книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Александр Ширвиндт

В промежутках между

Между прочим

Вся наша жизнь – это существование в промежутках между.

Между юбилеями и панихидами, между удачами и провалами, между болезнями и здоровьем, между днем и ночью, вообще, между рождением и смертью возникает пространство, когда человек вынужден подумать. А когда начинаешь думать, то рефлекторно хочется поделиться чем-нибудь с кем-нибудь, кроме самого себя. Иллюзия значимости бросает в пучину ностальгии. Поэтому данная так называемая книга – это робкая попытка автонекролога.

Стариков тянет на сантименты. Сантименты – это воспоминания. Воспоминания – это или склеротический винегрет, или выдуманная нынче «историческая правда».

Моя подруга и помощница Лиана Бединадзе придумала подарить к 80-летию начальника (то есть меня) поздравительную расшифровку его (то есть моей) телефонной книжки. Ход не новый, но подвиг заключался в добывании поздравлений – чтобы человек искренне прокомментировал нахождение себя в алфавитном порядке в моем ветхом телефонном справочнике.

Любимое издательство предложило мне опубликовать эти поздравления. Я бурно заартачился и прикинулся скромным, но меня стали успокоительно убеждать, что предложение исходит не от меня, и это алиби. Тогда мне подумалось, что, во-первых, необходимо успеть ответить друзьям, которые стали стремительно уходить (многим ответить уже не успел), а во-вторых, зачем действительно пропадать добру. Добру во всех смыслах. Преувеличенной доброте, любви ко мне и добротности мыслей, юмора и разоблачений в мой адрес. Чтобы не связываться с почтой или, не дай бог, с айфонами, решил прокомментировать оценки друзей.

Итак, открываем юбилейную телефонную книжку.


Между нами


Юз Алешковский

На склоне дней и лет многое в жизни становится ясным, хотя ум и душу продолжают настырно доставать неразгадываемые загадки некоторых замечательных явлений.

Не перечислить профессий, должностей и призваний персонажей, всегда готовых быть выраженными комедийно, иронически, сатирически, полагаю, и трагически актером Ширвиндтом – всенародно известным гением перевоплощения.

Единственно, каких ролей, исполняемых им, почему-то ну никак, ну никогда не мог я себе представить – это ролей душителя свободы, или отвратно злобного тирана, или туповатого, самовластного, изощренно хитрого деспота.

Сегодня меня вдруг осенило. Дело-то, думаю, в том, что основная стихия актерского существования Юбиляра, в которой чувствует он себя как вольная рыба в воде, а рыбак на берегу речном или озерном, – это стихия Смеха!

Да, да, именно Смеха, неподвластного ни одному из зело сурьезных тиранов, Смеха бесстрашно-смелого, смею думать, почитаемого Божествами Жизни и Искусств гораздо глубже и охотнее, чем все остальные качества и способности Человека, еще и потому, что Смех есть явление поистине непредвиденное, точнее, Он единокровное дитя подлинной Свободы, даже когда звучит на пустом месте.



И, если бы не Он, не многоликий Смех, связанный в нашем сознании не с клоунадной, не со скоморошьей, не с анекдотичной манерой «лишь бы насмешить», а с загадочным свойством дара внешне и внутренне аристократичного Ширвиндта, полным молчанием иногда повергающего в хохот зрителей и друзей, – если бы, повторюсь, не Он, не многоликий Смех, с чудотворной веселостью оркестрованный Духами Любви, Веры и Надежды, то во многом чудовищно страшная атмосфера жизни прошлого и начала нынешнего века – жизни, попахивающей коллективным суицидом, – ей-богу, была бы близкой к неотвратимой невыносимости.

Я

Как редкая птица долетит до середины Днепра, так редкий читатель доплывет до конца Юзовой фразы. Но кто осилит, вдохнет полной грудью уже на том ее берегу, ощутит наслаждение, приближенное к половому, и затихнет расслабленно перед новым вожделенным нырком в прекрасное. Я его люблю и пользуюсь взаимностью, что меня дико возвышает.

Юзик живет в далекой Америке и, несмотря на каждодневно меняющиеся санкции в международных отношениях, находит в себе силы и деньги звонить мне и долго говорить, что он соскучился. Я пытаюсь в ответ звонить ему, несмотря на те же санкции и курс рубля, но не успеваю, потому что первым звонит он.

Аркадий Арканов

Шуре – Александру Анатольевичу, сыну Раисы Самойловны, мужу Таты, отцу Миши, просто артисту – от одного знакомого.

Шура! Я немногословен.

Я тебя поздравить рад.

Пожелать хочу здоровья!

(Так банально говорят.)

В этом суть любого тоста,

Но здоровым быть непросто,

И как психофармацевт

Я придумал свой рецепт.

В жизни надо быть культурным.

Это часто стоит крови.

Легче словом нецензурным

Сохранить свое здоровье.

Это подлинная мука,

Если рядом шьется сука,

Лезет в душу, докучает…

А пошлешь – и полегчает,

Хоть порой тяжеловато

Выражаться «губерматом».

И без неприличных слов —

ШУРА! ШУРИК! БУДЬ ЗДОРОВ!

Докторишка Аркан

Я

Трогательный, незаменимо-необходимый, болезненно-скромный, красивый, музыкальный, верный во всем, несуетливо-проникновенный, внешне вечно невозмутимый и оттого более ранимый Аркаша Арканов…

Как-то мы писали очередную программу и должны были куда-то лететь – не помню, то ли к композитору Тофику Кулиеву в Баку, то ли к музыканту Константину Певзнеру в Грузию. Аркан с Женечкой жили тогда в малюсенькой однокомнатной квартирке на первом этаже дома на Садовой-Самотёчной, плечом к Театру кукол. Я на такси заезжаю за соавтором, влетаю в жилье и вижу, что Аркан спит на кухне, на полу под одеяльцем, выдворенный Женечкой из комнаты за очередную провинность. Я кричу: «Аркан! С ума сошел?! У нас самолет через час!» Он говорит: «Я готов» – и скидывает одеяло. Он – в концертном костюме, галстуке и лакированных ботинках. У него всегда была готовность № 1.

Чем только мы с Арканом не грешили: в полувековой совместной биографии – театр, капустники, эстрада, цирк, юбилеи, вино, бега, трубки. Все параметры жизни у нас были идентичны, кроме одного: Аркан никогда не сидел за рулем. Его возили жены и я.

Давал я как-то интервью. И почти на каждый вопрос о друзьях отвечал: «Ныне покойный…» Веселенькая беседа получалась.

Кто-то придумал, что о покойниках либо хорошо, либо ничего. А о живых?

Круг стремительно сужается. Сейчас у меня три трубки Олега Янковского, четыре – Гриши Горина, две трубки Аркаши Арканова. Не хочу больше трубок.

Светлана Безродная

Маска, я тебя знаю… Да, я знаю, что на самом деле скрывается за этой столь всем хорошо знакомой и столь всеми любимой маской скептика, мачо, коему мнится, что ему заранее ведомы все превратности судьбы, все радости и печали, выпадающие на нашу долю, все слабости человеческой природы…

Никогда не забуду тебя, взлохмаченного, в наспех наброшенном кимоно, когда ты вместе с еще маленьким в ту пору внуком Андрюшкой прямо среди ночи на своем джипе в нашем родном поселке НИЛ примчался спасать меня, задыхающуюся, чуть не теряющую сознание, с застрявшей рыбьей костью в горле. Сгреб в охапку, влил в горло лимонный сок. Увез в Истру, в больницу, – спасал.

Да, ты по натуре – спасатель. Блистательный актер и режиссер, ты так же тихо приходишь на помощь своим молодым коллегам, когда у них не ладится с постановкой нового спектакля. А потом, в сущности, поставив его, отходишь в сторону и даже не выходишь на премьере на поклоны, отдав все лавры им, дебютантам. Ответ у тебя один и тот же: «Ну, помог, на то я и худрук, чтобы помогать». Да, худрук. А еще – Учитель с большой буквы. Потому они, молодые, по сути, тоже твои дети, называют тебя «папа Шура». В этом – любовь и признание, высшая награда для наставника.

Светлана Безродная и подписывающийся под каждым словом Слава Черный

Я

Меня с раннего детства окружают скрипачи. Первым меня окружал папа, безнадежно пытавшийся приобщить сына к музыкальному клану. До 6 класса меня держали в музыкальной школе, а потом весь ее коллектив пришел к папе и со слезами на глазах сказал, что, несмотря на огромную любовь к нему как к педагогу, человеку и отцу, вынужден прогнать меня к… Последней каплей стал экзамен по сольфеджио, на котором я с удивлением узнал от педагогов, что в музыке существуют два ключа – скрипичный и басовый. Папа сдался. Слезы в семье. На время скрипка исчезла. Потом я приблудился к поселку НИЛ – «Наука, искусство, литература». За забором оказалась семья Ойстрахов. Игорь Ойстрах пиликал целый день и тем самым страшно возбуждал папу и мою скрипичную ретронесостоятельность. Потом Игорь уехал, а я переселился в другой дом в этом же поселке, но тут, как назло, появилась Света Безродная, которая пилила круглосуточно. Кругом пили, орали, жгли костры, катались на автомобилях и бессмысленно ржали, и над всем этим как жуткая укоризна звучали гаммы. Светочка вернула меня к инструменту. И даже заставляет в дни ее шикарных вечеров со сцены Концертного зала имени Чайковского пропиликать что-то на скрипке – очевидно, чтобы публика поняла, что я дико музыкален и, кроме своего основного производства, которое находится за стенами зала Чайковского, – Театра сатиры, еще прекрасно владею несколькими нотами.

Между тем

Очередная, пусть некруглая, но все равно святая дата – годовщина Дня Победы. Все пустынней скверик у Большого театра. Все меньше головной боли у префектов по поводу поисков достойного жилья для ветеранов, все меньше белых пятен для поисковых энтузиастов безымянных захоронений.

О войне столько написано, снято, сыграно, документально придумано, что найти щелочку в воспоминаниях трудно. Но она все-таки есть. Например, артист на фронте. Не артист-солдат, которых тоже было очень много, а артист во фронтовых бригадах. На всех фронтах Великой Отечественной войны «гастролировали» такие бригады. Судьбы их драматичны, а порой и трагичны.

Уникальный театральный деятель прошлого века Борис Михайлович Филиппов, возглавлявший в лучшие годы Центральный дом работников искусств, а потом, до самой своей кончины, курировавший Центральный дом литераторов, создал литературный мемориал артистам-фронтовикам в книге «Музы на фронте». Там скрупулезно, трогательно, а главное – стопроцентно достоверно описываются одиссеи актерских бригад – весь спектр их военных передвижений.

Борис Михайлович создал летом 1941 года первую такую бригаду. Они были очень мощными по составу и разнообразными жанрово. Например, одна бригада целиком состояла из ведущих артистов Большого театра. Ее возглавляла великая Валерия Барсова. В составе были Лепешинская, Мессерер и т. д.

Замечательный чтец Сергей Балашов с бригадой дал более 600 концертов на фронте. Кстати, очень поучительно сегодня напомнить шоу-бизнесу, что в те трудные времена артисты на свои деньги строили военную технику. Летали самолеты «Леонид Утесов», «Клавдия Шульженко», а танк «Сергей Балашов» дошел до Берлина.

Я говорю об этом не понаслышке. Во-первых, по старости, а во-вторых, потому что одной из актерских бригад руководила моя матушка. В составе бригады были великий актер и чтец Дмитрий Журавлев, замечательная самобытная исполнительница русских песен Лукьянченко, юмористы Тоддес и Домогацкая, советско-китайский иллюзионист Ван-Тен-Тау и мой отец. Вел концерт седовласый высоченный аристократичный джентльмен с тростью с набалдашником из слоновой кости и с фамилией Про. Филиппов пишет в книге: «Одним из музыкантов, связавших свою жизнь с фронтом, был А. Г. Ширвиндт. Единственное, что его волновало, – это сохранность хрупкого инструмента – скрипки, без которой его пребывание в бригаде теряло бы всякий смысл. При тряских переездах по проселочным дорогам он прижимал футляр со скрипкой к груди, как любимого ребенка».

История со скрипкой имела свое продолжение. Папа не только играл соло во фронтовых концертах, но также из-за отсутствия фортепиано аккомпанировал балету и оперной певице Деборе Пантофель-Нечецкой. И вот во время одного из переездов в машину с артистами попал большой осколок снаряда и раздробил папину скрипку. Когда артисты приехали на место концерта, то доложили начальству о возникшей ситуации и невозможности выступления. Армейское начальство (а это оказался – ни больше ни меньше – штаб Конева) сказало подчиненным: «Достать скрипку». Шел 44-й год, трофеев было уже достаточно. Через некоторое время по приказу Конева привезли три скрипки, папа выбрал одну, и концерт состоялся. После войны папа преподавал и играл на этой скрипке в оркестре Большого театра. Инструмент был мастера Гобетти с удивительным звуком.

Прошли годы, и папа показал скрипку профессору Янкелевичу, своему приятелю, который определил, что в нижней деке завелся червячок и скрипка погибает, надо срочно что-то делать, если еще не поздно. Скрипка оказалась у Янкелевича. Не знаю, боюсь клеветать на большого мастера, но, так или иначе, червячка (если он был), очевидно, вывели, и скрипка попала впоследствии в руки ученика Янкелевича – Владимира Спивакова. Папа был бы счастлив, если бы узнал об этом.

И вот в Большом зале консерватории состоялся тысячный концерт «Виртуозов Москвы». Незадолго до этого события мне позвонил Володя Спиваков и сказал, что настало время публично отнять у него скрипку и как раз подвернулся удачный случай – юбилейный концерт. Мы вышли с незаменимым Державиным на сцену Большого зала, я отнял у Спивакова скрипку, рассказал эту душещипательную историю, он подтвердил, что скрипка моя, и я ее схватил и сыграл десять нотных строк из одного концерта Вивальди (кульминации моего скрипичного образования) в сопровождении «Виртуозов Москвы», правда, при дирижировании Державина, что несколько снижало трогательность момента.

Бедный мой папа! Мог ли он себе представить, что не пройдет и семидесяти лет и его непутевый сын будет играть на трофейной скрипке в Большом зале консерватории в сопровождении «Виртуозов Москвы» перед уникальной по составу аудиторией, в присутствии первого президента России Ельцина и Жванецкого…


День Победы – великий и, пожалуй, самый неподозрительный праздник нашей Родины. Время стирает память, тускнеет прошлое, а иногда очень хочется искренне осветить былое и напомнить о чем-то и о ком-то, кого знал и обнимал 9 Мая.


Когда круглогодичного ажиотажа с расширением тротуаров еще не было, а что-то в благоустройстве Москвы для наглядности надо было обозначить, перетаскивали Пушкина через улицу Горького туда и обратно. Дорого, бессмысленно, но – деятельность. Только позже я понял, зачем его передвигали: его помещали поближе к ресторану Дома актера, что до пожара находился как раз на углу улицы Горького и Пушкинской площади.

Ресторанов в Москве того времени насчитывалось немного, работали они до 22–23 часов, попасть в них оказывалось дикой проблемой, и поэтому кабаки при домах интеллигенции были элитны, вожделенны и маняще недоступны. Работали они чуть-чуть дольше обычных, вход туда (официально) был только для членов союзов (кино, архитекторов, артистов, композиторов и так далее). Судорожно разгримировавшись после спектакля, актер стремглав летел на Пушкинскую площадь, чтобы всеми правдами и неправдами проникнуть в переполненное родное заведение и успеть на свои скромные пять рублей выпить водки под знаменитую капусту ресторана Дома актера.

В дверях ресторана стоял двухметровый швейцар Дима – непреклонный цербер, мужественно закрывавший грудью амбразуру входа, дабы в святая святых мельпоменовского алкоголизма не просочилась инородная пьянь. Кем и как только ни обзывали стража жаждущие проникнуть внутрь, чем только ни грозили, он стоял насмерть. Конечно, кое-какие поблажки он (при своей мизерной швейцарской зарплате) делал, но сугубо выборочно, в меру и стыдливо. И вот как-то 9 Мая (год забыл) мы ринулись после спектакля в Театре имени Ленинского комсомола, в котором я тогда служил, в родную ресторанную обитель – благо там рядом, чтобы успеть отметить великий праздник. В вестибюле была непривычная тишина, толпа жаждущих смирно жалась к дверям и взирала на Диму, стоявшего на своем посту в швейцарском кителе, на котором сиял (что там Брежнев) иконостас военных орденов и медалей. Парадокс и удивление.


Вот Евгений Весник. Любимый Женечка. Казалось бы, совершенно оголтелый богемный персонаж, фонтанирующий хулиганством, бесконечной иронией и бесшабашным безумием. Прошел солдатом всю войну, имел огромную «копилку» наград и иногда с необыкновенной исторической достоверностью и негодованием разбирал те или иные бездарные и трагические просчеты полководцев. Он мне рассказывал, как, едучи со съемок из Ленинграда, по недосмотру адъютантов оказался вдвоем в купе с главнокомандующим войсками одного из наших фронтов. Маршал признал актера и, поняв, что он фронтовик, разрешил ему и себе скушать пару-тройку бутылок коньяку. Под фронтовые воспоминания.

– Объясните – вот вы же наверняка знаете, – умолял Весник. – Курская дуга! Ведь если бы не просчет с танковой атакой и вовремя зайти…

– А х… его знает… – ответил маршал.

– Вот вы же большой профессионал, – не унимался Женя. – Скажите, как образовался Вяземский котел? Если бы не с левого фланга, а с правого пошли танки, учитывая, что…

– А х… его знает… – разъяснил маршал.

– Я уж не говорю о Бресте – ну зачем, зачем надо было…

– А х… его знает… – уточнил маршал.

И так почти всю ночь. Утром, по прибытии на Ленинградский вокзал, причесанный водой полководец отозвал Женю в сторону и строго сказал:

– Слушай, Весник, я тут ночью что-то разоткровенничался, смотри мне, чтоб ни-ни!


Блистательный конферансье Борис Брунов служил на Тихоокеанском флоте. Сначала был матросом, а потом – в силу обаяния и артистизма – был переведен заведующим клубом флота, где в то время отдельно для командования крутили трофейные фильмы. Боря среди дня тихо проводил друзей на балкон зала, они ложились на пол и до начала сеанса лежали не шелохнувшись. Когда внизу рассаживался генералитет и гас свет, они тихонько поднимались и смотрели кино. Однажды Боря таинственно сказал: «Сегодня один раз будет показан документальный фильм “Смерть Риббентропа”, ложитесь заранее, чтоб вас никто не видел». Когда погас свет, на экране возникли титры «Жизнь Рембрандта».

9 Мая Боря вел концерты, заменив привычное канотье бескозыркой и матроской, увешанной орденами.


Каждый год 9 Мая на даче Гердтов в Пахре собирался узкий круг фронтовиков. Они никогда не говорили о войне. Они о ней долго молчали.

У меня 9 Мая на столе стоят стопочки водки, покрытые кусочками черного хлеба. Это рюмки моих ушедших друзей-фронтовиков: Зямочки Гердта, Пети Тодоровского, Миши Львовского, Булата Окуджавы – и моего любимого двоюродного брата Бобки. Я с ними чокаюсь и выпиваю.

Между нами


Владимир Васильев

Для всех друзей ты – просто Шура.

Твоя внушительная стать, авторитетная фигура

Для нас – лишь повод срисовать тебя живьем

                    с твоей натуры.

Друзьям ты, Шура, знаешь цену – с годами нам

                    они дороже,

И, несмотря на перемены, на молодых еще похожи.

Не цифра красит человека, твой юбилей почти

                    как шутка.

Живи хоть до скончанья века, и пусть не гаснет

                    твоя трубка!

Я

Мы обожаем расхожие выражения, которые почему-то становятся истинами. «Если человек талантлив, то талантлив во всем». Бред. Я знаю нескольких гениев, не способных вбить гвоздь или сварить яйцо. Бывают, правда, исключения. Это Володя Васильев.

Нас замучили «минутами славы» и новорожденными, которые лучше всех. Двухлетний ребенок лучше своих родственников перечисляет всех акул и наизусть читает «Петербург» Андрея Белого. Эксперимент опасный. Логичнее было бы немножко подождать и посмотреть, что станет с ними к 30-летнему возрасту и не сравняются ли они в интеллекте со своими родителями.


Рисунок Владимира Васильева


Есть профессии, пребывание в которых лимитировано. Например, спорт и балет. Если говорить о детском театре, то это травести (актрисы, играющие мальчиков и девочек). Хотя я знал актрис, которые играли детей до момента, когда сами впадали в детство.

Я старый беговик – по молодости прикипел к ипподрому и спустил на бегах все деньги, предназначавшиеся для кормления семьи. У наездников и жокеев существует какой-то критический срок пребывания в профессии и есть ритуал прощания с дорожкой. Очень трогательный и грустный. Так вот, прощаться с дорожкой надо вовремя.

Володя Васильев – комплекс фонтанирующей талантливости – вне времени, возраста и пространства применения. Кончился, увы, срок гениального танцовщика – ни желчи, ни брюзжания, вообще никаких признаков старения. Он балетмейстер. Он поэт. Он художник. Он очень специфический телерассказчик (без вранья и сюсюканья). Он страстный автомобилист и путешественник. Он однолюбиво предан Кате Максимовой и их родному поместью в Щелыкове.

Вера Васильева

Шурочка!

Высокочтимый Александр Анатольевич!

Вы так хороши, что в жизни хочется быть как можно дальше от Вас, а на сцене – как можно ближе к Вам. За все благодарю!


Я

Знаменитый портрет Марии Ермоловой художника Серова, на котором гордо стоит актриса, – это абсолютное ретро. Сейчас при помощи современной компьютерной техники к этой замечательной стати можно приделать голову Веры Кузьминичны. Потому что она – эталон артистизма, преданности театру, тонкости, дипломатичности и доброты.

Между тем

С каждым днем желаний и возможностей для разврата и оргий все меньше, а ту дозу алкоголизма, автомобилизма и рыбацкого пребывания, которую я мог принять раньше, теперь уже не потяну. И приходится просто заниматься делом.


Когда-то, во время моей молодости, была четкая актерская градация. Меня иногда спрашивают: «Почему вы так мало снимались в кино?» Потому что в советские времена амплуа существовало как социально-типажный подбор: рабочий, колхозница, светлый герой-неврастеник, физики и лирики и обязательно какая-нибудь гнида – или шпион, или растлитель – вот это я. Каждый знал свое место. Из-за этого драматически складывались судьбы многих актеров. Например, Григория Шпигеля, Лаврентия Масохи, Юрия Лаврова (замечательного киевского актера, папы Кирилла Лаврова). Они играли всевозможных вредителей. Актер в зрительском восприятии настолько сочленялся с образом, что сыграть, допустим, короля Лира или Ленина он не мог, потому что недавно взорвал очередную шахту. Сейчас другое: накачанные бицепсы, засунутые во все дыры тела пистолеты, умение с четырех рук и ног отстреливаться. Иногда все это сдабривается спермой.


Создается масса сериалов об ушедших личностях, начиная с царей и кончая великими бандитами. Например, в сериале по роману «Таинственная страсть» Васи Аксенова милые девочки и мальчики из последних сил пытаются изобразить Высоцкого, Фурцеву, Гурченко. Это ужасно, потому что все равно вранье, все равно неправда (вранье и неправда – разные вещи). И вообще не нужно играть Высоцкого, Качалова или Смоктуновского. Нужно играть Чацкого, Мефистофеля и Отелло, а Качаловыми и Смоктуновскими надо стараться стать.


Есть артисты, которые постоянно ожидают провала, особенно если не уверены в выбранном материале. Провал – это вопрос щепетильно-субъективный. Репетиция прошла не так, ехидные взгляды коллег, отрицательные отклики прессы – и все это суммарно дает глобальный мандраж. Но существуют и счастливые люди, которые от себя это отталкивают и все время на что-то надеются. У Шварца в «Обыкновенном чуде» есть фраза: «Когда при нем душили его любимую жену, он стоял возле да уговаривал: “Потерпи, может быть, все обойдется!”» Я скорее из категории этих людей: вялый оптимист. «Все еще обойдется». Это, конечно, удобная позиция, но, насколько она выигрышная, не знаю.


Ремесло – не катастрофа. Главное – азарт и органика, если не гений. В каком-то провинциальном театре – репетиция. Сидит режиссер, а рядом спит его собака. После того как он говорит: «Репетиция окончена» – собака просыпается и встает. Это артисты театра заговорили по-человечески.


Вообще, актерская профессия предполагает животное начало. На сцене нельзя переиграть ребенка, кошку и собаку – они органичны, наивны и искренни. Великий режиссер Питер Брук, кажется, двоюродный брат Валентина Николаевича Плучека, как-то приехал в Москву. Плучек тогда выпускал спектакль «Ревизор», и Питер захотел прийти на репетицию. Волнение у всех было страшное.

Брук пришел на генеральный прогон. Замечательное оформление Валерия Левенталя, тревожная музыка Олега Каравайчука. Когда в первой сцене выбегал Папанов-городничий с репликой «К нам едет ревизор», все кулисы и падуги на сцене под тревожную музыку перекашивались.

Наш милейший помощник режиссера Верочка, сердобольная дама, постоянно подбирала бродячих брошенных кошек и тащила их в театр. Во время создания «Ревизора» она как раз принесла очередную кошку и в бутафорском цеху соорудила для нее вольерчик. Как назло, перед приездом Брука кошка родила. Причем неизвестно от кого. Котов в театре не было. Очевидно, от кого-то из артистов.

Идет прогон спектакля. Брук в зале. Выбегает Папанов: «К нам едет ревизор». Зазвучала тревожная музыка, испуганная кошка выпрыгнула из вольера, выскочила на сцену, вцепилась в падугу, сорвалась, потом вцепилась в кулису, та раскачалась, и молодая мать с визгом умчалась за кулисы.

Завершилась репетиция. Помреж Вера уже собирала вещички и писала заявление об увольнении, кошку вышвырнули в соседний сад «Аквариум». Брук подходит к Плучеку и говорит: «Валя, ты гений». Плучек настораживается. Брук продолжает: «С этой кошкой! Как это удалось?!»

Так что переиграть кошку нельзя.


У Толи Папанова был один пунктик: он умолял близких и знакомых не приходить на первые спектакли – только к десятому спектаклю начинал получать кайф от игры. Мы сыграли премьеру «Ревизора» в Москве и буквально на следующий день поехали с ней в Ленинград. Огромный дворец, народу полно. Толя весь напряжен. И вот начинается спектакль. Выбегает Толя со словами: «Господа, пренеприятное известие – к нам едет Хлестаков». Мы думаем – ну все, занавес давай. Три тысячи мест – хоть бы один зритель вздрогнул! Ну, Хлестаков и Хлестаков. Едет и едет. Может быть, это смелое режиссерское прочтение.



Увы, часто даже великие актеры запоминаются зрителям по одной роли и одной реплике.

Мы поехали со спектаклем «Клоп» в Болгарию. Одним из гастрольных пунктов был маленький уютный городишко Враца. На центральной площади стоит огромный, больше самого города, памятник Димитрову. Идет склизкий дождик. Вокруг памятника – лужайка, тоже склизкая. Отцы города повели нас поклониться Димитрову. Георгий Павлович Менглет тут же привычно пустил слезу. Мы ему шепчем: «Жорик, это несвежее захоронение, перестань рыдать». Анатолий Папанов был на этих гастролях без жены Нади. Когда мы летели в эту Болгарию, я сидел в самолете рядом с ним. Он держал в руках для маскировки огромный жостовский заварочный чайник, полный коньяку. В «Клопе» Толя играл маленькую ролишку и мог расслабиться. И вот весь театр стоит на трибуне у этого мокрого Димитрова. Произносят речи: «Московский Театр сатиры приехал к нам. Ура!» В общем, братание. Когда все закончилось, отцы города и пионеры начали скандировать: «Ну, Заяц!» И Толя с подножия монумента орал: «Погоди!»


Театр – зимний вид спорта. Если открытие сезона в любом театральном коллективе – праздник урожая улыбок, объятий, показа похудевших фигур и запрещенного, но необходимого загара (стойко и давно сбор труппы в актерской лексике называется «Иудин день»), то закрытие сезона – тусклый и вялый по ординарности денек, не сулящий ничего, кроме надежды на надежду в следующем сезоне.


Артист Театра сатиры Даниил Каданов панически боялся Валентина Плучека. Когда тот стал возобновлять спектакль «Баня», все сказали: «Даня, художник Исак Бельведонский – это же твоя роль! Иди к Плучеку». – «Я боюсь». – «Пойдем». Его вталкивают в кабинет к Плучеку. «Что, Даня?» – спрашивает тот. Даня начинает лепетать: «Валентин Николаевич, вот Бельведонский…» «Данечка, понимаешь, какая история, – говорит Плучек. – Ты милый человек, а я мечтаю, чтобы это был маленький сопливый еврейчик, который все время подхалимничает». Даня выходит из кабинета Плучека со слезами: «Ну то, что я для него не артист, я знал всегда. Но что я для него уже и не еврей…»


Актеры – существа без накопительной любви, преданности и благодарности. Они несчастные, потому что все время чего-то хотят и этого не получают. Я помню только пару случаев, включая случай моего сына Миши, когда артист сказал: «Не моё, ухожу из профессии». Обычно говорят: «Интриги, коварство, режиссер – говно и меня не видит». Это страшное психологическое ярмо. Особенно невыносимо, когда рядом есть успех. Иронии никогда не хватает.


Вообще, артист, до того как выходит на сцену, – безумное животное. Красавцем, талантливым, тонким, интеллигентным, с юмором и глубиной он бывает только на сцене, когда вдыхает «запах кулис». Как только его нет, это бог знает что.


Театр – сборище сумасшедших, фанатичных, истеричных, милых, трогательных, наивных и в основном несчастных людей со случайно счастливой судьбой.

Между нами


Владимир Винокур

У меня к Шурику Ширвиндту (язык не поворачивается назвать его Александром Анатольевичем) особое отношение. Это мой учитель, первый в моей жизни режиссер. В ЖЭКе на площади Ногина в 1981 году шли репетиции эстрадно-пародийного спектакля «Выхожу один я…». Автор – Аркадий Арканов. Мой партнер – выдающийся музыкант Левон Оганезов.

Ширвиндт и я за пять дней в доме отдыха ЦК комсомола, выпив много литров водки, помогли Арканову дописать сценарий и за месяц репетиций создали шедевр. На премьере в Театре эстрады все слышали у моего героя интонации Шурика. Этот интеллигентный светский красавец был совершенно неузнаваем без знаменитой фразы: «Вова, ё…, не играй всерьез, делай вид, что ты их (зрителей) – подъ…ешь!»

Да, в 1981 году ко мне обратился мой друг Григорий Ковалевский: новый коллектив «Виртуозы Москвы» не имеет репетиционной базы, мол, Володя Спиваков просит разрешения репетировать в нашем ЖЭКе, в красном уголке. И Шурик разрешил: «Х… с ними, пусть пиликают, может, что получится!» Мы репетировали с 10-ти до 15 часов, а «Виртуозы» – с 15-ти и до ночи. Благодаря Шурику мир обрел «Виртуозов Москвы».

Я

Параметры успеха у всех различны. Параметры Винокура: труд 10 %, блат – 1 %, талант – 9 %, случай – 6 %, обаяние – 74 %. С годами, когда труд, блат, талант и случай уже произошли, остается 100 % обаяния.


Галина Волчек

Дорогой Шура!

Благодарна судьбе, что наши жизни проходят рядом. Пусть не всегда у нас есть возможность общаться так часто, как хотелось бы, но все же…

Я знаю, что ты близко, что ты – настоящий товарищ, что, как и пятьдесят лет назад, «Современник» – не чужой тебе театр.

Надеюсь, ты будешь здоров. И у тебя и всех, кто тебе дорог, всё будет так, как вы захотите.

Долгих лет!

С любовью, твоя Галя Волчек

Я

С Галиной Борисовной Волчек мы знакомы такое количество лет, что, когда называешь эту цифру, люди скептически отворачиваются, думая, что я или сошел с ума, или слишком хорошо об себе понимаю. Тем не менее действительно давно. Очень не хочется быть нескромным, самонадеянным и глупым, но вынужден признаться, что Галина Борисовна неоднократно прилюдно и приватно (извините за рифму) намекала, что из всех худруковских коллег я единственный, кого она любит. Это очень хорошо говорит о ее вкусе и очень плохо о московских худруках.

В Америке бывают президенты из актеров. У нас только из публики. Потому что у нас разные менталитеты. Наша «богемная» элита болезненно самолюбива, оголтело тщеславна, витиевато хитра, преувеличенно эмоциональна, одноразово смела. В итоге – какой-то стыдный инфантилизм, который чем талантливее, тем опаснее. До государственного мышления в этой среде поднимается одна Галя Волчек.

Максим Галкин

Дорогой Александр Анатольевич, если Вам вдруг рядом не для кого пошутить, смело звоните по номеру +7985-ххх-хх-хх и выплескивайте все, что накопилось. Тариф безлимитный, первые десять минут разговора сопровождаются неподдельным восторгом и заливистым смехом.

Можно бесконечно долго наблюдать огонь, воду и остроту ума Ширвиндта.

Всегда Ваш, застывший в восхищении, кумир[1] Максим Галкин.

P. S. Если не дозвонитесь до меня, набирайте мою супругу. Она, между прочим, неплохая певица – присмотритесь.


Я

Действительно в порыве белой зависти после очередного телевизионного концерта Макса я вынужден был признать, что его импровизационный дар зашкаливает и мне такой свободы и хорошего нахальства в этой профессии уже никогда не приобрести: «По Далю, “кумир – предмет бестолковой любви и слепой привязанности”. Наступаю на горло старческому брюзжанию и признаюсь в слепой (вижу действительно неважно) привязанности к Максиму Галкину».

Советский комедиограф Семен Нариньяни, когда принес в Театр имени Ленинского комсомола пьесу «Опасный возраст», сказал: «Играйте весело, не обращайте внимания на текст, потому что драматургия – вещь нехитрая». Импровизация – вещь хитрая. Например, Ростислав Янович Плятт – потрясающий комик и удивительно тонкая натура. Мы с Львом Лосевым, моим другом и соавтором (позже директором Театра имени Моссовета), в наши шутейные программы в Доме актера и в телевизионные передачи всегда тащили Плятта. Он выходил, и все говорили: «Какой Плятт прелестный импровизатор». А он произносил написанный текст вплоть до запятой. Не умел иначе. Учил, делал своим, но не импровизировал.

Есть импровизаторы, которые несут бог знает что, и это невыносимо. А есть такие, которые для этого созданы, то есть шоумены в высоком смысле слова. Это совершенно не зависит от времени. От времени зависит, что они несут. Главное – чтобы был какой-нибудь смысл, а не понос раскрепощенности.

К моей гордости, Макс иногда меня цитирует. Недавно на концерте он рассказал, как пригласил меня к себе во дворец в поселке Грязь и долго объяснял мне маршрут: «Едете по Рублевке, налево Успенское, а вы – направо, потом через Николину Гору проезжаете мимо всех дач, включая дачу Михалкова, спускаетесь, выезжаете на большое пространство и долго-долго едете, потом крутой поворот налево, а вы – направо, мимо обелиска, потом мимо кладбища…» Я говорю: «Подожди, Максик, все-таки мимо?»

Валентин Гафт

На заре ты его не буди,

Он, как птичка, встает на рассвете.

Трубку в зубы, приткнется к газете,

Сон на сцене еще впереди…

А разбудят – всхрапнет в кабинете.

Он для рыбок враг номер один —

Весь в крючках, поплавках, всюду сети…

Золотую поймает, кретин,

И отпустит рыбак-гражданин —

Хватит сказок, наелись, не дети!

Золотая не может понять —

Все желания выполнить рада…

А ему все равно, твою мать,

Ничего уже старче не надо.

Я

Когда-то, на заре своей работы в Театре сатиры, я сыграл графа Альмавиву в спектакле «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Этого графа играл Валентин Иосифович Гафт. Но так как он от вечной творческой неудовлетворенности все время что-то где-то искал, то, по-моему, перебывал во всех мощных столичных театрах. Не из алчности, а в поисках настоящего. В тот период Гафт начал разочаровываться в Театре сатиры. Пик этого разочарования пришелся как раз на спектакль «Женитьба Фигаро». Судью в нем играл Георгий Павлович Менглет. В сцене суда Гафт во время своих реплик увидел, что Менглет о чем-то оживленно беседует с одной из пейзанок, совершенно не обращая внимания ни на сюжет, ни на графа. Гафт бросил играть, подошел к Георгию Павловичу, взял его за грудки и спросил: «Общаться, б…, будешь?» Не получив ответа, ушел из театра. Дальше с Менглетом пытался общаться я.

Звонит не так давно Галочка Волчек: «У Вали юбилей. Понимаешь, сначала он кокетничал и говорил, что ничего организовывать не надо, но потом все-таки его уговорили и он попросил: “Но только давай Шурку и Басика”». То есть меня и Басилашвили. Я говорю: «Тоже мне – выбрал! Это все, что осталось».

Я на год старше Гафта и с учетом нашей 60-летней дружбы вынужден быть искренним. В нынешнее веселое театральное время – время необузданного режиссерского оргазма – нам приходится свои старческие актерские гениталии окунать в общий котел группенсекса с Мельпоменой.

Актерам сегодня тесно на театральных подмостках – они ходят на ринг, на лед, на паркет. Досуг становится профессией… Сейчас время выйти на панель и участвовать в танковом биатлоне. Вместо того чтобы судорожно улучшать свои неумелости, рентабельнее было бы совершенствовать умелости. Хотя попадаются высокопрофессиональные дилетанты.

Диапазон творчества расширен. Например, группа артистов была брошена в дельфинарий, очевидно, чтобы поднабраться у дельфинов интеллекта. То, что в жюри сидел человек-амфибия, объяснимо, но когда появился Гусман, это насторожило.

К счастью, прояснился национальный вопрос. Я как-то с гордостью прочел, что Хазанов и Гафт были гостями «Славянского базара». Логично, что гостями, так как хозяевами на славянском базаре евреи уже пытались быть в 1917 году и за базар ответили.

Моисей таскал евреев по пустыне 40 лет, потому что, в отличие от Сусанина, действительно заблудился. Гафт почти 60 лет ведет свою зрительскую паству в одном и том же направлении, потому что гениально знает адрес.

Между тем

В Большой советской энциклопедии стыдливо обозначено, что интеллигенция – это слой людей, профессионально занимающихся умственным, преимущественно сложным, творческим трудом. В моральном смысле интеллигенция – воплощение высокой нравственности и демократизма.

Мой давний друг и не менее давний соратник Анатолий Михайлович Адоскин – вымирающая (дай ему бог здоровья) особь в черте оседлости начала XXI века. Он – без экзаменов на грамотность – являет собой истинного русского интеллигента. Он очень комфортно чувствует себя в век канонизации хоккея и футбола (хотя сам великолепный теннисист), потому что существует в других душевных измерениях. Он не опускается до испепеляющей полемики на уровне теле-ток-шоу. Ему есть на что тратить время – он окунается с головой в благотворную атмосферу XVIII–XIX веков. Его авторские передачи (вспомним хотя бы «Что, мой Кюхля?») на канале «Культура» стали золотым фондом этого из последних сил держащегося на волне хорошего вкуса канала. Интеллигентность бросает Адоскина в недра русской словесности прошлых веков, в живительную среду бытия – ведь недаром термин «интеллигенция» придумал тончайший русский интеллектуал Петр Боборыкин.

Обитать рядом с Толей всегда было трудновато, ибо приходилось как-то приноравливаться к его стилю, манере общения и эрудиции и глубокомысленно мимикрировать под него. При этом литературный и житейский дар Адоскина никогда не был умозрительным. Толя вскипал, увлекался, негодовал и влюблялся, фонтанировал остроумием, давал грустно-иронические оценки действительности, что послужило поводом для создания ярких, разноплановых и, главное, очень индивидуальных работ: театральные роли, телепрограммы, кинопроизведения и даже «капустнические» безумства.

Домашний уклад семьи Адоскиных так же наивен, как и ее взгляды. Каких-нибудь 25 лет назад Валентин Гафт, Михаил Державин и ваш покорный слуга (как это красиво – не я, а ваш покорный слуга) отправлялись с концертами для обслуживания ограниченного контингента советских евреев в Америку. Перед самым отъездом появляется лучезарная пара – сам Адоскин и совершенно уникальная по тонкости, стеснительности и шарму Олеся. При них – большая фанерная, тщательно перевязанная коробка. «Сашенька, дорогой! – Толя единственный из моего семейного и служебного окружения называет меня Сашенькой, а не Шуриком, очевидно, из уважения к моему преклонному возрасту. – Наша Машенька в Вашингтоне. Если вы передадите ей посылочку, мы будем счастливы!» – «А что там?» – осторожно спросил Гафт, предчувствуя недоброе. «Рождественские сувениры», – лучезарно и уклончиво ответила Олеся.

В турне по синагогам Америки, в нашу честь переделанным под концертные площадки, я как друг и в общем-то человек ответственный через день звонил в Вашингтон Маше под угрожающими взглядами Гафта, потому что в ту пору для советского артиста каждый телефонный звонок в Америке оборачивался минусом пары джинсов из списка необходимой привозной подарочности на родину. Телефон отвечал не Машиным голосом, что ее нет. В конце турне я, воспользовавшись пятиминутным сном Гафта, скрепя сердце, позвонил Адоскину в Москву и, экономя средства, телеграфно сказал: «Ваша дочь в Америке не проживает!» «Умоляю! Не бросай трубку! – взмолился с родины Толя. – Она, очевидно, в командировке, запиши, пожалуйста, телефон ее подруги! Не бросай трубку, я тебе возмещу на родине! Договорись с ней, Сашенька, чтобы она пришла к вам в аэропорт, когда вы будете улетать, и передай наш пакетик!» – «Диктуй телефон. Пока». – «Умоляю, не бросай трубку, я возмещу на родине!» – «Ну?» – «Если она не придет, то оставьте наш ящичек в камере хранения аэропорта на Машино имя». – «Целую. Пока».



Естественно, никакой подруги в аэропорту не оказалось. Мы отправились в камеру хранения (слава богу, с нашей переводчицей) и начали сдавать адоскинскую посылку. Элегантный негр профессионально спросил: «Что в коробке?» Не зная содержимого, мы уклончиво ответили: «Сувениры». Негр подозрительно поднял тяжеленную коробку и предложил ее вскрыть. Посылочка была перевязана такими жуткими шпагатами, что даже Гафт при своей экскаваторной мощи не смог их ни развязать, ни разорвать, ни перекусить. Появился еще один огромный негр с не менее огромными ножницами. Коробку вскрыли, и оттуда посыпались небольшие гранаты (типа лимонок), каждая – завернутая в фольгу, в количестве тринадцати штук. Негры рухнули на пол, а Гафт, Державин и ваш покорный слуга (как мне нравится так себя называть) через секунду оказались пришитыми к стенке с поднятыми руками. Когда закончилась проверка миноискателем, переводчице разрешили освободить от фольги одну гранату. Там оказалось дивно раскрашенное деревянное рождественское яйцо. «Что это?» – спросили негры. Переводчица минут двадцать читала «минёрам» лекцию о рождественских традициях Русской православной церкви. Негры проверили все наши яйца и разрешили опустить руки.

Буквально через два месяца, уже, естественно, в Москве, раздался очень тихий телефонный звонок и вкрадчивым извиняющимся голосом кто-то сказал: «Сашенька, родной, Машенька яйца получила. Спасибо».

Между нами


Татьяна Правдина-Гердт

Шура – идеал человека.

(Лозунг, висевший на кухне у Александра Володина.)

Оказывать помощь и не помнить об этом – и есть истинная доброта.

Опять же – щедрость. Материальная иногда существует – спонсорство, благотворительность, гранты. А душевная – большая редкость! Первая самая тяжелая минута моей жизни – умерла мама… Через два часа Шура был у нас…

Прибалтика, живем в лесу, большой компанией идем за грибами. Их нет, все с пустыми корзинками. Вдруг Шурин голос: «Сюда! Сюда!» Подбежав к нему, увидели феерическую полянку с подосиновиками! Настоящие грибники знают степень жгучей зависти к удачливым сборщикам. Увидев наши обалдевшие лица, он сказал: «Ну что, валяйте! – и справедливо добавил: – Ведь, правда, другой затаился бы?»

Он замечательный артист, чаще всего склонный в ролях к юмору и сатире, но для меня его чаплинская планка – это «Чествование». Там он и выдал ту затаенную в нем человеческую стеснительность, которая порой парадоксально проявляется вроде бы цинизмом.



В каждом человеке есть второе «я». Это не я такая умная, а доказанное психологом Федором Горбовым, готовившим Гагарина к полету, утверждение. Мне кажется, что в Шуре это очевидно: внешне – сплошной блеск и уверенность, а внутри – море сомнений. И, несмотря на бесконечное количество перипетий в жизни – будь то театр, семья, друзья, – удивительная стойкость в верности и порядочности. А что дороже?

Ужасно, но можно использовать только пафосные слова: безупречный сын, мог бы быть бабником, но вернейший муж, заботливый отец и лучший в Москве дедушка.

Не знаю ни одного человека, который не любит Шуру.

Он – всехняя удача!

Я

Танечка принесла мне замшелое письмо почти сорокалетней давности и очень просила его где-то опубликовать, потому что, по ее мнению (а у нее очень хороший вкус), это мое письмо отражает ту эпоху.

К сожалению, сейчас никто уже никому не пишет, никто никого не приглашает в гости на чай и преферанс. А было время, когда писали письма. Особенно тем, без кого было трудно обходиться на расстоянии. Поэтому, когда мои любимые Зямочка и Танечка Гердты поехали с Театром кукол имени Образцова в Японию надолго – советские гастроли были долгими (завидная пора для сегодняшних театральных деятелей), – то мы вынуждены были переписываться, не имея возможности приобрести еще не изобретенный айфон.

Между тем

Очень быстро переключается спидометр. Раньше в советских такси – «Волгах» – был вмонтирован огромный счетчик с переключателем. Когда пассажир садился, таксист его с треском включал и начинали бежать копейки. Настоящие таксисты спрашивали: «Вам как?» Я говорил: «Не бзди, все нормально». Тогда водитель подкладывал под счетчик огромный магнит подковой, и тот крутился в два или три раза медленнее. Если бы счетчик был нормальным, я должен был бы заплатить, к примеру, пять рублей, а при помощи магнита выстукивало два. Я давал таксисту полтора рубля чаевых, и все были счастливы. Кроме государства. Но у нас всегда так – чего переучиваться.

Так вот, на спидометре жизни набежало много. Все изменилось: мечты, вдохновение, лексика, вкусы, приоритеты. Поэтому мне приходится, как в настоящих старых изданиях, писать сноски.


Письмо Гердтам в Японию

11 апреля 1979 года

Вступление

Дорогие!

Хотелось бы наконец услышать несколько ответных слов – той неслыханной японской благодарности и т. д. по стереотипу (1).

Вступительный фельетон (2)

Дорогие!

Добрый вечер! Здравствуйте! Хотя, может, и доброе утро или добрый день – все зависит от поясного времени на этом земном шаре – все относительно?!

Как я неосторожно сказал на вечере в ЦДЛ, мол, этот вечер для меня начался, для Барышникова (3) еще не начался, а для Зямочки с Танечкой Гердтов уже закончился.

Весна идет по стране. Окончательно сгнили крылья (4). Заменил два передних, выправил задний фартук, подлудил двери, выстучал мелкие вмятинки, покрасил по пояс – в сумме на сумму 370 рублей (5). Не считая такси туда и, естественно, все время обратно, ибо никогда ничего не готово.

Постановка вашего автомобиля на крытую стоянку (6) требует кисти большого художника и рассказа в лицах каким-нибудь острым и мягким эстрадником типа меня.

Не вдаваясь в подробности, о которых – при встрече, это стоило целого вечера (а вечера нынче очень подорожали) и простудного состояния сроком на полторы недели. Если есть возможность его оттуда не брать, надо этим воспользоваться, так как выезжать будет еще сложнее, чем въезжать. Процесс таков:


а) перестановка номерных знаков с прописанной в гараже машины на ввозимую (знаки не отвинчиваются и не срываются, так как прикипели);


б) перекрашивание вашей машины в цвет аборигена;


в) загоняние фиктивной машины в бокс и давание (на всякий случай) церберу несколько денежных знаков в свободно конвертируемой валюте в свободно высунутую из окошка проходной руку;


г) накрывание непрописанной машины брезентом – с предварительной получасовой попыткой оторвать от аккумуляторной базы клеммы, которые:

1) прикипели,

2) сидят на нестандартных винтах,

3) не имеют в багажнике того, чем их можно хоть как-то зацепить,

4) раздражают;


д) засовывание за пазуху отвинченных номеров и пронесение их через вышеупомянутого цербера с непринужденно-небрежным видом во время легкой беседы с хозяином бокса, который:

1) всего бздит,

2) еврей,

3) педантичен и скучен – вплоть до того, что у него шайбочки на болтиках к номерным знакам и с той и с другой стороны и он в слякотно-мерзлой ночи на стуже, ветру и карачках не ленится их наживлять, ведя со мной беседу о судьбе советского театра,

4) опять еврей,

5) говорит, что бокс ему не нужен, так как он переехал в район Северянина, но пусть будет, мало ли что, боксы дорожают, нет ли лишнего билетика – и так до самого Рижского вокзала, куда он меня довез и откуда я брал такси на сумму 2 р. 75 к., не считая чаевых, которых я не считал.

Новости:



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

См. книгу: А. Ширвиндт. Проходные дворы биографии. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2013.