Читать онлайн книгу «Борджиа» автора Мишель Зевако, книга из серии «Рагастены»

Жизнь французского писателя Мишеля Зевако, автора захватывающих романов плаща и шпаги, была не менее яркой и бурной, чем его собственные книги. Он родился 1 февраля 1860 года в родном городе Наполеона – славном Аяччо, столице острова Корсика. После девятилетнего обучения в школе-интернате будущий писатель поступает в лицей Святого Людовика в Париже и уже через два года, в возрасте 20 лет, получает назначение на место преподавателя литературы в коллеже во Вьене близ Лиона. Карьера молодого учителя складывается весьма удачно, но через 10 месяцев его отстраняют от должности из-за любовной интрижки с женой местного муниципального советника. В 1882 году Зевако решает продолжить карьеру своего отца и записывается в 9-й драгунский полк. Но будучи совершенно невосприимчивым к дисциплине и довольно-таки нерадивым солдатом (потерял саблю, упустил коня, проигнорировал участие в ночном дозоре), а также весьма дерзким и заносчивым, Мишель не находит себя и на этом поприще. За 4 года службы он заработал в общей сложности 88 суток ареста и имел 118 приводов в полицию.

Покинув армию в 1886 году, Зевако возвращается в Париж и начинает зарабатывать на жизнь пером, заделавшись политическим журналистом. Провалившись на выборах в парламент в сентябре 1889 года, буйный корсиканец избирает своей литературной мишенью министра внутренних дел Констана и в одной из газетных публикаций вызывает противника на дуэль. За этот «наглый поступок» Зевако приговаривают к штрафу в тысячу франков и четырем месяцам заключения в тюрьме Сент-Пелажи. После выхода на свободу Зевако возвращается в редакцию газеты «Эгалите» («Равенство»). Здесь он продолжает писать и публиковать свои статьи и романы. Затем без особого успеха пытается создать газету «Ле Гё» («Нищий»), выпустив единственный номер в марте 1892 года. Вскоре неуемный бунтарь направляет свою кипучую энергию на поддержку анархистов. От их имени он обращается к парижанам с яростным воззванием против буржуазии, породившей голод в стране: «Если вам нужны деньги, возьмите их сами, а если понадобится кого-нибудь убить – так и убейте!» Отказавшись от уплаты штрафа в 2 тысячи франков и заочного лишения свободы за это выступление, Зевако опять попадает в Сент-Пелажи, где и проводит 6 месяцев. Однако усиленные репрессии в стране против анархистов смягчают литературные воззвания пламенного корсиканца, а дружба с монмартрскими художниками прерывает его журналистскую карьеру на 3 года. Лишь в 1898 году он вновь берется за перо, чтобы осветить знаменитое дело капитана Дрейфуса. Это событие ставит последнюю точку в бунтарских амбициях разочаровавшегося Зевако, уставшего от бездействия и всевозможных махинаций политических партий и профсоюзов.

Последние 20 лет его жизни были посвящены только историческим и приключенческим романам, которые писатель с успехом публикует в журналах, следуя по стопам своих кумиров Виктора Гюго и Александра Дюма. Восторженные критики прозвали Зевако «последним романтиком уходящей эпохи». Начиная с 1899 года «Шевалье де ла Барр», «Борджиа», «Капитан» и многие другие романы снискали писателю славу и статус самого высокооплачиваемого французского романиста наряду с автором «Призрака Оперы» Гастоном Леру. Успех сопутствовал Зевако до последних дней. Он умер 8 августа 1918 года в городке Обонн, неподалеку от Парижа. Лучшие романы писателя («Нострадамус», «Тайны Нельской башни», саги о Рагастенах и Пардайянах) и поныне пользуются большой популярностью у читателей во многих странах мира.

«Тайны Нельской башни» (Buridan, Le héros de la Tour de Nesle, 1905)

I. Примавера

Рим! Древняя столица цивилизованного мира спала, придавленная мрачным унынием. Какой-то глубокий, мистический ужас леденил великий город до самого нутра. Рим умолк, Рим молился, Рим задыхался. Там, где мощный голос Цицерона гремел с трибуны шумного Форума, слышалось тягучее пение псалмов. Там, где Гракхи сражались за свободу, всей тяжестью давил мрачный и жестокий деспотизм Родриго Борджиа[1]. И этот Родриго был только одним звеном в зловещей троице, царствовавшей в Городе Городов. Сын Родриго куда больше его самого воплощал Жестокость, а дочь – Хитрость. Сына звали Чезаре, дочь – Лукрецией.

Стоял май 1501 года, заря шестнадцатого столетия. В тот день солнце взошло в сияющем небе. Утро было лучезарным. Безграничная радость пропитала воздух.

Но Рим оставался закованным в лед, потому что священники правили на земле. Однако небольшая кучка любопытных простолюдинов собралась перед главными воротами замка Святого Ангела, крепости, находившейся рядом с Ватиканом, ощетинившейся своими ненавистными башенками. Босоногие, в лохмотьях, в грязных колпаках, они с почтительным восхищением наблюдали за группой молодых господ, которые красовались на площади, громко переговариваясь, раскатисто смеясь и роняя презрительные взгляды в толпу, издалека рассматривавшую их с завистью.

Эти всадники, в накидках из бархата и шелка поверх тонких кирас, проглядывавших иногда из-под шитых золотом развевающихся плащей, съехались на своих прекрасных лошадях к главному входу в замок… Внезапно огромная створка ворот открылась.

Все замолчали, обнажив головы. В воротах показался одетый в черный бархат человек с загорелым лицом, восседавший на великолепном черном жеребце. Он приблизился к молодым господам, выстроившимся в одну линию для приветствия. Человек в черном рассеянно посмотрел на город, который от этого взгляда стал, казалось, еще молчаливей, как будто охваченный новой тревогой. Потом голова всадника упала на грудь, и всадник прошептал несколько никому непонятных слов:

– Эта любовь сжигает меня… Примавера!.. Примавера!… Зачем я тебя встретил?..

Потом он махнул рукой всадникам, и маленький отряд со смехом направился к одним из городских ворот, а в толпе согбенных простолюдинов прошелестели тихие слова, глухо повторявшиеся злобными и боязливыми устами:

– Сын папы!.. Его высокопреосвященство Чезаре Борджиа!..

В то же самое майское утро, в семи лье[2] от Рима, по Флорентийской дороге, ехал медленным шагом на пегой лошадке молодой всадник, который направлялся, вне всякого сомнения, в Город Городов. На вид ему было двадцать четыре года. Одет он был в поношенное, обветшавшее дорожное платье. Камзол его не раз штопался, а на замшевых сапогах кое-где виднелись заплаты. Но выглядел всадник горделиво: длинные волосы падали на плечи природными кудрями, тонкие усики были закручены кверху, стройная талия, широкая грудь, живые глаза, а прежде всего – выражение простодушной веселости, лучившейся на лице.

Хотя молодой человек ни выправкой, ни лицом не походил на созерцателя, он, казалось, предался каким-то мечтаниям, а взгляд его апатично блуждал по римским окрестностям: сожженной солнцем, голой, пустынной равнине.

– Черт возьми! – вырвалось у него. – Это ничем не напоминает веселые окрестности моего милого Парижа, их тенистые леса, придорожные кабачки и трактиры, где можно выпить прекрасного вина и приласкать приветливую девчонку… Давай, Капитан, время перейти на рысь, дружок… и посмотрим, попадется ли нам приличный трактирчик, где смогут утолить жажду два таких добрых христианина, как ты и я…

Капитаном звали лошадь. Она навострила уши и перешла на рысь.

Не прошло и десяти минут, как всадник, привстав на стременах, заметил вдали маленькое облачко белой пыли, которое стремительно приближалось к нему. Несколько мгновений спустя он различил двух летевших галопом лошадей. На одной из них трепетала черная сутана: это был священник! На другой виднелось белое платье – женщина!

Молодой француз приготовился приветствовать даму в белом со всей любезностью, какой наделила его природа, но, к его величайшему изумлению, она резко остановила своего скакуна прямо возле его кобылки.

– Синьор, – дрожащим голосом вскрикнула женщина, – кто бы вы ни были, помогите мне!

– Синьора, – пылко ответил путник, – я в вашем распоряжении, если только вы окажете мне честь и скажете, чем я могу быть полезен…

И она пальцем указала на монаха, тоже остановившегося и презрительно пожавшего плечами.

– Демон… Умоляю вас, сделайте так, чтобы я могла продолжит путь в одиночестве.

Человек в черном даже не удостоил взглядом говорившего и обратился к молодой женщине:

– Вы горько пожалеете… но будет слишком поздно.

– Молчи, монах! – крикнул молодой всадник. – Молчи или, клянусь Небом, ты познакомишься вот с этой шпагой!

– Вы смеете угрожать служителю Церкви? – с ядовитой усмешкой спросил монах.

– А вы позволяете себе угрожать женщине! Назад! Поворачивайте поводья или вы уже никогда не сможете угрожать кому бы то ни было.

В то же самое время француз выхватил свою шпагу и двинулся на монаха. Тот одарил молодого всадника взглядом, исполненным бешенства, потом развернулся и ускакал галопом в направлении Рима. С минуту можно было различить его развевающийся по ветру черный плащ, похожий на крылья птицы, приносящей несчастье. Потом он скрылся из виду.

И тогда молодой всадник обернулся к даме в белом. Он замер в восхищении. Перед ним оказалась юная девушка, лет восемнадцати, с волосами пепельно-белесоватого цвета, гармонично обрамлявшими лицо, на котором сверкали большие черные глаза. Некая возвышенная грация исходила ото всей ее фигуры.

В этот момент лицо ее покраснело от гнева, что делало его в тысячу раз привлекательнее. Девушка также следила за исчезающим, словно ночная птица, монахом.

– Я в долгу пред вами, – сказала чистым, певучим голосом незнакомка, – Примите мою признательность, синьор.

– Шевалье де Рагастен, – ответил всадник с глубоким поклоном.

– Ладно… синьор шевалье де Рагастен. Тысячу раз благодарю за это чрезвычайное одолжение.

– Ну, что вы, сеньора. Это же пустяк. Я был бы счастлив обнажить шпагу против по-настоящему серьезного противника, защищая честь дамы… Но могу ли я узнать, почему этот монах…

– О! Все очень просто, синьор, – прервала его девушка, не перестававшая вздрагивать. – Я поступила неосторожно, удалившись в одиночку дальше, чем следовало… И вдруг этот человек появился совсем рядом… Он угрожал мне… Я попыталась бежать… Он меня преследовал.

Было видно, что девушка не говорит всей правды.

– И вы его не знали? – спросил молодой человек. Она колебалась с ответом, потом решилась:

– К несчастью… знала! Он – гнусное орудие могущественного и злого человека. О, синьор, вы бы сказали, что он – соперник посерьезнее… Монах же, напротив, для вас – противник сомнительный, по крайней мере – пока… Если вы с ним встретитесь, бегите… Если судьба столкнет вас с ним, ничего не принимайте от него… Опасайтесь стакана воды, который он вам предложит, фрукта, половину которого он съест перед вами, оружия, принять которое он попросит… Особенно же бойтесь, чтобы он не приказал схватить вас и упрятать в какой-нибудь забытой норе замка Святого Ангела… Монаха, которого вы только что видели, зовут дон Гарконио…

– Синьора, – заговорил шевалье де Рагастен, – позвольте поблагодарить вас за беспокойство, с каким вы относитесь к моему будущему… Но я ничего не боюсь, – добавил он, принимая независимый вид.

– Не пытайтесь подсмотреть, в какую сторону я уеду… не пытайтесь узнать, кто я…

– Как, мадам!.. У меня не будет никакого воспоминания об этой встрече, посланной мне в награду… И я даже не узнаю, с каким именем мне соединить это прекрасное лицо, которое с этой минуты будет непрестанно являться мне в грезах?..

Голос шевалье звучал восторженно и нежно. Девушка посмотрела на него с неподдельным интересом. Улыбка заиграла на ее губах.

– Не могу вам назвать свое имя, – сказала она. – Слишком серьезные обстоятельства вынуждают меня держать его в секрете. Но я скажу вам прозвище, какое дали мне те, кто знает меня.

– Что же это за прозвище? – спросил француз.

И, махнув рукой, дама в белом галопом ускакала в направлении Флоренции.

Шевалье остался на месте, оглушенный и ослепленный этим ярким мимолетным видением. Взгляд его по-прежнему был прикован к белому платью, исчезавшему в облачке пыли. Он видел, как всадница резко свернула вправо и исчезла среди холмов. Долго он стоял все на том же месте… Наконец он тяжело вздохнул.

– Примавера! – повторил он. – Какое прекрасное имя! Примавера… весна![3] Она и в самом деле прекрасна, словно цветущая весна… Но что мне мечтать о ней! Она, конечно, забудет меня уже через час… Да и на что другое могу надеяться я, бедный искатель приключений?

Вот с такими меланхолическими мыслями шевалье де Рагастен продолжил свой путь в Рим.

II. Рагастен

Блестящий эскорт молодых дворян, сопровождавших Чезаре Борджию, уже около двух часов двигался по Флорентийской дороге. Папский отпрыск лихорадочно оглядывал окрестности. Время от времени с его губ срывались ругательства.

И остановился перед всадником, подскакавшим к нему.

– Дон Гарконио!.. Какие новости? – порывисто спросил Чезаре.

– Терпение, монсиньор! Мой друг Макиавелли убеждал меня еще вчера, – что терпение необходимо считать самой ценной добродетелью принца.

– Ты ее видел!.. – с дрожью вымолвил он наконец.

– Гарконио!.. Я добьюсь, чтобы отец отдал тебе право на доходы бенедектинского монастыря Святой Марии.

– Но ведь не я же буду платить! – пробурчал Чезаре в усы… – Ну, заканчивай!.. Итак… ты с ней говорил?.. И что же она сказала?..

– Она ускользнула… Но давайте я расскажу с самого начала.

– Не успел, потому что пока ее не удалось приручить.

– Но ты ее преследовал? Узнал, где она прячется?.. Говори – или ты убьешь меня.

– Монсиньор, я преследовал девушку в соответствии с вашими инструкциями, но вы убедитесь, что мне не удалось раскрыть ее гнездышко совсем не по своей вине…

– Я встретил ее возле оливковой рощицы, и это было просто чудо. С того момента я шел за ней… говорил ей, что было условлено… Она хотела убежать, но я погнался за ней, словно за ланью, и уже готов был выведать правду…

– Мы, – невозмутимо продолжал дон Гарконио, – повстречали молодого бандита; тот искал ссоры со мной и направил мне в грудь острие своей шпаги … Вот тут-то прекрасная белая пташка и улетела.

– Проклятие!.. А… это ничтожество… этот человек… где он? Куда он делся? Ты потерял его след, трус?

– Да нет же! Я следил за ним издали… Сейчас негодяй завтракает в корчме «Де ла Фурш», в двадцати минутах отсюда.

– В путь! – крикнул сын папы, вонзая золотые шпоры в бока своего жеребца, и вырвался вперед.

– Неплохо я посчитаюсь с французом! – прошептал монах.

Мчавшиеся бешеным галопом всадники скоро оказались перед указанной монахом корчмой.

Это был дрянной постоялый двор, скорее – одноэтажный кабак, в котором страждущий путешественник мог освежиться разве что скверным вином да теплой водой. Со стороны дороги вдоль этой лачуги тянулся сад, не огражденный ни рвом, ни палисадником. В саду виднелось нечто, претендующее на беседку. В этой беседке в самом деле завтракал шевалье де Рагастен.

Чезаре мрачно посмотрел на молодого человека, который приветствовал прибытие столь большой группы всадников, а потом опять сел и спокойно принялся за завтрак.

Рагастен узнал монаха и сразу же пристегнул кожаный пояс, на котором висела шпага. Потом его острый глаз различил в группе всадников еще одного человека. Это был Чезаре Борджиа!..

– Черт возьми! – процедил сквозь зубы шевалье. – Какая восхитительная встреча! Или я сильно ошибаюсь, или моя добрая звезда порадовала меня счастливым сюрпризом…

Тем временем Борджиа повернулся к окружавшим его всадникам и обратился к одному из них с усмешкой:

– Асторре, как тебе нравится этот именитый синьор, завтракающий в эдаком дворце? Скажи откровенно…

Шевалье не пропустил ни звука из этой фразы, уловив в ней насмешку.

– О! – подумал он. – Кажется, сюрприз будет не из приятных, и моя добрая звезда здесь ни при чем.

Дворянин, которого назвал Борджиа, выступил на несколько шагов. Ему было тридцать лет, он отличался атлетическим сложением, бычьей шеей и налитыми кровью глазами… В Риме у него была репутация бесстрашного дуэлянта. Он пятнадцать раз дрался на дуэлях (по крайней мере, о стольких поединках было известно), и все они закончились смертями его противников.

Колосс несколько мгновений разглядывал шевалье и вдруг разразился громким хохотом.

– Думаю, – сказал он, – этому великолепному незнакомцу надо дать адрес сапожника, который тачает обувь моим слугам…

При этих словах уже вся свита Чезаре расхохоталась от души. Один Борджиа оставался серьезным. При этом он подал Асторре незаметный знак. Воображение Асторре уже истощалось, и он удовлетворился повтором своей шутки:

– А еще я дам ему адрес портного, чтобы он смог перешить свой камзол… Я об этом подумаю, – добавил он.

– Эй, синьор!.. Хочу оказать вам услугу… потому что вы мне понравились…

Тогда шевалье де Рагастен поднялся и, в свою очередь, приблизился:

– Какую же услугу, синьор? Может вы, случаем, хотите одолжить мне немножко ума, которым полны ваши речи?

– Нет, – ответил ничего не понимающий Асторре. – Но если вы захотите проехать со мной, мой слуга отложит свой последний костюм… Я прикажу ему сделать вам подарок, потому что мне кажется, что ваша одежда в плохом состоянии.

– Вы, вне всякого сомнения, намекаете на многочисленные следы штопки, украшающие мой камзол?..

– Ладно, я вам отвечу… Эти заштопанные места – новая мода, которую я хочу распространить в Италии. Еще мне очень не нравится ваш камзол, потому что на нем нет ни одной заштопанной дырки. И я намерен сделать в нем столько же прорех, сколько вы насчитаете в моем.

При этих словах де Рагастен выхватил шпагу. Асторре обнажил свою.

– Синьор! – сказал он. – Представлюсь: я – барон Асторре, гвардеец, известный своими похождениями в Риме.

– А я, синьор, родом из Бастилии, у подножия которой я родился, и из Лувра, где меня назвали рыцарем Рапиры, потому что мой клинок и я – одно целое. Удовлетворит вас это имя?..

– Француз! – удивленно пробормотал Чезаре Борджиа.

– Удовлетворит, – ответил Асторре. – Я нанесу двойной удар: сломаю вам клинок и проткну вас одновременно.

Противники заняли исходную позицию, сверкнула сталь.

– Синьор барон Асторре, вы, отличающийся таким хорошим зрением, посчитали ли вы, сколько заштопок на моем камзоле?

– Синьор Рапира, я вижу три, – ответил Асторре, не переставая фехтовать.

– Вы ошиблись… Их шесть… Значит, вы получили право на шесть уколов… и вот – первый!

Асторре, вскрикнув, отскочил назад; он был ранен в грудь, и капля крови окрасила в пурпур серый шелк его камзола. Наблюдавшие за этой сценой удивленно переглянулись.

– Берегись, Асторре! – предостерег Борджиа.

И колосс ринулся вперед, высоко подняв шпагу.

Так шевалье нанес еще три укола: один за другим. И каждый раз капля крови окрашивала шелк. Геркулес раскраснелся, прыгал, крутился вокруг соперника. Рагастен не двигался с места.

– Синьор, – сказал он, – вы получили уже пять уколов… Берегитесь шестого.

Асторре, сжав зубы, попытался нанести хитрый удар, который он приберегал только для схваток с противниками, считавшими себя непобедимыми. Но в тот самый момент, когда Асторре готовился рубануть сверху, он дико закричал от боли и бешенства, шпага выпала из его руки. Рагастен только что проколол ему правое плечо.

– Может быть, кто-нибудь из господ пожелает присоединиться к новой моде?

Двое-трое свитских всадников спрыгнули на землю:

Это сказал Борджиа. У этого бандита есть только один культ: сила и ловкость. Он восхищался гибкостью шевалье, его хладнокровием и отвагой. Чезаре подумал, что, возможно, этот бандит будет хорошим рекрутом.

– Синьор, – спросил он, приближаясь, в то время как его спутники столпились вокруг Асторре, – как ваше имя?

– Потому что я вас знаю… А даже если бы и не знал, то кто бы не догадался по вашей осанке, по всему вашему виду, что перед ним стоит знаменитый воин, которого Франция почитает как великого дипломата под именем герцога Валентинуа, а Италия приветствует как современного Цезаря под именем Борджиа?

– Клянусь Небом! – воскликнул Чезаре Борджиа. – Эти французы еще искуснее в речах, чем во владении шпагой… Молодой человек, вы мне нравитесь… Ответьте мне честно… Зачем вы приехали в Италию?

– В надежде поступить на службу к вам, монсиньор. Не имея денег, но будучи богат надеждами, я полагал, что самый знаменитый военачальник нашего времени сможет, вероятно, оценить мою шпагу…

– Конечно! Вы не обманетесь в своих надеждах… Но как это вы научились так хорошо говорить по-итальянски?

– Я долго жил в Милане, Пизе, Флоренции, откуда я сейчас и еду… А потом… я читал и перечитывал Данте Алигьери… Я учился по «Божественной комедии».

В этот момент к Чезаре приблизился дон Гарконио:

– Монсиньор, – сказал он, – вы еще не знаете, что этот человек осмелился поднять руку на слугу Церкви… Вспомните, что без его вмешательства Примавера была бы в вашей власти.

Рагастен не расслышал этих слов, но смысл их уловил. По выражению мрачной угрозы, появившемуся на лице Чезаре, он понял, что судьба его, возможно, изменилась, и притом в худшую сторону.

– Монсиньор, – сказал он, – вы меня не спросили, где и когда я вас узнал… Если пожелаете, я расскажу вам.

Шевалье быстро снял перчатку со своей правой руки. На мизинце блеснул бриллиант, вставленный в золотое кольцо.

– Это мой талисман, – продолжал шевалье, – и мне его надо беречь. Я не продал бы его даже в том случае, если бы вы предложили мне богатое владение… Вот история этого бриллианта. Дело было четыре года назад. В один прекрасный вечер я приехал в Шинон…

– Да, монсиньор, и это был вечер того самого дня, когда туда приехали вы. Об этом въезде до сих пор говорят во Франции. Никогда еще не видели и наверняка больше не увидят столь величественного въезда. Мулы вашего эскорта были подкованы серебряными подковами… Что же до лошадей, то их подковы были прибиты золотыми гвоздями, и эти гвозди едва держались, так что мулы и лошади рассыпали золото и серебро на вашем пути, а население бросилось подбирать эти крохи с вашего пиршественного стола… Около полуночи вы поступили крайне неосторожно. Вы вышли из дворца… в одиночку! Вы прошли за городские ворота и направились к одному уединенному домику, на вид очень богатому. Как вдруг…

– Как вдруг на меня набросились трое или четверо злодеев, которые, вне всякого сомнения, намеревались похитить мои драгоценности.

– Все верно, монсиньор… А вы помните, что было дальше?

– О, Небо! Как же я могу это забыть? Я бы погиб, но тут появился какой-то незнакомец, так ловко орудовавший шпагой, что негодяи обратились в бегство…

– Тогда-то, монсиньор, вы и дали мне этот прекрасный бриллиант…

– … сказав, что камень поможет узнать меня повсюду, где вы окажетесь, если мне понадобятся помощь и покровительство.

– Молодой человек! Дайте свою руку… Обещаю помогать вам и оказывать покровительство. С этого часа вы поступаете ко мне на службу, и горе тому, кто осмелится пожелать вам зла!

Он обвел взглядом собравшихся. Весь эскорт, включая Асторре, руку которого забинтовали, включая дона Гарконио, склонился перед молодым французом, столь неожиданно завоевавшим расположение Чезаре Борджиа. А тот скомандовал:

– В путь, господа. Мы возвращаемся в Рим. Что касается вас, молодой человек, жду вас сегодня в полночь…

– Во дворце моей сестры Лукреции… В Веселом дворце! Каждый в Риме вам его покажет.

Когда он распрямился, всадники уже удалились, оставив за собой только облачко пыли. Но как быстро ни удалялась эта группа, шевалье различил в ней два взгляда, исполненных смертельной ненависти, которые бросили украдкой барон Асторре и монах Гарконио.

Рагастен пожал плечами. Он спокойно докончил свой скромный завтрак, расплатился и снова уселся в седло.

III. Веселый дворец

Около четырех часов пополудни шевалье де Рагастен въехал в Вечный город. Остаток пути он проделал пешком, чтобы дать отдых бравому Капитану, которого он любил как хорошего и верного товарища, а также подумать о собственном житье-бытье. Шевалье, выросший на парижских улицах, жил до сих пор как придется. Ни отца, ни матери он не знал. Родительница умерла, едва дав ему жизнь. Что же до отца, бедного гасконского дворянина, приехавшего в Париж в надежде разбогатеть, то он скончался в нищете, когда малыш еще сосал грудь кормилицы. Эта-то кормилица и занялась сироткой. Она торговала тряпьем, расположившись под навесом на изгибе улицы Сент-Антуан, прямо перед главными воротами Бастилии. Кормилица хотела воспитать себе наследника в торговле мелочами. Овдовев, она привела любовника, призванного заменить достойного мужа, преданного земле. Маленькому шевалье исполнилось тогда семь лет. Любовник торговки, человек духовного звания, был по-настоящему учен: он умел читать, писать и даже считать. И вся эта бумажная наука перекочевала из его головы в мозги ребенка. В четырнадцать лет мальчик знал почти столько же, как и аббат. Достойная тряпичница предсказывала своему воспитаннику блестящее будущее, но неожиданно разразилась эпидемия оспы и унесла кормилицу с собой.

Маленький шевалье со слезами на глазах проводил на кладбище останки женщины, заменившей ему мать. Вернувшись, он осушил слезы, умылся и выбрал в лавке умершей полный комплект снаряжения; главным украшением его костюма стала огромная рапира, которой он учился владеть еще с пеленок.

К восемнадцати годам шевалье вырос в отчаянного дуэлянта, признанного во всех кабаках и тавернах, знатного ходока по женской части, большого любителя выпить, несколько неряшливого в одежде, поклонника холодного оружия, всегда державшего шпагу наполовину выставленной из ножен, гуляку, привыкшего колотить буржуа и драться с ночной стражей – короче, в отпетого висельника.

Шевалье по натуре был любителем приключений. Он щедро раздавал все, что имел (когда имел!), людям победнее его самого. Он защищал слабых своим клинком. Он избегал злодеяний. Но, не имея средств и руководствуясь только неутолимой страстью к похождениям, он оказался посреди людей с крайне эластичной моралью. Он жил как мог и срывал плоды удовольствия там, где их находил.

Но однажды тот, кого звали шевалье Рапира, кто наводил страх на территории между Бастилией и Лувром, внезапно исчез.

Мы нашли его остепенившимся. Добро победило в нем зло. Шевалье де Рагастен перебесился, и теперь он по праву мог считать себя настоящим дворянином. В тот момент, когда шевалье вошел в городские ворота Рима, он решил, тряхнув головой и как бы отказываясь от полузабытого прошлого:

– Ну вот, теперь у меня появились два новых врага: синьор Асторре и монах Гарконио. Я угрожал одному и скверно обошелся с другим. Да, но теперь у меня появился могучий покровитель…

И шевалье победно огляделся. Между тем в этом золотом и розовом будущем, какое он себе представлял, маленькая черная точка пятнала горизонт. Мысли о таинственной незнакомке с таким нежным именем и еще более нежным лицом, хотя он и гнал их из головы, не покидали его. Он глубоко вздохнул и повторил:

– Примавера!.. Увижу ли я ее когда-нибудь?.. Кто она?.. Почему этот ужасный монах ее преследует?..

Но внезапно, подняв голову, он заметил, что его с любопытством разглядывают прохожие. Он огляделся и заметил, что идет по мосту.

– Что это за мост? – спросил он парнишку, бросив ему мелкую монетку.

– Дворец синьоры Лукреции! – ужаснулся мальчишка.

И тут же убежал, как будто целая армия чертей гналась за ним. Шевалье направился в указанном направлении, раздумывая о диковинном страхе, выказанном парнем. Он еще раз спросил дорогу, на этот раз у мужчины. И тот, едва заслышав о Веселом дворце, помрачнел и пошел своей дорогой, бормоча проклятия.

Наконец он выбрался на пустынную площадь. В глубине ее виднелось мрачноватое здание. Двойной ряд колонн из розового мрамора, казавшегося золотистым в лучах заходящего солнца, образовывал крытую галерею перед дворцом. В глубине этой галереи, в широком открытом проеме, виднелась монументальная лестница, также мраморная… Фасад дворца украшали орнаменты, составленные из обломков работ античных скульпторов, наугад выбранные в развалинах Древнего Рима.

Шевалье решил, что таким и должен быть Веселый дворец, заслуживший это имя благодаря обилию смеющихся лиц, украшавших его стены, а также благодаря изобилию редких растений и великолепных цветов, соединившихся под галереей в ни с чем не сравнимый сад. Как раз перед этим садом стояли на часах два молчаливых неподвижных всадника, напоминавших конные статуи. Рагастен обратился к одному из них:

– Да… Отойди! – ответила угрожающим тоном статуя.

– Черт возьми! – пробормотал шевалье, продолжая путь. – Как стерегут этот дворец.

Площадь была пустынной: ни одного прохожего, ни одной открытой лавчонки. Можно было подумать, что ступил в проклятое место! Рагастен тронул лошадь и пятьюдесятью шагами дальше оказался у входа на улочку, служившую продолжением площади. Он остановился перед гостиницей. Там жизнь, кажется, возрождалась, но все еще робко и боязливо.

Рагастен спешился и вошел в гостиницу, которая по странному капризу владельца или же из-за избытка знаний латинского языка называлась «Постоялый двор доброго Януса». Шевалье потребовал место в конюшне для Капитана и комнату для себя. Слуга занялся лошадью, а хозяин привел Рагастена в комнатушку на нижнем этаже.

– Ну что ж! Возьму и это, поскольку вы находитесь совсем близко от Веселого дворца.

– Вас будут хорошо обслуживать, – заверил удивленный хозяин. – Из своего окна вы сможете видеть задний двор дворца.

Хозяин открыл окно, или скорее окно-дверь, и в лицо Рагастену пахнуло сыростью.

И в самом деле это была река, бежавшая мимо двух рядов домов. Ни полоски берега, ни набережной не было. От каждого дома к воде шла лестница из нескольких каменных ступенек. Из своего окна шевалье заметил лестницу с четырьмя ступенями из зеленоватого камня.

– Видите, – показал хозяин, – там, на повороте реки, лестницу пошире других? Это и есть Веселый дворец.

– Ладно, – удовлетворился Рагастен и закрыл окно-дверь. – Комната мне нравится, какой бы сырой она ни была…

– У нас платят вперед, синьор, – объявил хозяин.

Потом попросил нитку с иголкой и занялся починкой своей жалкой одежонки, которую он вытряс, вычистил щеткой, прочистил с изнанки. Покончив с одеждой, шевалье с большим аппетитом пообедал. Все эти занятия продолжались до девяти часов вечера. Часом позже сверкающий чистотой Рагастен, со шпагой у пояса, с нетерпением ожидал момент, когда можно будет отправиться во дворец Лукреции Борджиа.

На улицах давно заснувшего города царила глубокая тишина. Только глухой плеск Тибра, катившего свои сероватые воды у самых стен дома, разносил в ночи печальные вздохи, похожие на причитания беженцев. Шевалье слушал их с каким-то безотчетным волнением. Он встряхнулся, пытаясь прогнать это нервное возбуждение. Впрочем, уже приближалась полночь.

Шевалье задул свечу и, закутавшись в плащ, собрался уходить. И тут куда более ясный стон донесся с реки. Рагастен вздрогнул.

– На этот раз, – пробормотал он, – слух меня не обманывает. Это – человеческий голос.

Еще раз послышался отчаянный крик. Можно было подумать, что кричат прямо в комнате. Рагастен вздрогнул… На висках выступили капельки пота. В третий раз он услышал крик, теперь уже приглушенный, похожий на хрип умирающего.

Он потянулся и раскрыл окно. Темнота была непроницаемой. Тибр, сжатый линиями домов, над которыми едва вырисовывалось звездное небо, катил свои черные волны. Ощупью шевалье спустился по ступенькам, потом наклонился, вытянул руки… Пальцы ощутили шелковую ткань. Она прикрывала тело мужчины. Он еще дышал, иногда издавал хрипящие звуки. Рагастен обхватил его за плечи.

– Не бывает никаких друзей… О! Умираю… Слушайте меня!

Мужчина уцепился пальцами за плиты. Рагастен хотел вытащить его из воды.

– Не надо, – выдавил из себя агонизирующий. – Бесполезно… Я… умру… Но я хочу… отомстить за себя… Слушайте.

– Слушаю, – отозвался Рагастен. Волосы у шевалье встали дыбом.

– Граф Альма… Предупредите его… Предупредите его дочь… Он хочет ее похитить… Этого нельзя допустить…

– Вы сказали, – также хрипло и тревожно заговорил Рагастен, – вы сказали, что он хочет ее похитить… Кто это?

В этот момент лицо незнакомца исказилось в смертельной судороге… Он весь напрягся… Его руки соскользнули с каменной ступеньки, и тело рухнуло в воду. А миг спустя незнакомец исчез в темных волнах.

Рагастен выпрямился, его глаза сверлили густую темень. Но тщетно!

Тогда он вернулся в комнату и вытер лицо, покрывшееся холодным потом.

– О! – глухо проговорил он. – Какая-то ужасная тайна, какую я не смогу рзгадать!… Ее зовут Беатриче… Она – дочь графа Альмы… И кто-то хочет ее похитить… Но кто?… Кто?…

И в это время на башне Святого Петра ударил колокол.

– Полночь, – встрепенулся потрясенный шевалье.

И он выскользнул наружу, направившись к Веселому дворцу, где поджидал его могучий покровитель: Чезаре Борджиа.

IV. Римские ночи

Незадолго до того момента, когда шевалье де Рагастен преобразился в портного и занялся преобразованием своего камзола, дабы придать ему чуть лучший вид, Чезаре Борджиа проник в Веселый дворец в сопровождении четырех молодых людей. Чезаре и его эскорт быстро миновали великолепные салоны, где были собраны сокровища итальянского искусства. Они подошли к позолоченной бронзовой двери, охранявшейся двумя нубийцами – черными, как ночь, немыми, как мертвая тишина.

Чезаре дал знак. Один из нубийцев нажал на круглую ручку, и дверь растворилась.

…Далее был коридор, ведущий в тайную часть дворца.

Как только Чезаре и его спутники ступили за порог, дверь бесшумно закрылась Они оказались в некоем своеобразном вестибюле с высокими яшмовыми стенами. Напротив бронзовой двери находилась дверь из розового дерева, инкрустированная тонкой серебряной ковкой. На этот раз дверь охраняли две женщины: две абсолютно голые женщины скульптурной красоты. Они сидели, или скорее полулежали на пышных подушках. И эта дверь бесшумно открылась по приказанию Чезаре. Все еще в сопровождении эскорта он вошел в комнату меньшего размера, но обставленную с куда более изысканным и тонким шиком.

В комнате едва слышалась нежная музыка, в которой преобладали гармоничные аккорды флейты, виолы и гитары. Она доносилась как бы таинственными порывами, смешиваясь с женскими голосами, воспевавшими славу и любовь.

В комнате не было другой мебели, кроме поставца и огромного стола, но в изобилии разбросанные тут и там широкие, бархатистые подушки, толстые, украшенные вышивкой ковры приглашали отдохнуть. Накрытый стол привлекал блюдами, стоившими целые состояния. В них ждали гостей замороженные фрукты, варенья из экзотических ягод, пирожные, рецепты изготовления которых знала одна Лукреция; она сама их делала в своем дворце…

Несколько мужчин уже заняли места вокруг стола. Они не сидели, а полулежали по моде древних римлян на неких подобиях ложа. Среди них находилась только одна женщина. Это была хозяйка дворца, Цирцея этой волшебной пещеры, величайшая чародейка, правившая чувствами мужчин, сестра Чезаре, дочь папы – Лукреция Борджиа!

– Простите нас, дорогая Лукреция, – ответил Чезаре. – Эти господа вместе со мной вернулись только вечером после долгой прогулки по Флорентийской дороге…

– Вы прощены… Но вы ничего не скажете своему брату?

Чезаре повернулся к мужчине, устроившемуся подле Лукреции и беспокойно вздрогнувшему при появлении Чезаре. Это был Франческо Борджиа, герцог Гандийский, второй сын папы, брат Чезаре и Лукреции.

Братья с улыбкой обменялись рукопожатиями, но каждый из них недоверчиво следил за движениями другого.

Лукреция внезапно наклонилась к Франческо, обхватила его голову руками и поцеловала в губы.

– Вот это братская любовь, – рассмеялся Чезаре, – или я ничего в этом не понимаю! Хотя считаюсь экспертом в данной области…

– И правда, – ответила Лукреция. – Я люблю Франческо, потому что он – самый лучший из нас.

– Вы слишком добры ко мне, сестра, – с тревогой в голосе возразил герцог Гандийский. – Вы забываете, что наш род обязан славой да и папским престолом шпаге Чезаре.

– Это верно! – подтвердил сам Чезаре. – Я достаточно искусно владею шпагой… Белое оружие – мой конек.

Проговорив эти слова, Чезаре выхватил кинжал и резким ударом вогнал его в крышку стола. Легкий гул прошелестел по залу. Франческо страшно побледнел. И только Лукреция звонко рассмеялась.

– Давайте ужинать! – весело предложила она.

Она быстро взглянула на матерчатую занавеску, и та заколыхалась. Тем временем служанки принялись за дело.

Лукреция Борджиа была одета, но лишь для того, чтобы показаться более желанной сотрапезникам. Легкая газовая материя едва прикрывала ее наготу, ее красоту, ее несколько массивные формы, словно высеченные из цельного куска мрамора.

Время от времени она бросала беглый взгляд к занавеси, незаметно подрагивавшей. Но как ни легко было это подрагивание материи, оно позволяло Лукреции понять, что кто-то смотрит на нее и слушает ее слова.

– О чем говорят в нашем славном городе Риме? – спросила Лукреция.

– Черт побери, синьора, там рассказывают удивительную, небывалую, невероятную историю…

– Герцог! – почти умоляюще прервал ее Франческо Борджиа.

– Послушаем, что за история… – сказала Лукреция. – Любовь … Да это же единственная вещь, ради которой стоит жить и умирать!..

– Рассказывайте, герцог! – приказала она томным голосом.

– Да, да! – закричали сотрапезники. – О любви! Будем говорить только о любви!

– О, – смутился герцог, – это история о чистой девичьей любви. Мне даже немного стыдно ее здесь рассказывать.

– Раз вы приказываете, монсиньор… Так вот, говорят, что однажды знаменитый капитан, самый благородный из тех, что есть, влюбился…

Взгляды присутствующих обратились на Чезаре.

– И притом, – продолжал герцог, – так сильно, как никогда еще не влюблялся. Утверждают, что его сердце сделано из бронзы, но теперь это сердце стало голубиным. Он вздыхает, томится… И что самое любопытное? Предмет его страсти остается неизвестным, и никто не может к нему приблизиться. И вот наконец история становится просто невероятной, и все-таки правдивой: неизвестная отклоняет с восторгом и признательностью все подарки этого великого капитана, отвергает и презирает их!

– А как зовут этого достойного влюбленного?

– Отгадайте! – запинаясь, пробормотал вконец опьяневший герцог Риенци… – Он среди нас.

– Не надо гадать! – прорычал Чезаре Борджиа. – Этот влюбленный – я! И горе тому, кто меня осудит!..

– Что же до этой женщины, то клянусь вам: скоро она перестанет меня презирать!…

– Итак, дорогой мой Чезаре, вы мне изменили?.. Покидаете меня?..

– Да нет! – ответил Чезаре, почувствовавший, как тяжелеет его мозг под опьяняющим действием вина, чувств и гордости.

– Нет, Лукреция, я не предам тебя. Ты – навечно моя! Как и она будет моей, тоже моей!.. Как и твоя жена, Риенци, была моей!.. Как и ты должна быть моей! Моей! Только моей! Вы слышите? Все вы?

Он тяжело дышал. Взгляд его метал кровавые молнии… И именно в эту минуту Лукреция поднялась и обеими руками обняла Франческо, герцога Гандийского. Франческо, смертельно побледнев, вынес ее поцелуй. Тщетно он пытался освободиться.

– Черт возьми! – покраснел Чезаре и, движимый приливом бешенства, оттолкнул стол.

Одновременно он схватил лежавший пред ним кинжал и, разъяренный, двинулся к своему брату Фраческо… Внезапно он набросился на него. Рука его взмыла вверх, а потом молниеносно упала вниз. Лезвие кинжала целиком вошло в грудь герцога Гандийского. Тот упал навзничь. Изо рта пошла кровь.

Насмерть напуганные зрители этой сцены просто-напросто окаменели. Лукреция отступила, странная улыбка появилась на ее губах.

– Ко мне, – прохрипел несчастный герцог Гандийский, – ко мне! О, я горю… Воды!.. Пощадите!.. Глоток воды!..

– А, ты хочешь воды, – зловеще рассмеялся Чезаре. – Подожди, братец, я напою тебя!..

И тогда произошло нечто чудовищное. Чезаре Борджиа схватил брата за ноги и потащил его по полу, причем мертвенно-бледная голова оставляла на гладких плитах кровавый след. Чезаре тащил тело и ревел:

– Воды моему брату Франческо! Воды любовнику Лукреции!.. Всю воду Тибра герцогу Гандийскому!..

Чезаре миновал всю анфиладу комнат, добрался наконец до последней двери и распахнул ее… У ног безумца в ночи катил свои воды Тибр. Чезаре поднял тело и резким толчком сбросил его в реку. Свидетели этой сцены в ужасе разбежались… Тогда Лукреция Борджиа бросилась к матерчатой занавеске, подняла ее и проскользнула в едва освещенный кабинет. Там в каком-то своеобразном кресле пристроился старик с грубыми чертами лица, на котором застыло выражение неописуемой злобы. Этот старик все слышал и все видел!.. Это был отец Франческо, герцога Гандийского, отец Чезаре, герцога Валентинуа, отец Лукреции, герцогини де Бишелье[4], – это был Родриго Борджиа… Это был Римский папа Александр VI…

– Черт возьми, дочка, ты зашла слишком далеко… Бедный Франческо!.. Я сам отстою мессу по его душе!.. Как жалко!.. Он был отличным парнем, этот Франческо, но как герцог Гандийский он мешал моим планам. А теперь прощай, дочь моя… даю тебе благословение понтифика, чтобы новый грех был полностью прощен тебе…

Лукреция склонилась. Понтифик встал и вытянул десницу. Когда Лукреция распрямилась, отец ее уже исчез.

V. Капризы Лукреции

Лукреция Борджиа вернулась в пиршественный зал и убедилась, что он опустел.

– Трусы… – процедила она, – разбежались… Опьянение страхом заменило в их жилах опьянение сладострастием… Эх, нет больше мужчин!.. Мой отец был последним, но он уже состарился… Почему природа сотворила меня женщиной?.. Меня, готовую проглотить весь мир…

Она бросилась на кучу подушек и вытянулась. Вдруг перед ней обрисовалась какая-то тень. Лукреция небрежно повернула голову:

– А, это вы, братец? – и она протянула руку Чезаре.

Он только что вернулся, и тот, кто сейчас увидел бы его, никогда бы не подумал, что этот человек несколько минут назад убил брата. Сестра увидела веселое, жизнерадостное лицо и улыбнулась Чезаре. В двойной улыбке этой чудовищной парочки заключалось нечто ужасное.

– Злюка! – сказала Лукреция. – Почему вы причинили зло бедняжке Франческо?.. Вы, значит, ревнивы?

– Правду сказать, да… Мне не нравится, когда перед моими друзьями, где бы это ни было, в каких бы то ни было обстоятельствах, показывают, что я не первый…

– Однако, – вдруг заговорила она, – ты наследуешь брату, мой Чезаре… Его смерть обогатила тебя, и без того уже богатого… А еще этот «случай» даст тебе титул герцога Гандийского.

– Это верно, сестренка… Только и ты получишь свою долю. Я передам тебе миллион золотых дукатов. Довольна?…

– Конечно, – зевнула Лукреция. Я как раз собираюсь построить храм.

– Да… Храм Венеры… Мне хочется восстановить в Риме ее культ. Пусть этот храм возвышается между Святым Петром и Ватиканом… И когда на следующий год наш отец будет служить пасхальную мессу в своем христианском храме, у меня, в моем святилище, пройдет служба в честь языческой богини. И тогда мы увидим, где будет больше верующих.

– Лукреция, ты – восхитительная женщина! – восторженно отозвался Чезаре. – Твой замысел великолепен.

– Не меньше, чем твой: завладеть Италией и основать единое королевство, абсолютным хозяином в котором будешь ты, мой Чезаре…

– Мы оба, Лукреция, когда я реализую свой план… Мы оба будем править миром и превратим его…

В этот момент рядом с ними послышались какие-то крики. Они насторожились. Шум доносился из дворцовых апартаментов.

Лукреция набросила шелковый покров и устремилась за Чезаре в вестибюль со статуями. Бронзовая дверь открылась. Брат и сестра увидели перед собой толпу дворцовой прислуги. Человек тридцать орали, бранились, толкались, награждали друг дружку тумаками, падали с ног, окружая или пытаясь окружить, постороннего мужчину, уверенно противостоящего этой разъяренной своре.

– А! Да это мой французик… Я назначил ему свидание здесь, ровно в полночь… Черт возьми! Какой молодчина! Какие удары! Бах – с правой! Бах – с левой! И вот – двое на полу, а еще парочка собирает зубы!

Чезаре пришел в восторг и исступленно зааплодировал! Человек, который так браво управлялся с целой толпой слуг, к восхищению Чезаре и к большому удовольствию Лукреции, и в самом деле оказался шевалье де Рагастеном. Как только раздался полуночный звон колоколов, он выскочил из гостиницы.

«Какое омерзительное зрелище! – думал он по дороге к дворцу. – Этот человек в Тибре!.. Несчастный, которого только что убили!.. О, эти руки, цепляющиеся за каменные ступени… это тело, исчезающее в черной воде… И эти таинственные слова… Кто-то хочет похитить Примаверу!.. И именно тот, кто намеревается совершить это злое дело, убил незнакомца! Но кто же этот убийца?.. Где его искать?.. Как предупредить графа Альму?.. Ему необходимо рассказать об этих странных событиях и о прославленном капитане, ожидающем меня… В Риме один он обладает достаточным могуществом, чтобы распознать правду и, быть может, предупредить новые убийства!

Размышляя подобным образом, шевалье быстро добрался до дворца Лукреции. Он уже хотел пройти в описанную нами колоннаду, но путь ему преградили два конных стражника.

– Эй, дружище, полегче, – бросил в ответ Рагастен. – Меня ждут во дворце…

– Да вы упрямы, дорогуша!.. Я же сказал, что меня ждут… Сам монсиньор Чезаре Борджиа, если вам угодно!.. Освободите проход!

Всадник не только не повиновался этому требованию, но еще и вызвал на помощь дюжину слуг, привлеченных шумом. Они набросились на шевалье.

– О! О! – вскрикнул Рагастен. – Кажется, все слуги в этой прекрасной стране взбесились! Черт побери! Да они, пожалуй, осмеливаются поднять на меня руку. Назад, лакеи!

Шевалье выглядел столь грозно, что слуги, растерявшись, отступили. Но стражник направил своего коня на молодого человека. Рагастен понял, что его победа была слишком непродолжительной и его окружат и затопчут, если он не прибегнет к какому-нибудь спасительному средству. Действия его были быстрее рассказа о них. Он бросился на стражника, вцепился в его ногу, повис на ней и пытался, раскачиваясь изо всех сил, выбить всадника из седла.

При первом толчке стражник заорал так, что задрожали окна в соседних домах, и вцепился в гриву своей лошади. При втором толчке он схватился за эфес сабли, пытаясь оглушить им неудержимого соперника. Но времени привести свой план в исполнение у него не оказалось. Последовал третий толчок, посильнее предыдущих. Всадник было раскрыл рот, чтобы выпустить очередное страшное проклятие, да так и не смог закрыть его, остолбенев от удивления, тогда как шевалье, подхваченный энергией рывка, отлетел на несколько шагов и грохнулся на землю.

Что же произошло? Шевалье так сильно потянул за ногу стражника, что огромный сапог соскользнул с икры, а всадник, оказавшись разутым на одну ногу, удержался в седле, тогда как его противник отлетел в сторону с сапогом в руках. Слуг охватила паника, но она быстро прошла. К тому же нападающие получили подкрепление. Их теперь сбежалось человек тридцать. И все они были вооружены палками. Рагастен огляделся и увидел, что обложен со всех сторон.

– А! Негодяи! – закричал он. – Обезьянья стая! Я разгоню вас сапогом!

И он был верен своим словам!.. Он снял сапог и, пользуясь голенищем, как холодным оружием, размахивал им во все стороны. При этом он скачками продвигался к лестнице и добрался до нее, несколько опередив своих орущих преследователей.

Одолев лестницу, Рагастен оказался в огромном зале… Выбирая место сражения, он отступил в угол. Битва была поистине эпической.

Рагастен действовал голенищем, как в свое время Самсон бил филистимлян ослиной челюстью. Это голенище вертелось и крутилось у него над головой. И в каждое мгновение оно со звучным хлопком опускалось на чью-то голову, щеки, спину… Из разъяренной толпы слышались крики боли, скрежет зубов, громогласные апокалиптические проклятия. Все это продолжалось до той поры, пока двенадцать слуг не были выведены из схватки, а остальные разбежались с воплями о помощи…

Оказавшись хозяином положения, Рагастен, не получивший ни одной царапины и лишь минимально помявший свой плащ, с громким хохотом покинул поле сражения:

– А теперь, слуги, предупредите своего хозяина, что шевалье де Рагастен прибыл в его распоряжение…

– Я уже предупрежден, – послышался громкий голос. – Вы сами позаботились доложить о себе, синьор!..

Рагастен обернулся и увидел пред собой Чезаре и Лукрецию. Несколько секунд он застыл, ослепленный роковой красотой папской дочери. Лукреция заметила эффект, который она произвела, и улыбнулась. Но шевалье уже взял себя в руки, поклонился и ответил:

– Монсиньор и вы, синьора, соблаговолите извинить меня за ту взбучку, какую я устроил вашим слугам… Но у меня не было подтверждения устного приказа вашего высокопреосвященства явиться сюда в полночь… И мне, чтобы попасть на свидание, пришлось пройти сквозь легион демонов…

– Входите, синьор, – сказал Чезаре. – Это я виноват, что не предупредил своих дураков.

Рагастен последовал за братом и сестрой, тогда как слуги, склонившись до земли, изумлялись приему, который оказал хозяин этому плохо одетому пришельцу.

Возле нубийцев, застывших возле бронзовой двери, Лукреция ненадолго остановилась. Нубийцы не шевельнулись. Им было приказано охранять дверь – они ее и охраняли.

– А вы, – спросила их Лукреция, – что сделали бы вы, если бы кто-то попытался прорваться через эту дверь?

Негры улыбнулись, обнажив ровные ослепительно-белые зубы. Они притронулись пальцами к лезвиям своих ятаганов, а потом показали на горло шевалье.

– Ясно, – засмеялся тот, – они бы мне перерезали горло. Но чтобы иметь счастье созерцать вас, синьора, я бы встретился с подобной опасностью.

Лукреция снова улыбнулась. Потом она потрепала нубийцев по щекам, что привело великанов в полный экстаз, она прошла через дверь, а за нею – Чезаре и шевалье.

Лукреция провела мужчин в будуар, и Рагастен заметил утонченность шикарного интерьера. Однако шевалье поостерегся выказывать обуревавшие его чувства.

– Сестра, – обратился Чезаре к Лукреции, – этот синьор – француз, шевалье де Рагастен, сын страны, которую я так люблю… Его парижское происхождение – достаточная рекомендация для ваших добродетелей, но это еще не всё: во время моего путешествия в Шинон шевалье спас мне жизнь…

– О, монсиньор, вы явно переоцениваете ту мелочь, – возразил шевалье. – Я напомнил вам о том происшествии лишь для того, чтобы вы узнали меня…

– Я люблю французов, – вступила в разговор Лукреция, – а синьора шевалье буду любить особенно… из любви к вам, братец… Мы вас продвинем, шевалье…

– Синьора, я так смущен милостью, которую вы мне изволили столь искренне оказать.

– Вы этого заслуживаете, – игриво сказала Лукреция, а потом вдруг добавила: – Я об этом позабочусь… Но вы же должны освежиться после такого жаркого сражения… Пойдемте, шевалье!

Она взяла молодого человека за руку и повела за собой. Шевалье охватил озноб. Женская теплая, нежная, надушенная рука сжимала его кисть. Искатель приключений на секунду закрыл глаза, горло сжало предчувствие невыразимого наслаждения.

«Ничего не поделаешь, – подумал он. – Возможно, я слишком рискую… Но игра стоит свеч».

И его рука сильно, почти грубо, ответила на любовное пожатие кисти Лукреции. Мгновением позже они оказались в сказочном зале пиршеств. Возбужденный Рагастен почувствовал себя перенесенным в какой-то магометанский рай… Сама Лукреция расставляла перед ним засахаренные лимонные дольки, особым, ею самою придуманным способом засахаренные арбузы; потом она наполнила его кубок пенистым вином.

– Пейте, – почти пропела она и так взглянула на шевалье, что тот окончательно растаял. – Это вино привезено из вашей страны, но я обработала его особым способом.

Шевалье залпом осушил кубок. Кровь его взыграла. Он отведал сладостей, предложенных Лукрецией. В висках застучало, а мозгом овладели безумные видения.

– Синьора, – вскричал он, – я пью, ем, слушаю, смотрю… и спрашиваю себя, не вижу ли я какой-то волшебный сон, после которого реальность покажется мне еще более жестокой!.. Где я?.. В каком волшебном дворце?.. В чертоге какой обаятельной феи?..

– Увы! Вы в гостях у смертной женщины… у бедной Лукреции из рода Борджиа, которая пытается развеяться, но ей это редко удается.

– Как, синьора? Вы несчастны?.. Скажите только, какое из ваших желаний осталось неосуществленным… О, черт возьми! Когда бы я мог двигать миром… Когда бы я мог, подобно титанам, взобраться на Олимп, чтобы выведать секрет счастья…

– Браво, шевалье! – не сдержался Чезаре. – А если Олимпа будет недостаточно, мы заберемся на Небо, чтобы разузнать у Вечного Отца рецепты идеальных сладостей, которые могли бы удовлетворить Лукрецию.

– Я всего лишь бедный дворянин, – заговорил Рагастен, к которому возвращалось обычное хладнокровие. – Но мое сердце способно биться, руки не дрогнут в случае надобности, а шпага всегда готова поразить врага; я с благоговением предлагаю их вам и буду счастлив, сеньора, если вы примите мое обещание служить вам.

– Я принимаю вашу клятву, – сказала Лукреция, да так серьезно, что шевалье вздрогнул.

– Ну вот вы и стали преданным поклоником герцогини ди Бишелье, – прокомментировал этот уговор Чезаре. – Посмотрим теперь, шевалье, сможем ли мы найти официальный пост для вас, чтобы наилучшим образом использовать ваши таланты. Могу получить для вас у отца патент гвардейского офицера.

– Монсиньор, – ответил шевалье, которого слова Чезаре вернули к действительности, – признаюсь, я предпочел бы кое-что другое.

– Черт возьми! А с вами нелегко, дорогуша! Гвардейские офицеры должны доказать дворянство в шестом колене, а я, – добавил Чезаре намеренно грубо, – не знаю, в сущности, кто вы такой…

– Монсиньор, – сказал он резко, – вы не спрашивали у меня королевских грамот в Шиноне.

– Ай, туше! Вы попали в цель! – признал Чезаре.

– Что же до моих дворянских титулов, то они написаны на моем лице; у нас дворян узнают с первого взгляда… а титулы я готов записать кончиком своей шпаги!..

– Вы полагаете, что прибыл в Италию за тем лишь, чтобы охранять в церквях старика, бубнящего молитвы… Тогда – прощайте, монсиньор!..

– О-ля! Сколько же в вас бешенства!.. Я же знаю, черт возьми, что вы заслуживаете лучшего! Я предложил пост гвардейца, чтобы вас проверить… Вы мне нравитесь таким, какой вы есть… Способ, которым вы справились со страшным Асторре, носящим прозвище Непобедимый, ваши ответы, манера держаться, вплоть до этого великолепного взрыва бешенства… да, особенно его… я все еще смеюсь…

Чезаре откинулся назад и в самом деле расхохотался во все горло. Шевалье, улыбнувшись, сел.

– Стало быть, вы хотите поступить ко мне на службу?

– Хорошо… договорились, синьор… Через некоторое время я выступаю в поход против некоторых князьков, полагающих, что им все позволено. С этой минуты я рассчитываю на вас, шевалье. Храбрые и рассудительные люди редки… Я знаю вас всего несколько часов, но то малое, что я увидел, рекомендует вас. Шевалье де Рагастен, вы отправитесь в поход со мной в качестве ротного командира.

– Ах, монсиньор, – подпрыгнув от радости, сказал Рагастен, – что вы такое говорите?.. Вы, верно, хотите посмеяться…

– Послезавтра вы получите свой патент в замке Святого Ангела.

Опьянев от радости, так как все его мечты были разом превзойдены этой необыкновенной удачей, шевалье поклонился, взял руку Чезаре и поднес ее к губам.

– Теперь вы могли бы уйти, синьор… Одно только слово. Сегодня утром, когда вы нагнали страху на добряка Гарконио, не встретили ли вы одетую в белое молодую даму на белой же лошади?..

Он собрался говорить. Он искал слова, которыми обеспечил бы Примавере расположение Чезаре… Внезапно смертельная бледность залила его лицо. Слова застряли в горле. Поклонившись, Рагастен случайно обратил внимание на широкое кровавое пятно, испачкавшее мозаичный мраморный пол зала!..

Почему-то вид этого пятна остановил непоправимое, и шевалье не сказал этих, безусловно, лишних слов. Вздрогнув, он промолчал.

– Ну, синьор, – Чезаре ждал ответа. – Вы что-нибудь скажете?

– Скажу, монсиньор. Я и в самом деле встретил даму, о которой вы спросили, и очень сожалею, что помешал этому достойному монаху. Если бы я знал, что он – ваш человек!

– Итак, – помрачнев, продолжал Чезаре, – вы не знаете эту даму?

– Да как я мог ее узнать, монсиньор?.. Я не ведаю ее имени, не знаю дороги, по которой она умчалась.

– Хорошо, синьор… Можете идти… Послезавтра, в замке Святого Ангела… Не забудьте!

– Черт возьми, монсиньор, да чтобы забыть, мне надо потерять разум.

И Рагастен с самым естественным видом отдал глубокий и грациозный поклон Лукреции, протянувшей ему для поцелуя руку. Потом он удалился, размышляя о сделанном им открытии. Его подозрения пробудились. Теперь он спрашивал себя, не закончится ли это так счастливо начавшееся приключение какой-нибудь ловушкой? Вздрогнув, он вспомнил предостережения Примаверы. И вдруг маленькая нежная ручка сжала его кисть, а в ухо ему шепнули:

Рагастен не был трусом, а в голосе он не услышал ничего угрожающего. И тем не менее его охватило тревожное чувство. Но он встряхнулся и, доверившись своей доброй звезде, последовал за неизвестной женщиной.

После многочисленных поворотов и коридоров он неожиданно снова оказался в пиршественном зале. Обширное помещение слабо освещал один светильник. Сердце Рагастена готово было выскочить из груди.

– Не двигайтесь… не шевелитесь, – прошептала его проводница, – ждите здесь… пока не придут вас искать.

Глаза Рагастена неотрывно притягивались к пятну крови… Его все еще не оттерли. На цыпочках шевалье приблизился к пятну, наклонился, потрогал пятно пальцем. Кровь еще не засохла.

– Кровь эту пролили всего час назад! – пробормотал он. – О!.. Что это?..

Чуть дальше виднелось другое пятно… Потом он увидел еще пятна – целая красная дорожка, кровавый путь! Затаив дыхание, он пошел по этой дорожке, наклоняясь к плитам, шаг за шагом…

Он дошел до двери и нажал на ручку… Дверь отворилась… Кровавая дорожка продолжалась за дверью. Следуя по кровавому следу, Рагастен пересек несколько залов и добрался до последней двери. Он открыл и ее. С трудом Рагастен подавил возглас изумления. Он оказался на берегу Тибра!

Несколько секунд Рагастен подумывал броситься в Тибр и спастись… Но сама мысль бежать – бежать от женщины! – его возмутила. Он закрепил шпагу, закрыл дверь и быстрым легким шагом вернулся в пиршественный зал, всё еще темный и пустынный. Прошло несколько тягостных минут.

Наконец появилась та же служанка. Как и раньше, она взяла шевалье за руку и провела через три-четыре темных комнаты. Потом остановилась перед очередной дверью и просто сказала:

Рагастен помедлил секунду, потом, пожав плечами, толкнул дверь…

Он оказался на пороге некоей клетушки, таинственно освещенной наподобие часовни во время ночной службы. В глубине этой клетушки на куче леопардовых шкур лежала женщина! Голая, улыбающаяся женщина, протягивающая руки… Это была Лукреция!

VI. Идиллия после оргии

Было около трех часов утра, когда Рагастен, вернувшись в гостиницу «Доброго Януса», повалился на кровать, измученный усталостью, и заснул мертвецким сном. Он проспал до восьми часов, не пробуждаясь. Его растолкал хозяин. Достойный римлянин пришел получить плату за начинающийся день. В его почтенном заведении положено было платить вперед – и это правило почиталось неизменным.

Шевалье пошарил по карманам и обнаружил, что он беден, как Иов. Он вздохнул, бросил взгляд на свой бриллиант и попросил хозяина отыскать ему ювелира. Хозяину тоже хватило одного взгляда – и он все понял.

– Гетто находится в двух шагах отсюда, синьор. Через пять минут я приведу к вам еврея, одного из моих друзей; он скупает драгоценные камни.

– Приведите уж и другого, продающего пожитки.

– Это один и тот же купец! – ответил хозяин и убежал.

Действительно, несколько минут спустя он вернулся в сопровождении старика с величественной, но грязной и засаленной бородой. Еврей рассыпался в приветствиях и выложил на постель несколько комплектов одежды. Рагастен протянул ему бриллиант.

Еврей вытащил из кармана маленькие весы, взвесил великолепный камень и рассмотрел его под лупой. Начался торг. Еврей предложил сначала четверть стоимости бриллианта. Но он сразу же понял, что имеет дело с сильным соперником; с оханьем и причитаниями он смог выторговать только треть цены.

После этого Рагастен выбрал себе совершенно новую экипировку и по мере того, как он выбирал различные части костюма, по каждой из них разгорался ожесточенный торг.

Наконец, шевалье был экипирован с головы до ног – сияющий, сверкающий, светящийся. Когда же Рагастен за все заплатил, причем хозяину удалось урвать плату за три дня вперед, у шевалье осталось всего несколько экю.

Он собирался уходить, когда хозяин ввел в его комнату странного человека, который захотел увидеть шевалье. В комнату, подскакивая, вошел старик. Хозяин, вводя его, оказывал пришельцу странное почтение, смешанное с долей страха. И поскольку он из любопытства все еще оставался в комнате, Рагастен повелительным жестом приказал ему выйти.

Хозяин исчез, но потерял немного, потому что приник к замочной скважине и таким образом присутствовал при свидании. Когда они остались одни, Рагастен вопросительно взглянул на посетителя.

При этих словах синьор Джакомо приоткрыл широкий плащ и выложил на краешек стола маленькую пузатую сумочку, издавшую металлический звук…

– Здесь сто пистолей[5], – продолжал Джакомо, не прекращая свои подскоки. – Будьте любезны пересчитать их.

– Что? – удивился Рагастен. – Вы сказали, что здесь сто пистолей. И всё это мне?

– Душой и телом, хотя сомнительно, чтобы они остались после нынешней ночи.

– А кто же их послал?.. Пусть меня повесят, если я догадываюсь…

Ошеломленный, Рагастен открыл сумочку; сардоническая улыбка появилась на сморщенном лице Джакомо. В сумке оказалось ровно сто пистолей. Как ни был изумлен Рагастен, он сразу же пересыпал монеты в свой кожаный пояс. Завершив эту операцию, он приготовился расспросить странного посетителя. Но тот словно испарился!.. Рагастен позвал хозяина:

– Он только что ушел, монсиньор, – ответил хозяин, согнувшись в глубоком поклоне.

Внезапное проявление глубокого почтения удивило Рагастена.

– О! О! – сказал он, хватая хозяина за ухо. – Да ты все видел?!

– Монсиньор, простите меня… Но вы легко извините бедного хозяина гостиницы, не знавшего, что за господин оказал ему честь, поселившись у него…

– Ладно! – прервал его Рагастен. – Не объяснишь ли ты мне, что все это означает?

– Это означает, что теперь я знаю то, чего не ведал раньше: под моим жалким кровом поселился союзник … друг, а может быть, и родственник одного из самых блестящих и грозных римских синьоров. А знаю я это, потому что синьор Джакомо, только что вышедший отсюда, известен как доверенный человек Лукреции Борджиа… Он интендант Веселого дворца.

При этих словах, произнесенных с дрожью и в сильном волнении, хозяин, пятясь, вышел из комнаты, кланяясь, казалось, ниже уровня пола. Рагастен глубоко задумался. Потом, тряхнув головой, вышел в конюшню, оседлал Капитана, потом вспрыгнул в седло с легкостью человека, предчувствующего улыбку судьбы. Он пустил лошадь шагом в направлении Флорентийских ворот, через которые он накануне въехал в Вечный город.

Перед собой он оправдывал прогулку тем, что надо предупредить Примаверу о готовящемся против нее злодеянии. На самом-то деле Рагастен жаждал новой встречи ради единственного счастья – созерцать девушку.

Он сжал коленями бока Капитана, словно надеялся спасти ее, побыстрее оказавшись на месте вчерашней встречи. Умное животное поняло седока и перешло в галоп, не дожидаясь шпор. Так Рагастен добрался до места, где он встретил Примаверу, которую преследовал монах Гарконио. Здесь она приблизилась к шевалье и попросила о помощи.

Рагастен помчался дальше, напрямик через поля, направо – к тому месту, где повернула Примавера. Вскоре он оказался на опушке оливковой рощицы, и ему пришлось спешиться, так как из земли тут и там торчали корешки, пробившие почву, чтобы дать жизнь новым растениям.

Рагастен добрался до ручейка, струившегося под деревьями. Здесь он остановился, разнуздал Капитана и дал ему напиться. Потом он подумал о себе, вытащил из седельного ранца краюху хлеба, кусок холодного мяса и бутылку белого вина в ивовой оплетке. Он поставил вино охлаждаться в ручье, а сам принялся за мясо.

– Чудесно! – вслух восхитился он. – Какая прелестная рощица! А что за дивный ручей! Не хватает только наяды или нимфы.

– Вы ее просто не видите! А она сидит почти рядом с вами, – ответил ему чей-то чистый голос. Потом раздался смех.

Шевалье в в растерянности поднял голову, да и застыл, увидев, как из кустов, прикрывавших противоположный берег ручья, выходит та, кого он тщетно разыскивал: девушка в белой одежде… Примавера!

– Ну, – проговорила она, – кажется, речная нимфа вас напугала, шевалье?

– Синьора, – ответил Рагастен, не слишком осознавая свои слова, – я боюсь только одного: чтобы это видение не испарилось…

– А что вы делаете в этих отдаленных местах? – спросила ради приличия девушка.

Рагастен даже вскрикнул от радости. Одним прыжком он преодолел ручей, их разделявший, и хотел уже броситься к ногам юной синьорины, но та жестом, полным изящного достоинства, остановила его.

– Я поджидала вас, шевалье, – повторила она взволнованно, – потому что увидела в вас, не знаю отчего, человека, которому можно довериться… Или я ошиблась?

– О, нет, синьора, – сказал шевалье, отвесив почтительный поклон. – Нет, вы не ошиблись, поверив в человека, который, после того как он увидел вас, не мечтает ни о чем другом, как только встать на вашу защиту…

– А я и в самом деле нуждаюсь в защите. К несчастью!..

– Ваших слов было достаточно, чтобы понять это… Но я знаю еще и кое-что другое, и это заставило меня разыскивать вас…

– О чем же вы узнали? – удивленно воскликнула юная девушка, и в голосе ее послышались нотки страха.

– Сначала скажите свое настоящее имя! Я знаю, что вас зовут Беатриче, что вы – дочь графа Альмы…

При этих словах она побледнела и отступила, испуганно оглянувшись. В ее глазах читалось теперь недоверие.

– Успокойтесь, синьора, – пылко начал убеждать ее Рагастен. – Ваше имя никогда не слетит с моих губ.

Она приблизилась, все еще не переставая дрожать, и протянула руку, к которой шевалье жадно прильнул губами.

– Простите меня, синьор… Я ведь окружена ловушками и врагами… Имя мое и в самом деле надо держать в секрете, и я испугалась, когда оно стало известно… Будь то даже такой преданный и смелый человек, как вы!

– Совершенно случайно я узнал этот секрет… Признаюсь, впрочем, что это был несчастный случай…

И тогда Рагастен пересказал ужасную сцену, при которой ему довелось присутствовать, и дословно повторил мрачные слова, сказанные умирающим в Тибре.

– Клянусь Солнцем, освещающим нас, – воскликнул Рагастен. – Клянусь, что дни несчастного, заставившего вас плакать, сочтены, если только вы откроете мне его имя…

Примавера покачала головой и содрогнулась. Потом пристально посмотрела на шевалье.

– Хорошо, – вдруг сказала она. – Вы всё узнаете!.. Но не сегодня… и не здесь!.. Назначаю вам свидание в пятницу, в час ночи, на Аппьенской дороге… Отсчитайте по левую руку от себя двадцать две гробницы… у двадцать третьей остановитесь. Подойдите к ней и тому, кто вам скажет «Рим», ответьте: «Любовь!»… Тогда, шевалье, вы узнаете, сколь могущественны мои враги.

Шевалье приложил руку к сердцу, готовому выскочить из груди, и собирался ответить. Но Примавера, легкая и грациозная, уже скрылась в густых кустах.

Задумчивый, терзаемый тысячами мыслей, шевалье взнуздал Капитана, вывел его из леса и вскочил в седло. Потом он доехал до Римской дороги. Но то малое, что он знал, и то большое, о чем догадывался, заставило его быть острожным. Шевалье направился в объезд и только к вечеру вернулся в город совсем в другие ворота, нежели те, из которых выехал.

VII. Александр Борджиа

Ранним утром следующего дня Рагастен облачился в свой ослепительный костюм и приготовился к визиту в замок Святого Ангела. Он уже собрался выйти на улицу, как увидел толпу простолюдинов, которые, смеясь и громко болтая между собой, двигались в одном направлении.

– Куда это они идут? – спросил он у хозяина, почтительно придерживавшего стремя.

– К Святому Петру? А сегодня что, праздник? Пасха вроде прошла, до Троицы еще далеко.

– Однако церемония состоится. И какая! Говорят, она будет величественной. Сегодня хоронят монсиньора Франческо Борджиа, герцога Гандийского, которого подло убили…

– Увы, да! Нашли его труп с кинжальным ранением.

– А где нашли труп? – поинтересовался Рагастен.

– В Тибре!.. Всего в трех сотнях шагов отсюда…

– Бандиты не удовлетворились тем, что убили бедного синьора; они выбросили его тело в реку, надеясь, что течением труп вынесет в море.

– Стало быть, труп нашли в Тибре! – перебил Рагастен.

– Как я уже имел честь сказать вам, в трехстах шагах отсюда!.. Находку эту сделали вчера утром, всего через час после того как вы покинули отель.

– Арестовали дюжину римлян, имеющих скверную репутацию… Ясно, убийц найдут, потому что поисками руководит лично монсиньор Чезаре.

– Спасибо за разъяснения, дорогой синьор Бартоломео.

– А вы знаете, синьор шевалье, что шепотом говорят люди?

– И что же? – поинтересовался вскочивший в седло Рагастен, наклоняясь к луке.

Но Бартоломео внезапно умолк. Он вдруг вспомнил, что шевалье как раз накануне принимал Джакомо, интенданта Веселого дворца. По всей видимости, шевалье был другом семьи Борджиа. И он испуганно поглядел на Рагастена.

– Ничего! – пробормотал он. – Ничего не говорят…

– Ладно, я вам подскажу, о чем говорят!.. Люди считают, что Веселый дворец стоит слишком близко к Тибру, в котором нашли тело герцога… Не так ли?

Бартоломео стал пунцовым, потом побледнел от ужаса.

– Я ничего не слышал, ваше превосходительство… Ничего, клянусь вам! Я ничего не говорил, ни о чем не судачил, ничего не знаю…

Шевалье ехал шагом к замку Святого Ангела через площадь Святого Петра. На эту мощеную площадь со всех сторон вливались потоки людей и сталкивались в темных водоворотах. Новость о смерти Франческо Борджиа взволновала многих.

Рагастен наблюдал за толпой, медленно расступавшейся пред грудью Капитана. Глухой ропот будоражил толпу; он витал над головами подобно тяжелым всплескам волн на поверхности моря перед приближающейся бурей. В некоторых группках слышались призывы отомстить за смерть Франческо. И при словах об отмщении взгляды обращались к замку Святого Ангела. По всей очевидности, эти взгляды угрожали Чезаре.

Занятый услышанным и увиденным, Рагастен не обратил внимания на человека – клирика, монаха! – переходившего от одной группки к другой. Кому-то он что-то нашептывал, кому-то делал какие-то знаки. Этим монахом был дон Гарконио.

Об этом бы обязательно спросил шевалье, если бы заметил монаха. Но, как мы уже сказали, он пытался собрать воедино разрозненные впечатления от толпы, потом переключился на мысли о странной вчерашней встрече с Беатриче. Образ молодой девушки стоял у него перед глазами и наконец полностью овладел шевалье.

Когда же он добрался до ворот замка Святого Ангела, в поведении толпы произошла серьезная перемена. Даже такой храбрец, как Рагастен, дрогнул бы, без сомнения, если бы увидел нацеленные на него глаза, светившиеся злыми огоньками, и злобные улыбки, летевшие ему вслед. Но он ничего не видел и спокойно проник во внутренний двор замка, в котором сновали лакеи, солдаты, офицеры и господа.

– Эй, «носильщики»!.. Вы что не видите, как синьор шевалье де Рагастен протягивает вам поводья своей лошади?

Лакеи, к которым было адресовано это обращение, поспешили к шевалье и с признаками величайшего почтения занялись Капитаном, которого они препроводили в одну из пустующих замковых конюшен. Рагастен обернулся, чтобы взглянуть на человека, который вывел его из затруднительного положения.

– Он самый, – ответил колосс. – Рад оказать вам услугу и провести вас через этот запутанный городок, замок Святого Ангела.

– Честное слово, дорогой барон, я вам очень признателен. Но разрешите сначала справиться о вашем здоровье… Хотя плечо у вас на перевязи, надеюсь, я не был столь неловок, чтобы серьезно повредить вам…

– Как видите, шевалье, я не выгляжу умирающим. Шпага, которая должна меня отправить к праотцам, еще не выкована, клянусь всеми чертями Рима… Идемте… я проведу вас до апартаментов монсиньора Чезаре. В данный момент он совещается со своим великим отцом…

Барон повел его вверх по роскошной лестнице из розового гранита. Там, вверху, начиналась анфилада залов, декорированных с меньшей роскошью, чем покои Веселого дворца. Рагастен и его сопровождающий вошли в некое подобие обширного салона, заполненного безвкусно разряженными синьорами, стражниками, куртизанами, болтавшими без удержу.

– Синьоры, – начал Асторре громким голосом, сразу перекрыв все разговоры, – позвольте представить вам шевалье де Рагастена, французского дворянина, приехавшего в Италию, чтобы показать, как надо владеть шпагой. И дебютировал он, дав урок мне, Непобедимому Асторре. Надолго запомню я этот урок!

Взгляды всех присутствующих обратились на шевалье. Рагастен содрогнулся, потому что в голосе Асторре он почувствовал ироничную интонацию, и смотрели на него насмешливо…

Чезаре Борджиа действительно находился у понтифика, как и сообщил Асторре Рагастену. Александр VI был в это время семидесятилетним стариком. Лицо его, «изменчивое и разнообразное», отметили следы тонкой дипломатии. Роста Александр был чуть выше среднего; держался он прямо, хотя порой и ему приходилось прикидываться согбенным, будто бы под тяжестью лет. На самом деле у этого старика сохранились юношеские силы. От испанских предков[6] ему достались жесткий и высокомерный взгляд, очертания тонких, поджатых губ, кустистые, почти черные брови.

В тот момент, когда мы проникли к папе, он находился в своей часовенке, очень строго обставленной. Папа сидел в просторном кресле с высокой резной спинкой. Перед ним стоял в позе, исполненной достоинства, молодой человек, которому на вид не исполнилось и двадцати лет. Он ожидал, когда папа закончит встречу, начатую полчаса назад. Живые глаза понтифика были обращены на картину, только что повешенную на стену. Молодой человек следил за этим взглядом с явным беспокойством.

– Великолепно! – говорил папа. – Чудесно! Рафаэль, дитя мое, ты будешь великим художником…

– Итак… Ваше Святейшество недоволен этой мадонной?

– Восхитительно, Санцио! Не нахожу другого слова… Она такая простая в народной одежде…

Молодой человек с мечтательными глазами слушал эти похвалы благородной простоте. Он уже хотел было удалиться, но папа удержал его жестом:

– Эта картина у меня не получается, – глухо ответил он.

– Ну-ну, не унывай, черт тебя побери! Ты можешь идти, дитя мое. Ты свободен… Да, еще словечко. Где ты находишь натурщиц? Где ты находишь эту совершенную красоту?.. Какие-нибудь гран-дамы, без сомнения…

– О, пусть Ваше Святейшество простит меня, – ответил художник. – Не среди великосветских красавиц нахожу я такую пленительную нежность линий, безупречную гармонию контуров, проблески глубокого благородства, которое возможно только у воистину чистых душ…

– Среди простых людей, которые умеют любить и умеют страдать…

– Простая девушка из народа, скромная булочница, «форнарина», та, что вынимает готовый хлеб из печи.

Папа задумался и на минуту закрыл глаза. Потом он прямо сказал:

– Хорошо, Рафаэль… Я хотел бы с ней познакомиться… А теперь иди.

Молодой человек удалился. Он был изумлен, скорее даже встревожен. Что же до понтифика, то он вгляделся в «Мадонну со стулом» и пробормотал:

– Да… познать эту чистую девушку!.. Оживить тлеющие угольки в пепле моего холодеющего сердца!.. Полюбить еще один раз!.. Жить… Пусть даже один-единственный час.

Дверь сразу же отворилась и на пороге появился Чезаре.

Лицо папы странным образом преобразилось, голова упала на грудь, ладони молитвенно сложились. Несказанное горе, казалось, охватило понтифика. Однако нельзя было сказать, что его мучает больше: телесная или душевная боль. Он махнул рукой, и Чезаре сел.

Герцог де Валентинуа всем своим видом выказывал полную противоположность отцу: в кирасе и сапогах, с решительным выражением лица, настороженным взглядом, губами, искривленными бесстыдной, циничной усмешкой, с рукой на эфесе тяжелой шпаги. Можно было бы сравнить его с наемником-рейтаром, представшим перед дипломатом.

– Итак, сын мой, – вымолвил наконец папа, – нам уготована эта чудовищная боль?.. В конце своей жизни я принужден видеть, как одного из моих сыновей закалывает ничтожный наемный убийца? Самого покорного из сыновей… быть может, самого лучшего!.. Ах, я несчастный! Конечно, это Небо так жестоко наказало меня за грехи!..

Чезаре ничего не ответил. Понтифик вытер платком глаза, в которых, впрочем, не было слез.

– Но, – продолжил папа, – месть моя будет ужасной. Известна ли тебе, Чезаре, казнь, которой достоин убийца?

Чезаре вздрогнул, тень пробежала по его лицу. Но он по-прежнему молчал. Александр взял его за руку.

– Я хочу, чтобы казнь была ужасной. Убийцу, кто бы он ни был, простолюдин или дворянин, пусть даже могущественный синьор, пусть даже один из наших родственников, убийцу надо подвернуть страшным мукам, относительно которых я только что продиктовал ордонанс. Ему надо вырвать ногти, отрезать язык, выколоть глаза и выставить в таком виде у позорного столба, пока он там не сдохнет. Тогда надо вырвать его сердце и печень, бросить их собакам, труп сжечь, а пепел бросить в Тибр… Ты думаешь, Чезаре, этого достаточно?

Чезаре продолжал хранить молчание. Он только слегка побледнел. А папа продолжал:

– Ах, бедный мой Франческо! Когда подумаю, что еще позавчера вечером он, полный жизни, веселый, пришел ко мне, а я посоветовал ему провести вечер у твоей сестры Лукреции… Будь проклят этот совет… Разумеется, его убили, когда он вышел из палаццо Лукреции, мой бедный Франческо! Такой добрый! Такой нежный!.. Сердце мое кровоточит… А ты, Чезаре, не плачешь?

– Отец, я жду момента, чтобы поговорить о серьезных вещах, когда вы перестанете ломать комедию…

– Это значит, что вас обрадовала смерть Франческо, или я больше ничего не понимаю!

– Неблагодарный сын! Как ты мог такое подумать! Ты оскорбляешь мое горе!

– Франческо стеснял вас, отец, – Чезаре повысил голос. – Коварный, трусливый, лживый, недостойный родового имени, которое он носил, тайный противник вашей славы, вашего величия, бессильный заговорщик, не умеющий ни любить, ни ненавидеть – он бесчестил нас, отец! Его смерть стала благодеянием для нас!

– Заговорщик? Ты сказал, он был заговорщиком?

– Не важно! Злодеяние было жестоким, и оно должно быть наказано! Ты слышишь меня, Чезаре?.. Что бы ни замышлял против нас бедный Франческо, нельзя терпеть, чтобы кто-либо в мире смел поднять руку на человека из рода Борджиа! Примерное наказание даст понять миру, что род Борджиа неприкосновенен!

– Придерживаюсь того же мнения, отец, – сухо сказал Чезаре. – И клянусь вам, что убийца будет найден. Я займусь этим лично.

– Ну теперь я начинаю успокаиваться, Чезаре… Если мы, после того как повыбили дворянство и обуздали толпу, после того как покорили Италию и загнали в клетку Рим, если теперь мы позволим убивать, то не стоило и совершать все то, что мы сделали!.. Только Борджиа смеет поразить Борджиа!

– Отец, ваша мудрость бесконечна, я скромно склоняюсь перед вашим гением. Франческо нас предал…

– Провидение его за это наказало, и настолько ясно, что мое отцовское сердце затрепетало от боли…

– Теперь же, после того как мы разобрались с вопросами справедливого возмездия…

– Ты найдешь убийцу, не правда ли, Чезаре? Обещай мне это, успокой меня.

– Я же поклялся, отец… А вы знаете: если Борджиа поклялся… В особенности – когда он лично заинтересован!.. Теперь, когда этот вопрос решен, мне хотелось бы узнать одну ускользнувшую от меня деталь…

– Вы сказали, что Франческо готовил заговор и его смерть избавила вас от какой-то опасности.

– Да, но вы об этом думали. Предположим, что вы высказались посредством моего рта…

– Дайте мне закончить мысль, отец. Кто был в сговоре с Франческо? Это очень важно узнать…

– Сын мой, – сказал он наконец. – Маловероятно, чтобы Франческо заключил союз с нашими злейшими врагами.

– Назвать их тебе! Ишь чего ты хочешь! Если бы я мог тебе их перечислить, твоя работа была бы очень легкой…

– Знаю, что они плетут нити заговора. Вот и всё!.. Знаю, что хотят моей смерти, да и твоей, Чезаре. Знаю, что изменники установили связь с твоим братом Франческо, пусть Божественное Провидение будет милостивым к его душе…

– А ведь верно, черт возьми!.. Кстати, мне пришла в голову одна идейка.

Идейки понтифика обычно оказывались пагубными для тех, кого они касались. Чезаре знал это.

– Я задумал женить тебя! – выпалил старый Борджиа.

– Не шути, Чезаре… Я знаю твои привычки, знаю, что таинство брака отвратительно для твоей независимости. С этим я ничего не могу поделать… Однако, если я говорю с тобой о браке, то думаю о вечной консолидации наших сил…

– Слушаю вас, – Чезаре сразу стал внимательным и серьезным.

– Представь себе, Чезаре: мне случается иногда оглянуться на прошлую жизнь и вспомнить всё, что я сделал для славы и могущества нашего рода…

– Тогда, Чезаре, мне кажется, что призраки начинают кружиться вокруг меня!.. Князья, графы, епископы, кардиналы – настоящий адский круг мертвенно-бледных голов, угрожающих мне… Все те, кто пал возле нас – от стали или от яда… Малатеста, Манфреди, Вителли, Сфорца – все они выходят из могил и говорят мне: «Родриго Борджиа! Тот, кто убивает, будет убит! Борджиа, ты погибнешь от яда!!

– Отец!.. Гоните от себя эти ребяческие видения!

– Чезаре! Чезаре! – забормотал понтифик, сжимая руку сына. – У меня ужасное предчувствие: я скоро умру… и умру от яда!.. Молчи!.. Дай мне закончить! То, что я умру, это еще ничего! Но если умрешь ты!

Понтифик бросил на сына, снизу вверх, один из тех взглядов, ставших привычными для него, и понял, что страх уже начал распространяться в мозгах Чезаре.

– Мальчик мой! Ты же представляешь, чего они хотят? Если я останусь один, он оставят меня умирать от старости, потому что я уже выжат… Но ты! Ты!.. Достойный наследник моего могущества! Ты, победитель Романьи! Ты, мечтающий воскресить империю Калигулы и Нерона! Ты, Чезаре, мой сын, желающий этого достичь! А чтобы вернее поразить тебя, они хотят, чтобы я ушел первым…

– Клянусь адом и преисподней! – зарокотал Чезаре. – Да пусть тронут только волосок с вашей головы, отец, я подожгу всю Италию, от мыса Спартивенто до Альп!

– Можно сделать лучше, Чезаре! – продолжал папа, и в черных глазах его появились огоньки удовольствия.

– Хорошо, Чезаре… Этот брак… он все устроит.

– Имя той девушки, которая принесет нам в приданое замирение Италии и уверенность в прочности нашего общего могущества? Сейчас скажу тебе: дочь графа Альмы… Беатриче!

– Я и не знал, что у графа есть дочь. Только, отец, как вы можете предположить возможность заключения союза между семействами Борджиа и Альма? Вы сказали, что я покорил Романью… Это правда. Но я не смог принудить к капитуляции цитадель Монтефорте, которая отразила шесть приступов и четырнадцатимесячную осаду! Граф Альма, синьор ди Монтефорте, удержался – заносчивый, надменный, символ вечной угрозы…

– А, ты тревожишь раны… Монтефорте стало местом встречи всех недовольных, всех тех, кого мы лишили владений и ограбили. Весьма активный и отважный граф Альма сконцентрировал вокруг себя, в одной связке, рассеянные по Италии ненависть и злобу… Теперь ты видишь, зачем нам надо, чтобы Беатриче стала твоей женой?

Чезаре задумался; чело его пересекла глубокая складка; он искал аргументы, как бы избавиться от этой операции, которая ему явно не нравилась. Безумная любовь, с каждым часом расцветавшая в его сердце, не оставляла места для прочих любовных авантюр.

– Надо выступить на Монтефорте, – продолжал папа. – С достаточными силами, овладеть этим последним оплотом, захватить графа, оставить его в твоей милости и тогда предложить ему выдать замуж дочь. Это великолепный ход… Это конец мятежей… это окончательное умиротворение страны… разгром наших обескураженных врагов… Ну, а дочка-то красавица… Разве ты не знаешь?.. Эта Беатриче так прелестна, что могла бы совратить даже понтифика!..

– Вижу, что мое предложение тебе не понравилось.

– Ладно! – сказал старый Борджиа, уколов сына взглядом, исполненным невыразимой злобы. – Я отказываюсь от своего предложения. Я найду лучшее средство защититься самому, да и тебя защитить, не прибегая к неприятному для тебя супружеству с маленькой Примаверой.

– Что вы сказали, отец? – спросил он хриплым голосом.

– Я сказал: Примавера… Такое прозвище люди дали Беатриче.

– Вы говорите, что Примавера – дочь графа Альмы?

– Да, я это сказал. С чего это ты так разволновался?

Чезаре шумно вздохнул, застегнул поясной ремень и спросил:

– Хорошо… А теперь займись похоронами бедного Франческо… Мне сказали, что в толпе скрываются поджигатели.

Чезаре вышел, презрительно пожав плечами. Понтифик вслушивался в удаляющийся стук его шпор по плитам пола, потом проговорил:

Чезаре тем временем прошел анфиладу залов, спустился по лестнице, потом по другой, потом оказался в обширных ватиканских подземельях. Он шел без сопровождения. В глубине этих подземных лабиринтов он открыл люк и спустился еще ниже. Так он попал в круглый подвал, уперся руками в камень, ничем не отличавшийся от других, и … стена раскрылась, освободив проход, в который мог проникнуть взрослый мужчина. За входом начинался узкий лаз, темный и влажный. Чезаре двинулся по нему без факела и свечи. Этот узкий проход и был тем знаменитым подземным соединением Ватикана с замком Святого Ангела. В те времена только три человека знали о существовании этого прохода: понтифик, Чезаре и Лукреция.

VIII. Монах за работой

После помпезного и ироничного представления барона Асторре толпа придворных заинтересовалась прибывшим. Шевалье приветствовал всех с тем дерзким изяществом, секретом которого он владел.

– Господа, – сказал он с той простотой, которая почти граничила с заносчивостью, – синьор барон Асторре был слишком добр, рассказав вам о моем превосходстве, позволившем мне нанести ему шесть уколов подряд.

Асторре побледнел и, судя по растерянному взгляду, каким он окинул окружающих, надеялся на поддержку друзей. Было ясно, что сам он не в силах вынести словесное сражение с шевалье. Тогда кто-то из молодежи приблизился к Рагастену и поприветствовал его:

– Итак, синьор шевалье приехал, чтобы… Как ты сказал, Асторре? Чтобы научить нас фехтованию?

– К вашим услугам, синьор, – невозмутимо ответил Рагастен.

– Берегитесь, дорогой Ринальдо, – рассмеялся Асторре. – У синьора грозное прозвище: Рапира.

– Честное слово, – отозвался Ринальдо, – мне хочется проверить, справедлива ли такая кличка.

– Это вам трудно будет сделать, синьор, – ответил Рагастен.

– Скажите лучше, что вы не хотите, чтобы вас ранили.

– Не вам этого добиться… Придется дать вам небольшой урок, в котором, по-моему, вы нуждаетесь не меньше, чем наш друг барон Асторре.

Все замерли, ожидая продолжения провокации, а шевалье продолжал:

– Больше не подставляться под чужой клинок?

– …я был охвачен угрызениями совести и жалостью, – с легкой улыбкой продолжил Рагастен.

– Ну и тогда? – Ринальдо побледнел от бешенства.

– Тогда я решил не принимать больше вызовов на дуэль в Риме, если протии меня не выступят по крайней мере два соперника… Против моей рапиры должны сражаться по меньшей мере две шпаги!

И тут же обнажились три шпаги, одна из них принадлежала Ринальдо.

– Я говорил о двух клинках, мне предлагают три… Принимаю предложенное!

При этих словах шевалье обнажил клинок и стал в защитную позицию. Он улыбался, излучая, как показалось, отвагу.

– Синьоры, – улыбнулся он, – еще раз повторяю: сегодня я лишь даю простейший урок… Вы увидите, как три шпаги элегантно закружатся в воздухе… Внимание!.. Раз!..

Один из трех дуэлянтов негодующе вскрикнул, потому что его шпага вылетела у него из рук.

Теперь настала очередь шпаги Ринальдо. Растолкав зрителей, он поспешил к своему оружию и увидел, что шпага погнулась.

В тот самый момент, когда он наклонился за нею, какой-то монах, стоявший в темном углу и наблюдавший за перипетиями схватки, подошел к дуэлянту. Он распахнуд свой плащ и протянул Ринальдо новую шпагу.

– Вот еще один клинок, – сказал монах. – Он не согнется. Ради чести Рима, ради нашего здоровья поразите им наглеца…

Ринальдо дальше не слушал. Он лихорадочно схватил протянутую шпагу и устремился к шевалье де Рагастену. Он успел встать в позицию как раз в тот самый момент, когда шевалье крикнул:

Он обезоружил и третьего противника. Потом Рагастен живо обернулся к Ринальдо.

– А! – крикнул он. – Кажется, одного урока вам недостаточно… Мне нравится такой задор… Гляди-ка! Да у вас новое оружие?.. Мне показалось, что ваша шпага погнулась…

Ринальдо ничего не ответил. Он хладнокровно скрестил свою шпагу с клинком француза, решившись поразить хотя бы раз неукротимого соперника. А тот, фехтуя, поучал:

– Вижу, что вы плохо поняли урок… Смотрите хорошенько… Я начинаю усыплять вашу готовность вот такими движениями… Хорошо!.. Теперь серией дублетов я связываю вашу шпагу… Еще один выпад и… Четыре!

Еще раз у Ринальдо была выбита шпага. Она описала в воздухе дугу и упала посреди зрителей… Послышался легкий возглас: шпага, падая, оцарапала руку проходившего мимо лакея.

– Пустяк… – сказал монах, наклонившись к лакею. – Молчи и ступай за мной. Сейчас я тебя вылечу.

Удивленный лакей поплелся за монахом; он не видел никакого вреда в едва заметной царапине.

А в это время придворные зашевелились. Появился Чезаре Борджиа, и все обнажили головы.

– Синьоры, на коней! – приказал он. – Сегодня нас ждет траурная процессия… о, пройдет всего несколько дней и мы отправимся воевать!..

Раздались радостные крики, шумная толпа окружила Чезаре. А он продолжал:

– Да, синьоры, совсем скоро мы выступим. Пусть каждый приготовится к кампании, которая обещает быть нелегкой… А пока предадим земле останки моего любимого брата, Франческо… Синьор шевалье де Рагастен, – добавил он, заметив француза, – займите место подле меня, слышите?.. Да, синьоры, представляю вам шевалье де Рагастена, своего друга… одного из лучших друзей!

И сразу после этого Чезаре направился к главной почетной лестнице, которая вела со двора в замок. Толпа придворных последовала за ним, громко стуча шпагами и шпорами. Множество рук протянулось в Рагастену. Одни спешили приветствовать нового фаворита своего покровителя. Другие просто хотели засвидетельствовать свою симпатию храбрецу.

Тем временем дон Гарконио, а это он был тем монахом, кто протянул шпагу безоружному Ринальдо, вел за собой лакея, которого нечаянно оцарапало острие этой шпаги. Но они не прошли и двадцати шагов, как мужчина внезапно остановился, словно у него внезапно закружилась голова. Он смертельно побледнел. Пена появилась в уголках рта. Он хотел что-то сказать. Но из горла вырвался только громкий хрип. Потом колени его подогнулись и он упал.

Гарконио наклонился над ним и внимательно следил за фазами агонии. Она была недолгой.

– Хорошо, – пробормотал дон Гарконио. – По моим подсчетам, яд парализует язык, как только начинают проявляться симптомы отравления… Чтобы не было лишней болтовни в момент агонии… Но, с другой стороны, агония наступила слишком быстро… Я-то рассчитывал, что она наступит не раньше, чем через два часа после ранения. Надо изменить дозу.

Гарконио бросил последний взгляд на труп и медленно удалился с поникшей головой, поглощенный учеными расчетами.

Похороны Франческо Борджиа, герцога Гандийского, прошли с большой помпой. После траурной мессы в соборе Святого Петра тело пронесли по городу. Было около пяти часов пополудни, когда процессия, обойдя город под звон колоколов всех римских церквей, вернулась к Святому Петру. Гроб внесли в храм и поставили в один из склепов крипта. На всех перекрестках раздавались громкие крики, словно вспыхнул бунт. При первых выкриках Чезаре, который до этого казался погруженным в глубокую задумчивость, поднял голову.

– О! – сказал он. – Сегодня наши римляне кажутся очень смелыми. Они осмеливаются взглянуть мне в лицо!

Но сразу же после таких слов он понял, что не в его адрес направлены летящие из толпы угрозы.

– Corpo di bacco[7], как говорит мой почтенный батюшка… Кого же они тогда проклинают?

Справа от Чезаре, как он и распорядился, держался шевалье де Рагастен. Немного позади ехал Асторре, отставной фаворит, еще дальше – Ринальдо, герцог де Риенци и сотня синьоров.

Чезаре бросил быстрый взгляд назад. Странная вещь: придворные, которые в десятках подобных случаев группировались вокруг него с поднятыми шпагами, хранили спокойствие. И, как ему показалось, некоторые синьоры даже обменивались тайными знаками с толпой.

Чезаре побледнел. Уж не предали ли его?.. Но почти сразу успокоился.

Нет, это не ему кричали. А возгласы между тем становились все резче и определеннее:

И кулаки тянулись к Рагастену. Борджиа недобро усмехнулся:

– Да здесь и дьявол позабыл бы латынь, монсиньор… Ола! Да они разбушевались… Осторожней, Капитан!

Положение становилось опасным. В самом деле, в один из моментов, когда возбужденная безнаказанностью толпа то накатывалась, то отступала, Рагастена внезапно вовлекло в людской водоворот и внезапно отделило от Чезаре.

Шевалье подобрал уздечку и, сжав бока лошади коленями, приготовился защищаться. Борджиа хотел вернуться и отдать приказ атаковать толпу, но придворные окружили его. Ринальдо натянул поводья своего коня и крикнул:

– В замок, монсиньор! Там мы получим подмогу и подавим этот бунт. Теперь же нас раздавят.

Рагастен остался один. Он не спрашивал больше себя, почему толпа обвиняет его в смерти герцога Гандийского. Он не видел монаха Гарконио, одетого, как человек, из народа и переходившего от одной группки людей к другой. Он видел, что окружен со всех сторон.

Но шевалье решился дорого продать свою жизнь. Образ Примаверы на мгновение предстал перед глазами. Он с сожалением вздохнул.

– Ба! – пробормотал он. – Немножко раньше – немножко позже… Какая разница! Что же! Покажем этим болванам, как сумеет умереть бедный искатель приключений, весь капитал которого составляют шпага да смелость!

И в ту же секунду он грубо пришпорил своего Капитана. Лошадь, не привыкшая к такому обращению, встала на дыбы, взбрыкнула и нанесла копытами добрую дюжину сильных ударов. В мгновение ока плотный людской круг распался. Кто-то заорал от ужаса, трое или четверо обступивших шевалье взвыли от боли, получив от Капитана удары по челюсти.

Он не захотел обнажать шпагу, да и против такой толпы она была бы бесполезной. Но красуясь в седле, гордо выпрямившись, звонко смеясь, он казался воплощением Геркулеса, опрокидывающего в одиночку людишек Какуса.

Железная рука шевалье сжимала поводья Капитана; конь в бешенстве перебирал ногами, брызгал слюной, шумно дышал; его большие ноздри, казалось, вдыхали воздух битвы. Внезапно Рагастен отпустил поводья… Конь подпрыгнул, взбрыкнул и закрутился, рассекая воздух своими копытами.

– Прочь, олухи! Прочь, сброд! – гремел голос шевалье.

– Смерть убийце! Смерть французу! – отвечала толпа исступленными криками.

Послышались аркебузные выстрелы, но ни одна из пуль не задевала всадника, который в головокружительном, непостижимом круговороте пробивался к Замковой площади, теперь уже близкой… Но между площадью и шевалье обрисовалась шеренга одержимых – живой, непреодолимый барьер.

Рагастен приближался к нему… Внезапно он увидел мужчину, который, согнувшись в три погибели, приближался к его коню. Мужчина держал в руках громадную кривую саблю. Он намеревался перерубить суставы Капитану!..

В эту минуту, когда жизнь его зависела лишь от прилива безумного героизма, который один только и мог его спасти, шевалье почувствовал, как силы его многократно возросли. И в то самое мгновение, когда человек с саблей прыгнул на Капитана, Рагастен молниеносно наклонился и схватил злоумышленника за пояс, потом поднял его и легко уложил поперек седла… Этим человеком оказался Гарконио! Но Рагастен не узнал его. Он даже не посмотрел на пленника. Потом Рагастен подъехал к живому щиту. Его противники удвоили поток яростных оскорблений, а шевалье направил лошадь прямо на них.

Внезапно Рагастен бросил поводья, схватил обеими руками своего покрасневшего от негодования пленника, поднял его над головой, привстал во весь рост на стременах, качнул монаха пару раз и мощным рывком, в который шевалье вложил все свои нервы и мускулы, швырнул как из катапульты на своих противников.

В то самое мгновение он снова натянул поводья и в яростном порыве погнал Капитана вперед. Лошадь, обезумевшая от ужаса, присела и, резко оттолкнувшись, так высоко прыгнула, что перелетела через несколько рядов живого заграждения, приземлившись с другой стороны преграды, и сразу же пустилась галопом к главному входу замка.

IX. Мага

В Риме, как и в большинстве крупных городов, был специальный квартал, который назывался Гетто. Квартал представлял собой путаницу темных улочек с ручейками, струящимися по самой середине, по разбитой мостовой; в них разлагались кухонные отбросы и мусор. В этом странном мирке звучали все известные языки, словно разные народы и племена назначили себе здесь свидание после крушения Вавилонской башни.

Этот квартал, обитатели которого имели право выходить в город только в определенные часы, это Гетто, христиане, ужасаясь, избегали, а отведен он был неверным и неверующим. Там жили египтяне, колдуны и чародеи, цыгане, предсказатели судеб, евреи, торговавшие драгоценными камнями и тканями, мавры, занимавшиеся изготовлением оружия и доспехов.

В вечер похорон Франческо, когда дальние колокола отзвонили одиннадцать раз, по одной из этих вонючих улочек пробирался мужчина. Его сопровождали четверо слуг; один из них шел впереди с фонарем в руках, а трое, вооружившись пистолетами[8] и кинжалами, замыкали процессию. Слуга с фонарем предупредительно осветил хозяину цепь, протянутую через улочку, и господин счастливо преодолел препятствие. Потом эскорт углубился в Гетто, выбирая дорогу согласно кратким указаниям хозяина.

Ночной гость остановился перед низким ветхим домиком с растрескавшимися стенами. Хибара эта выглядела самой отталкивающей в окружении и самой мрачной. Господин жестом приказал эскорту ждать его на улице, а сам, без колебаний, вступил в узкий проход, медленно поднялся по очень крутой деревянной лестнице, очутился перед дверью и открыл ее. Он оказался в комнате, освещенной тусклым светом дымящего смоляного факела. В глубине комнаты, на циновке, сидела, или скорее съежилась, уткнув подбородок в колени, женщина. Она казалась очень старой, судя по изборожденному морщинами лицу, но внимательный наблюдатель, заметив живость взгляда, не дал бы ей больше шестидесяти лет.

Увидев посетителя, женщина не шевельнулась, не произнесла ни единого слова. Только едва заметно вздрогнула, как будто вид этого человека пробудил в ней какую-то глубоко скрытую боль.

– Ты ждала меня, Мага, – сказал вошедший. – Это хорошо…

– Я предвидела ваш вечерний визит и готовилась вам ответить… Теперь я готова.

Мужчина расстегнул свой плащ и откинул капюшон, полностью прикрывавший голову. Но лицо его скрывала маска. Из предосторожности он не снял с рук перчаток; волосы ночной гость убрал в колпак, кончик которого свешивался с затылка.

Колдунья, жившая в этом логове, была одета в разноцветные лохмотья – по египетской моде. Никто не знал, кто она и откуда приехала. Никто не знал ее имени. Она появилась здесь очень давно, много-много лет назад. К ней приходили просить совета по самым разным поводам. Подозревали, что она связана с дьяволом, отчего ей и дали имя Мага[9]. Вот и вся ее история.

– Я Лоренцо Вичини, богатый буржуа, и не постою за ценой твоей консультации, если ты соблаговолишь ее дать…

– Мне говорили о твоих познаниях… и, хотя моя христианская душа не принимает твоего колдовства, я захотел обратиться к тебе… Видит Бог, я не раскаиваюсь, что пришел сюда… в первый и, надеюсь, в последний раз.

Мага сдержанно усмехнулась, обнажив остатки редких зубов.

В этот момент оживился черный петух, шумно захлопав крыльями.

– Вы сюда приходите уже в третий раз, господин!

– В первый раз… О! Это было так давно… Вы приходили спрашивать у меня средство, которое может убить, не оставляя следов… Я составила для вас такое зелье, и вы прекрасно им воспользовались…

Гость застыл в кресле, словно раздавленный ее словами; он не мог возражать.

– Во второй раз, маэстро, вы попросили спасти вас от слабости, которая медленно, но верно сводит вас в могилу… Месяц спустя вы явились полным сил, как в дни вашей юности… Тому минуло десять лет, маэстро!

– Но ты же и в самом деле колдунья! – признался гость, и продолжительная дрожь охватила его.

– В первый раз вы назвали себя Стефано; во второй раз представились: Джулио ди Фаэнца, а сегодня стали Лоренцо Вичини… Ладно! Я могу произнести славное имя, которое вы носите…

Она еще больше согнулась и прошептала это имя гостю на ухо.

– Клянусь Небом, старая ведьма, ты знаешь слишком много… Ты умрешь…

– Я не умру, – сказала она со странным торжеством. – Ты не убьешь меня, потому что мой час еще не пришел… потому что ни моя судьба, ни твоя еще не свершились… Ты не убьешь меня, потому что знаешь, что я не предала тебя… и потому что я еще тебе понадоблюсь!..

– Ты права, колдунья; ты могла бы предать меня, но не сделала этого… Я верю в тебя!.. Но это имя…

– Господин! – прервала его Мага. – Это имя находится в большей безопасности в моем сердце, чем в вашей голове… Итак, господин! В первый свой визит вы попросили у меня смерти, во второй – молили о жизни… За чем же вы пришли теперь?

Старуха содрогнулась. Ее мертвенно-бледное лицо стало еще бледнее.

– Я хочу любить… Пусть даже только одну ночь, пусть даже час, пусть этот час унесет все, что мне осталось в этой жалкой жизни… Одну только ночь любви, Мага … и я брошу к твоим ногам сказочные сокровища…

Мага покачала головой. Руки мужчины, протянутые к ней, безвольно упали.

– Я отказываюсь от ваших сокровищ! Что же до зелья, о котором вы мне говорили, то для меня оно – детские игрушки. Завтра напиток, который вернет вам молодость, будет готов.

– Но подумай вот еще о чем. Надо, чтобы твое зелье, принятое той, кого я выбрал, помогло ей забыть, что я стар… чтобы оно дало ей силу полюбить меня!

– Мне нужно знать, кто она! – сказала старуха.

– Кто она?.. Да я сам едва ее знаю! Я ее видел один раз, всего один раз! Сегодня. Еще утром я не знал об ее существовании… Но портрет возбудил во мне горячее желание ее видеть… Она – ангел!.. И вот после полудня я ее увидел… Я спрятался в своей лоджии в соборе Святого Петра и мог долго наблюдать за ней, оценивать все ее совершенства… Никогда… никогда за свою долгую жизнь я не испытывал подобного чувства.

– Она – бедная девушка из народа… Форнарина… У нее нет ни семьи, ни имени.

– А портрет, – спросила старуха деланно равнодушным голосом… – Кто его написал?

– Один молодой художник… по имени Рафаэль Санцио… Да какая разница!.. Ты выполнишь мою просьбу?

– Целый месяц? Никогда я не умел отказывать себе…

Выслушав эти слова, гость направился к выходу, но перед тем как исчезнуть, он сделал еще одно движение – жест мольбы и одновременно угрозы. Потом он спустился с лестницы, присоединился к своему эскорту, и они отправились по темным улочкам к замку Святого Ангела. Добравшись до места, мужчина в маске протянул каждому из сопровождавших его людей по серебряной монете. Те с благодарностью поклонились и растворились в темноте.

Несколько минут спустя кто-нибудь из пожелавших пошпионить за человеком в маске мог бы увидеть, как тот исчезает во мгле узкой улочки-кишки, которую Чезаре Борджиа прошел тем же утром в обратном направлении. Таинственный пешеход, пройдя подвалами замка, наконец добрался до двери, ведущей в ватиканскую спальню. Там он наконец-то снял маску и, раздевшись, упал на широкую кровать, украшенную тиарой и двумя ключами. Потом он ударил молоточком в серебряный колокол.

Слуга исчез, словно бестелесная тень; его мгновенно сменил молодой аббат.

– Анджело, дитя мое, вот уже два часа, как я лег в постель, но сна что-то все нет. Почитай мне что-нибудь… Пожалуй, четвертую главу «Энеиды»!..

X. Мадонна с креслом[10]

Когда гость ушел, Мага прошла в угол, где она содержала змей. Мага глубоко задумалась. Перед ее широко открытыми глазами пробегали какие-то мимолетные видения.

– Скоро и день! – пробормотала старуха, услышав пение петуха, приветствовавшего утреннюю зарю.

Она поднялась, прошла ощупью к большому сундуку и открыла его. Потом нажала какую-то пружину, после чего из боковой стенки выдвинулся небольшой ящичек. Старуха открыла его. На дне ящичка ее руки нашарили шкатулку кленового дерева, с великолепной резьбой и золотыми инкрустациями. В шкатулке лежало только два предмета. Один из них – простой стальной кинжал арабской работы, вложенный в ножны из выцветшего темно-красного бархата.

Другим предметом была миниатюра, обрамленная в искусно отделанную золотую рамку, украшенную бриллиантами и рубинами. Одна эта рамка принесла бы Маге целое состояние, если бы только старуха захотела ее продать. На миниатюре был изображен молодой человек, одетый в костюм, распространенный среди испанских студентов в XV веке. Лицо молодого человека было очень выразительным, по нему можно было судить о решительном и высокомерном характере, взгляд черных глаз был жестким, лоб обрамляли чуть изогнутые стрелки густых бровей, в ироничную улыбку сложились губы, а в целом лицо отражало невероятную смелость и крайнее упрямство. Но угадываемую твердость, почти жестокость смягчало, затушевывало на портрете обаяние юности. Мага это изображение разглядывала с бесконечной болью.

– О, моя любовь, моя юность! – прошептала она. – Где вы?.. Там, в этой шкатулке, которую я не осмеливалась открыть в течение десяти лет… со времени его последнего визита…

Внезапно она упала на колени и разрыдалась… Губы ее с дрожью прижались к миниатюре.

Несравнимо чистый, несказанно нежный голос произнес эти несколько слов. Мага резко вскинула голову, решительно захлопнула шкатулку, задвинула ящичек и закрыла сундук. Потом она обернулась к двери, которая вела в соседнюю комнату.

– Где вы, мама? – снова раздался тот же голос. – Я вас слышу…

Мага зажгла факел. В дверном проеме она увидела девушку лет шестнадцати. Ее нельзя было назвать девушкой. Она была сама девственность.

Когда факел разгорелся, юная дева, едва одетая, босая, приблизилась к старухе, обвила ее дряблую шею своими ослепительно белыми руками и положила головку на изможденную материнскую грудь.

– Розита!.. Мое единственное утешение! – сказала Мага.

– Как колотится ваше сердце, бедная мама Роза.

Та, которую старая Мага только что назвала Розитой[11], подняла глаза на чародейку. В ее глазах скрывался целый мир нежности.

– Вы плачете, мама Роза, – продолжала она. – Вы так сильно огорчены, но не хотите открыть мне причину вашей печали… мне, вашей дочери?

– Дочь!.. Да, моя дочь… моя единственная дочь… – и глухо, только для себя самой, она добавила: – Пусть будет проклят «другой», разбивший мое сердце матери… как и «он» разбил мое сердце любовницы!..

– Это правда, моя Розита, что у меня большое горе… И оно медленно убивает меня. Но об этом горе я не могу говорить, потому что тогда тебе надо бы рассказать всю мою жизнь!.. А рассказывать тебе о моей жизни – всё равно что бросить грязную тряпку на твою чистоту, омрачить твою радость, запятнать твою невинность. Ты понимаешь?

– Мне понятно только одно, мама: я люблю вас всем сердцем и страдаю, увидев, как страдаете вы… Вот поэтому я хотела бы знать ваши печали, чтобы разделить их… чтобы утешить вас.

– Ах, Розита, одно твое присутствие утешает меня… Одной твоей ласки достаточно, чтобы на время забыть то великое зло, которое разъедает мою душу… Смотри, вот я больше не плачу… А раз уж ты проснулась, поговорим немного… Мне надо кое-что тебе сказать… Я долго колебалась… Но время пришло.

Занимался день и в лачуге светлело. Розита присела. Мага загасила восковой факел.

Легкое облачко на мгновение опечалило чело девушки.

– Но это не так… Вы – моя единственная мать… потому что настоящая … меня бросила…

– Да, бросила!.. И об этом я хотела поговорить с тобой, дитя мое.

– Зачем, мама Роза? Стоит ли пробуждать печальные воспоминания?..

– Надо, девочка моя… Но скажи мне, ты должна сегодня идти в ателье Рафаэля?

При упоминании этого имени у Розиты невольно вырвался крик радости. Лицо ее просияло.

– Да, мама Роза!.. Я люблю его всей душой, как и он меня… Он такой красивый, такой добрый… Мы уже наметили дату нашей свадьбы, мама!.. Конечно, если вы разрешите… Рафаэль должен был прийти к нам завтра и поговорить об этом с вами…

– Какое значение имеют даты, детка! Если ты будешь счастлива, остальное меня не касается… Но ты мне не ответила. Должна ли ты с ним сегодня увидеться?

– Нет, мама. Вчера он закончил картину прекрасной Мадонны, для которой я позировала. Он мне сказал, что мы увидимся завтра, здесь… Он должен отнести картину нашему пресвятому отцу.

– Да, мама!.. Картина моего Рафаэля будет удостоена чести висеть среди ватиканских шедевров!

На несколько минут в комнатушке воцарилось молчание.

Потом та, которую таинственная старуха называла Розитой, а неискушенные соседи – «Форнариной», то есть Булочницей, поскольку не знали никакого другого имени, мечтательно улыбнулась:

– Как подумаю о своем счастье, – тихо сказала она, – то спрашиваю себя, не подстерегает ли меня какое-то несчастье…

– Что ты хочешь сказать, дитя? – тревожно спросила она.

– О, ничего… Пустое, мама… Вы же сами видите, как я по-настоящему счастлива… После тех шести лет, что я живу у вас… Помните, как я страдала, до того как вас узнала…

– Из-за меня, – едва слышно пробормотала старуха, но так, чтобы девушка не могла расслышать.

– Мне было тогда десять, – продолжала Розита, устремив глаза в пустоту. – Со мной плохо обращались, меня били, презирали. Одни называли меня маленьким ублюдком, другие клялись, что меня даже не крестили… Но всё бы это было еще ничего… Женщина, у которой я жила… била меня смертным боем. За малейший промах, погрешность она лупила меня тяжелой палкой.

Застыв в неподвижности, старуха слушала с глубоким вниманием этот рассказ, впрочем, уже не раз слышанный ею.

– Эта женщина была такой злой. Ее звали Стрига[12]. Другого имени я никогда не слышала. Она и мне говорила, что у меня нет имени. Поэтому люди и привыкли звать меня Форнариной; это прозвище так и осталось за мной. Хорошо, что Рафаэль тоже так меня иногда называет… О, мама! Какое это было грустное время в моей жизни! Я была слишком худа, чтобы ходить просить подаяние. Стрига почти не давала мне есть. Не раз я дралась с собакой за объедки, которые Стрига ей кидала. Однажды я подумала, что пришел мой последний час. Я увидела в печке у Стриги краюшки хлеба, и мне очень захотелось их попробовать… Я так давно не ела хлеба!.. Я была голодна… Дождавшись ночи, я проскользнула в пекарню… Я стащила совсем маленькую краюшку… И в тот самый момент, когда я вернулась в конурку, где я спала на подстилке из соломы, передо мной возникла Стрига!.. Она шпионила за мной… Она видела меня! Она свалила меня на землю одним ударом… Я же была такая слабая!.. Потом она начала шпынять меня ногами, а потом, наклонившись ко мне, укусила так сильно, что пошла кровь!.. Окаменев от ужаса, я лишилась чувств… А когда я очнулась, то была уже здесь, у вас на руках, мама Роза… И вы рыдали… О, как вы рыдали!.. Совсем, как сейчас. Почему вы плачете, мама?.. Всё это давно прошло.

– Но воспоминания жгут меня, словно раскаленным железом…

– Добрая мама Роза! – воскликнула девушка. – Неужели я настолько глупа, что разбередила вашу боль, говоря о вещах, которые вы бы не знали, если бы я их вам не рассказала… Гоните от себя эти воспоминания, мама! Всё кончено!

– Только вот угрызения совести никогда не уйдут, – сказала старуха.

– Мне ли еще испугать тебя! Это было бы истинным наказанием.

– Мама, – проговорила Форнарина, – да что вам в голову ударило? Очнитесь, придите в себя… Ваши слова меня пугают.

– И тем не менее ты должна это знать! – сказала Мага, вытягивая руки и становясь на колени. – Прокляни меня, Розита, потому что это я была твоим палачом…

– Проклясть вас за то, что вы меня спасли, за то, что только у вас я познала радость жизни, познала, что такое любить и быть любимой…

– Да, но я не только вручила тебя этому демону, но еще и давала ей денег, чтобы она тебя ненавидела, била, заставляла страдать…

– О, мама Роза! Вы не в себе… Очнитесь, молю вас!

– Не прежде, чем ты все узнаешь! Это я подглядывала за тобой, за твоими страданиями. Я любовалась ими. Твои слезы услаждали мое уязвленное сердце… И это продолжалось до той самой ночи, когда я увидела тебя трепещущей, агонизирующей в зубах Стриги. Тогда во мне произошло что-то непонятное… Я схватила тебя и унесла… Но ты не могла забыть… И ты не забыла… О, как я страдала, когда ты своим нежным голоском рассказывала мне о своем ужасном прошлом… Укоры совести сжимали мне горло… Ну вот теперь ты всё знаешь… Прокляни меня!

Форнарина слабо вскрикнула. Она склонилась, приподняла старую женщину и обняла ее.

– Мама! – сказала она дрожащим голосом. – Мама, я вас люблю, а вы… Разве больше вы не любите свою дочь?

– Господи! Господи! – воззвала старуха. – Она меня прощает!.. Она не оттолкнула меня… Она все еще зовет меня мамой!

Старая Роза перестала плакать, подавила душившие ее переживания и продолжила:

– А теперь, дочь моя. Надо, чтобы ты узнала всё…

– Мама, – сказала Форнарина, – мне надо пойти в пекарню Нунчи…

– Но, мама, с меня же вычтут за день. У нас не будет денег.

– Розита!.. Я уже сказала, что ты узнаешь всё, – ответила Мага лихорадочной скороговоркой. – Чего стоит твоя жалкая плата! Смотри!

Она подвела девушку к сундуку, открыла выдвижной ящичек. Он был заполнен золотыми и серебряными монетами. Форнарина посмотрела на старуху с удивлением.

– Не понимаешь? – спросила колдунья. – Ты не понимаешь, что я позволила тебе трудиться ради жалкого заработка, потому что не хотела, чтобы … догадались, чтобы … не пробудились подозрения!.. Сегодня, дочь моя, ты не пойдешь в пекарню и завтра тоже, и во все последующие дни…

– О! – пробормотала она – Он приходил!.. Он был здесь… Сидел в этом кресле…

Она задрожала и, повернувшись к Форнарине, добавила:

– Слушай, Розита! Сейчас ты узнаешь, почему у тебя нет ни имени, ни семьи…

XI. Папское распятие

Почтовая карета остановилась возле Флорентийских ворот, рядом с дубовой рощицей. Из нее вышла дама, одетая в черное, и пешком быстро вошла в Рим, а потом направилась в сторону Ватикана. Но подошла к нему не со стороны фасада, а с тыльной стороны, где раскинулся огромный, окруженный стеной сад. Проникнуть в эту часть Ватикана можно было только через низенькую калитку, которой давно уж не пользовались.

Женщина в черном, с густой вуалью на лице, прошла вдоль стены до той самой маленькой дверцы. Она с дрожью вставила ключ в заржавевшую от времени скважину, которая скрипела, сопротивлялась усилию и наконец поддалась.

Гостья оказалась в саду. Она постояла чуток, потом поспешно направилась в элегантный павильон, полускрытый гигантскими кустами олеандров. У входа в павильон меланхолично прогуливался старый слуга, одетый в простую черную ливрею. Заметив незнакомку, он рассерженно крикнул:

– Синьора, как вы попали сюда? Уходите… Скорее!

Не отвечая, женщина вынула из-за пазухи маленькое золотое распятие и протянула его слуге. Тот мгновенно склонился в глубоком поклоне.

– Извольте… доставить это распятие… вы сами знаете, куда, – взволнованно распорядилась женщина.

Слуга взял распятие, посторонился, чтобы гостья смогла пройти в павильон, и отправился во дворец.

Дама же вошла в уединенную комнату, села и стала ждать, прислушиваясь, с бьющимся сердцем.

Прошло более часа. Наконец послышался шум шагов по песку. В проеме двери появился мужчина и посмотрел на гостью со смесью любопытства, недоверия и беспокойства. Дама быстро поднялась. Медленным жестом она открыла свое лицо…

– Графиня Альма! – глухо вскрикнул мужчина.

– В иные времена, Родриго, вы меня называли Онората! – тихо ответила женщина.

– Синьора! – сказал мужчина. – Здесь нет ни Родриго, ни Онораты… Я вижу пред собой графиню Альму, противницу нашей Церкви… А я… я – только скромный грешник, который проводит последние часы своей жизни, замаливая свои ошибки перед Милосердным и Всемогущим… Ну садитесь, синьора…

Женщина, вся дрожа, повиновалась. Слезы навернулись на ее глаза. Мужчина наблюдал за нею острым, пронзительным взглядом.

– Семнадцать лет! – проговорила гостья, оглядываясь. – Прошло семнадцать лет, как я в последний раз проникла сюда… Вы говорите о своих ошибках… А кто мне простит мои?

Опустив голову, скрестив руки, мужчина ждал и не задавал никаких вопросов.

– О! – продолжала костья, – с тех самых далеких времен я страдаю и плачу. Клятвопреступница, неверная жена. Я изменила своему долгу… Мимолетная гордость и амбиции бросили меня в ваши объятия… О, как я жестоко наказана! Ребенок, тот ребенок которого я трусливо оставила на пороге храма… Сколько раз я мечтала об этой бедной малышке!.. Сколько раз я говорила себе, что те несчастья, которые посыпались на наш дом, стали лишь справедливым наказанием за мое преступление!..

– Вам ли говорить мне это! – воскликнула в порыве негодованья графиня Альма. – Это вы, Родриго, посоветовали мне бросить ребенка. Это из-за вас, Родриго, пострадал род Альма, как пострадали все дворянские фамилии Италии!

– Папа не может отвечать за ошибки любовника.

– Да, – ответила графиня с горечью, – да, святой отец…В самом деле, вы больше не Родриго, а я – не Онората… Значит, я обращаюсь к святому отцу… К суверенному понтифику обращаю я свою смиренную мольбу…

– Говорите, дочь моя, и если только удовлетворение вашей просьбы будет в моих силах, я сделаю это.

– Святой отец, – продолжала графиня, тщетно пытаясь придать своему голосу твердость, – если бы речь шла только обо мне, я бы давно отказалась от этого мира… Дверь монастыря прихлопнула бы мой позор, подобно крышке гроба…

– Это было бы прекрасное решение, – живо поддержал папа.

– Но я не в праве его осуществить!.. Если бы речь шла только о графе Альбе, то в силу своей моральной слабости быстро приспособится ко всему, что Ваше Святейшество сможет предложить ему в обмен на цитадель Монтефорте.

– Граф Альма, – прервал папа с той же живостью, – может быть уверен, что его ждет в Риме, да даже и в Ватикане, блестящее положение, если ему захочется оставить свое орлиное гнездо… Поручаю вам сказать об этом супругу.

– Мне нет нужды его об этом информировать, святой отец… Граф знает, что сможет получить, если решит сдаться… И как часто он об этом мечтает!

– Ну и что же ему мешает? Я готов раскрыть ему свои объятья!

– Кто мешает ему сдать Монтефорте? Кто мешает мне заживо замуровать себя в монастыре? Моя дочь… Беатриче.

– Ребенок! Я дам ей великолепное приданое. Я сделаю ее принцессой. Я сделаю для нее еще больше. Я выберу для нее партию, на которую сегодня могла бы претендовать разве что королевская дочка. А человек, которого я ей предназначил, сам, быть может, взойдет на королевский трон… И тогда ваша дочь станет королевой! Слышите, Онората, королевой!..

– Ваше Святейшество только что назвал меня Оноратой!

– И что же это за партия, которую вы предлагаете Беатриче?

Папа выпрямился и с особой торжественностью произнес:

– Его зовут Чезаре Борджиа, герцог Валентинуа… в ожидании более громких титулов…

– Он самый! Ах, графиня, поверьте, сегодня я дал вам доказательство странной привязанности среди…

– Вы не знаете Беатриче! – прервала его графиня Альма. – Я передала ей кровь рода Сфорца. Но тогда, как я могла забыть, что эта кровь бежит по ее венам с пугающей меня пылкостью… Вы, конечно, знаете, святой отец, что граф Альма оборонял Монтефорте, единственную крепость, устоявшую перед Чезаре, победителем римлян. Все этому верят… Но ведь это Беатриче вдохновила гарнизон. Это она подготовила поражение вашего сына… Она и сейчас готова сражаться.

Папа долго хранил молчание, в то время как графиня плакала у его ног. Потом он прибег к маневру, которым обычно пользовался и великолепно владел: он ответил вопросом на мольбу несчастной женщины:

– Итак, вы отказываетесь от брака Чезаре с Беатриче?

– Я не отказываюсь… Он просто невозможен… Беатриче питает против всех вас такую ненависть, которую она унаследовала от предков из рода Сфорца.

– Что же! Пусть тогда свершается воля Господа!

– Святой отец, я жду вашего решения. Какой ответ принесу я в Монтефорте?

– Увы, дочь моя… Я бессилен перед Чезаре. Давным-давно он не слушается меня. Свои войны он ведет вопреки моей воле. Думаю, что никакие силы не помешают ему пойти на Монтефорте…

Графиня медленно встала. Она бросила на папу последний отчаянный взгляд.

Онората, графиня Альма, вышла, покачиваясь. Едва она удалилась, как папа надменно вытянулся.

– Черт возьми! – пробормотал он. – Вот это поворот! О таком визите я не мог и подумать…

Старик хихикнул высоким голосом. Потом он отдернул портьеру и вошел в соседнюю комнату. Там, в полутьме, сидел какой-то мужчина. Это был Чезаре Борджиа. Собственной персоной. Папа вызвал его, как только получил золотое распятие от графини Альма.

– Всё!.. Клянусь адом, я сравняю Монтефорте с землей.

– Примавера! – перебил его побледневший Чезаре.

– Ты слышал, какие добрые чувства она приберегла для тебя!

– Я заставлю ее переменить их! – мрачно ответил Чезаре.

– Ну, а пока, после сегодняшней неудачи, у нас появился еще один враг… Эта графиня Альма, на которую я в глубине души немного рассчитывал, чтобы сгладить трудности и подготовить твою свадьбу, теперь далека от союза с нами. Наоборот, она развернулась против нас.

– Если она доберется до Монтефорте… Что же до ее дочки, графиня вообще может ее не увидеть.

– В окрестностях Рима? – вздрогнул папа. – О! Эти Сфорца – смелые противники… Пойдем, Чезаре, сын мой… Мне надо помолиться. Я попрошу Небо, чтобы мать и дочь больше никогда не встретились!..

Он хотел уйти, но папа удержал его движением руки.

– Кстати, – сказал он, – графиня забыла здесь драгоценность… Вот это золотое распятие. Мне кажется, ты можешь догнать ее и отдать ей эту святыню, которой, если не ошибаюсь, она очень дорожит…

– Впрочем, – продолжал папа, – может быть, это и не ее распятие. Но оно в точности похоже на распятие графини. Есть только одно небольшое различие. Посмотри, Чезаре, повнимательней… На распятии графини у Христа не было тернового венца, тогда как на этом голова Спасителя увенчана терниями… Видишь?.. И есть одна заостренная колючка… Она может очень больно уколоть.

Чезаре вырвал распятие из рук понтифика и поспешно удалился.

Графиня Альма быстро удалялась. Она уже добралась до кареты, ожидавшей ее под тенью дубовой рощицы близ Флорентийских ворот. Карета стронулась с места, но не проехала еще и пятисот шагов, как ее настиг всадник и знаком приказал кучеру остановиться. Тот повиновался.

Всадник наклонился к дверце кареты и почтительно приветствовал пассажирку. Графиня подняла голову и узнала всадника.

– Чезаре Борджиа! – вымолвила она, побледнев.

– Он самый, синьора!.. Хотя наши дома и враждуют, я хочу засвидетельствовать вам свое глубокое почтение. Мой достопочтенный отец собирался послать слугу, чтобы тот передал забытую вами вещь, но я решил, что этим слугой буду я.

– Вот это распятие… Мой отец был убежден, что вы, без сомнения, пожалеете о его пропаже… Хочу избавить вас от этого огорчения.

– Благодарю вас, сеньор, – сказала она, покраснев.

Она протянула руку, чтобы взять протянутое Чезаре распятие. И в то же мгновение она легонько вскрикнула.

Шероховатая поверхность распятия царапнула ей ладонь, но порез оказался таким слабым, что он едва различался на коже.

– Какая неловкость! – раздосадованно вскрикнул Чезаре. – Я сделал вам больно, синьора?.. Не могу себе простить.

– Ну тогда прощайте, синьора… Моя миссия закончена. Мне остается добавить несколько слов. Что бы ни произошло, каковы бы ни последовали политические или военные осложнения, я навсегда сохраню горячую симпатию к вам и вашей семье.

При этих словах Чезаре натянул поводья и помчался в Рим, но перед тем как въехать в город, он остановился, обернулся и какую-то минуту следил за удаляющейся каретой.

– Карета прибудет в Монтефорте через три дня, – тихо проговорил он. – Но привезет она только труп.

Но карета отправилась вовсе не в Монтефорте. Она остановилась в той же самой гостинице «Де ла Фурш», где шевалье де Рагастен познакомился с Чезаре и проконсультировал синьора Асторре относительно парижской моды. Повозку поставили под навес, а графиня Альма закрылась в комнате и вышла оттуда только к ночи. Тогда она продолжила путь верхом и одна. Вскоре она оставила Флорентийскую дорогу и после двухчасовой скачки по бездорожью достигла узкой расщелины между скал. В глубине ущелья виднелось довольно скромное жилище.

Лишь только графиня оказалась в пределах видимости этого домика, светлое пятно появилось на тропинке, которая извивалась между поросших миртом и мастиковым деревом скал.

– Матушка!.. Как я беспокоилась!.. Как поздно вы возвращаетесь! – приговаривала Примавера, обнимая графиню.

Женщины торопливо вошли в дом; вооруженный слуга запер за ними дверь.

– Ну, матушка… Удачно съездили? – спросила Беатриче, когда обе уселись в комнате нижнего этажа. – Нашли вы тех людей, которых надеялись встретить?

– Их нет в Риме! – тусклым голосом ответила графиня.

– Ах, матушка!.. Вы так расстроили меня… Когда вчера вы поделились со мной мыслями о поездке в Рим, результатом которой могло стать перемирие между нами и родом Борджиа, мое сердце тревожно сжалось… В Италии не может быть мира, пока эти чудовища живы.

– Успокойся, Беатриче, – с горечью сказала графиня. – Я тоже считаю, что война неизбежна…

– Мужайся, мама!.. Я решила бороться до конца… Но скажите мне, уверены ли вы, что ваше возвращение осталось незамеченным, что за вами не следили?

– Уверена, дитя мое! Я поступала в точности по твоему плану. Почтовая карета осталась в гостинице «Де ля Фурш».

– Хорошо, матушка! Впрочем, наше изгнание подходит к концу… Завтра вечером в Риме состоится последнее собрание. А послезавтра на рассвете мы покинем это убежище, где прятались больше месяца, и отправимся в Монтефорте.

– Приходится быть героической, раз у мужчин женские сердца.

– Да! Отца, который не осмелился приехать сюда… Но что с вами, мама?.. Вы побледнели…

– Ничего… Я хотела выпить воды, но … рука… Не могу взять стакан.

– Пейте, матушка, – сказала девушка, подавая графине стакан.

Та хотела взять стакан, но пальцы внезапно разжались, и стакан полетел на пол.

– Не понимаю… Что со мной?.. Минуту назад… руку словно парализовало…

– В самом деле, мама, – вскрикнула испуганная Примавера, – рука у вас как восковая… Ваши пальцы свела судорога… Мама! Что с вами?

– Рука коченеет… холодно… до локтя… Голова кружится… О! Я догадалась!

Последние слова графини вырвались душераздирающим воплем, в котором перемешались ужас и смертная тоска. Примавера схватила мать в объятия, словно защищая ее от невидимой опасности.

– Ничего, дочка, – ответила графиня. – Ничего. Все хлопоты тщетны, потому что яд, проникший в мою кровь, не щадит никого…

Ошеломленная девушка стояла в оцепенении, спрашивая себя, не помутился ли у матери рассудок… Но графиня заговорила прерывающимся уже голосом:

– Поищи у меня на груди… Руки мне отказали…

– Покажи… Вижу! Это не мое распятие!.. Он его подменил… На нем яд… в терновом венце… Беатриче, берегись этого креста…

– О! Это же невозможно! – пролепетала девушка. – Это жуткий сон.

– Это ужасная действительность, Беатриче… Слушай меня, дочка… Мне осталось жить не больше часа… Слушай меня и не перебивай… То, о чем я хочу сказать тебе, очень важно…

Беатриче встала на колени, обхватила талию матери своими руками, положила голову ей на колени и тихо зарыдала.

– Беатриче – продолжала графиня, – ты еще молода, но душа твоя отважна и сильна. Ты из той породы людей, которые всё могут понять… Нужна смелость, чтобы сказать тебе то, что хочу, и эту смелость мне дают приближающаяся смерть и уверенность в том, что я больше не увижу тебя и мне не придется краснеть перед тобой…

– Беатриче, я грешная женщина! Слушай… Однажды твоего отца не было в Монтефорте, и вот пришел один мужчина…Пусть простит мне Небо ужасную мысль, посетившую мой мозг в этот момент!.. Как бы там ни было, но твоего отца не было в Монтефорте восемь дней… И вот как-то вечером я почувствовала, как меня охватывает странное безумство… Мужчина увлек меня с собой… Я поддалась…

Дикие рыдания разрывали горло Примаверы, но она не сказала ни слова.

– Этот человек… Я его видела в Риме, в его дворце… Если я делаю это признание, Беатриче, признание, буквально давящее меня, то только потому, что эта связь имела за собой последствия, тебе известные. Я стала матерью… у меня родилась девочка…

Проговорив эти слова, графиня пылко посмотрела на Примаверу, но та не показывала лица, уткнув его в колени матери.

– Я была неверной супругой, – продолжала графиня. – А потом стала преступной матерью… Я оставила этого ребенка по совету того мужчины! Я положила его на порог маленькой церквушки у входа в Гетто: церкви Ангелов… После этого, терзаемая угрызениями совести, я тщетно искала ее… Вот в чем состояло мое настоящее преступление, Беатриче… Ты меня слышишь, дочка?

– Это преступление я искупила сегодня… Не смертью, как ты могла бы подумать… А раскаянием, которое давит на мое сердце… Этот ребенок, Беатриче… твоя сестра… она жива… Я это чувствую… То, что не смогла сделать я… Беатриче… просит тебя сделать твоя умирающая мать… Ищи ее! Найди… Сделай так, чтобы твоя сестра не была несчастной в этом мире.

– Я сделаю это, мама! – прошептала Беатриче. – Я найду ее… и буду любить ее, мама!

Примавера встала, склонилась к материнскому лбу и прижалась к нему в долгом и нежном поцелуе.

– Не думайте больше о прошлом! – попросила она.

– Да… Ты должна знать имя отца ребенка, твоей сестры!.. Этот человек залил кровью всю Италию… Это он приказал своему сыну отравить меня… Его зовут Борджиа! Это – папа!

Крик ужаса вырвался у девушки. Она взяла руку своей матери и резко встряхнула.

Однако графиня Альма уже навсегда стала неподвижной и немой. Сильный толчок прервал ее жизнь. Примавера упала на колени: оцепеневшая, отчаявшаяся, вся во власти боли и страха…

XII. Рафаэль Санцио

Теперь мы поведем читателей в большой и красивый дом, расположенный на склоне одного из римских холмов – Пинчо. На втором этаже находилась обширная комната, куда через огромный оконный проем, выходивший на балкон, потоком вливался свет. Это было ателье Рафаэля Санцио.

С помощью молодого человека примерно того же возраста художник принялся снимать полотна, которые украшали стены ателье. По мере того как картины покидали свои места, молодые люди цепляли их на веревку и спускали с балкона на тачку, поставленную возле порога, а там уж работник расставлял их по порядку. Это напоминало поспешное переселение, если не сказать – бегство.

Молодые люди, не переставая, разговаривали между собой.

– Итак, – сказал друг Рафаэля, – на этот раз я тебя собираю во Флоренцию?

– Да, мой дорогой Макиавелли, во Флоренцию… Там я надеюсь найти помощь и поддержку благодаря влиянию моего обожаемого учителя Перуджино.

– Через пятнадцать дней, самое позднее, все твои сокровища будут во Флоренции. Верь мне, Санцио.

– Спасибо, Макиавелли. Я знал, что могу рассчитывать на твою дружбу. Но почему ты, вместо того чтобы посылать мне мои картины, сам не привезешь их? Поедем вместе, Макиавелли… Рим – мертвый город. А вот Флоренция, напротив, – это мозг Италии.

– Да, – сказал он. – Я, как и ты, люблю Флоренцию… И когда-нибудь именно туда я поеду, чтобы привести в порядок мои записи и написать книгу, о которой я мечтаю… Но только здесь я найду материал для нее, какого нигде больше нет.

– Лучшей модели для моей книги, чем Борджиа, не найти… Какой роскошный преступник! Разве можно мечтать о более совершенном воплощении жестокости, хитрости и насилия? Что за великолепный экземпляр деспота, который пробудит в народе ненависть к деспотизму… Ах, как счастлив, что я отказался от попытки заколоть его кинжалом!

Макиавелли внезапно умолк. Потом он провел по своему лбу горячей рукой и неожиданно обратился к наблюдавшему за ним Рафаэлю:

– Прости меня, дружище, я позволил себе увлечься мечтами, тогда как тебя подстерегает серьезная опасность… Но о чем ты думаешь?

– О Розите, – тихо сказал вдруг опечалившийся художник.

– Ах, эта твоя Форнарина! – продолжил Макиавелли. – Кстати, ты должен сообщить мне причину столь быстрого отъезда… Да что там говорить?.. Бегства!

– Макиавелли! Дорога каждая минута… Однажды, когда ты приедешь к нам во Флоренцию или в Урбино, ты все узнаешь… Сегодня я тебе скажу только одно: Розите грозит страшная опасность… То, что вчера мне рассказала Мага из Гетто, меня поразило… Завтра на рассвете Форнарина и я будем далеко от Рима, на пути во Флоренцию… Но еще до отъезда будет освящен наш союз.

– Ночью, в маленькой церквушке Ангелов, у входа в Гетто… Именно там Мага когда-то нашла мою бедную Форгарину…

– Во время первой ночной мессы… В два часа… Сразу же после церемонии мы покинем Рим пешком и доберемся до почтовой кареты в том месте, где ты мне укажешь.

– Будь спокоен… Всё будет готово… Прочная повозка, быстрые лошади… Я об этом позабочусь… Кстати, у меня в загашнике есть пятьдесят дукатов… Дать их тебе?

– Нет, я богат… Я получил у папского казначея деньги за мою «Мадонну с креслом». Перемещение картин было завершено.

Друзья спустились вниз и распрощались до церемонии в церкви Ангелов, где Макиавелли предстояло быть свидетелем Форнарины…

Рафаэль вошел в церковь Ангелов. Художник поискал глазами священника и, не увидев его, направился в ризницу, как вдруг он заметил монаха в надвинутом на глаза капюшоне, вышедшего оттуда и пересекшего неф. Рафаэль остановил его.

– Отец мой, – сказал он монаху, – не могли бы вы сказать мне, на месте ли здешний викарий?

Монах бросил беглый взгляд на юношу и удивленно вскинул руки. Но изумление быстро прошло.

– Здешний досточтимый священник болен… Я его замещаю… Вы нуждаетесь в помощи нашей Святой Церкви?

– Отче, – повторил художник после недолгого колебания, – речь пойдет о венчании…

– Свадьба… без роскоши… без излишнего шума… Таков каприз … невесты… И она хочет, чтобы … венчание совершилось ночью.

– Хорошо, сын мой… И вы желаете, чтобы венчание совершилось нынешней ночью?.. Может быть, вы хотите, чтобы церемония была тайной? Можете довериться мне, сын мой…

– Да, любезный отче… Надо, чтобы заключение этого союза произошло в тайне…

– Мы служим мессу в час ночи, другую … в два часа…

– Да сегодня ночью, отче! Что-нибудь этому может воспрепятствовать?

– Нет, ничто. Будьте здесь нынешней ночью в два часа с невестой и свидетелями… И я соединю ваши сердца.

Рафаэль поблагодарил монаха и вышел. Что же до преподобного отца, то он подождал, пока молодой человек не исчез из вида, и направился в ризницу. Там старый священник приводил в порядок церковную утварь.

– Фра Доменико, – сказал монах, – вы можете возвращаться к себе.

Священник удивленно посмотрел на его преподобие, а тот продолжил:

– Да! До завтрашнего утра! Вы меня слышите? – властно распоряжался монах.

– Утром вы сможете явиться в церковь. А до этого – послушайтесь меня и оставайтесь в постели.

Священник вздохнул, отдал монаху ключ от церкви и удалился. Монах в свою очередь покинул церквушку, закрыв ее дверь на ключ, и поспешил в Ватикан…

– Час по полуночи… Жители города, спите спокойно!.. – прокричал ночной стражник у ворот Гетто, не входя в них.

В мрачной комнатушке Маги Рафаэль Санцио и Розита, малышка Форнарина, его невеста, только что простились со старой колдуньей. Спокойная и почти безразличная на вид, Мага ласками утешала рыдавшую Форнарину.

– Мама, – попросила девушка, – пойдемте с нами.

– Мне надо остаться, – твердым голосом ответила колдунья. – Позже я к вам приеду… Может быть! Но пока что у меня есть еще неоконченные дела в этом городе.

– Поступайте, как вам нравится, Мага, – взволнованно сказал Рафаэль.

– Мама! Как же я буду жить вдали от вас? – не унималась Форнарина.

– Еще только одно слово! – сказал Рафаэль. – Не забудьте, что вы обещали назвать врагов, которые угрожают Розите, а также … имя ее отца!

– Вы это узнаете… когда придет время… А пока – бегите из Рима как можно скорее.

– Почтовая карета ждет нас… Через пару дней мы будем во Флоренции.

– Тогда и я вздохну свободнее… Идите… Время…

Мага прижала Розиту к своей груди, потом вся в слезах, но решительным шагом вышла в соседнюю комнату – ту, в которой жила Форнарина.

Оставшись одна, Мага, по привычке, скорчилась, положив голову на колени: невыразимая боль исказила ее черты.

Рафаэль и Розита быстро преодолели расстояние, отделявшее их от церкви Ангелов. Было уже два часа, когда они ее достигли. В глубине нефа двумя восковыми свечками была слабо освещена боковая капелла. Возле нее уже ждали молодые люди, друзья Макиавелли и Санцио. Из-за алтарного помещения вышел священник в сопровождении мальчика-хориста.

Началась служба. Жених и невеста обменялись кольцами. Когда обряд совершился, Макиавелли подошел к Рафаэлю:

– Карета ждет у Флорентийских ворот, за городской стеной… Я пойду вперед, чтобы открыть ворота… Поторопись…

Молодой человек исчез. Санцио и Розита вышли из церкви. Трое других свидетелей приблизились, поздравили новобрачных и поспешно удалились… Рафаэль и Форнарина остались одни. Быстрым шагом они направились к Флорентийским воротам, углубившись в узкую кривую улочку. Внезапно вокруг них закружились какие-то тени; полтора десятка человек окружили новобрачных. Санцио выхватил шпагу. Розита пронзительно закричала.

Не говоря ни слова, сохраняя силы для схватки, Рафаэль обнял свою молодую жену одной рукой, в другой сверкнул клинок, и художник бросился на группку разбойников, вставших перед ним. Но он не сделал и двух шагов, как пошатнулся и рухнул на мостовую: сильнейший удар поразил его в голову… Молодой супруг услышал теряющийся вдали крик отчаяния… И почти в тот же момент он потерял сознание.

В темноте он пошарил по мостовой вокруг себя. Но со всех сторон его окружала пустая мостовая. Ужас, охвативший художника, придал ему силы. Он смог приподняться, встал на колени и осмотрелся блуждающим взглядом.

Но никто ему не ответил, и никого он не увидел.

И тогда он осознал ужасную правду. Розиту похитили!..

Санцио не стал кричать, не стал жаловаться неизвестно кому. У него осталась только одна надежда: предупредить Магу!

Все еще не пришедший в себя после удара эфесом шпаги по голове, Рафэль, качаясь, побрел по дороге в Гетто, к лачуге чародейки. Он вошел к Маге, тяжело дыша. В углу догорал факел… При его свете Рафаэль увидел раскрытый сундук, перевернутые ящики.

Он вошел в комнату Розиты, где могла находиться колдунья, и с губ его сорвались горестное восклицание и сразу же за тем – громкое проклятие. Комната была пуста!.. Мага исчезла.

XIII. Аппиева дорога

В ту же самую ночь, когда совершался тайный брак Рафаэля Санцио и Форнарины, шевалье де Рагастен покинул гостиницу «Доброго Януса», в которой он все еще жил. После стычки, в которой шевалье чуть не разорвала толпа, посчитавшая его убийцей герцога Гандийского, Чезаре Борджиа предложил ему покой в замке Святого Ангела. Но Рагастен отказался: то ли бравируя опасностью, то ли желая сохранить определенную свободу действий.

– Монсиньор, – сказал он, – я задохнусь в прекрасной клетке, которую вы мне предлагаете… В какой-то мере я остаюсь ночным бродягой, каким был в юности.

Чезаре не настаивал; он удовлетворился тем, что восхитился беспечностью шевалье, как раньше восхищался его неустрашимости перед возмущенной толпой. Шевалье медленно брел по темным, тихим, пустынным улицам и наконец оказался у начала Аппиевой дороги.

– Она мне сказала: двадцать третья могила слева. Ну а пароль? Я должен произнести анаграмму слова «Рома». Пусть это будет добрым предзнаменованием.

И он пошел по древней дороге, считая постройки, которые то жались одна к другой, то разделялись пустыми пространствами, заросшими тамариском и мастиковыми деревьями. Он вспоминал: вот уже в третий раз он встречает эту странную девушку, судьба которой остается для него загадочной, эту Примаверу, к которой теперь привязаны все его мысли. Сердце его сильно билось, когда он дошел до двадцать третьей гробницы. Он обошел сооружение, но никого не увидел.

«Видимо, я пришел слишком рано или … слишком поздно?» – подумал он.

И в это самое мгновение, совсем рядом с ним, из чащи кустов, послышался голос:

После этого из кустов появился мужчина. Не говоря ни слова, он толкнул маленькую бронзовую дверь, служившую входом в гробницу, и отступил, пропуская Рагастена. Шевалье вошел во внутрь и оказался в некоем подобии узкой кельи, слабо освещенной светильником. Пол был устлан широкими плитами. Одна из них была снята и поставлена ребром к стене. Под нею виднелась черная дыра.

Рагастен наклонился над этой дырой и увидел лестницу из качающихся камней, уходившую в глубины земли. Он стал спускаться по ней. У подножия лестницы начиналась галерея, в глубине которой он заметил слабый свет. К этому светлому островку он и направился. Галерея привела его в довольно обширный зал, от которого исходили многочисленные узкие проходы, похожие на тот, которым Рагастен только что прошел.

Рагастен повел глазами вокруг себя. Он находился в круглом зале. Вокруг стен удобно расположились обычные скамьи; их было двадцать штук. На каждой из этих скамей сидел мужчина. Один из этих мужчин жестом указал Рагастену на свободное место. Шевалье занял это место и стал ждать.

Большинство мужчин были молоды. Их лица относились к итальянскому типу красоты, одновременно строгому и нежному. Одна и та же серьезность придавала этим лицам общий характер решительности и непоколебимой воли.

– Черт возьми! Вот это люди!.. Если всё это заговорщики, мне жалко того, или тех, против кого они объединились… Но против кого они замышляют?.. А «она»?.. Где же она?.. Какую роль играет она в той чудовищной драме, которую я считываю с этих лиц?.. Какую роль она предназначила мне?

В этот момент из галереи, по которой прошел Рагастен, послышался шорох платья, легкие шаги. Все головы повернулись в ту сторону.

Почти все лица выражали нетерпение. Но трое или четверо из них проявили чувства, которые инстинкт шевалье не мог оценить иначе, чем любовь…

У входа в зал появилась женщина. Рагастен сразу узнал ее: это была Примавера! Лицо ее было скрыто под густой черной вуалью, да и одета она была в черное.

При виде этих знаков свежего траура удивленный шепоток пробежал среди собравшихся. Мужчины поднялись и окружили девушку, которая стояла, опираясь о стену, охваченная горем, которое она больше не в силах была сдерживать. Один из заговорщиков, князь Манфреди, седобородый старик, приблизился к девушке и взял ее за руку.

– Беатриче, – спросил он, – что означает это траурное одеяние? Скажите … какая катастрофа…

– Убита!.. Отравлена!.. Вам этого достаточно?.. Ограбленные синьоры, лишенные владений князья, бароны и графы, надо ли допускать новых злодеяний?.. Это всё та же неустающая рука, пресыщенная убийствами… Это всё тот же человек… Всё тот же тиран, замышляющий убийства: понтифик!.. И всё тот же человек, тот же хищник, наносящий намеченной жертве смертельные удары… Его сын… Чезаре Борджиа!

– Чезаре Борджиа! – тихо повторил побледневший шевалье де Рагастен. – Чезаре! Мой покровитель!..

При имени Чезаре трепет пробежал среди заговорщиков. Никто не издал ни звука. Но чувство непримиримой ненависти читалось на всех лицах.

– Беатриче! – заговорил князь Манфреди… – Дочь моя!… Позвольте мне так называть вас, потому что вашего отца нет на том месте, какое он должен бы занимать… Дитя мое, напрасно я подыскиваю слова, которые могли бы утешить вашу боль… Это – страшное несчастье, дитя мое. Но если хоть что-то в этом мире может вас утешить, так это уверенность в близкой и неудержимой мести… Наши друзья, да и все присутствующие на этой последней встрече, которую вы назначили, приносят добрые вести. Римляне возмутились. Флоренция обеспокоена могуществом рода Борджиа… Болонья и Пьомбино готовы восстать… Форли, Пезаро, Имола, Римини поднимают людей. Достаточно искры, чтобы разгорелся пожар…

Беатриче вытерла слезы. По лицу ее самопроизвольно распространилась маска неустрашимой энергии.

– Синьоры, – начала она, – горе, признаки которого вы видели, не сломило моей отваги. Как бы ни был жесток поразивший меня удар, он нисколько не увеличил мою ненависть, ни в чем не убавил мою решительность… Раньше Монтефорте выстояло перед Чезаре… На этот раз Монтефорте пошлет сигнал к освобождению… Мне известно, что Чезаре готовится к походу на твердыню графов Альма, последний оплот наших свобод. А следовательно, синьоры, именно в Монтефорте мы должны собрать наши силы. Я жду вас там…

Этот крик, или скорее короткий клич, вырвался у каждого из присутствующих.

– Нам надо разделиться, – продолжила Беатриче. – Но прежде я должна представить вам нового нашего сотоварища.

Взгляды собравшихся с любопытством и симпатией обратились к Рагастену. Примавера взяла шевалье за руку.

– Синьоры, – сказала она, – представляю вам шевалье де Рагастена, человека с благородным сердцем, отлично владеющего шпагой.

Одобрительный шепоток прошелестел по залу. Князь Манфреди протянул свою руку Рагастену:

Но Рагастен, ко всеобщему удивлению, не принял протянутой руки. Он опустил голову. Грустное выражение появилось на его лице, обычно таком беззаботном.

В подземелье наступило молчание, исполненное угрозы и недоверия. Примавера отступила на пару шагов. Она побледнела и вопрошающе взглянула своими печальными глазами на шевалье.

А тот поднял голову, обвел взглядом собравшихся, затем остановил его на Примавере.

– Синьора, – сказал он, – и вы, господа, произошло ужасное недоразумение… Мне не пристало скрывать правду. Каковы бы ни были последствия моей откровенности, я должен вам сказать, что со времени своего прибытия в Рим принадлежу к сторонникам монсиньора Чезаре Борджиа.

– Измена! – закричал князь Манфреди, и в призрачном свете факелов сверкнули кинжалы.

– Нет, синьор, совсем не измена! – ответил в полной тишине Рагастен. – Недоразумение, в котором моей вины нет! В других обстоятельствах, синьор, вы заплатили бы жизнью за слово, которое только что произнесли… Но учитывая ваш возраст, вашу тревогу, а особенно мои намерения, которые я не могу вам объяснить, я вас прощаю!

– Вы! Меня прощаете! – возмутился старик. – О, Боже! В первый раз так говорят с князем Манфреди!

– Да, синьор… И я имею право так говорить, потому что вы меня оскорбили ложным обвинением. Да будь вы королем или императором, будь вы даже суверенным понтификом, я, ничтожный, все равно стою выше вас, потому что запретил себе платить той же монетой…

С удивительной мягкостью произнес Рагастен эти слова. И было в его манере поведения и в печальном голосе столько настоящего благородства, что все собравшиеся, знатоки в понимании отваги, не могли не восхититься шевалье.

Примавера, стоя в стороне, наблюдала за этой тягостной сценой, но о чувствах, волновавших ее сердце, догадаться было невозможно.

– Объяснитесь, – резко бросил князь Манфреди.

– Синьора, – сказал он, – когда я имел счастье встретить вас, когда я встал между вами и тем монахом, мне неизвестны были ваши друзья и враги. Если я, исполняя долг, посильный каждому мужчине, который оказался бы на моем месте, подверг себя мести герцога Борджиа, то по меньшей мере я не знал об этом. Но если бы я знал, то почел бы за великую честь пострадать ради вас.

– Хорошо, синьор, – быстро прервал его князь Манфреди, – что вы не брали на себя никаких обязательств…

– Но я их взял! – прервал его Рагастен. – Я встретился с герцогом Борджиа. Он меня принял сверх всех моих ожиданий…

– Клянусь, что шел сюда, не предполагая о встрече с врагами Борджиа.

– Синьоры, – сказала она не слишком уверенно, – госоподин шевалье де Рагастен говорит правду. Он оказался здесь вследствие недоразумения, и только я виновна в этом… Синьор, вы можете уйти. Дайте только слово, что никому не расскажете о том, что здесь видели и слышали…

Рагастен побледнел. У него было чувство, что между ним и обожаемой им женщиной ширится пропасть. Он ответил дрогнувшим голосом:

– И я вас извиняю, синьора… Вы просите, чтобы я обещал не раскрывать секреты, которые я здесь случайно услышал… Одно это означает, что вы считаете меня способным на измену, если я не свяжу себя клятвой… Хорошо, я даю слово.

Заговорщики поклонились, пораженные простотой, уверенностью и благородством, которыми отличались слова француза и его манера держаться.

Рагастен принял эту почесть с некоторой долей болезненной меланхолии. Он величественным жестом приветствовал собравшихся и уверенно зашагал по галерее, ведущей к выходу.

Примавера, оцепенев, смотрела, как он медленно уходил. И при этом ей показалось, что боль от кончины матери сильнее давит на сердце.

XIV. Душа в смятении

Поднявшись на поверхность земли, Рагастен был так бледен, что можно было посчитать его мертвецом, восставшим из могилы на Аппиевой дороге. В его жизни произошло какое-то глубокое изменение. Это были жалящее ощущение безнадежности и смутное, едва ощутимое чувство горделивой радости.

Он медленно пошел между двух рядов молчаливых гробниц, спрашивая себя и пытаясь разобраться, что же с ним происходит. И его мысли вылились в отрывистые фразы:

– Порой, когда в присутствии дамы сердце начинало биться сильнее, я признавался себе, что люблю ее… Но потом кабаки, ссоры, дуэли отодвигали от меня образ любимой женщины… И тогда я становился свободным… Я мог с радостью мчаться повсюду, куда захочется!..

Он остановился и вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Свободен!.. И один!.. Примавера! – прошептал он.

Его рука в каком-то машинальном движении коснулась лихорадочно горящих глаз, и вдруг он почувствовал влагу на своей руке… Да!.. Рагастен плакал!..

XV. Новые друзья

Он направился к «Доброму Янусу». Продвигаясь по улице, приводившей прямо к гостинице, он наткнулся ногой на что-то лежащее прямо на мостовой.

– Что такое? – пробормотал он, нагибаясь. – Человек!.. Пьяница, что ли? Или раненый?.. Эй, парень, проснись же, черт тебя побери!..

Шевалье наклонился ниже и тряхнул мужчину, но тот не шевельнулся.

«Бедняга в жалком состоянии, – подумал он. – А между тем он не ранен… Крови на моих руках нет…»

При неверном свете дня, уже занимавшегося над крышами, Рагастен заметил, что неизвестный был молодым человеком с волнистыми темно-шатеновыми волосами, широким выпуклым лбом и выразительным лицом; юноша, видимо, просто потерял сознание, потому что шевалье, приложив руку к его груди, отчетливо почувствовал биение сердца.

Шевалье огляделся и заметил, что находится всего в паре десятков шагов от «Доброго Януса». Тогда он поднял неизвестного, взвалил его себе на плечи и понес.

Хозяин гостиницы синьор Бартоломео, разбуженный несколькими отчаянными ударами в дверь, поспешил открыть ее и, щедро расточая бесконечные восклицания «Санта Мария!», помог Рагастену перенести молодого человека в комнату шевалье. Его уложили на кровать. Рагастен с хозяином принялись растирать его, похлопывать его ладонями и смачивать виски холодной водой.

– Может, он умер? – сказал Бартоломео, а потом вдруг добавил: – Да я же знаю его! Он несколько раз приходил сюда с одним из своих друзей выпить бутылку белого вина и поесть мурен. Это художник. Его зовут Рафаэль Санцио…

– Наконец-то, – пробормотал он несколько мгновений спустя.

Молодой человек открыл глаза. Он быстро возвращался к жизни.

– Спасибо… Да, лучше… Гораздо лучше… Кто вы?

– Шевалье де Рагастен, человек, породнившийся со шпагой…

– А я Рафаэль Санцио, художник… Благодарю вас за заботу, синьор… Но кто меня принес сюда?

– Я… Я нашел вас на улице. Вы растянулись на мостовой и не подавали признаков жизни… В двадцати шагах отсюда…

Рафаэль провел руками по лицу. Хриплый вздох, похожий на рыдание, потряс его грудь.

Рагастен между тем разглядывал его с живой симпатией. Он хотел узнать, почему молодой человек потерял сознание… Он хотел предложить ему свою помощь, потому что всё в поведении художника изобличало глубокую боль, терзавшую его душу.

– Синьор, – сказал шевалье Рафаэлю, – по вашему лицу я вижу, что какое-то важное событие было причиной того состояния, в котором я вас нашел… Может быть, у меня еще осталось… хотя бы на несколько часов… какое-то влияние… Если кто-нибудь может прийти вам на помощь в несчастье, о котором можно догадаться по вашему страдающему лицу, я был бы счастлив стать этим помощником.

– Да, – тихо ответил Рафаэль, внимательно изучив лицо Рагастена, – я вижу, что могу довериться вам… Мне кажется, вы относитесь ко мне как друг.

Спонтанным движением молодые люди протянули руки друг другу; их крепкое пожатие сцементировало взаимную симпатию, зародившуюся после ночного происшествия.

– Синьор, – сказал Рагастен, – поскольку вы хотите называть меня другом, прошу вас располагать мною; скажите мне, чем я могу быть вам полезным?

– Шевалье, – ответил художник, – вы видите перед собой самого несчастного человека в Риме.

– Вы имели несчастье полюбить и не получить взаимности? – машинально спросил шевалье.

– Я люблю, – ответил он, – и любим… Но несчастье мое от этого, может быть, только возрастает. А вы сами, синьор… Я же чувствую по тону вашего голоса, что ваше сердце страдает не меньше, чем мое.

Лицо Рагастена скорчилось в гримасе, при помощи которой шевалье с трудом удержал слезы.

– Ах, синьор, – вскрикнул Рафаэль, хлопнув руками, – я от всей души сочувствую вам!

– Странный случай, – возразил шевалье. – Это вы страдаете… Это вам нужна помощь… А жалуюсь вам я, и утешаете вы меня!.. Не будем говорить обо мне… Впрочем, зная свой характер, могу предположить, что через полмесяца, когда я буду далеко отсюда, когда снова начнется бродячая жизнь на виду у всех, я больше об этом даже не вспомню.

– И как можно раньше! – не колеблясь, ответил шевалье. – Разве что я в чем-нибудь смогу вам помочь… Тогда я охотно отложу отъезд.

Рагастен верил своим словам. Он и в самом деле решил бежать. И если он не признавался самому себе, что был бы счастлив остаться, сохранить еще какую-то слабую надежду, так это просто потому, что подобная мысль, угнездившись где-то в глубине его сердца, еще не созрела в его душе.

– Думаю, синьор, мне ваша помощь будет очень нужна… Придется бороться с врагами, которых я не знаю, но они, без сомнения, весьма могущественны…Я же одинок… У меня есть только один друг, и к нему я возвращался…

– Тогда рассказывайте и будьте уверены, что я не оставлю вас без помощи.

Рафаэль несколько минут раздумывал. Потом он всё рассказал Рагастену: как он приехал в Рим из Урбино, своего родного города, по рекомендации Перуджино, его учителя. Как он встретил Форнарину и ту женщину, что ее приютила. Он рассказал о своей разделенной любви, о своем решении взять Розиту в жены, о совете Маги ускорить тайное венчание перед бегством. Он рассказал о подготовке к поспешному бегству из Рима, о венчании с Розитой в церкви Ангелов в ту самую ночь. При воспоминании о последовавшей катастрофе Рафаэль побледнел. Пот выступил на лбу.

– Клянусь вам, мужества у меня достанет… Мы вышли из церкви вскоре после двух и поспешили к Флорентийским воротам, где нас должна была ждать наемная карета. Внезапно на нас напали. Я получил сильный удар по голове и потерял сознание… Когда я пришел в себя, Розиты рядом со мной не было. Я побежал к Маге, но ее уже не было дома в Гетто.

– Если бы я только знал! – воскликнул Рафаэль, сдерживая свое отчаяние. – Розиту похитили. Думаю, что это была именно та опасность, о которой мне говорила Мага… Наверняка и саму Магу увезли… Но кто?.. Какие враги совершили это похищение?.. Чего они хотели?.. Эти вопросы постоянно приходят мне на ум… Выйдя от Маги, я хотел пойти к другу, нанявшему для меня карету… Но горе победило мои силы.

Рагастен внимательно слушал рассказ нового приятеля. Последние слова Санцио произнес едва различимым голосом. Рагастен взял его за руку…

– Мужайтесь! – повторил он. – Ваша история печальна, спору нет, но … нет ничего безнадежного. Давайте прикинем. У вас нет никаких догадок относительно похитителей?

– Вот это-то и приводит меня в отчаянье! – вскрикнул он. – Эта мысль сжигает мне грудь и взрывает голову!.. Да, вы угадали… В этом нет никаких сомнений. Был некто, кому полюбилась Розита. Мага его знала. Она меня предупредила… слишком поздно!

– Поверьте мне, – взволнованно сказал Рагастен, – вы добьетесь успеха только при помощи спокойствия и хладнокровия…

– Да… Только хладнокровие поможет вам выяснить ситуацию… Предположим худшее. Предположим, что ваша Розита похищена соперником… Она вас любит, не так ли?..

– Любящая женщина сильна! Возможности ее разума удесятеряются… Вы же не предполагаете, что Розита спокойно согласится с положением, в котором она оказалась… Вне всяких сомнений, за нею наблюдают… Но вы можете быть уверены, что она уже ищет способа вас предупредить…

– О! Вы возвращаете меня к жизни! Я ни за что не додумался бы до этого!..

– С другой стороны, как я вам сказал, кое-какое влияние у меня есть… Знатный римский синьор оказывает мне покровительство… Правда, я хотел с ним расстаться… Но я не сомневаюсь, что он согласится провести серьезное расследование.

Рафаэль поднялся и бросился обнимать Рагастена.

– Вы спасаете меня! – расчувствовался он. – Во второй раз спасаете… И подумать только: было время, когда мы не знали друг друга, а вы могли пройти мимо меня, не заметив… Когда я мысленно воспроизвожу все обстоятельства, которые способствовали нашей дружбе, весьма неожиданной, но такой драгоценной, когда подумаю об этом, я заново рождаюсь.

Рагастен улыбнулся. Эта бьющая через край радость, рожденная его трудами, несколько успокоила его собственное смятение.

– Ступайте, – сказал он, – и будьте спокойны до нашего следующего свидания.

– Когда я вас снова увижу? – пылко спросил Рафаэль.

– Самое позднее через два часа… Скажите, где вас найти?

– У друга, о котором я вам говорил. Его зовут Макиавелли, а живет он на улице Четырех фонтанов, прямо напротив монумента, носящего это имя.

– Хорошо… Ждите меня у вашего друга Макиавелли… И не теряйте надежды.

Новые друзья обменялись рукопожатием, и Рафаэль ушел утешенным, исполненным надежды, тогда как Рагастен глубоко вздохнул и сказал сам себе:

XVI. Папесса

Рагастен провел бессонную ночь, но потребности в отдыхе он не чувствовал. Возбужденный ночными событиями и мыслями, тревожившими его лихорадочный мозг, он не мог закрыть глаз. Он доверил Капитана заботам Бартоломео, а сам направился пешком в замок Святого Ангела. Утро только началось, но Рагастен знал, что герцог Борджиа встает рано.

Когда шевалье вошел в приемную Чезаре, она была пуста: ни придворных, ни офицеров. Перед Рагастеном вырос интендант:

– В данный момент монсиньор находится в Ватикане. Меня уполномочили предупредить об этом синьора шевалье.

– Да. Сегодня утром состоится торжественная аудиенция Его Святейшества.

– И вы говорите, что герцог дал вам задание предупредить меня об этом?

– Монсиньор еще изволил добавить, что ждет вас в зале папских аудиенций.

Рагастен вышел, а через несколько минут он уже вошел в Ватикан и направился в салоны приемов.

Там уже ждала толпа придворных; легкий гул приглушенный голосов витал над ней. Взгляды всех были устремлены к парадной двери. Время от времени она открывалась. Чопорный церемониймейстер в одеянии из тяжелого белого сатина, в сопровождении двух герольдов, выступал на несколько шагов, произносил то или иное имя, а один из герольдов громко повторял его. После этого кардинал или офицер, или группа выборных представителей приближались к двери и следовала за церемониймейстером в папский салон.

И тогда тишина, на минуту-другую воцарявшаяся в зале, вновь уступала место гулу тихих разговоров, и толпа вновь ожидала появления дворцового чиновника.

Рагастен вздрогнул, когда его руки коснулся какой-то лакей.

– В зал аудиенций. У меня приказ отвести вас туда. Вас ждет монсиньор.

Не раздумывая, Рагастен последовал за лакеем, проскальзывавшим мимо групп ожидающих приема сановников. Между тем, уловив завистливые и удивленные взгляды, он понял, что на него свалилась неожиданная милость.

Он вздохнул, подумав, что теперь эта милость будет ему бесполезной. В самом деле, он уже твердо решил проститься с Чезаре. Одна мысль, что придется сражаться против Примаверы, приводила его в непреодолимый ужас. С другой стороны, прием, который оказал ему Чезаре, мешал шевалье обратить оружие против монсиньора. Но он, по крайней мере, может воспользоваться очевидной благосклонностью Чезаре, чтобы эффективно помочь своему новому другу Рафаэлю.

С такими вот мыслями вошел Рагастен в зал аудиенций – не через официальную парадную дверь, а через скромную боковую дверь, предназначенную для дружеских и интимных посетителей – и эта милость вызвала почтительное удивление в комнате ожиданий.

Возле двери застыли церемониймейстер и герольды. У широкого окна двенадцать аббатов, исполнявших секретарские обязанности, склонились над огромным столом и что-то лихорадочно записывали. По периметру зала, расправив плечи, неподвижно стояли гвардейцы-дворяне с обнаженными шпагами в руках.

А посреди зала сидела женщина и распечатывала наваленные перед ней письма. В нескольких шагах от нее, положив ногу на ногу, покачивался в кресле мужчина в сапогах и кирасе.

– А! – вскрикнул Чезаре, увидев входящего шевалье. – Вот и наш храбрый Рагастен, который, как и его соотечественник Баярд[15], мог бы прозываться «рыцарем без страха и упрека»…

– Монсиньор… – прервал его смущенный Рагастен.

– Сестра, – продолжал Чезаре, – вы не видели, как шевалье схватил кого-то из толпы и действовал своим заложником, как катапультой, стреляющей куском скалы… Вы не видели, как шевалье перескочил на лошади тройную цепь болванов, вооруженных кинжалами.

– Вы мне обо всем этом рассказывали, братец. Садитесь, ужасный шевалье… Нам надо поговорить.

Рагастен поклонился молодой женщине и машинально вспомнил великолепие Веселого дворца.

– Идем дальше! – продолжила работу Лукреция, пробегая взглядом очередное письмо. – Вот кардинал Виченти возражает против пошлины, которую мы требуем за каждое венчание и погребение… Отпишите ему, – бросила она секретарям, – что ему следует обратиться к формальным терминам нашей последней буллы «Esto matrimonium»[16]. Помогите же мне, шевалье… Распечатайте этот пакет.

Рагастен повиновался, ошеломленный и пораженный.

Лукреция говорила, действовала, командовала так, как будто бы она сама была папой! С нею нельзя было сравнить Лукрецию из Веселого дворца. Перед ним предстала королева с повелевающим взглядом, немногословными распоряжениями, царственными жестами – настоящий дипломат, министр, работающий в государственной канцелярии!..

– Ах! Ах! – рассмеялся Чезаре. – Вы удивлены, шевалье… Признайтесь, что всё это вас поразило… Вы еще не то увидите… Лукреция, видите ли, вобрала в себя весь разум нашего рода!

– Монсиньор! – сказал Рагастен. – Я не удивлен; я просто восхищаюсь активностью ума и работоспособностью синьоры герцогини ди Бишелье.

– Письмо от нашего посланника в Пезаро! – сказала Лукреция. – Он предупреждает нас, что славные граждане Пезаро возмутились… Две тысячи вооруженных граждан… Это тебе, Чезаре!..

– Напишите испанскому послу, что он требует невозможного, – продолжала Лукреция. – Папа не может согласиться с подобной узурпацией его прав. Испанский король – слишком хороший католик, чтобы не понимать этого. А если потребуется, мы поможем ему понять!

– Черт побери! Ты сердишься, Лукреция? – расхохотался Чезаре. – Что там такое?

Рагастен с растущим изумлением наблюдал за этой сценой, в которой раскрывалась истинная Лукреция. Она была папессой!.. Ему показалось омерзительным это очевидное преступление, совершаемое столь безрассудно смело. Он сидел немного в стороне, в полутени, отбрасываемой углом зала, но оттуда шевалье все видел и слышал.

– Напишите, – обратилась в этот момент к одному из секретарей Лукреция, – напишите кардиналу Орсини, что Его Святейшество примет его завтра, на вилле Бельведере, за завтраком.

– Значит, этот бедный Орсини будет завтракать с нами? – спросил вполголоса Чезаре.

– Это его подтолкнет, – ответила Лукреция, также вполголоса. – Подтолкнет провести следствие о следствии нашего дорогого Франческо…

Рагастен услышал эти слова и вздрогнул. Ему показалось, что он понял мрачное предзнаменование этого приглашения.

– Кстати, – продолжала громко Лукреция, – а найден ли убийца нашего дорогого брата?

– Я приказал арестовать два десятка негодяев, – небрежно бросил Чезаре. – Дюжину из них уже подвергли пыткам, но ни один из этих болванов не признался… Надо обязательно найти злодея… Подобное преступление не может остаться безнаказанным.

– И я так думаю, – холодно поддержала брата Лукреция.

Рагастен слушал очень внимательно; он спрашивал себя, не спит ли он. Он был уверен, по меньшей мере таково было его инстинктивное убеждение, что герцога Гандийского убили в Веселом дворце. С непреодолимым ужасом он услышал, как Чезаре говорил со зловещей усмешкой о пытках, которым подвергли несчастных, о том, что «необходимо» заставить сознаться в преступлении, ими не совершенными.

Он готов был сразу же сказать Чезаре, что пришел проститься с ним, но Рагастена удержало обещание, данное им Рафаэлю. И он решил дождаться конца этой сцены. Он хотел приблизиться к столу, за которым сидела Лукреция, но тут маленькая боковая дверца отворилась. Из нее вышел монах и направился прямо к Лукреции. Рагастен вздрогнул, узнав дона Гарконио.

Монах не видел шевалье. Он остановился возле стола, спиной к Рагастену.

– Объект шел совершенно один… Мы чуть не убили художника.

– Ну, надеюсь, не убили?.. Отец очень хочет, чтобы «Преображение» было закончено… Стариковский каприз.

– Нет, герцогиня, не убили… Только оглушили… Он придет в себя. Что же до малышки, то мы схватили ее и, согласно вашему приказу, доставили в Тиволи.

– Великолепно! Вы можете удалиться, дон Гасконио… Синьор церемониймейстер, извольте объявить, что аудиенция окончена…

Монах ушел, а Рагастен, мертвенно-бледный, с каплями холодного пота на лбу, прикусил губу, чтобы не закричать.

XVII. Хороший замысел понтифика

Итак, это дон Гарконио похитил Розиту. И похищение это произошло по прямому приказу семейки Борджиа… Молодую девушку увезли в Тиволи. Рагастена словно столбняк поразил. Он спрашивал себя, из каких же чудовищных бандитов состоит эта семейка, на службу к которой он только что поступил!

Но с какой целью похитили девушку? Рагастен едва осмеливался предполагать. И тем не менее это пойманное им на лету слово «Тиволи» можно было сравнить с лучом света… Он припомнил всё, что говорили в Риме об этом сельском имении папы. Он вызвал в своей памяти рассказы о совершавшихся там оргиях и дебошах. Он содрогнулся, подумав о Рафаэле, с которым у него так быстро завязалась горячая дружба. Прежде всего надо предупредить его.

Рагастен поискал глазами, как бы он мог исчезнуть, не привлекая внимания Чезаре, когда нежная рука сжала его ладонь.

Рагастен приложил немалое усилие, чтобы подавить чувство страха и отвращения, которое он испытывал. Он попытался улыбнуться.

– Что вы там замышляете? – крикнул издалека Чезаре.

– Сегодня вечером, в десять часов, в Веселом дворце, – шепнула Лукреция. – Отдаю вам, братец, вашего шевалье, – добавила она вслух. – До скорой встречи, синьор…

Шевалье низко поклонился, чтобы скрыть замешательство.

– У моей сестры голова на нужном месте, не так ли? – спросил Чезаре, приблизившись и фамильярно взяв под руку Рагастена.

– Да! Она ведет текущие дела: получает письма и отвечает на них, принимает послов… Отец начинает уставать… Он так много работал… Ну, пойдемте, шевалье… Я хочу вас представить понтифику… Именно поэтому я вас позвал.

– Монсиньор… – возразил Рагастен, – прошу вас… позднее. Я не подготовился к такой чести.

– Ба! – прервал его Чезаре, увлекая за собой шевалье. – Я говорил о вас папе. Он хочет вас видеть… Идемте.

Рагастен последовал за ним. Он кипел от нетерпения. Но ему пришлось согласиться да еще и придать своему лицу благостное выражение.

Мгновение спустя он оказался в кабинете, отделенном от залы для аудиенций только матерчатой портьерой. Сидя за ней, по привычке, Александр VI слышал всё, о чем говорилось в зале.

Чезаре быстро прошел по кабинету и удалился в часовню. Папа остался сидеть в своем большом кресле, благожелательно улыбаясь… Своим пронзительным взглядом он пытался оценить Рагастена. Шевалье поклонился, согнув, согласно этикету, одно колено. Но папа быстро протянул ему руку.

– Садитесь, сын мой, – сказал он так нежно и приветливо, что это должно было бы расслабить шевалье, – вас принимает не суверенный понтифик, а отец Чезаре и Лукреции. Мои дети рассказали о вас так много хорошего, что я пожелал увидеться с вами.

– Пресвятой отец, – выдавил из себя Рагастен, – вы видите, как я смущен чрезмерными почестями и благосклонностью, которые Ваше Святейшество мне оказывает.

Александр VI отлично видел, какое впечатление произвел на шевалье прием, и довольная улыбка едва мимолетно пробежала по его губам.

– Устраивайтесь поудобнее, сын мой, – продолжал папа, акцентируя ласковость своих слов. – И оставьте, прошу вас, мелочи этикета. Если хотите сделать приятное мне, говорите так же свободно, как сын в беседе с отцом.

– Попытаюсь следовать вашим советам, святой отец, – ответил шевалье, усаживаясь в указанное ему папой кресло.

– Итак, – продолжал Борджиа, – вы прибыли в Италию, чтобы поступить на службу к моему сыну?

– У меня и в самом деле было такое намерение, святой отец…

– Но вы же могли иметь и другие цели, сын мой… Всё нас убеждает в том, сын мой, что вы относитесь к тем бесстрашным людям, которые под умелым руководством могут совершить великие дела на пути добра.

– Ах, отец! – вмешался Чезаре. – Видели бы вы его в день похорон Франческо!

– Бедный Франческо! – тихо промолвил папа, вытирая глаза. – Но я – увы! – не имею права предаваться чувству родительской скорби… Государственные заботы вытесняют даже траур… Ах, шевалье, вы не знаете, какие печали окружают власть имущих в этом мире.

По мере того как говорил папа, Рагастен чувствовал, как тает его сердце… Этот человек поймет, по крайней мере, его любовь и не заставит сражаться против Примаверы. Быть может, даже удастся смягчить отношение понтифика к девушке! Неосознанная надежда мало-помалу овладевала мыслями шевалье.

– Святой отец, – произнес он прочувствованно, – ваша священная скорбь доходит до самого сердца… Прошу Ваше Святейшество поверить, что я полностью предан вам…

– Знаю, шевалье… У вас благородное сердце, ваша рука не дрогнет в сражении, ваша душа хранит сокровище самопожертвования. Хотел бы обратиться к вам, сын мой, поскольку вы так непосредственно предложили свои услуги…

– Отец, – быстро вступил в разговор Чезаре, – я дам любую гарантию в отношении шевалье де Рагастена… Он полностью достоин той миссии, какую вы намерены ему предложить.

Рагастен вздрогнул. Значит, ему хотят навязать какую-то миссию! И, похоже, это что-то особенное, потому что суверенный понтифик самолично его вербует! Фортуна явно улыбается ему! Стечение обстоятельств, благодаря счастливому случаю, позволит ему лояльно служить этому доброму старичку и в то же время спасти ту, кого он обожает!

Александр VI следил по лицу молодого человека за мыслями о самопожертвовании, вызревавшими в благородной душе. Удовлетворенный тем, что добился желаемого, он некоторое время собирался с мыслями.

– Шевалье, – сказал он наконец, – у меня есть враги… И это причиняет мне глубокую боль, потому что накануне смерти я вижу, что мои мысли не воспринимают должным образом, мои намерения извращают. Всю свою жизнь я пытался бороться с грандами, чтобы приблизиться к малым… Я пытался уменьшить власть и заносчивость князей, чтобы облегчить долю униженных и обделенных или таких, как вы, отринутых знатью из-за того, что у этих отверженных нет туго набитого кошелька. Но воплощение этих идей породило множество могучих врагов… Да пусть бы они боролись честно! Нет, они обратили против меня отравленное оружие клеветы. Они распространяют о моей жизни, о моих нравах, моих намерениях такие слухи, что мне стыдно их повторять…

Рагастен, призадумавшись, вспомнил, какого рода были эти слухи. Папу часто обвиняли в омерзительном распутстве… Говорили, что приглашение на обед к папе означает смертный приговор… С дрожью подумал он о похищении Розиты… Встреча Лукреции и Гарконио молнией промелькнула в его сознании. Он терялся в желании измерить глубину этой мрачной бездны… Как проверить, что это старик с величественным лицом может в действительности оказаться чудовищем, как он предполагал?

– Слава богу, сын мой, что я смог победить большинство этих злых людей. Но они еще сильны… И все последние дни меня тревожат мысли, что враги в конце концов одержат верх.

– Отец, – воскликнул в эмоциональном порыве Чезаре, – мы умрем за вас, если потребуется… У меня есть свои недостатки, черт возьми! Да, я жесток и даже груб, но у меня, клянусь всеми дьяволами, бьется в груди сердце!

Выходка Чезаре необычайно подействовала на Рагастена. Папа бросил на сына восхищенный взгляд. И его восхищение было оправданным. Потому что восклицание Чезаре подействовало на шевалье сильнее тонко рассчитанной дипломатии папы.

Примечания

1

Папа Александр VI – выходец из древнего арагонского (валенсианского) рода, известного с XII века. В Валенсианском королевстве род назывался Борха. В середине XV в. семья переселилась в Рим, вслед за Алонсо Борхой, избранным сначала кардиналом, а в 1455 г. – папой Калликстом III, немало способствовавшим быстрой карьере своего племянника, Родерика Льянсоля Борхи (1431–1503), больше известного под итальянизированным именем Родриго, который в 1492 г. сам был избран папой. Его понтификат характеризовался непомерным взяточничеством, продажей церковных должностей и назначением сородичей на важные церковные посты.

В старой русской традиции родовое имя папы Александра писалось либо Борджия, либо Борхия. В новейших изданиях чаще всего приводится вариант Борджа, соответствующий литературному итальянскому произношению. Допустимым считается и вариант Борджиа, использованный в данном переводе. – Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания переводчика.

2

Лье – старинная французская мера длины; ее значение в метрической системе отличалось в различных областях Франции. В XIX веке обычно принималась упрощенная система пересчета: одно лье = 4 км. В большинстве средневековых итальянских государств для измерения больших расстояний применялась римская миля.

3

Примавера (ит. Primavera) – весна; но так называют и первые весенние цветы – примулы. В поэтическом языке является синонимом слова «юность». Имя Примавера, в частности, носила старшая сестра Макиавелли, одного из героев книги.

4

Герцогиня ди Бишелье – в июле 1498 г. 18-летняя Лукреция Борджиа вступила во второй брак. Ее супругом был 17-летний Альфонсо Арагонский, внебрачный сын неаполитанского короля Альфонсо II. В подарок к бракосочетанию юноша получил от дяди Федериго, правившего тогда в Неаполе, титул герцога Бишелье и Салерно.

5

Пистоль – золотая монета весом 6,2–6,5 г, то есть вдвое тяжелее упоминавшегося ранее французского экю (3,3 г). Правда, в 1501 г. пистолей еще не чеканили.

6

Испанское (арагонское) имя папы Александра VI было Родерик.

7

Черт подери (итал.).

8

Пистолет – этот вид оружия появляется во 2-й половине XV в. Впервые он применен в Англии, в сражении при Тоутоне в 1461 г.

9

Чародейка (итал.).

10

Так называется картина Рафаэля, выполненная на доске, которая в настоящее время находится в коллекции музея Питти во Флоренции. – Примеч. автора.

11

У этого имени испанское окончание. Если бы окончание было итальянским, имя звучало бы Розина. – Примеч. автора.

12

Вампирша. – Примеч. автора.

13

Рим (итал.).

14

Любовь (итал.).

15

Баярд – Пьер Террайль сеньор де Баярд (1473–1524) – знаменитый французский военачальник, отличившийся в итальянских войнах. Своей отвагой и благородством заслужил прозвище Рыцаря без страха и упрека.

16

Esto matrimonium (лат. Булла о браке) – по церковной традиции, буллы римских пап называются по первым словам текста; это название не переводится.

«Борджиа» » Мишель Зевако » серия «Рагастены #1» » Исторические приключения

Мишель Зевако
Борджиа

Об авторе

I. Примавера

II. Рагастен

III. Веселый дворец

IV. Римские ночи

V. Капризы Лукреции

VI. Идиллия после оргии

VII. Александр Борджиа

VIII. Монах за работой

IX. Мага

X. Мадонна с креслом[10]

XI. Папское распятие

XII. Рафаэль Санцио

XIII. Аппиева дорога

XIV. Душа в смятении

XV. Новые друзья

XVI. Папесса

XVII. Хороший замысел понтифика

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

«Борджиа» » Мишель Зевако » серия «Рагастены #1» » Исторические приключения

Мишель Зевако Борджиа

Об авторе

I. Примавера

II. Рагастен

III. Веселый дворец

IV. Римские ночи

V. Капризы Лукреции

VI. Идиллия после оргии

VII. Александр Борджиа

VIII. Монах за работой

IX. Мага

X. Мадонна с креслом[10]

XI. Папское распятие

XII. Рафаэль Санцио

XIII. Аппиева дорога

XIV. Душа в смятении

XV. Новые друзья

XVI. Папесса

XVII. Хороший замысел понтифика

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Мишель Зевако
Борджиа