, папа римский или Мадонна. Если бы только она знала, каков ее любимый директор Брукер на самом деле.

Джудит было за сорок, у нее не было семьи, и она была отвратительно толстой, но не испытывала никакого смущения или неловкости по поводу своего веса. Какая там темная одежда или наряды, скрывающие объем, – нет! Джудит с удовольствием носила жилет и шорты цвета хаки, наслаждаясь тем, что все на нее пялятся и отпускают двусмысленные шуточки на ее счет. Она воспринимала все это как проявление интереса, а не отвращения.

– Доброе утро, Кэтрин! Прекрасный день!

Кэтрин кивнула, но промолчала, лишь ненадолго оторвав взгляд от посуды в раковине. Ей не хотелось вступать с гостьей в очередную бессмысленную беседу. На это у Кэтрин не было ни желания, ни сил; она давно поняла, что чем меньше скажет, тем быстрее Джудит покинет их дом.

– Директор попросил меня зайти, напомнить про сегодняшний педагогический совет, который состоится этим вечером у вас дома, так сказать, в домашней обстановке. Так что, пожалуйста, как обычно, – соусы, чипсы, выпивка и тому подобное. Да – и не забудьте, что для мистера Мидди все должно быть без глютена: мы же не хотим повторения той истории с распухшим языком и расстройством желудка? И так еле-еле заменили пол в общем зале. В любом случае, я подумала, что надо напомнить. Все в порядке?

– Да, отлично.

Это был максимум, на что Кэтрин оказалась способна на данный момент. Она не любила то, как Джудит обращалась с ней – словно Кэтрин была лишь бесплатным приложением к собственному мужу. Из-за этого она чувствовала себя скорее сотрудницей общепита, чем женой директора школы. Хотя с недавних пор это не очень ее возмущало; она даже была почти рада отвлечься, зная, что лучше чем-то заполнить время, чем остаться наедине с собственными мыслями.

– Сегодня утром директор был в удивительно хорошем настроении. Отпустил пару комплиментов по поводу цветов в кабинете. Не знаю, что вы ему такое приготовили на завтрак, но завтра приготовьте то же самое! Когда он в нормальном настроении, мне жить гораздо легче!

Интересно, что Кэтрин должна была ответить? «Ах, значит, так вам гораздо легче жить, Джудит… Да вы понятия не имеете о том, как от приступов раздражительности Марка страдаю я! Оставьте меня в покое, Джудит, дура вы набитая; оставьте меня в покое, потому что вы понятия не имеете о моей жизни».

Но она лишь просто улыбнулась и сказала:

– Сделаю, Джудит.

Кэтрин точно не знала, на что именно согласилась, но знала, что ее одобрения будет достаточно, чтобы успокоить Джудит, заставить ее почувствовать – ее поручение она поняла.

Если бы у нее было немного другое настроение, Кэтрин сейчас думала бы всякие гадости о том, насколько Джудит все ненавидят и как она носится с Марком, словно оголтелая фанатка. Но если бы даже она подумала так, то вскоре на смену этим мыслям пришли бы другие, например: Как ты можешь думать о ней так, если твоя собственная ситуация настолько ужасна? Или: Должно быть, я правда такая тупая, как обо мне думает Марк, иначе как я могла вляпаться во всю эту мерзость, господи? Как жук, попавшийся в венерину мухоловку, – чем больше извиваюсь, пытаясь выбраться, тем больше увязаю окончательно. Я в ловушке.

Кэтрин хотела, чтобы кто-нибудь вытащил ее из этого замкнутого круга. Она мечтала о том, как жила бы в другом времени, свободная и счастливая. Но сил и желания придумывать какие-то сложные схемы у нее все равно не было, поэтому Кэтрин силилась найти какое-то простое решение. Только вот, как бы она ни старалась, все было напрасно. В любом случае женщина осталась бы без крыши над головой и возможности видеть своих детей. И ладно бы дело было только в крыше над головой, но что, если бы Марк вздумал поднять руку на детей, а ее не было бы рядом, чтобы их защитить… Одна мысль об этом была для Кэтрин невыносима. Ее дочь и сын – продолжение ее самой, лучшее, что она в этом мире совершила. Она не могла и не собиралась представлять себе, каково это – не видеть их.

Бабушка Кэтрин, худощавая старая карга, одежда и поведение которой производили впечатление, будто та родилась в Викторианскую эпоху, происходила из семьи отнюдь не обеспеченной и всю свою нелегкую жизнь прожила в Ист-Энде в Лондоне. Но несмотря на это, бабуля казалась дамой из высшего общества. Кэтрин вспомнила, как рассказала бабушке, что собирается замуж за Марка Брукера. Ответ миссис Гавье рассмешил ее тогда, но теперь она находила в нем мало смешного.

– Дорогая моя, тщательно подумай, стоит ли тебе связывать жизнь с таким человеком. Нужно всегда выходить за того, кто живет в более престижном районе, но никогда – за человека из низшего сословия. Твой отец окончил университет, и это уже делает тебя выше этого Брукера по социальному статусу. Сам же он может похвастаться лишь наличием в своей симпатичной голове далекоидущих планов. Гораздо лучше, чтобы муж и жена вращались в одном обществе и оба имели представление о манерах и этикете.

Кэтрин до сих пор смеялась в душе над тем, что Марк совершенно не разбирался, какими столовыми приборами пользуются в каких случаях, что он все время вместо «ужин» говорил «полдник» и предпочитал старинным деревянным оконным рамам современные пластиковые стеклопакеты. Но из всех его зол это было меньшим.

Кэтрин, как она часто делала в подобных случаях, подумала о Наташе; и от одной мысли о подруге настроение женщины улучшилось. Таких замечательных людей, как Наташа, в жизни Кэтрин почти не было – вот уже на протяжении больше чем двух лет Наташа была ее лучшей подругой. Вот только недавно она устроилась работать в другую школу на другом конце страны, что стало для Кэтрин настоящим ударом, и теперь тучи над ее головой казались еще гуще и чернее. Она словно оказалась в мультфильме: над ней все время было маленькое черное облачко, из которого идет дождь, и если бы не зонтик, то Кэтрин уже давно вымокла бы насквозь.

Теперь Наташа преподавала рисование в предместье Йорка, в школе для детей с отклонениями в развитии – занятия живописью помогали этим детям адаптироваться к окружающему миру. Кэтрин была рада за подругу: она считала, что там Наташе будет гораздо лучше, чем в атмосфере строгости, царившей в Маунтбрайерз. Жила Наташа в Алне, менее чем в миле от Франчески. Но Кэтрин так ни разу их и не познакомила. Отчасти потому, что не хотела ни с кем делить свою лучшую подругу, зная – вздумай Таш рассказать, как они с Фрэн проводили время без нее, ее сердце обливалось бы кровью. А еще потому, что в глубине души Кэтрин испытывала какой-то животный страх – вдруг, общаясь за чашечкой кофе или бокалом вина, Фрэн и Таш обменяются своими впечатлениями о жизни Кэтрин и поймут то, что им знать не надо бы.

Она никогда не забудет тот день, когда Наташа впервые явилась в академию Маунтбрайерз. В то утро все от мала до велика собрались в главном холле, чтобы послушать речь директора и все необходимые объявления. Кого-то из студентов наградили за успехи в изучении иностранного языка и музыки – кого-то из тех четверых, которых хвалили всегда; тех, о чьих талантах уже давно знали все. Однако Кэтрин считала этих детей скорее самыми несчастными, чем самыми перспективными, – кому какая разница, умеешь ли ты говорить на мандаринском диалекте, жонглируя при этом горящими стержнями, или умеешь ли ты собрать за рекордное время кубик Рубика, если при этом у тебя во всей академии ни одного настоящего друга? Марк вошел в раж, он говорил много и долго, наслаждаясь звуком собственного голоса и ощущением значимости, так долго и так пространно, что минут через пятнадцать все уже потеряли нить. Кэтрин не могла вспомнить ни предложения из его тогдашнего пламенного спича.

Когда речь наконец закончилась, раздались аплодисменты, а потом сотрудники академии устремились в главное здание, Кэтрин заметила, что к ней на всех парах спешит Наташа. Жена директора стояла одна, не решаясь сбежать, боясь показаться невежливой. В таком месте, как Маунтбрайерз, подобное имело значение – все здесь должны были поступать как следует и делать это в нужное время. Время решало все.

Кэтрин наблюдала, как Таш целенаправленно шагает к ней. Она поправила свой кардиган, мысленно подготовив ответы на любые вопросы, которые ее новая знакомая может задать: Не подскажете, как мне пройти в корпус искусств «С»? Во сколько перерыв? Где здесь ближайший туалет? Но все пошло совсем не по тому сценарию, который Кэтрин себе запланировала.

Она видела, какими взглядами провожали Наташу преподаватели и студенты Маунтбрайерз – но той, кажется, было либо все равно, какой переполох она вызвала, либо она просто этого не замечала. На Таш была длинная белая хлопковая юбка и довольно милые сандалии на плоской подошве, которые выглядели так, словно были сделаны из переработанных шин, которые потом покрасили в розовый цвет. Еще более интересное впечатление производила ядовито-зеленого цвета накидка из трикотажа – кардиган ли, свитер? Похоже было скорее просто на накидку, заколотую на плече брошью в виде пышного белого цветка. В коротких каштановых волосах Таш сверкали, по меньшей мере, три заколки с украшенными стразами бабочками. Такие обычно носят девятилетние девочки, но, судя по всему, Наташе это было совершенно все равно: пришла, увидела, надела. Она была поразительно красива, выделялась из толпы и казалась какой-то неземной. Скорее всего, правил Маунтбрайерз насчет формы одежды она либо не знала, либо не позаботилась о том, чтобы их соблюсти. Наташа была такой лучезарной, что на ее фоне блекло все вокруг, и вскоре Кэтрин поняла: это вообще сверхспособность Наташи. Она была как лучик света в темном царстве.

– Привет, я Наташа Мортенсен, новый учитель рисования.

Представилась она кратко и по делу.

– Ах да! Я знала, что вы приедете, ну, вернее, не конкретно вы, а то, что у нас новый преподаватель. Приятно познакомиться, Наташа. Меня зовут Кэтрин. Добро пожаловать в Маунтбрайерз!

Кэтрин и Таш пожали друг другу руки и сами смутились от того, насколько скупым выглядело подобное приветствие.

– Спасибо, Кэтрин. Я заметила тебя еще в холле и хочу сказать, что выбрала тебя в качестве своего друга, потому что ты очень похожа на ту, с кем мне хотелось бы подружиться. Ты точно не такая, как все эти пропахшие нафталином мадамы. А как тебе нравится этот Марк-мистер-Мудила-Брукер! Совершеннейший придурок! Он когда-нибудь вообще затыкается, интересно? Открыл рот – и давай чесать. Да все дети уже устали, пока он свою речь толкал, а я вообще два раза чуть не уснула. Мы с ним точно поладим. Вернее, точно НЕ поладим!

Кэтрин была так озадачена откровенностью Наташи, что сперва даже не смогла ничего сказать. Она стала лихорадочно вспоминать, что Марк говорил о новом учителе искусства накануне.

– Очень сомнительная кандидатура, – жаловался он. – Но за нее очень просил Макс Уайттингтон; считает ее лучшей претенденткой на данный момент. Кажется, этот дурак втюрился в нее, и, хотя мне совсем не нравится перспектива брать ее на работу, я не могу рисковать – а вдруг он откажется дать денег на приобретение новых книг в шестую библиотеку. Но если бы все зависело от меня, шла бы эта мадемуазель лесом; я ее видел – совершенно несимпатичная, оппозиционно настроенная лесбиянка.

Кэтрин подумала, что в одном он мог быть прав. Наташа была действительно похожа на лесбиянку, но позже оказалось, что нет. Хотя Наташа явно была далека от эпитетов вроде «несимпатичная».

А тем временем она продолжила:

– Не удивляйся так, Кэтрин! Я такое частенько проделываю. Я выбираю людей, которые будут моими друзьями, и даже если я им не очень нравлюсь, мы остаемся в дружеских отношениях. Сколько я себя помню, всегда так делала и чаще всего выбирала себе друзей по совсем дурным причинам. Спроси Элли Симпсон и Ханну Хартли. Мы еще с начальной школы дружим – до сих пор!

– И по каким критериям ты их выбрала? – спросила Кэтрин, сама не заметив, как перешла на «ты».

– У Элли потрясающая улыбка, и она делилась со мной конфетками, а теперь вообще всегда со всеми чем-нибудь делится, очень уж добрая она. А Ханну я выбрала за ее ямочки и громогласный хохот – она и сейчас так же заразительно смеется! – поделилась Наташа.

– А я?

Кэтрин было любопытно.

– Главным образом потому, что ты похожа на Миа Фэрроу, но более яркая. Кроме того, в тебе есть что-то такое таинственное. И потом, когда я увидела тебя там, в холле, то поняла: ты чувствуешь то же, что и я, – тебе смертельно хотелось сбежать. Ты выглядела так, как будто тебе очень хотелось оказаться совсем в другом месте.

Кэтрин не ответила, крепко сжав губы, чтобы не проговориться. Наташа была абсолютно права: она всегда хотела быть где-то в другом месте. Но… Миа Фэрроу? Кэтрин хохотнула. Она помнила только ту Миа Фэрроу, которую видела в фильмах шестидесятых годов – прекрасную, юную, с внешностью скандинавской принцессы. На такую Кэтрин вполне могла походить. Когда-то. Она восприняла это как комплимент – наверное, так оно и было.

Наташа не унималась ни на секунду:

– Итак, что ты преподаешь, Кэтрин, и как давно? Ты когда-нибудь думала, что такое имя для тебя длинновато? И к тому же слишком формально звучит для кого-то настолько богемного…

– Кейт, – предложила Кэтрин, пытаясь решить, на какой вопрос сначала ответить: что такое «богемный» и хотела бы она быть кем-то богемным? Странно, что Кэтрин так легко вспомнилось, как ее называли в юности, – это ведь было так давно.

– Хорошо, Кейт, да, так намного лучше. Итак, что ты преподаешь, Кейт?

Новая подруга употребила имя женщины целых два раза, словно изучая, как оно звучит, знакомясь поближе.

Кэтрин в смущении прикрыла рот рукой. Ее охватило знакомое чувство: чувство, что она здесь лишняя; ведь Кэтрин не работает в академии.

– Ой! Нет, я ничего не преподаю. То есть, вообще-то, по образованию я преподаватель английской литературы, но никогда по специальности не работала. Планам помешала жизнь – дети и всякое прочее.

Кэтрин хихикнула, но ей совсем не понравилось, как прозвучали ее слова.

– На самом деле я жена того самого Марка-мистера-Мудилы-Брукера, – добавила она.

Большинство людей в этот момент рассмеялись бы, или расплакались, или засмущались, стали бы извиняться и рассыпаться в объяснениях – дескать, это была всего лишь неправильно понятая шутка. Но – и Кэтрин это обнаружила гораздо позже – Наташа была не такой, как все, во многих отношениях. Она положила руки на плечи Кэтрин и посмотрела ей в глаза.

– Тяжело тебе приходится, девочка!

И хотя бы по одной этой причине (пусть потом и появились многие другие) Кэтрин решила, что Наташа прекрасна, и очень обрадовалась, что та выбрала в качестве подруги именно ее.

Остальную часть дня Кэтрин провела в хлопотах по хозяйству – чистила окна в столовой, поливала цветы в зале, готовила канапе на вечернее собрание и ужин для своей семьи. Справившись со всем этим, Кэтрин собрала белье, погладила простыни и аккуратно сложила их в шкаф с постельным бельем, где они будут теперь дожидаться своей очереди. По ее подсчетам, ими воспользуются в среду. Наконец, когда было что-то около половины четвертого, Кэтрин расчесала волосы, воспользовалась парфюмом и нанесла тонкий слой румян на скулы. Затем надела розовую льняную юбку и кардиган, который застегнула на все пуговицы, чтобы выглядеть «женственно и просто», – как раз по инструкции Марка.

Каждый вечер Кэтрин садилась за свой белоснежный туалетный столик, перед огромным трюмо, и начинала приводить себя в порядок. В ее голове постоянно всплывал текст какой-то старой песни, она вспоминала ее уж слишком часто. Звенела, как будильник, который Кэтрин не знала, как выключить:

Знай, моя милая, нужно желанной

Быть для супруга всегда!

Только не мрачной и не жеманной —

Может он бросить тогда…

Кэтрин прорепетировала перед зеркалом свою коронную счастливую улыбку. Ей приходилось заставлять себя улыбаться почти каждый день, потому что уже очень и очень давно улыбаться у нее не было никакого желания.

Глядя в зеркало, Кэтрин всегда ожидала увидеть, как ее лицо расплывается, словно яйцо на сковороде или часы на картине Дали, стекая вниз по столу и превращаясь в горькую лужицу. И ее всегда удивляло, что лицо все еще на месте, как надо. Вот только улыбка ее подводила: губы улыбались, но глаза в этом спектакле участвовать отказывались, оставаясь неподвижными и испуганными, как бы она ни старалась. Значит, просто нужно постараться еще. Вот тебе и ответ, Кэтрин: постарайся уж.

Глава 4

Пять лет назад

В кабинете адвоката стояла духота, повсюду были навалены стопки толстенных книг, а на стенах висело нечто, что напоминало Кейт рыболовные снасти. Тут было несколько жутко древних удочек и порванный садок – даже маленькая рыбка без труда выбралась бы из него. Подоконники представляли собой кладбище пауков и мух, лежавших на спинках, словно гнилые ягоды. В солнечных лучах, пересекавших комнату, были хорошо заметны кружащиеся повсюду частички пыли.

Кейт почувствовала, как у нее в горле першит от всех этих чешуек и пылинок. Она попыталась закрыть рот, но открыть окно просить не рискнула. Наверное, не стоит пускать сюда грязь и сырость центрального Лондона. Кроме того, ей нравилась царящая в офисе мистера Барнса тишина.

Кейт была на свободе всего три дня и шесть часов. Из положенных восьми лет она отсидела пять и теперь была готова увидеть мир. Самое большое удовольствие до этого дня ей доставляла возможность молчать: в такси, которое везло ее из тюрьмы, в номере гостиницы, где она остановилась, и вот теперь в этом грязном офисе в Найтсбридж, перед тем, кому Марк доверил самое дорогое. Деньги.

Мистер Барнс, адвокат, был явно человеком старой школы: с красным отечным лицом и в извечном твидовом костюме. Вероятно, когда-то даже окончил Маунтбрайерз. Перед такими Марк обычно ходил на цыпочках. Скорее всего, этот мистер Барнс уже пересказал дружкам историю Кейт за бокальчиком пива и кусочком воблы – она определенно была представлена как опасная преступница, страшная женщина, зарезавшая всеми уважаемого и неоднократно награжденного государственными наградами директора школы Маунтбрайерз.

Не все ли ей равно? Лишь до тех пор, пока эти сплетни не дошли до Йоркшира, где жили Лидия и Доминик. Возможность этого Кейт очень пугала.

Барнс надвинул на свой нос картошкой тяжелые очки в оправе золотого цвета и внимательно изучил документы, которые держал в руках. Он читал так погруженно, как будто информация, содержащаяся в этих бумагах, была для него совершенно новой. Впрочем, быть может, так оно и было на самом деле. К тому же так адвокат мог еще раз продемонстрировать свое превосходство – ему были безразличны возможные планы Кейт или то, что та понапрасну тратит свое пребывание на свободе, просиживая лишнее время в его душном кабинете. Барнс, очевидно, был просто счастлив пригласить Кейт к себе в офис и заставить ждать в тишине, пока он думает, что делать с документами. То, что адвокатишка считает ее настолько ничтожной, забавляло Кейт. Только он совсем не знал, что она, в принципе, даже довольна – в отличие от тех, кто сидел в кресле перед ним, у нее не было никаких угрызений совести, ей не нужно было юлить и притворяться. И к тому же у нее была куча времени.

В конце концов мистер Барнс дочитал все документы, убрал их в свой кожаный портфель и снял очки.

– Надеюсь, вы…

Кейт подождала окончания предложения, но Барнс замолчал.

– Да, да, – ответила она.

– Замечательно.

Он улыбнулся, показав пожелтевшие зубы. Они показались Кейт похожими на бивни. Вкупе с его общим обликом человека-моржа это адвокату очень подходило. Она терпеливо улыбнулась бессмысленности их разговора.

Примечания