Юлька, привет! Своими письмами ко мне, звериными фотографиями и дичайшим отшельничеством ты соорудила космодром: пришла пора запускать в небо книгу – космическую ракету. Как говорил Антон Павлович: пока на Руси существуют леса, овраги, летние ночи, пока еще кричат кулики и плачут чибисы, не забудут ни Тургенева, ни Толстого, ни, я добавлю от себя, Юлю Говорову.
И хотя проницательному взгляду ясно, что ты болотная кикимора, я толкаю тебя под локоть, как черт монаха: попробуем собрать твои ко мне письма? Прямо в первозданном виде? Можешь ты только собрать их – и прислать мне?
Юля – Марине
Пушкинские Горы
Дорогая, любимая Марина, письма я давно потихоньку собираю. Об Ирме, о Гамме, о Моне, о гусях. Постараюсь собрать их и прислать, не раздирая.
А у нас сейчас дожди, дожди, дожди. Засыпаем под дождь, просыпаемся от дождя, он стучит по окну, еще в окна стучат синицы. Попугаи слушают дождь и смотрят на птиц в окно. Грязный и мокрый волк, грязный (из-за мокрой земли) лис Вася. Грязный гусь.
Повсюду мокрые понурые листья. Только кленовый – оптимист.
Любим вас – из осенних луж и дождей, среди раскисших полей, но с не поникшими цветами.
Марина – Юле
Начнем с того письма, где Виктор Тоска говорит Весли Джексону: «Ты, главное, пиши о любви…» Вот он – узелок, первый крендель, завиток, из которого Вселенная вырастает. Тут очень главное должно быть. В общем, трагическое что-то. А дальше – как Бетховен Людвиг ван – взрывает все, взмывает к небесам, особенно в кульминации: подъем и накал, край бездны, дальше только просветление…
Так и у тебя: вступление – зима.
Юля – Марине
Сегодня не до работы!
У Вероники с Андреем выходила замуж старшая дочка. Вам, Марин, знакомо это волнение. Когда ехали во Псков в новеньких костюмах и юбках, они вдруг оказались такими взволнованными и беззащитными, мои друзья, что я даже всплакнула, как тенор в «Днях Турбиных» (и вечером, разумеется, выпила, как Мышлаевский).
Из-за хлопот со свадьбой – я на весь зоопарк одна. Вот и в день свадьбы – проводила утром Андрея и Веронику в Псков, и за совок с метлой!
А моя мамочка, по-моему, расстроилась, когда я ей рассказала. Наверно, надеялась тоже на мою свадьбу. Но все-таки для меня Ирма и Вася, и Хиддинк, и птицы, и небо, поля и деревья – пока что вариант…
Марина – Юле
Ладно, со свадьбой я тебя не тороплю, а вот с книгой тянуть не стоит. Как старый друг тебе советую, как старший брат: не жди, когда на тебя обрушится изобилие времени, и ты засядешь, и что-то там свершишь.
Поторапливайся, если не хочешь, чтоб твоя проза мхом поросла!
Я и сама бы ринулась, очертя голову… в Крым, устроилась в тени под кипарисом и написала б, наконец, роман, который в третий раз приходится откладывать на всем скаку – то из-за катастрофического таяния льдов Арктики, то из-за небывалого приближения Луны. Теперь меня снесло лавиной твоих писем.
Юля – Марине
Дорогая, любимая Марина! Сижу с попугаями, разбираю завалы собственных писем. В деревне все время вырубают электричество. А у меня тут такие лабиринты, что правильную и гармоничную картину этого мира и не знаю, удастся ли воссоздать? Вот основной блок сейчас нашла в компе. Письма первых лет (где-то около полутора лет из трех) затерялись. Но основные – здесь. С вашими сохраненными ответами. Я, конечно, хранила переписку, но у меня несколько раз «сгорало» все, и я восстанавливала по разным файлам.
У нас как-то вдруг зима, метель и снег, жесткий ветер. Снег лег ненадолго, это понятно, но его приход был суров. Лицо секло и резало метелью. Хорошо, что успела Ирму утеплить, и Васю. Сегодня разнесла по теплым домам всех аистов. Начали спасательные работы. Потихонечку собираем всех в отапливаемые южные края.
Марина – Юле
Это что, надо снизу вверх читать???
Вверх ногами?
Юля – Марине
Да, все движется от сегодняшнего дня к прошлому!
Распутываю года и времена года, перебрала старые письма, что нашла. Ничего не убирала, но от некоторых остались кусочки, я раскидываю их и приткну потом к каким-нибудь другим, совпадающим по времени года письмам.
Теперь разбираю животных и птиц: фазанов, гусей, павлинов, страусов.
Марина – Юле
Ладно, доделывай, и присылай все.
Только не увязай в мыслях, чувствах, «работе». Письма – в отличие от столбовой прозы – материал неверный и летучий. Они погаснут от сушки, выжимки и утруски. Не усердствуй!
Юля – Марине
Марин, уже около двухсот страниц. Единственное, что я потом добавлю, это вышлю вам кусочки своих черновиков, по безалаберности они от писем не отличаются, а какое-то хорошее и ценное содержимое в них есть: про Алю, про деревенских, они для меня тоже все живые, гармоничные, я не разделяю их с природой и животным миром.
Конечно, в письмах есть недостатки. Мне все-таки важно их подчистить. Ну, как не подчистить-то? Вы бы и сами не дали ничего, не подчистив. Это ж святое дело – подчистить. Одно дело – пишешь конкретному человеку, но читать-то будет весь мир!
Марина – Юле
Да кто тебе сказал, что из этого что-то выгорит?!
Просят тебя – собрать ВСЕ ПИСЬМА в том виде, в каком они уже есть – специально не выстраивая, не отбирая, никаких вводных тем и дополнительной информации, письма, как они есть – пять пудов писем! Заведи файл и сбрось. Будет и хронология, и все, чем ты там дышишь и живешь!
Юля – Марине
Марин, шлю блок деревенских писем, которые близки моей жизни сейчас, и, надеюсь, органично войдут к животным. По заброшенности, уединенности, гармонии. То, что мне дорого, из того, что было у меня до погружения в животных. Это мои родные – Аля, тетя Маша и Алексей. Мои деревенские знакомые, мои соседи.
Единственный, кого я бы хотела избежать, – это Пушкин.
Я хочу пройти это по касательной, просто, да, недалеко заповедник, ну и все, без всех этих выяснений, объяснений. Да, рядом когда-то жил Пушкин, ну и что. Там, где он возникнет, там возникнет. А специально его притягивать за уши не хочу.
Сейчас на подходе письма про птиц (павлинов, фазанов, кур).
У нас темнота ноябрьская. Привезли ослицу молоденькую, назвали Фрося (когда услышали ее голос – в честь Фроси Бурлаковой).
Марина – Юле
Фрося! Чем тебе не угодил Пушкин? Почему ты сбрасываешь его с нашего утлого челна – вместо того, чтобы консультироваться у него по литературным вопросам?
Присланный тобой блок разительно отличается от жанра «писем» – даже твоих. Это у тебя, возвышенно говоря, новеллы. Играются на рояле.
А мы в данном случае свистим на свирели. Переписка – понимаешь? Повесть в письмах. Тут «Стейнвей» не проканает. А ты уже сработала – и уединенность, и заброшенность, и гармонию…
Если органично вплетается в письмо какой-то сюжетец – вплети. Или честно присылай рассказ во «вложении». Чтобы чуть чего – мы могли его сбросить и облегчить корзину монгольфьера.
Юля – Марине
Марин, вы сказали присылать все, я и прислала.
У меня еще остались кусочки из моих дневников – про птиц, про лосей и попугаев. Я вам их пришлю и, наверно, еще Хиддинка. И все. У меня больше никаких писем нет.
Вы извините, если что не так.
Я как-то совсем от всего уже отвыкла: только с животными, и потом в поле, и в лесу…
У нас сумрак, листва, дороги. Темный замшелый лес, озера. Полегшая мокрая трава.
Марина – Юле
Хватит канителить!!!
Юля – Марине
Хорошо, Марин, уложусь в ТРИ ДНЯ. И на живую нитку пришлю этот свиток.
Кусочки про птиц постараюсь расставить среди писем. Что мы вообще даем, помимо писем? Это пишете вы? Мне что-то, кроме писем, надо написать? Что? Свои письма я расставлю, ваши, Марин, выделю и поставлю ориентировочно, потому что вообще ни черта не помню свои даты, а вы все-таки помните свои и подкорректируете нас в общем потоке. Я кидаю почти что все – с наметками чисел и времен года, чтобы сложилось впечатление. Но у меня очень плохо с 2009 и 2010 годом (а до этого и вообще ничего нет). И более-менее цельно 2011 и 2012 с большими провисаниями.
Я прямо встревожилась вся, как Ирма, которая прошлой весной инстинктивно готовилась к щенкам, я ей набила сеном логово, все было чистенько, и по углам – от блох – положила ей веточки полыни. Ирма так волновалась (хотя беременность была ложной), что даже не ходила шесть дней гулять и все ЖДАЛА.
И вот я тоже.
Волнуюсь, и тянет в свое логово.
P.S. Марин, я, конечно, баран: когда вы уплыли на Северный полюс, в каком году? Ловлю время событий разных. Не помню ни фига.
Марина – Юле
Прости, Юль, не сразу тебе отвечаю.
Как старый вегетарианец решила полакомиться колбасой, приобрела два вида – вареную и копченую, и обе оказались лежалые, с душком. Притом я ухитрилась купить в стельку тухлые яйца, и каждое утро – на протяжении недели – они приветливо встречали нас на кухне крепким запахом сероводорода. Теперь, полуживая, валяюсь с отравлением, что вновь меня укрепило в солнечной вегетарианской позиции, но выбило из рабочей колеи. Как продвигается наш проект?
Юля – Марине
Sms: нет света
работаю на аккумуляторах
при свечке ну
просто арина
родионовна
обледенело
все. Надеюсь в
москву добраться
в понедельник
Юля – Марине
Пока не было света, ходили с Ирмой в поля. Четвертая зима с волком, а я не устаю любоваться. Даже подумала, знаете, как закончить свое последнее письмо: выпал снег, мы гуляли с Ирмой, волк счастлив, значит, жизнь моя удалась.
Черт, все даты плывут и месяцы. А у вас с числами строго, вы их сохранили, и я под вас подстроюсь.
Марина – Юле
Экая у нас предполагается напыщенная концовка!
И с чего ты взяла, что я храню числа? Да еще «строго»? Не заморачивайся числами, Время – это всего лишь понятие, умонастроение, его существование невозможно обнаружить. Оно неосязаемо, эфемерно. Это не конкретная вещь, но игра, иллюзия, – придумывай, импровизируй. Правды я от тебя вообще не требую. Но хочу вдохновить и устрашить: если мы и впредь будем тянуть кота за хвост…
Юля – Марине
Марин, а чего страшиться-то, когда перед нами только Млечный путь?
Вот у нас сейчас метели, а у вас?
Все заснеженные, и снег все метет, метет, метет.
Когда есть камин, и за окном метель, и, когда она стихнет, будут звезды…
Главное, чтобы мы все здоровы были…
Марина – Юле
…И жили вечно.
2006 год. Осень – начало зимы
Сосне учись у сосны, бамбуку учись у бамбука. Забудь о своеволии. Когда человек проникает внутрь вещи, она открывается ему до самой малости, порождая чувство, которое тут же становится строфой.
Басё
20 ноября
Юля – Марине
Марина! Вы просили прислать цитаты для интервью.
Берегите себя и друг друга.
Юля.
«Весли Джексон – Виктору Тоска:
– Кто я такой, чтобы писать? Имею ли я право на это? Хочу ли я быть писателем? Хочу ли отличаться от других, и видеть вещи по-своему, и запоминать то, что вижу, и писать обо всем без конца? И как это выйдет у меня: по-серьезному, или я только смешное буду видеть во всем?
– Ты, главное, пиши о любви, – сказал Виктор. – Любовь – это единственная стоящая вещь. Повторяй без конца: «Люблю». Расскажи им, Джексон, ради бога, о любви. Ни о чем другом не говори. Это единственное, о чем стоит рассказывать. Все на свете – ничто, только и есть, что любовь. Так расскажи им о ней!..»
22 декабря
Марина – Юле
Юленьк! О зимнем солнцестоянии, конечно, помню. Когда-то бабушка Фаина, мама Люси, говорила: если переживу солнцеворот – буду жить дальше, дело пойдет на весну.
Она умерла ровным счетом 21 декабря. И, как это ни удивительно, нашей с тобой Люси не стало на рассвете этого же самого дня – начала солнцестояния. Так что прибывшая ко мне на помощь с Украины девушка ЛЮСЯ, у которой дочка МАРИНА, а у той – дочка ЛЮСЯ… – пробыла с нами всю нашу последнюю ночь – вместе.
Теперь нашей Люсе должно быть легко и свободно.
Завтра мы с ней прощаемся. Я приглашаю тебя в 14.30 в маленький уютный ресторанчик на Каширском шоссе за кинотеатром «Мечта», вход справа – на втором этаже.
Потеряешься – позвони.
Обнимаю!
Марина.
26 декабря
Юля – Марине
Дорогая моя Марина. У меня есть фотография Люси. Эту фотографию Люся торжественно преподнесла мне, вручила в тот день, когда мы ходили вместе на вечер Визбора. Они сидят там втроем с космонавтом Иванченковым, мама с сигаретой, Визбор с гитарой, все так, как и должно быть. Вроде все всегда пишут «на память», когда дарят фотографию, но здесь и сейчас эта надпись, сделанная прошедшим летом в июле, для меня очень важна:
«На память Юличке о Люсе, Юре Визборе и космонавте Иванченкове».
Так эти дорогие мне люди, включая космонавта Иванченкова, остались со мной на маленькой фотографии, врученной мне в Александровском саду, когда все цвело, цветы в корзинках висели на фонарях, и мы гуляли вдоль цветников, сидели на лавочке напротив нашего факультета. И Люся рассказывала мне в том числе, как Марина чуть было не провалилась на вступительных экзаменах, гордо отказавшись от пятерки, потому что не захотела ее получить из рук не понравившегося ей преподавателя.
Я всегда этим дорожила.
И когда вы познакомили меня с Юрой Ананьевым, дрессировщиком медведей, и Юра – да, он блаженствовал, когда рассказывал о вас. Я чувствовала, как он вас любит, когда он водил меня по Уголку Дурова, где вы показывали в экскурсии говорящего ворона, и тот ругался как извозчик, и где вы пили портвейн под грушей. Он буквально вернулся тогда в то время!
А когда мы ехали с семинара, и вы показали мне, где раньше стоял ваш дом в Черемушках, – я почувствовала, Марин, что подсела, ухватилась за борт мусоровоза, который проезжал ночью мимо живого того дома в конце романа «Гений безответной любви», и чем наполнен живой этот дом в Люсиной повести.
Моя дорогая Марина! Берегите себя.
Мама читает Тилю Юрия Коваля.
Мама и пес у меня читают хорошую литературу.
Ваша Юля.
2007 год. Зима
Объем прозы зависит от глубины первого вздоха.
Юрий Коваль
2 января
Москва
Юля – Марине
Милое дело, Марин, дня три побыть в Москве, посмотреть на витрины и огни, а я уж хочу темноты и звезд. Одиночества, но не городского, а как Марик наш воронический хорошо сказал: городские огни вторгаются в тебя без приглашения, а огни друзей издалека в соседней деревне приглашают.
Хочется тишины и печки.
Вы понимаете, что там другая тишина?
3 января
Москва
Марина – Юле
У нас был тихий-тихий Новый год. И был бы еще тише, если бы Лёня, решив нас немного развеселить, не нарядился цыганом, не взял мою гитару и не стал играть.
Я говорю:
– Не колоти по струнам, а то расстроишь.
– А то тебе пять лет назад кто-то настроил, – ответил он, – и ты не знаешь, будет ли оказия в ближайшее время?
– Двадцать пять лет назад мне ее настроил Визбор, – сказала я грустно.
– Хорошо, что не Высоцкий, – вздохнул Лёня.
9 января
Москва
Юля – Марине
Почему-то вспомнила: когда копали картошку, многие выставили во дворы «буржуйки», варили на них картошку молодую (ненужную мелкую) коровам, курам. Почти в каждом дворе, в саду или, вообще, у входной калитки – горит печка. Тут же воду грели на печке в ведрах для коров.
И вот идешь вечером по деревне, – везде огни, если дверцы у печек открыты, и дым из низеньких прокопченных труб. О садовых печках кто заботится?
Я это запомнила в одну из осеней, когда уже холодно, печки светятся огнем и углями в темноте, пахнет картошкой, иногда слышно, как выплескивается, кипя, из чугунка вода на печку.
Нашла открытку Михайловского за 1983 год.
Время года – октябрь.
Фамилия фотографа – Листопадов.
11 января
Москва
Марина – Юле
Рано утром к нам на балкон сел сокол.
Лёня разбудил меня, мы сидели на кровати и смотрели на него.
А он – на нас.
12 января
Москва
Юля – Марине
Моя дорогая Марина. Вот я приеду в деревню к Але, буду носить ей воду, а уеду, и она опять один на один с собой, как каждый, и будет на воду топить снег.
Я выставлю вам все целебные бальзамы, наварю хвои, насушу зверобоя и душицы, Але принесу воды, вы только будьте здоровы и берегите себя.
У меня так многих родственников уже нет, что они у меня все в памяти.
И вы уж, Марина с Лёней, здесь держитесь.
14 января
Москва
Марина – Юле
Какого человека я встретила сегодня в метро – угольно-черного в цилиндре! Белая накрахмаленная рубашка, на шее бант, начищенные до зеркального блеска ботинки, выутюженные брюки.
Чернокожий кудесник прошел по вагону летящей походкой, изящно опираясь на трость-зонт, хотя на дворе январь! Один бухой пассажир не смог скрыть своего восторга, вскочил и с криком: «Ой, турки завоеванные!!!» – стал трясти его руку.
Видела бы ты ослепительную улыбку, которой тот его одарил…
23 января
Москва
Марина – Юле
Получила твои рассказы и бессмертники.
Ты хочешь, чтобы мы двигались к бессмертию?
Сделаем!
31 января
Москва
Юля – Марине
Марина, завтра уже февраль. Помимо просто признания этого космического события, я напоминаю, что вы говорили – хорошо бы взять в издательстве «Шамаек» Юрия Коваля с вашим предисловием. Правильно? Я зайду к ним и принесу, да? (Читай «Банановую хижину» – об отношениях Басё с его учениками!)
1 февраля
Москва
Юля – Марине
Слушайте, Марина, ночами у меня дома раскрываются сосновые и еловые шишки. Вот именно почему-то ночью. Стоит такой треск! Они раскрываются очень красиво. Со скрипом. Как коростели. Они похожи на коростелей, потому что коростели тоже всегда в траве, они не летают.
Коростеля никогда не видно, хотя он кричит у нас вдоль Сороти. Алексей называет его еще «дергач». И шишки – коростели.
Еще они скрипят как лягушки, если раскрывается сразу несколько. Смола у них шоколадная с синевой. Мне кажется, что это шишки секвойи. Или сосны лучистой. Там три сосны были рядом.
Есть звучащие чаши, и есть поющие шишки. Они распускаются как розы. Считайте, что я вам подарила букет сосновых роз.
5 февраля
Москва
Марина – Юле
Спасибо за шишки, за стихи, за коростеля.
Хлещу хвойные бальзамы.
Так что – полное спокойствие и растворение в свете.
8 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Привет, Марин! Приехала в деревню. Слушаю музыку. Вообще-то жизнь здесь у каждого замкнутая и уединенная. Не в смысле закрытости от мира, а в естественности пребывания с собой. Вначале какие-то заботы по дому, шорохи. Но – затопил печку, принес воды, переночевал первый раз, вышел утром, – глядишь, и наладилась гармония.
Я вам говорила, что чувствую свое предназначение и назначение в этом месте, причем поняла это с первого своего появления здесь – в двенадцать лет. Ясно, четко и просто, второй раз приехала уже в двадцать один год – и все случилось.
По уговору, за проживание на усадьбе (о чем и мечтать не могла) должна была подметать дорожки, собирать скошенную траву и чистить ряску в прудах уединения.
Каждый день я выходила с граблями в сад, потом к пруду и собирала скошенную траву и ряску. Пасся на лугу Герман. Повсюду сопровождал меня пес Диван.
А напарником моим был садовник, молчаливый молодой человек. Он косил, я за ним убирала сено, – полдня! – и он молчал. Красивый, высокий, черноглазый. Я не выдержала и спросила имя. Хотя бы имя.
Он помолчал еще немного, отложил косу и ответил:
– Одиссей.
(Как потом выяснилось, Одиссей – чемпион Пушкиногорского района по шахматам!)
11 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Зашла к Алексею. Его мама Нина Алексеевна всегда меня ждет.
Мы с Алексеем много бродили, и в этот раз он показал мне горы, что скрыты в лесу. Когда Алексей говорит – он передает мне то, что должно быть передано, продолжено и запомнено. И это, вы знаете, я всегда чувствую рядом с вами.
Мы видели лисьи норы и вообще очень много следов лисы, зайцев, белок, мышей-полевок. Я гуляла по следам зайцев, сворачивая и останавливаясь, где они.
Потом с заячьей тропы переходила на лисью, шла по следам, а потом и лису увидела вдалеке. Она только мелькнула. Черно-бурая. А рыжих, мне Алексей говорит, – зовут огнёвки. След у лисы, как строчка швейной машинки, ровненько в одну линию. А так во всем лесу только я и зайцы.
Ко мне забегала полевка ночью, я вам писала. Она шуршала на «кухне», в ящике. Я вспомнила рассказ Коваля. Как же я этой мышки испугалась, как вслушивалась напряженно в тишину, в ветер на крыше, в окнах.
Приходил заяц ночью. Рядом со мною ходили снегири.
Или я рядом с ними и за ними.
13 февраля
Москва
Марина – Юле
Юлька, мне показалось, от тебя пришло письмо? Что-то улетело.
Если да – пошли снова.
17 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Кололи на дрова старую сливу в прошлом марте. Аля водила меня по саду, говорила: «Здесь посажу культурную вишню». Я понимала, конечно же, что она имеет в виду, что вишня-то будет не дичок. Но ее слова, интонации – «культурная вишня» – звучали гордо и нежно.
Вынесла «стуло» («тебе нужен стуло?»), так Аля назвала пенек. Под топором разлеталась труха. И когда я поставила одно из невзрачных сливовых поленьев на «стуло», то поняла вдруг, что передо мною взгляд. Попался спил, где ствол расходится на две ветки, и основания этих веток – глаза.
Во взгляде сливы было даже что-то совиное.
Я оглянулась, а на меня смотрели все спилы низких пеньков в саду – открыто и удивленно, – они смотрели в небо, как пролетали над садом гуси.
Сейчас поколола дрова и снова встретила «глаза» дерева. На этот раз это была береза. Колола дрова, потом их складывала. Как я научилась складывать: я складываю, складываю, если вся валится поленница – поднимаю и складываю снова.
Бывает, все уже давно протопилось в печке, а сучковатые полешки дымят. Их выложишь на совок, бежишь на улицу и там засыпаешь снегом. Они шипят и трещат. Случалось, несколько человек выскакивали, неся на вытянутых руках, как кузнецы – оранжевые подковы, совки с горящими головешками. Растапливая, присядешь, и если надо бросить бумагу, календарный или газетный лист, то перед этим его еще раз перечитаешь, хотя уж тысячу раз читал, и лишь потом аккуратно положишь в печку.
20 февраля
Москва
Марина – Юле
Кончается февраль. А я еще не на лыжах.
Спасибо, что ты нашла «Чучу». Это чудная Галя Демыкина. В нее когда-то был влюблен папа. Ее очень любила Люся. А со мной она носилась как курица с яйцом. Теперь ее нет на Земле. А я хочу, чтобы ее опять печатали и читали. Вот мы отнесем «Чучу» в одно маленькое издательство. Заодно и твою рукопись покажем.
24 февраля
Калининград
Марина – Юле
Гуляем с Седовым по Кёнигсбергу.
На выступлении пели с ним Шломо Карлебаха, вернее, я пела – без слов, а Серёга подпевал. Но смысл оставался Шломин:
Может быть, наш мир так печален,
потому что мы сами печальны,
мы затопили его своей печалью…
И пели, пели в упоении, как этот празднующий раввин…
26 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Вот и у нас, в Бугрове, разносятся над снегами и над лесами песни раввина Карлебаха.
Слушаю и всегда вспоминаю, как он, поднимаясь по лестнице на свой концерт, выбрал вас из толпы, обнял и поцеловал. А потом вы с Седовым и с Антоновым – пели и танцевали с ним. Эх, жаль – без меня!
Алексей, когда вспоминает о ком-то, говорит: «на сухой лес вспомянутый». И это значит, что вспомнишь о человеке, и человек этот в памяти твоей вспыхнет, как огонь. «…в печке, – добавил потом Алексей, – с хорошей тягой».
27 февраля
Москва
Марина – Юле
Юлька, мы сегодня с Лёней были на киностудии документальных фильмов – я им через помощницу год назад отправляла твою заявку на фильм про Михайловское.
Отыщи-ка эту заявку, надеюсь, ты ее сохранила?
27 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Ой, а я уже весь энтузиазм растеряла. Мне кажется, ни Аля, ни Алексей не согласятся сниматься. Если вдруг до того дойдет. Уговаривать их – сплошная дипломатия и головная боль.
К тому же официальный заповедник – это и территория, у которой есть охрана, директор, администрация, так просто не придешь и не снимешь. Это я пишу сквозь призму своего романтизма, вы сами говорили, что надо превращать воду в вино, а не наоборот, но заповедник как организация и структура, которой, если делать фильм, не минуешь, весьма мрачна.
Еще я вам просто скажу, Марин, да вы это и так знаете, что я могу почувствовать себя тревожно. Когда – не знаю. И тогда уже все непредсказуемо и одно к одному…
28 февраля
Москва
Марина – Юле
Чувствовать себя тревожно, Юлька, нам совсем незачем. Куда лучше – чистым и необъятным простором, по которому плывет себе облако тревоги, но кого это волнует? Как учит нас преподобный Джалал ад-дин Руми:
Если ты хочешь того, что видимая реальность
может дать, ты – наемный работник.
Если хочешь невидимый мир,
то не живешь в истине.
Оба желания нелепы,
но ты будешь прощен за забвение
того, что на самом деле ты хочешь
приводящую в смятение радость любви.
2007 год. Весна
Однажды во время медитации я услышал шум, будто между собой дерутся два буйвола. Однако поблизости не было никаких буйволов. А просто рядом со мной боролись два муравья. Как только я их увидел, шум утих.
Преподобный Шэн-янь
Ночь с 28 февраля на 1 марта
Юля – Марине,
лыжнице и фигуристке, накануне прощания с зимой
Как я понимаю, вы обычно катаетесь на катке в Сокольниках или Парке культуры, и Седов бежит рядом по колдобинам?
А теперь – представьте: искрящийся и звенящий на солнце Маленец с чистым льдом или припорошенный хорошим крупяным снегом. Иногда лунки, но они «зарастают» быстро. Лунок мало. Над лунками разложены еловые ветки, они прикрывают и обозначают жерлицы, поставленные на щук.
На берегу – красивейший куст калины, можно подъехать и поесть. Калина сладкая (все после мороза). Небо синее, бирюзовое и высокое. Освещены солнцем сосны. Иногда две-три вороны в небе, и вы – одна. На огромном и чистом льду на озере (над этим озером в августе барражируют аисты, тренируя свое потомство к перелету).
Главное, переступить закраинку – непосредственно лед у берега. Он иногда трещал, оседал, когда мы ходили. И в детстве Алексей иногда вот именно в этих местах проваливался плашмя. Там неглубоко, но холодно.
По льду Маленца ходил Пушкин. А по льду Петровского озера раньше так вообще – подводы с конями. А вы знаете, что по Сороти до войны ходили пассажирские катерки? Было очень большое движение.
Так что представим картину: бежит кругами Седов, идет Пушкин, и Марина между луночек и лисьих троп на коньках (лисы подбегают смотреть, не оставит ли какой рыболов хлебушек).
Я действительно на льду Маленца о вас подумала. На этом я вас больше попустительски не отвлекаю. Все.
5 марта
Переделкино
Марина – Юле
Я в Переделкине, туман, лес, лыжи под дождем!
11 марта
Бугрово
Юля – Марине
Марина, пью по утрам березовый сок.
«Сок берешь? – все спрашивал меня Алексей. – А есть у тебя знакомая береза?» Ведь здесь у каждого старожила своя береза. А у меня березы знакомой не было, мне посоветовал ее Алексей и дал лоток, сделанный из колышка от палатки, для сбора сока.
Я прихожу за соком утром, а мороз! «У Барсика с мороза усы объиневши», – так мне говорила Аля. Посмотришь – правда: трава вся в инее, травинки – как разбросанные усы…
За ночь набирается бутылка сока, а Алексей: «Это что! Мы за ночь и ведро набирали!»
Земля, Марин, под моей березой спрессована из сухого мха и прошлогоднего чабреца, и догадаться, где идет сок, просто – по лимонницам…
В одно из утр, когда я пришла за соком, сок замерз. Береза, бутылка – все в сосульках. Сосульки свешивались, «текли» по стволу, просвечивало сквозь них солнце. Трудно было поверить, что это сок. Я его отламывала и складывала. Потом он таял.
Все мы напробовались сока, наугощались. Внутри у каждого из нас уже по своей березе, а соберемся и – как березовая роща. А в Алексее еще и немного клена. Он успел попить и кленовый сок.
14 марта
Бугрово
Юля – Марине
Хочу с вами поделиться, пока будете переобувать лыжные ботинки на домашние тапочки.
Один год аисты прилетели рано, еще в начале апреля, а в середине марта, когда я увидела цапель, пошел снег. В саду на подтаявшем снегу одиноко стоял пчелиный улей, очерченный и обозначенный капелью.
Цапли кричали, ветер раскачивал их гнезда в соснах. Снег потихонечку таял, отступал.
И еще, когда они прилетели рано, пожгли траву какие-то дураки, земля вся выжженная была. И вот по этой черной земле, по гари – иногда ступая по снегу – шагал аист.
Черные с белым крылья, красный клюв…
21 марта
Бугрово
Юля – Марине
Читаю старых китайцев. Очень нравится.
Такие, например, строчки:
Летящий гусь отразится на поверхности замерзшего пруда. Улетит гусь, и на льду не останется его тени.
Прежде чем любоваться журавлями и наблюдать за рыбами, сначала обрети в себе покой.
Отрешись от мыслей, обрети покой – и ты будешь плыть вместе с облаками в небе, очищаться от пыли под дождем, радоваться, слушая пение птиц, и прозревать свое естество, созерцая опадающие цветы.
Я вам писала, как в марте (я вам писала!) ветер носил скорлупки вылупившихся птенцов?
В крапинку, голубые. По всем дорогам.
И дворники подметали их.
Легкие хрупкие скорлупки.
20 марта
Москва
Марина – Юле
Да-да! Старые китайцы – то, что нужно – с их журавлями, рыбами, летящими гусями, замерзшими озерами, прозретым естеством и фотографом Листопадовым.
23 марта
Бугрово
Юля – Марине
Ходили с Алексеем на лед, на тот самый лед Маленца, где доверенные люди, кому он откроется, видели Пушкина (а меня он позвал в окно в апреле).
Бревна в доме у Алексея проконопачены мхом и глиной, бревна старые, снаружи набиты гвозди – вешать сумки. Сколько раз я приходила сюда и сумки вешала. И вдруг мне Алексей говорит, что дом их пропитан медом. Три года у него жили пчелы. Залетел рой, поднырнув в щели между бревнами. Рой перелетел через Сороть из соседней деревни Дедовцы, еще Алексей и его соседи отслеживали пчелиный полет: к кому?..
Пчелы поселились – и на первый взгляд ничего: в комнате обшивка, обои, но за стенами и над потолком – жизнь… Они сушат мед, вентилируют, создают потоки теплого воздуха, дом прогревался пчелиным гулом. Дотронешься до стены – жужжат. И Алексей прослушивал свои стены.
Если первые годы жужжание напоминало гудение одинокой лампочки, то потом Алексей и мама могли уже различать голоса: басы… Казалось, что мед уже проступал сквозь стены, как в сухой бане смола от жара. Пьешь чай, и только поддевай ложкой…
Потом случился пчелиный мор. Между черным и белым потолком Алексей набрал тогда ведро вкусного и густого меда. Дом пропитался медом и воском, утеплен им (поэтому Алексей и переманил зимовавших у меня бабочек – медовые бревна слаще и светятся красноватым цветом, как свежий мед, или как настоянные в лужах листья осенью).
А стволы яблонь, лип настолько все обросли лишайниками, что, когда, проходя, похлопываешь по стволам деревья – они мягкие от этого войлока – и кажется, что это спины коней. Корявые, изогнутые стволы, на них – как у птицы или у солдата – жетоны с порядковыми номерами: «507»…
Улетят снегири – прилетят скворцы. Я поеду в деревню еще обязательно в апреле, на весь апрель, и буду рассказывать моей Марине все – от первого аиста и гуся до подснежника. До той минуты и с той минуты, когда начнет звенеть лед на Сороти.
25 марта
Москва
Марина – Юле
Вернулась из лесов, где снова обрела глубокое дыхание.
Знаешь главную заповедь йога? В любой ситуации: сделать вдох. Причем никаких оговорок: скажем, вдруг ты окажешься под водой? Продвинутые народы древних цивилизаций обитали и под водой тоже, имели перепонки и специальный нос – с клапаном!
Двадцать раз прокатилась на лыжах – к всеобщему удивлению.
Ведь снег давно стаял.
Снег был еще,
когда я на гору поднялся.
Но съехать я уже не смог…*
27 марта
Бугрово
Юля – Марине
Представьте, в Михайловском снежное поле, солнце, ветер, снег, кусочки трав из-под снега золотые. И СИНЯЯ[1] -СИНЯЯ река, ну а на ней, Марина, – и это, конечно, божественный подарок! – лебеди. Вначале я увидела трех на льду. Корочка льда очень тонкая, особенно там, где лед соединяется с водой, и я подумала, что по ту сторону льда отражались черные лапы лебедей, как маленькие птичьи ласты.
Лебеди грелись на солнце, нежились. Иногда и ныряли, и уходили под воду, и на воде тогда оставались только пятки. Я успела их снять, но спугнула, и они, разогнавшись (на снимке видно, как летят брызги из-под лап, и они отталкиваются от воды ногами, каждый шаг на воде обозначен воронкой, углублением), – поднялись и опустились уже на озеро, оно как раз соединяется с рекой, а там были другие лебеди, всего двенадцать. На них не хватило батареек. Но все равно, вы представьте: солнце, снег, снежное поле у реки с травой, небо, синяя-синяя река, и на синей воде – лебеди.
28 марта
Бугрово
Юля – Марине
Sms: Лед
потемнел,
пропитался
водой, но
следы
рыбаков еще
прочитываются…
1 апреля
Бугрово
Юля – Марине
Sms: Ледовую крошку
прибило к берегу,
и она
покачивалась
на волнах
с хрустальным
звоном.
15 апреля
Москва
Марина – Юле
Выступала на чудодейственном фестивале «Преображение» в Сокольниках, где в равных пропорциях были представлены православные старцы, суфии, даосы, киники, учителя всех видов и мастей, ведающие тайны райского блаженства. Раскинули шатер, там наливали молодильный чай. Все молодели прямо на глазах. А какой-то младенец столь вожделенно тянулся к заварочному чайнику, что кто-то крикнул:
– Этому больше не наливать!
Танцевала вокруг фонтана с бандой оголтелых черных барабанщиков, натуральных негров из Центральной Африки. Если бы не собачий холод, праздник удался бы на славу.
А вчера мне звонил из Парижа Лёшка Зайцев, поэт и кулинар. Он так обрадовался, что я ему обрадовалась, хотя мы с ним не общались лет пятнадцать, что сказал:
«Знаешь, у меня полгода будет полдома свободно. Это в двух шагах от Триумфальной арки! Приезжай? Поживи у меня?» А закончил наш разговор волнующей фразой: «Я ТЕБЯ ОЧЕНЬ ЖДУ».
Вот и я тебя тоже жду!
Марина.
20 апреля
Бугрово
Юля – Марине
Зашла к Алексею, а его мама качалась в гамаке из рыболовных сетей, натянутых между березами. За спиной у нее дрова – от ветра. В гамаке Нина Алексеевна качается и зимой. Как она говорит, «над сугробом». А осенью листва упадет, – далеко видно, даже мышкующую внизу по полям лису.
Я ей что-то рассказала (наверно, важное). «Сейчас запишу», – говорит, и стала водить пальцем по ладони.
Нина Алексеевна еще помнит, как ее качал на ноге прадедушка, который мальчиком видел Пушкина в 1825-26 годах. Деду Николаю было тогда сто пять лет, а Нине Алексеевне два года. Деду Николаю говорили и объясняли: «это Нинка», а он, то ли уже плохо слышал, то ли плохо уже произносил, но он говорил вместо «Нинка» всегда «Минка».
Другой ее прадед – по маме – Ефим тоже видел Пушкина. А дочка Ефима, прабабушка Алексея моего, Матрена, помнила сына Пушкина, Григория Александровича, он жил в Михайловском где-то в середине девятнадцатого века.
Сто пять лет прожила и соседка деда Николая Акулина Скоропостижная (это ее фамилия по мужу), дочка знаменитейшего в округе михайловского попа Шкоды, с которым Пушкин любил выпивать и которому заказал службу в церкви за упокой Байрона. О Байроне, увидев его на портрете, поп сказал, что тот «красив, как девка».
А в соседней деревне у нас сейчас живет баба Саша, ей сто лет. Я спросила ее недавно о родителях, и она мне ответила:
– Мама была Анютка, а папа Иван Филиппыч.
Всех соседей своих, а им сейчас по семьдесят и семьдесят пять лет, она вынянчила. А сейчас в теплый день они рядком сидят на одной скамейке.
Это к вашей притче о молодильном чае.
Так и среди этих людей я себя чувствую младенцем.
25 апреля
Ханой
Марина – Юле
Hanoy – skazochney, gigantskie derevyi vishe oblakov. Na dgonke hodily v Kitayskoe more – ostrova skali i tumani…
Obnimayu!
26 апреля
Москва
Юля – Марине
Марина, пока вы во Вьетнаме, в Абхазии решили открыть музей Даура Зантарии.
Помню первую нашу встречу с Дауром. Вы жарили котлету, у Даура была аджика и какие-то гости из Абхазии.
Тогда мне Даур сказал о вас:
– Она не научит тебя ничему конкретному! Она научит тебя улыбаться, как ты уже умеешь, но не знаешь об этом.
Не знаю, по какой вы тропе сейчас идете, наверное, Хо Ши Мина?
28 апреля
Холонг
Марина – Юле
Zholtoe more – zelenoe,
v tumane tonut ostrova, ni solnca, ni luni –
potustoronniy mir.
Nedeliyu tam boltalis.
Obnimayu!
10 мая
Москва
Юля – Марине
Привет, привет – ждала, ждала, дождалась!
Пока вас не было, содрала обои и покрасила стены, даже написала иероглифы (все-таки родственники у меня китаисты), так что интересно было заняться каллиграфией.
Вынесла холодильник, чтобы не думать больше, чем его наполнять. Зато теперь я все быстро ем, это дисциплинирует. А то холодильник – какая-то нагрузка. Отныне ценю все холодное. Что добавляет радости.
12 мая
Норильск
Марина – Юле
Тогда тебя должно порадовать, что сразу после Ханоя с его сорокаградусной жарой я очутилась за Полярным кругом. Пурга, заледенелые дороги, тундра.
От гостиницы до культурного центра, где проходит фестиваль, мимо роддома с надписями на асфальте: «Спасибо за день, спасибо за ночь, спасибо за сына и за дочь!!!» – минут семь пешком, но такой свищет ветер ледяной, что мы заказываем такси.
Секунда! И ты на месте.
Долго летели над тундрой. Снега, снега, редкие деревца… Девушка Инна, организатор фестиваля и музыкант, рассказала мне – вдруг ее поманила Тундра. Внезапно Инна почувствовала ее властный зов. Вызвала такси, выехала за город, вечер, небо ясное, звездное, она в пальтеце, вязаной шапочке. Сказала таксисту – за мной сюда… через час.
– Я здесь подожду, – предложил таксист.
– Нет, – Инна говорит. – Уезжайте. Я хочу побыть одна.
Водитель отъехал и, слава богу, остался в поле зрения.
Стоит она посреди Тундры. Переживание, конечно, мощнейшее.
Через пять минут продрогла, аж вся заиндевела. Кинулась к машине. И они в молчании поехали в Норильск. Ни он, ни она за всю дорогу не проронили ни слова.
2007 год. Лето
Отрешаясь от всего, учитесь медленно дышать. Тогда вы познаете реальность, безграничную в своем источнике, поскольку в ней отсутствуют твердые, абсолютные и независимые сущности, и нет никаких границ и пределов взаимному проникновению вещей.
Басё
7 июня
Бугрово
Юля – Марине
Что я тут делаю, Марин? Очень важное дело! Выкашиваем Савкину горку – с Алексеем, и Алексей мне сказал, что длина лезвия у косы измеряется кулаками. Мы померили. У Алексея коса в восемь кулаков, у меня в шесть.
Кулаки его, а не мои, Марина.
Алексей покосит, и давай играть на губной гармошке (я кошу). А он смотрит на облака, все смотрит, смотрит, смотрит (я кошу).
– Да разве же можно, – он мне расслабленно говорит, – когда плывут облака, работать?
Рыбаки выкашивают протоку.
Всплывают водоросли, их уносит течением, как рубашки лебедей из крапивы в сказке Андерсена.
Недаром Алексей говорит, что у хорошего косаря коса, как щука, ныряет.
Но мы в воде еще не косили.
Пока еще.
25 июня
Уваровка
Марина – Юле
Юлька, привет! Спасибо за подарки и поздравления!
Помнишь, Люся мне говорила:
– Мариночка! Лёва тебя благодарит за кусочек торта, он его растянул на четыре раза. А я тебя очень благодарю за твои кости и кожи рыб!
Вдруг мне в Уваровку прилетел sms:
«S dnem rozhdeniya, dorogaya Marina!
Dalay Lama»
Как говорили в старых романах – кровь бросилась ей в лицо, тектоническая плита ушла из-под ног, сердце учащенно забилось. Я подняла голову и увидела в саду Лёню, лежащего на раскладушке с демонической улыбкой.
И все поняла.
14 июля
Бугрово
Юля – Марине
Иду, Марин, полевой дорогой, а она вся гудящая от пчел.
Радуга за радугой, ветер, солнце, мотыльки синие из-под ног выскальзывают, пух от одуванчиков медленно-медленно летит с горы.
Цветущая у нас сейчас трава овсяница, а она красная (особенно если смотреть издалека), и волны красной травы в полях, Марина.
P.S. А еще мятлик, смолянка, лисохвост, щучка, тимьян блошиный, камнеломка, ястребинка, пырей собачий… Ой-ой-ой! Нашла определитель растений, сейчас читаю.
Привет всем!
5 августа
Бугрово
Юля – Марине
На Савкиной горке Алексей посадил золотые шары, с горы золотые шары тянутся к звездам. На Савкиной горке я впервые увидела звездопад, звезды любят падать на Савкину горку. На Савкиной горке провожает закаты пес Диван.
Все в чабреце, Марин, сейчас здесь один чабрец. Не собираем чабрец, а дышим им.
На аллее старинных лип вечером, на знаменитой аллее Керн, по гравию в тумане ходят аисты.
Аля сегодня рассказала, что жил у них Федя Легковой («А почему легковой? – спросила я. – У него что, легковая машина?» – «Легковой, – она объяснила мне, – потому что он выпивал легко»), и вот этот Федя однажды ударил аиста. А аист – добрая, культурная птица, сказала Аля. И у Феди потом рука болела.
У нас часто можно в полях увидеть аиста.
С аистом пропалывают грядки в огороде.
Идешь в магазин по полю – аист идет с тобой. Идешь обратно – и он шагает обратно же (не из магазина, с поля). И за день это вообще может быть единственный твой попутчик.
11 августа
Бугрово
Юля – Марине
Моя дорогая Марина! Хожу в вашей черной вельветовой куртке, причем, стоит также заметить, – уже десять лет! С третьего курса универа.
Написала три рассказа. Объем, как вы говорите, щадящий…
Ваша Юля.
AT TACHMENT
Бессмертники
Тетя Маша принесла в корзине цыплят-трехдневок, вынимала по одному и выпускала на стол – погреться.
Мы на этом столе чистим рыбу – красноперок и окуней, чистим грибы – подольховики и маслята. Перебираем смородину. Сушим шиповник.
Простой такой стол – из досок, перекошенный, подбитый гвоздями, заросший лопухами и конским щавелем, ну стол как стол.
А цыплята шагали и набирались тепла, желтого, как пух бессмертника.
Комаров
Каждый вечер еду на Сороть на велосипеде. Разгонюсь! Когда гоню по шоссе, со стороны полей у стожков обязательно мелькнут аисты на вечерней охоте. На Сороти уже никто не купается, и никого нет. Слышно только коров, их загоняют домой под вечер. Сосны на Савкиной горке все багряные от заката. И теплая в теплой летней реке вода.
Один раз я купалась под мельницей недалеко от усадьбы (там есть ветряная мельница) и повстречала цыганку. Она курила (такая красная пачка «Примы») и рыбачила. Ни лески, ни поплавков не видно, но разрешила мне искупаться.
А в Зимарях, и я там тоже купаюсь, это старинная деревня, живет такой Сергей Комаров, и я к нему захожу иногда попить воды. Родниковой. Он угощает. А на ведре у него гвоздиком выбито аккуратно: «Комаров».
Ссора
Мы грабили с Алей сено, ворошили, Маша увидела нас на другом конце поля и кричит: «Неправильно грабите!»
Вспыхнул скандал. Поссорились с Машей, и Аля, расстроенная, в сердцах:
– Да я лучше поговорю с помидором!»
А потом они поругались, на каком расстоянии сажать капусту.
– Если на маленьком расстоянии, капуста и будет маленькая – «шамки», – сказала Маша.
– А если на большом, то капуста вымахает и будет «хряпа», – сказала Аля.
– Ты, Маша, уже ничего не помнишь, – сказала Аля. – К тебе приходили, огурцы прорядили, ты и рада была.
– Приходил полухей какой-то, – ответила Маша. – Огурцы после него не росли.
– Огурцы надо сажать, – сказала Маша, – когда зацветет третий венчик у калины. Торкнул семечки в землю – и через грядку поцеловаться, чтобы огурцы были сладкие.
13 августа
Москва
Марина – Юле
Читаю, сердце радуется!
Пиши, пиши – пока хочется, говорил мне Яша Аким.
Первое лето в Уваровке без Люси. А тут все ждет ее, будто она уехала на зиму и вернется, и мы с ней снова будем здесь, как на орбитальной космической станции. Ее ботиночки, галошики, тапочки, сапожки, валенки, плитки электрические – ни одну не выбросила за тридцать лет – величайшая ценность! – состарившиеся запыленные игрушки для маленького Серёжи: малый бильярд, баскетбол в миниатюре, фехтовальные принадлежности, шпаги, серсо, бадминтон, резиновый Чиполлино с котомкой, солдатики, тевтонские рыцари…
Фотографии под стеклом – домашний иконостас, образа, Псалтирь, в который Люсиной рукой, отчетливым почерком красивым, чтобы мы разобрали, вписаны молитвы на сон грядущий, на пробуждение, и молитва святого Франциска: «Господи, удостой меня быть орудием мира Твоего! Чтобы я вносил веру туда, где сомневаются, надежду туда, где отчаиваются, любовь, где ненавидят, свет – во тьму. Удостой утешать, а не ждать утешения, понимать, а не ждать понимания, любить, а не ждать любви…» Плюс еще приписка карандашом: «Раз ты увидишь, что дом мой рушится – ступай и отстрой его. Иисус Христос».
Ночные рубашечки, кофточки, пахнущие ею, шелковое платье в хризантему… Подсвечники из коряг, сделанные руками двоюродного брата – летчика дяди Лёши, настольные лампы ее собственного изобретения, под кроватью высохшие стебли мяты, красивые бутылки из-под наливок, которые нам Лёня приносил со станции в счастливые времена, и мы привечались на славу, рябиновая, клюквенная, брусничная…
И, наконец, записка:
«СКОРО БУДУ».
15 августа
Бугрово
Юля – Марине
Sms: Закатное
золото на заборе
надо мной, марина
сейчас надо
мной на высоте
дерева в парке
пролетел аист.
И вы
под его
крылом
18 августа
Бугрово
Юля – Марине
Sms: Спугнула
одновременно
цаплю и аиста.
Как же так?
Вот как они
осторожны
19 августа
Бугрово
Юля – Марине
Марин, мы в плену у яблок. Яблоки окружили нас. Яблоки повсюду: на подоконниках, на крылечках, в лодках. По яблокам мы ходим, яблоками хрустим, яблоки лопаем, что есть сил. Яблоки печем, мочим и сушим. Фёдор Иваныч, муж тети Нины, придумал добавлять сушеное яблочко в табачок – для аромата.
Яблоки осыпаются с деревьев и шлепают, как бобры хвостами, по днищам лодок. Как будто бы деревья сейчас встряхнулись от осенних дождей, и яблоки разметало, как брызги. Яблоки раскалываются на лету и пропитывают яблочным соком землю.
Ели яблоки, и вдруг пришла тетя Маша. От яблок отказалась, села рядышком на ступеньку, говорит: «А у вас ведь яблони перед крыльцом растут!»
Мы встрепенулись, заволновались: «Какие яблони?!» – «Вы яблоки грызете, семечки разбрасываете – вот они и проросли!»
Глядим – и правда…
30 августа
Бугрово
Юля – Марине
Опять мы с лимонницей вдвоем идем по пригретым тропам, я и бабочка. Лимонницы согревают дом, я всегда зимою и осенью об этом помню. И не только лимонницы, но и павлиний глаз. Заберутся меж бревен на зиму, и дом, утепленный бабочками! А весной много видела, как они разлетаются из старых бань, где тоже, по видимости, зимовали. Бани к этому времени уже заросшие одуванчиками по окна, а из дверей навстречу весеннему солнцу, в яблоневые, елки-палки, цветущие сады, – бабочки!
На тропинке задела ежа…
2007 год. Осень – начало зимы
Один человек наелся черешни с червяками, и внутри у него вывелись бабочки. С тех пор, когда он разговаривал, у него изо рта вылетали бабочки, поэтому – что бы он ни говорил – люди попадали под его обаяние.
Но потом у него бабочки кончились, и когда ему предлагали поесть черешни, он спрашивал:
– А она свежая?
– Ну, конечно, свежая, вкусная.
– Не-не, – отвечал он, – я такую не люблю…
Леонид Тишков
5 сентября
Бугрово
Юля – Марине
Возле реки видела овец. Казалось бы, как обычно. И только потом, приглядевшись, поняла – на спинах у них сидят скворцы. По два, по три скворца на спине, на головах и возле ушей. Скворцы бегали по овечьим спинам, не стеснялись. Но большинство дремали и грелись в овечьей шерсти, как чайки на волнах. Овцы стояли спокойно, неподвижно. Но иногда почему-то срывались с места, скворцы взлетали, делали в небе мягкий круг и к тому времени, когда овцы опять замирали, возвращались.
Пастуха, Марина, не отличить от художника. Сидит на раскладном стульчике и смотрит. Ничем себя не развлекает и не отвлекает, не читает. Если коровы или овцы передвинулись, он пересаживается за ними. Это все. А так – сидит в поле на раскладном стульчике.
…И это одна из профессий, которую мне хотелось бы освоить.
9 сентября
Бугрово
Юля – Марине
Sms: закат как
большой
осенний лист
над моей
мариной
11 октября
Бугрово
Юля – Марине
Sms: мама
в савкине
качается в
гамаке ест
яблоки.
в лодке
холодно
15 октября
Бугрово
Юля – Марине
Sms: дорогая
моя марина!
ОНИ ЛЕТЯТ
видела
сегодня два
клина
17 октября
Москва
Юля – Марине
С Алексеем возвращались с рыбалки. Размыты очертания берегов, туман, холодная и скользкая рыба в садке забьется, чернеет, как Голова из поэмы «Руслан и Людмила», Савкина горка.
Завтра в Москву.
20 октября
Москва
Марина – Юле
Юлька! Спасибо за компанию в день пушкинского Царскосельского и Люсиного лицеев. Ох, как бы понравилось Люсе все, что творилось в ее «Капцовке». Она туда приходила дважды в год – в мае и 19 октября. В прошлом году в День Победы Люся отправилась туда в последний раз. И я впервые сопроводила ее. Она с печалью оглядела пришедших выпускников-ветеранов, их было так мало. Каждый – бриллиант. Взять хотя бы педагога Леонида Мильграма, который так понравился тебе вчера. «Война, репрессии, профиль (пятый пункт), неудавшийся первый брак… за восемьдесят пять лет много чего было», – рассказывал он о себе, влюбленно поглядывая на свою красавицу-жену.
Люся нас познакомила.
– Качественный продукт, – он сказал. – Но у вашей дочери есть один недостаток – это написано на физиономии: моральная устойчивость.
– Пыль в глаза пускает! – мгновенно ответила Люся.
Ты, может быть, уже в пути, – тогда счастливо добраться, обнимаю, благодарю, огромный привет Але, Алексею и всем твоим.
29 октября
Москва
Юля – Марине
Марин, завтра уже уеду в свои поля на просторы к соснам, реке, животным, птицам. И мне хочется вам оставить побольше присутствия своего.
Итак, осенью 2007 года Марина получает в подарок:
бруснику лист – заваривать так же как чернику (залить кипятком и дать настояться в термосе. Полезно очень!)
мед липовый – светлый
мед лесной-луговой – потемнее (с полей и лугов Михайловского) клюкву (уже пересыпанную сахаром) – можно сразу есть, можно добавлять в чай или просто налить кипяток, размешивать – пить и фотографии, чтобы представить осень, которая и дарит Марине эти подарки.
3 ноября
Бугрово
Юля – Марине
Моя дорогая Марина! Спасибо за нашу прогулку под теплым дождем по Тверскому бульвару, за кофе с мороженным, за крышу дома Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке, за Москву, которую нельзя не любить, если на нее смотришь вашими глазами.
А я опять в деревне. Аля принесла с огорода кочаны, выложила на стол из корзины, и тут же запахло дождем, хрустким капустным соком, кочерыжкой. Мы точили ножи для капусты, длинные, с чуть поржавевшими, как от лимонной кислоты, лезвиеми. Готово ли, проверяла Аля, щупая острие указательным пальцем. Из сеней потягивал сквознячок, по углам пылали янтарные тыквы, под яблоней в опустевшем саду были свалены старые, никому не нужные летние доски, осиновый, изогнутый дугою горбыль.
Законопачивали окна на зиму, вставляли вторые рамы. Вдруг Аля выбежала во двор, схватила охапку листьев и разбросала по подоконнику. Для красоты у нас всегда оставляют листья, ветки вереска и багульника, декоративные тыквы (полосатые), оранжевые фонарики от физалиса, листья брусники, мох (чтобы окна в мороз не запотевали). По подоконнику видно, как человек провел лето, чего достиг. И только потом вставляется вторая, зимняя, рама, ее подколачивают гвоздиками.
Маша законопатила оконные щели варежками.
Казалось, будто кто-то изнутри дома приложил ладони к стеклу.
Я говорю с Москвой, Аля и Маша молчат и слушают. Шагающий спутник в небе к нам ближе, чем Москва.
Теперь буду в декабре – приеду к маме на елку!
12 ноября
Ханты-Мансийск
Марина – Юле
Здравствуй, Юлька!
Выступаю в Ханты-Мансийске.
За мной перебежками следуют повсюду какие-то сумеречные тетушки из министерства образования, наводят тень на плетень и наступают на горло песне моей про туманные дали, пути-дороги и вечные странствия человека на этой прекрасной Земле.
Они завозят тебя в дальний поселок, откуда не знаешь, как выбраться, если послать их, например, к чертовой матери, берут за горло и требуют подписки, что я не стану соблазнять малых сих рассказами про «заграничные горы» (это о моих путешествиях в Горную Индию и Высокие Гималаи, восхождении на гору Фудзи, мечте о Мак-Кинли, Килиманджаро, Тянь-Шане, Памире, и, не приведи господи, о Кордильерах…).
Я человек жизнерадостный, вольный, и вдруг такая назойливая опека! Так что на сей раз Ханты-Мансийск вышел нахохленный.
То ли дело – лет двадцать тому назад! Когда представители коренных народов жаловались на свою судьбу, я спросила:
– Чем мы, писатели, можем вам помочь?
На что мне серьезно ответили:
– А вы родите нам одного ханта и одного манси!
14 декабря
Москва
Юля – Марине
Марин, привет! Кое-что между нами.
Ездила готовить для мамы подарки, у нее в конце декабря день рождения. Но речь не об этом. Просто хочу вам сказать, что помню наш с вами разговор в декабре прошлого года. Вы тогда еще раз напомнили мне радоваться тому, что на свете есть мама, просто – что она есть – и беречь.
Я, Марина, очень люблю свою маму. И люблю вас.
Об этом, собственно, и письмо.
И это наша мощная тайна.
2008 год. Зима
– О, Тимарх, о чем ты хочешь спросить?
– Обо всем, разве не все удивительно?
Плутарх
2 января
Москва
Марина – Юле
Юлька, радость моя, испеченный тобою хлеб теперь все вспоминают, звонят, изумляются – какой он был вкусный и сиятельный. Не пропало ни крошки!
Диски слушаю, вдыхаю бодрящие пары апельсинового масла.
Согласись, книга про лицей расцвела с воспоминаниями нашей Люси. И как хорошо, что нашлись фотографии ее одноклассников, с выпускного вечера ушедших на войну, которые она приготовила, да не успела отнести.
А главное – мы с тобой выбрали невероятный камень! Теперь вся наша семья подкидывает мне денег, чтобы я могла расплатиться с каменотесами. Я это отмечаю, торжественно объявляю благодарности, воспеваю.
Наконец, отец Лев сказал:
– В общем, на другой стороне памятника давайте увековечим имена вкладчиков и суммы, чтобы Люся знала, кто сколько сдал!
5 января
Москва
Юля – Марине
Марин, я надеюсь, что Лёве Люсин камень понравился, вы все уладили с мастером, и камень благополучно займет свое место на земле.
А мне, в этот пока еще не определившийся с дождем или снегом Новый год захотелось вас порадовать. Это не подражание Басё, а мое ему посвящение. Таких рассказов будет несколько. Уже придумала название для всех: «Внутри каштана».
AT TACHMENT
Шаг
Цветок мокугэ
У дороги лошадь сжевала
Мимоходом.Басё
Если весной, когда мы только распахивали поле сажать картошку, с нами ходили галки, налетевшие на свежего червячка, то осенью, в конце сентября, когда мы перепахивали картошку, уже выкопанную (просто ходишь и собираешь остатки), на грядки высыпали и безумно носились курицы.
А мы, тетя Нина, Аля и я, медленно бредем взад-вперед, пока перепахивается поле. У каждой из нас по ведру. Заметил картошку, бросил. Пересекаясь, немногословно переговариваемся или обмениваемся простым и понятным для любого уже уставшего человека взглядом: «надоело…».
Так иногда ненадолго поднимешь взгляд на багряные по окраине поля клены. И хочется до них дойти, да нельзя (грядка туда не тянется). Идешь, идешь – и отхлынешь. И как звук, отбивающий такт и ритм нашего движения, шага, прогрохочет в ведре картошка.
С нами конь. Он идет аккуратно, очень мягко. Он украшение и заводила в этом «танце». И если к плугу налипает земля, то конюх сдергивает ее сапогом. Конь ждет. Ручки у плуга гладкие, как у коляски или велосипеда.
А плуг как огромный консервный нож, только сейчас не вскрывал, а, перепахивая, закрывал, приготавливая к зиме, землю.
Кожаные ремни у подпруг скрипят, лошадь шагает ровно и спокойно, и так же спокойно, ритмично, «хрум-хрум» жует траву, которую успевает сорвать, мотнув головой, по краю поля.
Конюх предложил мне походить с плугом. Так, попробовать. Плуг тяжелый, но лошадь все сделает сама, ты только держи эти ручки прямо. Лошадь шагает (и будет шагать) прямо, со мной или без меня, не вдавливая, а как бы даже уравнивая шагом землю.
Когда я взялась за плуг, все как-то оживились, взбодрились. Конюх вышел покурить в сад. Монотонное хождение прерывалось. Я сбивалась с шага, плуг зарывался. Или же проскальзывал по земле, а лошадь шла и шла. Потом обернулась на меня, поискала глазами конюха (на которого не оборачивался вообще, потому что тот был послушен и шагал ровно), и по ее безмолвному решению он вернулся.
Это произошло очень быстро, и про мое вмешательство все забыли. Опять зашагали ровно, еще строже, чем до этого.
А когда мы высыпали картошку сушиться, лошадь, волоча за собою плуг, равнодушно пошла уже на другое поле.
16 января
Москва
Марина – Юле
Ночью позвонил Лев – давление, сердцебиение, я выскочила на улицу, голосую, остановился разболтанный жигуль с затемненными окнами. И мне приветливо распахнуло дверь такое лицо кавказской национальности, что я сразу решила: это заколдованное чудище из «Аленького цветочка». Естественно, так оно и было. Золотой человек, тридцать три несчастья, всю дорогу мы с ним вели задушевный разговор, расставались – даже денег не хотел брать.
Когда Льву стало лучше, он спросил благодушно:
– Как же ты доехала, боже мой? У метро стояли машины с шашечками и зелеными огоньками? А водители курили на улице, и можно было выбрать любого?
– Ну, не любого, – я ответила, спуская его с небес на землю, – но выбор, конечно, был.
Рассказ твой очень хорош – целая поэма! Молодец.
2 февраля
Москва
Юля – Марине
Звонила «Марикам», моим друзьям на Ворониче (Марик с Олей). На Ворониче поля белые. Река немного замерзла у берега, а там, где течение, – нет. Озера замерзли. Но каждую зиму отчаянные рыбаки весело проваливаются по пояс.
Я уже писала, что коты гуляют по льдинам, просят у рыбаков окуньков. Марики глядят из окна на поле. Может, там сейчас бегает лиса. Закат на Ворониче, когда вся гора, весь склон красным освещен солнцем. Мороз. Снегири прилетят наверно (или уже прилетели). Я не спрашивала.
Заборы в снегу и инее. Под снегом и из-под снега листья брусники. Сосны, сосны, так много сосен. Ходить хорошо, но в марте увидела следы кабанов с кабанчиками, а я была глубоко в лесу, кабанов не видно, только следы, такие маленькие, вроде подковок, и какой-то холодок и жар внутри меня пробежал. Сразу адреналин, суета, как будто меня уже едят все.
Хотя лису, мне Алексей говорит, волнения больше, если встретишь. Лисы бегают обычно вдоль Маленца. Один раз я встретила лису на дороге, и мы посмотрели друг на друга. Разошлись.
5 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Марин, помните, я писала про настойку на спирту из сирени для суставов, которую посоветовала Але сделать Тася из Щавелей. Аля сделала, и я ее сейчас растирала. Прихожу и растираю каждый день.
Пол-литровая банка спирта, а в ней грозди белой сирени.
Вначале банку открыла – от спирта дух (деревенская самогонка, самый серьезный вариант). Стала растирать и чувствую, что действительно цветущей сиренью пахнет.
Чистый запах белой сирени. Выхожу от Али, луна, вечер, снег. Руки пахнут сиренью.
А моя Аля мне говорила:
– Приедешь в марте, и тогда еще хрён будем есть с тобой (именно хрён!!!). Хрён тоже полезен!
И я думаю, что «хрён» окончательно решит все мои духовно-интеллектуальные проблемы!
11 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Об Алиных котах и об Але рассказывать можно бесконечно. «Мне с ними – семнадцать лет, – говорит она. – Поругаю их, и помиримся. Зимою с кем мне поговорить? А тут лопочем…»
Зимой коты ложатся перед открытой заслонкой греться. Выходят, входят, приподнимая дверцу погреба, всю ночь. Гремят крышками чугунов на печке. Воруют перья, которыми Аля, нежно водя по тесту, мажет разогретым сливочным маслом пироги. Для этого есть маленькое гусиное перо, а большим пером – почти крылом! – Аля чистит печку, дымоходы.
Печка белая, побелили, и перо белое (после копоти, правда, стало черным). Накидала на печку можжевельника (смолистый дух) и приглашает кошку Катьку ложиться рядом: «А ну-ка, Катька, занимаем с тобой плацкарт!» Легли и выглядывают обе из-за можжевеловых веток, глаза горят.
Аля то отчитывает Катьку: «Как ты дошла до такого вобраза жизни?!», то утешает: «Посыпальница моя!» «Посыпальница» – потому что они спят вместе. За большие зеленые глаза Аля поддразнивает Катьку «стрекозой». «Золотинка», «ведьмовка моя» – о Катьке.
Коты опрокинули ей рассаду перцев, она плакала. Успокоилась и тут же говорит: «Вот умру, и отнесите меня к моим котам, в черемуху…»
С соседкой Ниной смотрят все сериалы: «Кармелиту», «Никогда не говори никогда». Переживают и обсуждают любую новость: «Он к ней, как самовар, присмолился…» (про любовь). Послушный человек – «послухмяный», спокойный – «рахманный». Нина говорит:
– У меня послухмяная кошка Зина, я ей конфету дам.
Котята, родившиеся под зиму, – «листопадники». Ныряют, пролезают в дом, устраиваются лежать у кастрюль, у ведер с водой и в сковородках. И Аля жалеет всех.
Миски приходящим котам – по всему дому. А изначально живут у нее кот Барсик и кошка Катька.
«Мой Барсик», «Барс», как Аля с нежностью его называет, «сынок мой, ай-яй-яй, сынок». Он же у нее и «святой» и «апостол», холеный, толстый. Как говорит уже тетя Маша про него – «поганик». И добавляет свое загадочное – «полухей».
Катька и Барсик ревнуют друг друга к Але. «Поговорю с одним, – недавно она мне рассказывала, – тут же восстание у другого!» «А как погода хорошая, то все в походе».
Когда кормит, Аля им говорит: «Ешьте, волки хмурые мои, генералы!»
15 февраля
Москва
Марина – Юле
Браво, браво, отлично, так держать!
18 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Тогда продолжаю – о котах.
Алексей тоже весь окружен котами. Но только если Аля из-за котов суетится и переживает, чем их накормить и как угодить, то за Алексеем его коты ходят с почтением, уважением и замирают у его ног, когда он сидит на лавочке или на ступеньках крыльца, – как ученики вокруг мастера.
Они идут за ним на рыбалку, и от рыбацкой удачи часто зависит, будет им еда или нет. Размер улова Алексей определяет аппетитом котов: «котам не хватит», значит, наловил мало.
Коты сопровождают Алексея, рядом со следами его огромных валенок маленькие следы котов. И у меня такое чувство, что длина пройденного ими пути – кто докуда Алексея проводил – Пушок до калитки, Фунтик до ивы, Васька до середины – влияет на распределение добычи.
Алексей спускается к Сороти, и коты отсоединяются, как стартовые ступени космического корабля. Последней поворачивает к дому Муська, самая преданная, она ему на рыбалке в холода спину греет.
Но уходит Муська, и Алексей остается один перед открытым пространством Сороти.
Я, приезжая, присоединяюсь к котам. Сидим с Алексеем невдалеке от Савкиной горки, и коты разложены перед нами, как сад камней.
Опаздываю к обеду – Аля укутывает все в одеяло для тепла (про суп, завернутый в телогрейку: «суп одет»). Укроп в супе связан ниткой.
И коты пристраиваются лежать к сверткам.
Укутанная еда вкуснее.
19 февраля
Бугрово
Юля – Марине
Посылаю вам что-то вроде повести, Марин.
Все недостатки здесь – мои.
Все, что вы найдете здесь хорошего, – ваше.
О моем отношении к вам вы знаете.
Даже без всяких текстов.
Но если я еще и доставлю вам немного радости…
Пока поделила на главы.
Но, в общем, готова к тому, чтобы все шло одним потоком, с мягким водоразделом отступов.
Приветы всем!
Называется «Смородина и аккордеон».
25 февраля
Петропавловск-Камчатск
Марина – Юле
Юлька! Это замечательные вещи, очень насыщенные, ароматные, похожие на тот островок Михайловского, уложенный мне в картонную коробку, – с листьями, мхами, сосновой шишкой, пушкинским сахаром и его же стихами.
Соображения у меня такие: жанр, в котором ты работаешь, – лодка Алексея. Не баржа и не корабль. Он не может вместить того груза, который ты, по художнической щедрости, туда закладываешь. Поэтому – абсолютный шедевр – про котов. Также и с пчелами. И бабочками.
«Дрова» перетяжелила образами. Что они в поленнице «лежат, как святые», – достаточно, не надо потом: «очеловеченные».
Каратэ и кимоно – слишком. К чему сравнивать все со всем, это ж ведь изюминка – метафора. На ней не получится, оттолкнувшись от берега, – пуститься в серьезное плавание, это не паром, а кленовый лист осенний.
Паром или мост – это сюжет. История. Именно рассказывая ИСТОРИЮ, мы – то там, то тут, как бисеринки или блестки – роняем метафору.
История вообще имеет ни с чем несравнимую силу, а звуки, запахи, краски – наша палитра, кисточки, мастихины – инструменты, которыми мы работаем.
Потом: не стоит, сооружая рассказ, простодушно раскрывать карты: мол, вот, у меня в дневнике такие записи. Вворачивай, пускай в дело, к чему «шить белыми нитками», когда это узелки с исподу.
И – воздуха, воздуха! Прореди, как морковку!
Я в городе Петропавловске-Камчатске. И предо мной курится Аввачинский вулкан.
Обнимаю – твой Везувий.
2008 год. Весна
Единственное средство от любви – любить еще больше.
Генри Дэвид Торо
3 марта
Бугрово
Юля – Марине
Алексей, конечно, вскружил мне голову!
Гитара его – завод Перхушково, и струны для нее он сделал сам из проводов немецкого телефонного кабеля (с войны). Вот гитара! Алексей хорошо играет на ней, не то, что я. На стене блесны, латунные, тяжелые, медные. Во дворике на столе кувшин с букетами по временам года: летом – донник.
Перебираем струны и блесны…
Алексей берет гитару, поет:
Помнишь ли, милая,
Ветви тенистые,
Ивы над самым прудом.
Там, где струились
Ручьи серебристые,
Там, где мы были вдвоем…
А Валентин Анатольевич, художник с поляны Поэзии, любит романсы Смольяниновой, как она поет «Троечка мчится…» очень-очень тоненьким голоском. Еще ему нравится песня «Ах, боже мой, что делает любовь…», которую Смольянинова пела так, как ее научили бабушки. Например, она вместо «кусты сирени» произносила «кюсты», и тогда получалась строчка: «среди кюстов сиреневых полей…».
Ты молод был, и я красой сияла,
Я думала, ты вечно будешь мой.
Но все прошло, любовь наша увяла,
Ты разлюбил и стал совсем чужой…
Между этими строчками – моя жизнь.
7 марта
Бугрово
Юля – Марине
Марин! Планирую март пожить здесь – встретить весну. Посмотреть, как уходит лед, ручьи, половодье, оттепель, оттаявшие круги у деревьев.
Немного пугают вечера. Я ведь живу как настоящий отшельник – одна во всем доме. К Але хожу только в гости. А так – слушаю шебуршание котов на чердаке (если это коты, господи).
Очень я любила и люблю ночные прогулки по деревне. Я и из Савкина возвращалась поздно, в темноте. Но когда снег, все видно. Обиде ть меня, вы не волнуйтесь, Марин, тут никто не обидит, ведь я Пушкин (ну или, по крайней мере, Антон Дельвиг – и главное, что барон!). Снег то приходил, то таял. И ночью сегодня – легкий и тихий снег. Тишина абсолютная. Светит луна. Березы. Звезды. Иди себе и иди. И я хожу в безрукавке стеганой. И также иду сейчас, неся всю мою любовь – Марине, которую ждет еще мед, музыка, фотографии и много солнца.
10 марта
Бугрово
Юля – Марине
Чего-то вдруг захотелось, чтобы прозвучал голос нашего Марциса, его интонация. И я решила вам прислать кусочек из старых писем, в них слышится его голос, этого охламона, который все-таки очень, очень сердечно меня расстроил.
Авторская орфография и пунктуация сохранены:
«…Сегодня вечером буду уже в Ливерпуле, сам не уверен где именно это, но буду. Не писал еще за вчерашний день – заснул, предательски заснул.
У моего отца есть лодка, там и весла есть, но я предпочитаю моторчиком, хотя в прошлом году веслами все работал, но моторчиком, как сама понимаешь, быстрее.
Поеду теперь бабушку навестить. Сейчас сяду на отцовский велик и поеду, минут 14 ехать и буду уже у бабушки – через мост, через лес, мимо железнодорожной станции и окажусь прямо у бабушки. Если свернуть на лево, то окажусь в дендрологическом парке, хотя я и не уверен, что слово это пишется именно так».
«…Юля, Ну что Тебе сказать? Что я приехал! Это и так видно из почтовой марки, которая торчит сбоку этого письма. Сегодня я видел сосны, они пробегали вдоль нашей аллеи. Ведь Тебе небезызвестно, что живу я на Березовой аллее и сосны тут редкость.
Бабушка испекла мне всего вкусного. В четверг поеду обратно. Что еще Тебе рассказать?! Пойду-ка почищу зубы, Ты ведь не против? Твой М., город Уогре».
14 марта
Москва
Марина – Юле
Везет нам, Юлька, на удивительных типов, причудливых экземпляров. А что потом тоскуешь по ним, чертям, «всю-ю жизнь, не отходя от две-ери…», так сами виноваты, свистуньи, – потеряли осознанность. В то время как искусство жизни – это воспарить и отпустить. Потому что никто никогда никуда не девается, они – это мы, а мир вокруг – наше собственное творение, как зеркало и отражение, океан и волны.
Помнишь, Дон Хуан у Кастанеды:
«Мы не объекты, а чистое осознание, не имеющее ни плотности, ни границ. Представление о плотном мире лишь облегчает наше путешествие по земле, это описание, созданное нами для удобства, но не более. Однако наш разум забывает об этом, и мы заключаем себя в заколдованный круг, из которого редко вырываемся в течение жизни».
Обнимаем тебя – и я, и Дон Хуан, и наш вероломный Марцис, который нас любит и помнит, сукин сын.
17 марта
Бугрово
Юля – Марине
Сегодня встретила Алексея, спросила: как рыбалка? И он ответил мне: все уже, опоздала, лед «в рюмку» (то есть начал таять).
А тает лед незаметно, вытягиваясь, как рюмка – почему и «в рюмку» – у стеклодува под водой.
Алексей показывал мне на льдины, говорил: «Здесь ершей ловил, и место зовут – Ерши, а вот любимый залив Сиротка…»
Галки, черные конькобежцы, с криком накручивали в небе круг, а Алексей на озере, пока лед еще не сошел, сидел у лунки.
Галки просверливали в небе круг, а Алексей на озере – лунку.
Лед уходил с Петровского озера в тот день, когда, над озером же, возвращаясь после зимы, летели гуси…
25 марта
Бугрово
Юля – Марине
Марина, я обязательно буду вам писать и присылать сообщения о птицах и подснежниках, о синих печеночницах, белых ветреницах, о ручьях… Мне это очень и очень важно. Я за этим и еду, чтобы писать Марине. Как зацветут ветреницы или печеночницы под тенью леса, под елками, такие будут островки, островки.
Когда я буду греться на скамеечках и на лавочках или на досках сцены на поляне Поэзии, на огромнейшей этой поляне, совсем одна, рядом только пасутся кони, я буду вам писать, под небом с легкими облаками.
Обязательно напишу про березовый сок, уже выложила на полочку колышек от палатки, который я использовала для сока прошлой весной (колышек мне дал Алексей).
Будьте здоровы и не забывайте каждую минуту чувствовать весну.
2 апреля
Бугрово
Юля – Марине
Видимо, как реакция, Марин, на сумрачные дни, мне сегодня настойчиво и упорно снились сосны. Причем даже не мои, не михайловские. А из сочинского дендрария. Я их запомнила средним кадром – огромную покатую гору, на ней рощу секвойи и лучистых сосен поникших.
Держусь за шишку как за источник солнца. По шишкам скучаю, Марин, даже больше, чем по морю. Я ведь подружилась со многими деревьями в дендрарии. А подружиться с деревом это все равно что с человеком, мы с вами знаем. И я не то чтобы скучаю, а просто с жаром сейчас вспоминаю их.
Но соснам михайловским я не изменила в Сочи. И, обнимая секвойи, была верна всем своим. В комнату нанесла веток сосны, ели. У меня топилась печка. И Марик с Олей, когда пришли ко мне в гости, похвалили, так хорошо у меня в доме пахло. Печкой, дымом сосновым и мокрыми, оттаявшими от мороза, ветками.
Наверное, все это в Москве – мечта.
Большой привет Лёне, Льву Борисовичу, Люсе и ее камню.
И дереву всех деревьев – вашему.
(А мой вариант – конечно, хвойный).
Ну, пока!
9 апреля
Москва
Марина – Юле
О чем ты говоришь! Конечно, мечта!
Недавно Льву соседка Роза, грузинка (их семья продает цветы у метро), принесла прекрасные белые хризантемы. Лев сердечно благодарил, поставил цветы в воду, вдруг очень сильно запахло пластмассой, и мы обнаружили, что они искусственные.
А я как раз собиралась к врачу.
Лев говорит:
– Возьми, подари ему мой букет.
– А если он поймет, что эти цветы неживые до того как я уйду?
– Отвечай: «Вы что, спятили? Сами вы неживые!»
Так что, прими, Юлька, тоже приветы от нашей семейки, которая тебя помнит и любит.
11 апреля
Бугрово
Юля – Марине
Sms: Обедали – в
окно наблюдали
снегирей. Дятел
прилетел, когда уже
пили чай с
бубликами
и медом.
12 апреля
Юля – Марине
Sms: Сижу на
пенечке на
солнце у дома
в безрукавке
и пью чай с
клюквой. Снег
искрится.
21 апреля
Москва
Марина – Юле
А разве снегири еще не улетели в зимние края?..
Юлька! Мне выдали приглашение на обертонное пение тибетских монахов монастыря Гьюдмед в честь Белой Тары, божества долголетия. Я сразу вспомнила, как по дороге к Яше Акиму всегда покупала для него в аптечном киоске «Долголет».
А на обратном пути – для сеттера Лакки – в том же киоске – «Нестарин».
Вот так и ты – со своими букетами бессмертника!..
«Жизнь стоит того, чтобы ее длить!» – говорила Люся.
23 апреля
Москва
Марина – Юле
Да-а, это было мощное бдение. Молебен на полтора часа.
Припоминаю, припоминаю в прошлых жизнях эту компанию в красно-желтом, со всеми их символами вечности, трубами, гребнями, колоколами, их грозный рык клекочущий, хриплый устрашающий рев белых раковин, сырые каменные стены, а в храмовом дверном проеме – жесткая трава, приземистое деревце почти без листьев, горы, небо, орел (как без орла?). И эти слова моления об освобождении от смерти ради бессмертия:
Ом трйамбакам йаджамахе
Сугандхим пушти вардханам
Урварукамива бандханан
Мритйор мукшийа мамритат.
Потом, окрыленная, гуляла по Тверской – одна. Думаю, что это в городе – пустошь? Оказалось – глубокая ночь.
29 апреля
Бугрово
Юля – Марине
Все солнцем уже обжито, Марина, цветут нарциссы, тюльпаны, одуванчики.
А вечером огни деревень, где живут друзья.
Помните, в «Планете людей» Экзюпери готовился к первому перелету и вместе с другом Анри Гийоме, опытным летчиком, изучал карту маршрута? Гийоме отмечал на карте то, чем пренебрегают обычно составители карт, но что важно для ночного пилота: три апельсиновых дерева на краю поля, затерявшейся в траве ручеек, дом на горе – и окна этого дома всегда готовы помочь летчикам огнями.
Крышу дома Марик покрыл типографскими листами, там набран текст. Листы ему достались случайно. Не выбрасывать же! И он покрыл ими крышу. Листов много.
Так что ночным пилотам, если кто пролетит над домом, будет виден не только свет из окон, но и книги: «Евгений Онегин» Пушкина…
Лети, читай…
30 апреля
Мышкин
Марина – Юле
Уплыла на теплоходе «Александр Грибоедов» в город Мышкин.
1 мая
Бугрово
Юля – Марине
Вы что? Нет такого города. Есть город Шишкин, Пушкин, и Кошкин.
А я, Марин, пошла гулять и встретила по дороге конюха, он говорит: «садись», я поехала, куда он повез, потому что мне вообще особенно никуда не надо было.
Цветет черемуха, и мы задеваем ее головой с телеги.
Все.
5 мая
Москва
Марина – Юле
Продутая волжскими ветрами, слегла с температурой.
Послезавтра – Таганрог.
7 мая
Таганрог
Марина – Юле
Море плещется предо мной, тихое Азовское море. И супергерой Таганрога Чехов (в ресторане «Три сестры» подают антрекот под названием «Дядя Ваня») с укором глядит на меня: публично призналась, что в детстве терпеть не могла новеллу про Ваньку Жукова…
10 мая
Таганрог
Марина – Юле
С каждого выступления приношу охапки роз.
Всю кровать уставила ведрами роз и делаю вид, что я примадонна. Тем более, у меня в номере на окнах от потолка до пола ниспадают волнами бордовые атласные портьеры.
Правда, из крана течет опресненная морская вода, пить которую строго воспрещается (только сейчас увидела объявление!), а я-то ее глушу вне всякой меры – чай завариваю, кофе, хотя солоноватый привкус и одуванчиковый цвет давно вселяют в меня подозрение.
С Артуром Гиваргизовым гуляем вечерами по набережной, ходили в домик Чехова, обмениваемся твоими sms-ками.
Передаю ему слово.
Артур:
Юля, ты не представляешь, какое удовольствие читать твои заметки! Не представляешь – точно. Это нужен контраст. Можно, конечно, тебе для контраста посмотреть телевизор, но лучше не надо. Хотел написать, что стиль твоих заметок… А потом решил, что о стиле-то не думаешь, не замечаешь, когда читаешь, т. е. когда не замечаешь – высший пилотаж. Мы ведь не думаем с тобой о стиле, когда выходим и идем домой по дороге «под светом луны или звезд или просто по серости, туману». Просто идем. Вот тебе флорентийские велосипеды, они живут своей личной жизнью. Это я в ноябре был во Флоренции. И в Венеции. В Венеции я свалился в канал, в одежде, с рюкзаком. Артур.
13 мая
Бугрово
Юля – Марине
Марина! Вы, флорентийские велосипеды, розы, море и Артур! Какая это живописная картина.
Я жила в доме художников, и когда они уезжали, мне оставляли краски, холсты, этюдник. Я гордилась. Одна деталь: меня никто не принимал за художника – все за электрика! Будто бы иду чинить провода. А этюдник – мой деревянный ящик.
Картины стали приходить сами: мы с Алексеем в лодке осенью на озере, когда летят журавли. Это был журавлиный день, ловить было уже почти невозможно, мы побросали удочки. Один за одним летели клинья. Лодку кружило, леска запутывалась в траве.
Выпутывая ее, мы опускали руки в воду по локоть.
Вода была теплой, а рукава тяжелые.
2008 год. Лето
То, что я понял, – прекрасно, из этого я заключаю, что и остальное, чего я не понял, – тоже прекрасно.
Сократ
1 июня
Москва
Марина – Юле
Последние приготовления, чтобы установить Люсе наш с тобой неимоверный камень. Нигде в мире, клянусь тебе, я не видела такого живого сильного камня: гранатовый, багряный, с золотистыми прожилками, волнистый, с бугорками и впадинами, можно сказать, клубящийся, и это гранит!
Вспомнила, как Люся водила меня на кладбище – присматривать ей памятник. Ходит беззаботно, себе памятник приглядывает, и эпитафию уже сочинила. В стихотворной форме.
Я говорю:
– Учти, я не собираюсь никаких стихотворений туда помещать.
– А тебя никто не спрашивает! – она ответила своевольно. – Все сама сочиню, напишу, нарисую, тебе останется только дату поставить.
Но ничто не задело тогда струн нашего сердца.
А тут мигом возникло притяжение. Хорошо, я была не одна, и ты подтвердила, что камень – тот самый, какой искала Люся – с душой, судьбой, что наша встреча не случайна.
3 июня
Москва
Марина – Юле
…Ни свет ни заря вскочили с Нинкой, наделали бутербродов с колбасой, взяли «пол-литру», картошки, огурцов и – на Ваганьково.
Тучи, того гляди, ливанет. А соловьи заливаются! Ветер сырой, напоенный запахами свежей листвы, температура – семь градусов тепла – вот тебе начало июня! И не прошло четырех-пяти часов, прибыли три богатыря: Дима, Славик и Рома.
Камень, уже с фотографией (Люся в зимнем саду, красавица!) и металлической дощечкой (стихотворением) ребята сняли с машины, положили в красное войлочное одеяло, взялись втроем за углы и понесли.
Мы с Нинкой от волнения то и дело прикладывались к бутылке. Но когда они опустили камень на постамент, то прямо залюбовались все.
Дима, Славик и Рома отказались принять на грудь, они на работе не пьют. Тогда я им выдала сухим пайком – бутерброды, четвертинку, картошку с чесночком и укропом, малосольные огурцы. Мы их проводили, слегка озолотили, а сами допили коньяк и запели победную ликующую песню.
15 июня
Бугрово
Юля – Марине
Слушаю весь день музыку, Марин. Очень-очень старый блюз и старых-старых негров. Какие-то уж совсем архивные записи. С шумом, треском. Марик говорит, этих негров будто бы только-только оторвали от бака, мусорного, в котором или около которого они спали, укрывшись «уолл-стрит джорнал» или «нью-йорк таймс». Там и гитара, и банджо, раздолбанное фортепьяно и губная гармошка. А главное, счастливейшие, хрипатые голоса певцов с такими низкими тембрами, сказывается, ничего не поделаешь, образ жизни – и выпито, и выкурено было немало. Но – сквозь треск старой записи – они обрушивают на нас свое страстное жизнелюбие.
Я понимаю, за что вы их любите, Марин.
21 июня
Бугрово
Юля – Марине
Я вам уже говорила, Марина, что Марик построил дом. До этого они жили на старой турбазе на Ворониче. Когда вы со школой ходили по Сороти и Великой на байдарках, уж точно жили там.
Теперь у Марика есть камин, настоящий, такой, как у золотоискателей и трапперов Старого Света – сложенный им из фактурного шероховатого кирпича. Разжечь его очень просто, два-три полена, немного щепок, одна спичка, и огонь занялся. Тяга! В центре комнаты стоит ясень, подпирает потолок. А крыша покрыта листами из типографии издательства Академии наук в Питере, и там не только Пушкин, но и отрывки из Бхагават-Гиты – это помимо лингвистических, космических, прозорливых философских и просто научных книг, энциклопедий, свидетельств и открытий. Крыша большая, хватит места и Гегелю, и Шопенгауэру, Вернадскому и Капице.
Сидим, слушаем негров, глядя в огонь. Над нами древнейшие тексты из Ригведы, звучит старый добрый блюз под настоянную на ветке дуба или калгане самогонку. Вот это зрелище. Огромнейшая бутыль, и ветка дуба или корень калгана – уже мореные в настоявшейся до красноты водке.
Мы, было, увлеклись этим напитком, и теперь как дубовые бочки изнутри. Такого запаса дуба, калгана; зубровки нет, практически, уже ни в каком человеке. А в нас – есть.
Я немножечко потеряла нить рассказа.
А может быть, оно и верно.
Желаю вам сейчас хорошей тяги и жара кирпичей, потому что, когда ты можешь приложить руку к кирпичу, и он горячий, это прекрасно.
Ну, пока!
7 июля
Москва
Марина – Юле
Я даже опьянела от твоего письма, – таким от него веет благородным духом поддатых трапперов и золотоискателей.
Смотри-ка, наступили теплые деньки, но – ветер треплет, заполаскивает, развеивает меня по миру, и возникает смутное ощущение, что мы и впрямь – чистое бытие и осознанное блаженство, о котором твердит нам Карл Ренц.
А вот и моя новая любовь – Тони Парсонс:
«Эта жизненность – ничто, которое суть все. Это просто жизнь, которая происходит. Она не происходит с кем-то конкретно. Да, случается целый ряд явлений в свободном полете. Но все, что есть, – это жизнь. Все, что есть, – бытие. Нет никого, у кого бы оно было или его не было. Есть лишь одно бытие. Нет ничего другого. Нет никого, кто бы всем этим управлял. Нет никакой судьбы, нет никакого Бога, нет никакого плана, нет никакого сценария, некуда идти, так как существует лишь безвременное бытие. Оно живое и сочное, невероятно привлекательное – та жизненность, которая находится в этом теле прямо сейчас. Чистое бытие, чистая жизненность. Это все. Конец истории. Вы теперь можете идти домой… если, конечно, вы заплатили…:)»
Вот какой у нас с тобой веселый Парсонс.
И какой у нас с тобой бушует ветер.
11 июля
Бугрово
Юля – Марине
Обратила внимание, Марин, на жизнь тазов.
Ночью ветры гудят в тазах, разбросанных в саду, как в поющих чашах.
И такие они живые, что мне захотелось вам о них рассказать.
В общем, слушайте.
ATTACHMENT
Тазы
Ураган.
Слушаю – дождь по тазу стучит.
Ночная тьма.Басё
Вначале этого эпиграфа не было, и рассказ был просто про одуванчики. Но потом я выследила, уловила меняющуюся по временам года жизнь тазов.
О них спотыкаешься. Они валяются под деревьями, врастают в землю.
В кастрюлях Аля выносит рассаду, из чайников на улице поливает цветы. У Али так разбросано и посеяно уже несколько старых чайников. Дождевая вода в них наберется, почернеет – чайники без крышек. И так же открыто с распахнутыми объятьями лежат под кустом тазы. В них тоже все опадает. Опавшие лепестки пионов летом у Али набирались в таз, подвяливались и становились похожими на очистки белых грибов.
У Марика в тазу остывало одуванчиковое варенье, яркое! В таком же тазу до этого у него лежала глина. В тазиках под вишнею белая, в тазиках под липами красная. Глина повсюду во дворе. Глиняная пыль на столах, сандалии в глине, вы помните, я вам говорила, что Марик художник-керамист.
Осенью, когда в тазы опадали листья, застывали, Марик эту глину с отпечатками листьев обжигал. Листья сгорали, но отпечатывались на глине: рябина, клен… Таким же образом он сохранил и обжег отпечаток ноги своего кота Банзая.
Мягкую, как сметана, глину перед заливкой Марик помешивает суповым половником. И половником же, зачерпнув, разливает по гипсовым формам.
Так рождаются колокольчики.
Чтобы сварить кастрюлю варенья, надо собрать как минимум два килограмма одуванчиков. Встать рано, пока цветки еще не совсем раскрылись. Колени и руки желтые, в пыльце… И желтыми после варенья остаются кастрюли. Он долго потом не сходит, этот цвет, травяной и луговой запах.
Роза, корова Али, любила сочные одуванчики. Даже молоко от них было желтым.
Аля варит мне борщ из ревеня. И постоянно за обедом, начиная с весны (а у нее у первой все всегда поспевает), начинает меня готовить: «Вот, погоди, редис будем есть! Вот, погоди, огурцы, перцы…»
Чай Аля заваривает в кастрюле. Кастрюля черная, прокопченная, хотя была раньше желтой – не от одуванчиков, такой цвет. Травы висят над печкой, и, заваривая, Аля срывает их не глядя.
Снимет с огня кастрюлю, принесет, и когда начнет разливать, то кастрюля подрагивает, как и ее рука. Чай проливается, но руки жара уже не чувствуют, настолько они натружены. И этими руками, когда я уже уехала, Аля приняла от Розы теленка.
Она ждала его весь ноябрь. Как раз было очень холодно. Ночью по нескольку раз вставала, накидывала на халат пальто, выходила проверять, как там Роза.
А вечером грела ноги. Песком, прокаленным на сковородке в печке. Опустит ноги – как будто летом, в июле, в сосновой хвое. Мешок песка на такой случай тут есть у каждого.
Лето переходит из таза в таз, тазы его подхватывают – то лепестки в них, то одуванчиковое варенье, то глина. И так до зимы – когда в тазах, помимо песка, уже хранятся и щепки на растопку.
10 августа
Уваровка
Марина – Юле
Это у тебя ХАЙБУН, Юлька, натуральный ХАЙБУН – помесь прозы и поэзии.
Лёшка Зайцев говорит:
– Больше всего в прозе я люблю поэзию.
Присоединяюсь.
Очень ты меня порадовала своими тазами.
Тут не грех вспомнить Дон Кихота, скачущего с тазом на голове и копьем наперевес.
Отлично, уж ты мне поверь. Это я тебе как первый прозаик на деревне Уваровка говорю: молодец.
23 августа
Бугрово
Юля – Марине
Марин, когда-то, когда мы шли по реке Ковже и дул фордевинд (а это ветер в корму – для сухопутных), старпом Валера, пусть недолго, но разрешал мне стоять у румпеля. И он объяснял, напевая про Стеньку Разина и персидскую княжну: «Ты запомни! Стрежень – это фарватер!»
Я запомнила. И всегда теперь помню о Марине, в чьем фарватере, как маленькая плоскодоночка, держусь.
2008 год. Осень – начало зимы
Невозможно открыть новые земли, не потеряв на долгое время из виду берег.
Андре Жид
3 сентября
Бугрово
Юля – Марине
Давно вам собиралась рассказать, Марина, про Валентина Анатольевича.
Дело в том, что при Гейченко на поляне Поэзии была почта. Потом почту выселили, но пока не снесли, поселился там Валентин Анатольевич.
У Валентина Анатольевича на поляне Поэзии ночью свет, он выжигает по дереву в мастерской, а из окна – дымок смолистый. Придешь к нему вечером: открытое окно, поляна Поэзии вся в тумане, и в этом тумане тихо, как вечерний холодок от реки, поднимаются, разносятся эхом «Времена года» Чайковского, Вивальди…
Художник Валентин Анатольевич ест салат, в нем листья от одуванчиков, кислица.
Он ест и молодые побеги сосен, и грибы, которые называет «пицица», вообще, их не каждый заметит, а если заметит, то, пожалуй, еще и пнет ногой. Аля их бережно зовет «попрошонки». Как будто бы они даже просят, чтобы их взяли и заметили.
Весной Валентин Анатольевич собирал и сушил черемуху. «Зверобой и тысячелистник – это он мне рассказывал, только зимой завариваю, а черемуховый цвет – храню. Первого марта его достану, заварю, он задышит, расправит листья – за окном метель, дворники устали от снега – а у меня черемуха горячая, и та весна (Марин!!!) переходит в эту…»
Вместо стульев у Валентина Анатольевича – пеньки, стол – срез старой пушкинской ели (она помнила Пушкина), ложки чайные – можжевеловые. Нож сделан из пружины от патефона. Острый.
Как художник он давно отошел от красок. Лишь собирает кору, березовую, ольховую, осиновую.
– Да кора сама по себе, – он говорит, – картина!
Но, Марина, большая ошибка спутать Валентина Анатольевича с Петей Быстровым, еще одним художником заповедника. Кресло для вас мы делаем не с Валентином Анатольевичем, как вы, наверное, подумали, а с Петей Быстровым.
