книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Филипп Оклер

Тьерри Анри

Одинокий на вершине

Стюарту, Нику и Эми


Я много где побывал по миру.

Я мог выбрать себе любую девушку.

Вы бы подумали, что я счастлив,

Но это не так.

Все знают мое имя,

Но все это – сплошная игра.

Ах, как же одиноко на вершине!

(Рэнди Ньюман. Одинокий на вершине. 1970, 1975)

«Судя по его результативности, он – лучший нападающий всех времен. Это Майкл Джордан футбола. Он принимал мяч в середине поля, обыгрывал всех и забивал когда хотел. Наверное, это самый талантливый футболист в истории. Он имел все, о чем только может мечтать настоящий игрок. Высокий интеллект, очень быстрый анализ игровой ситуации, отличный темп, великолепная мощь удара, блестящий прыжок. Он использовал только 50 процентов силы прыжка. Он мог бы развить выдающуюся технику игры головой. Но он не очень любил такую игру. Тем не менее ему удалось стать лучшим бомбардиром в истории [в составе команды «Арсенал»]. В современной игре то, что он делал… поразительно».

(Арсен Венгер, 2007 год)

Предисловие

Поздним летом 2005 года я ожидал встречи с Джорджем Бестом в офисе его агента Фила Хьюза. Я немного волновался. Офис находился недалеко от Норд Энд Роуд, откуда рукой подать до пивных, где лучший футболист Европы 1968 года проводил большую часть последних двадцати лет своей жизни за рюмкой водки или бутылкой «Пино Гриджио». Предполагалось, что Бест станет почетным гостем на предстоящем праздновании пятидесятилетия основания приза «Золотой мяч», учрежденного журналом «Франс футбол». Собственную награду футболист к тому времени давным-давно продал коллекционеру, а вырученные деньги спустил на выпивку, женщин и неудачные финансовые аферы. Моя задача состояла не в том, чтобы вытянуть у него какие-то очередные анекдоты. Сотни трагикомичных случаев из жизни уже были рассказаны и пересказаны другими до меня. Более того, эти истории в какой-то момент стали единственным источником его дохода – он продавал их, что позволяло ему как-то держаться на плаву. 2 декабря я готовился сопровождать на церемонию футболиста, фотографию которого я первым делом приколол над своей кроватью в частной школе-интернате, в Париж, где ему собирались вручить копию награды в присутствии большинства других ее обладателей. Мне выпала честь заняться всеми деталями этого путешествия.

Человек, который наконец вышел из такси (позже назначенного часа, естественно), казался хрупким, но сохранившим то особое очарование, соблазнявшее так много людей, в равной степени мужчин и женщин. Он много болтал и остроумно шутил. Эта редкая непринужденность общения явилась для меня, привыкшего к некоторой отчужденности современных «звездных» футболистов, приятным сюрпризом. Невозможно было предположить, что интервью, которое он мне дал – бесплатно, – станет последним в его жизни. Сохранились фотографии того дня: небритый Бест, с растрепанными седыми волосами, в черной кожаной куртке, сидит, прислонившись спиной к кирпичной стене цвета ржавчины. Забыть это сложно.

Пару недель спустя истощенное тело Беста наконец сломалось, и перед больницей Кромвеля началось горестное предсмертное бдение. Джордж не попал в Париж. Копию «Золотого мяча» игрока передали в «Манчестер Юнайтед». Сейчас она выставлена в музее клуба. Изысканное приглашение с гравировкой, которое я намеревался ему передать, так и осталось в конверте нераспечатанным. Грустное напоминание о самом трогательном моменте в моей карьере журналиста.

Жизнь Тьерри Анри настолько не похожа на путь Джорджа Беста, что вы, должно быть, недоумеваете, почему я начинаю книгу с воспоминания о том памятном вечере в западной части Лондона. Я делаю это вот почему. На прощанье Бест произнес следующие слова: «Я не узнаю себя в сегодняшних игроках (цитирую по памяти, так как диктофон к тому времени я уже выключил). Но есть один игрок, который восхищает меня. Это Тьерри Анри. Он не только отличный футболист, он шоумен, он артист на поле».

Эти слова возвращались ко мне вновь и вновь в течение последних нескольких лет. Было бы легко написать об этом футболисте: я регулярно общался с ним, когда он играл в «Арсенале» – в клубе, за который я болел с 1979 года; написать о футболисте, сделавшем так много для «канониров» и для моей национальной сборной. Но я обнаружил, что чем больше я узнавал о Тьерри, чем больше я разговаривал с людьми, знавшими его намного лучше, чем я, тем меньше меня тянуло к нему, как в свое время тянуло к Джорджу Бесту или Лиаму Брейди. Мое восхищение масштабами достижений футболиста не угасало. Однако очень скоро я понял, что разлюбил того поразительного нападающего, который однажды заставил меня забыть надлежащий этикет и начать скакать по трибуне, крича от восторга. Произошло это, когда он забил тот самый решающий гол в ворота «Реала» на стадионе «Сантьяго Бернабеу» в 2006 году. Со мной происходило прямо противоположное тому, что я переживал, когда изучал материалы для биографии Эрика Кантона. Тогда я просто попал под какое-то дьявольское очарование этого игрока, чья жестокость и помпезные заявления ранее зачастую отталкивали меня. Тогда стало ясно, что, несмотря на отвратительную репутацию (он сам ее успешно культивировал), Кантона был тем, кого безоговорочно любили. И что самое удивительное – в своей странной, парадоксальной и порой неоправданной манере поведения – он этой любви действительно был достоин.

Что ж, становилось очевидным, что написать эту книгу – намного более трудная задача, чем рассказать о жизни и карьере Эрика. В том случае я начал с предположения (уж если не с абсолютной правды, то с modus operandi), что биограф должен уподобиться роли исследователя новых земель, перед которым разложены карты местности и каждую из них он подвергает сомнению. Эти карты – интервью, характеристики, очерки, ранние биографии – представляли собой, в случае с Кантона, сплошной хаос и неразбериху; в них было много неожиданных пробелов, несоответствий, случайных противоречий. Вне всякого сомнения, предстоящая работа казалась весьма интересным путешествием.

Но Тьерри? Если забыть про имидж, то в то время как все предыдущие рассказы о жизни Эрика можно сравнить с неопрятным (но вкусным) «наполеоном» противоречивых мнений, то от пирога Анри откусить было нечего. Даже если обобщить все его интервью на тысячи страниц. До настоящего момента лишь в 2005 году о нем вышла одна-единственная книга: ее написал Оливер Дербишир и оптимистически озаглавил «Тьерри Анри: удивительная жизнь лучшего футболиста на Земле». В эпоху, когда футболисты, не достигнув двадцати одного года, уже задумываются о еще весьма призрачных автобиографиях, практически полное отсутствие книг об Анри поразило меня и озадачило – ведь это разоблачение его загадочного имиджа и статуса в игре. Если он действительно «лучший футболист на Земле», то почему же никто до сих пор не попытался соскрести немного лоска с этой глянцевой картинки, которую всем демонстрируют? Почему все те, кого считают его «друзьями», так сдержанны и скупы на похвалу, когда я с ними разговаривал? Почему в их оценке всегда есть место необъяснимой сдержанности?

У меня имелись свои приятные воспоминания об этом человеке. Но чем больше я погружался в его прошлое, тем скорее они теряли свою значимость. Речь здесь не идет о том, что я откопал какие-то ранее неизвестные скандальные истории в его квазисовершенном восшествии на вершину профессионального футбола. До того печального инцидента, когда он подыграл себе рукой в штрафной, сделав затем решающую голевую передачу, что могло в долгосрочной перспективе определить его место в коллективном бессознательном – и повлиять это могло намного больше, чем все титулы и награды, которые он собирал с таким усердием, – карьера Анри практически лишена каких бы то ни было публичных противоречий. Вот что я написал незадолго до решающего матча отборочного турнира за выход на чемпионат мира – 2010, где в Париже встречались команды Франции и Ирландии:

Игроки зачастую остаются в народной памяти благодаря какому-то одному выдающемуся моменту в их карьере, который затем начинают превозносить. Происходит это независимо от того, как много или как мало данный игровой момент говорит об индивидуальном мастерстве того или иного футболиста. Марко Тарделли больше запомнился своей сумасшедшей, неистово-радостной пробежкой после забитого Италией второго гола в финале чемпионата мира в 1982 году, чем самим голом. Эрик Кантона навсегда останется тем, кто яростно набросился на толпу болельщиков на стадионе «Селхерст Парк», а Ференца Пушкаша помнят за его нахальное жонглирование мячом прямо в центре поля стадиона «Уэмбли». Завораживающий проход Диего Марадоны через английскую защиту становится просто скромной интермедией перед разыгравшейся далее мелодрамой – мгновения спустя аргентинец отправляет мяч кулаком в ворота Питера Шилтона и заодно в вечность. Чарли Джордж все еще лежит после забитого гола на спине на стадионе «Хайбери». Пеле уже сделал передачу на Карлоса Алберто и далее, словно прогуливаясь по полю, бросает взгляд через правое плечо: эта медлительность говорит о его искусном мастерстве во много раз больше, чем все 1281 голов, которые он забил сам.

Однако у Тьерри Анри такого момента нет. Его тренер Арсен Венгер, может, и считает его «самым лучшим нападающим в мире», получившим все возможные награды – награды, действительно имеющие значение: он собрал каждый мыслимый крупный трофей международных и домашних соревнований, он восхищал своей игрой огромные толпы болельщиков по всему миру; игра его одновременно захватывающая, взрывная и изящная, – но правда состоит в том, что «икона» футбольного клуба «Арсенал» и «легенда» национальной сборной еще должен предложить миру этот самый «ключевой момент», который по какой-то невразумительной, но веской причине возвышает великого игрока над его неоспоримо хорошей игрой.

Как и многие другие поклонники «Арсенала», я удивился, что болельщики клуба проголосовали за Анри как за «величайшего во все времена». Я бы отдал свой голос за Денниса Бергкампа, обладателя уникальной способности замедлять время на поле игры. Однажды на стадионе «Сен-Джеймс Парк» он забил такой восхитительный гол, что вне зависимости от того, сколько раз вы его смотрите, он не теряет и капли своей волшебной красоты, подобно заключительным строкам стихов Филипа Ларкина «Свадьба после Троицы»: в первый раз вы их читаете или в сотый, но последние строфы всегда находят отклик в вашей душе. Но даже тот великолепный прием мяча, его обработка и удар с лета – изящный гол Тьерри «Манчестер Юнайтед», – кажется, застряли где-то в двумерном измерении телеповторов, когда даже менее именитым футболистам удавалось через них прорываться.

Затем Тьерри сыграл левой рукой. Дважды. Вот наконец и пришел тот самый «момент»[1]. И мне пришлось начать предисловие заново.


Это был момент несправедливости – жуткой несправедливости по отношению к прекрасной, блестяще организованной и по-боевому настроенной ирландской команде, для которой выход из стыковых игр стал бы объективной наградой; но несправедливости также и по отношению к прекрасному игроку, чье предыдущее поведение на поле было почти безупречным и которого бросились чернить с такой непомерной яростью, что его стали ненавидеть даже в собственной стране – и все это за «преступление», которое он имел смелость признать сразу же после совершения. Я посвящу этому «определяющему моменту» в карьере Тьерри целую главу, и здесь не место об этом говорить. Я скажу лишь, что тем же вечером меня пригласили на одну из популярных радиостанций для обсуждения «скандала». Удивительно, с каким трудом я сдерживал свой гнев. Один из самых позорных вечеров французского футбола. Так я сказал. Только не ты, Тьерри, пожалуйста, только не ты. Следующим утром статья Генри Уинтера в «Дейли телеграф» вышла под заголовком Say it ain’t so, Joe[2]. Но это был он.

Затем я понял, что противоречия между этими событиями и тем, что я написал ранее, нет. Мое нежелание признать за Тьерри статус, сравнимый с Бергкампом, уже само по себе являлось историей: к Тьерри как к игроку сложно испытывать искреннюю симпатию, даже несмотря на то, что вы восхищаетесь или даже почитаете его. Он не был артистом в матрице Эрика Кантона. У него наблюдались штрихи гениальности, но тем не менее он казался абсолютно непроницаем к внутренним мучениям, которые одолевали его соотечественников. Его мастерство каким-то образом, не ослабевая, приносило результаты. Он рекодсмен с абсолютно бесхитростной всепоглощающей страстью к своему делу и поразительной способностью вписывать (а точнее, впинывать) себя в книжные истории. Скорее Роджер Федерер, нежели Илие Настасе, скорее Дон Бредмен, нежели Арчи Джексон, за тем лишь исключением, что вершины, на которые забрались Федерер с Бредменом, ему не дались: Тьерри никогда по-настоящему не достиг того горизонта, который для нас, для зрителей, означает то же самое, что выйти за его пределы. Он никогда не забивал в финале чемпионата мира, Лиги чемпионов, турнире Лиги Европы или даже финале Кубка Англии. Тем не менее все эти трофеи у него есть – только кажется, что он ими все равно «не обладает».

Здесь надо принимать во внимание также и манеру его поведения, сам он называет ее «заносчивостью» – она напоминает, как ведут себя звезды НБА, когда дают интервью; но такой нрав присущ тому, кто рос с детьми французских пригородов, где такой способ общения – он может считаться грубым в более культурных кругах – становится неотъемлемым и первостепенным механизмом самозащиты, говорящим признаком понимания ситуации и возможной опасности. Но затем маятник качнулся в другую сторону: я чувствовал, что должен рассказать о совсем другом Тьерри, о том, кого Робер Пирес назвал одним словом – восхитительный, – и такого Тьерри я видел много раз. Другие, возможно, подберут другие эпитеты. Среди них я слышал двуличный, хитрый, манипулятивный, эгоистичный, расчетливый, и я всегда думал: но постойте, что дает вам право с такой неприязнью о нем высказываться? У меня есть одна знаковая история про этого «эгоистичного» человека. Случилось это на стадионе «Хайбери». Прошло довольно много времени после финального свистка, но на боковой линии футболистов все равно ждала пара насквозь промокших журналистов, кляня про себя все и вся. Неожиданно из темноты туннеля для выхода игроков на поле показался Тьерри. «Негодяи все ушли». Суперзвезда извинился за то, что заставил нас так долго ждать. «Прошу прощения, ребята, – сказал он. – Вы, должно быть, замерзли, какая же дерьмовая погода» (хотя нет, он не говорил «дерьмовая», я ни разу не слышал, чтобы Тьерри ругался). Затем Тити говорил, подробно, красноречиво, впрочем, как всегда, когда разговор заходил про футбол, – ни одни футболист не любит футбол более глубоко, чем он, по крайней мере ни один, с кем мне удалось повстречаться. В конце концов мы получили нашу историю. Тогда мы Тьерри любили.

Однако я не его друг и никогда не смог бы им стать. Меня всегда коробило его полное нежелание раскрыться и уделить хотя бы каплю доверия постороннему человеку; я уверен, он мог бы это сделать, но чтобы заслужить его расположение, требуется – со стороны журналиста – абсолютное признание за ним последнего слова. В ответ ожидается какая-то рабская преданность, но ее я проявить не смог бы. В то время как Кантона зачастую строил особые отношения с людьми, принимавшими его сторону, было очевидно, что с Тьерри такой номер не пройдет. Он, как никакой другой футболист, с которым мне приходилось иметь дело, неистово жаждал признания и славы. В его окружении возникали какие-то подхалимы, но очень скоро они оказывались далеко за пределами его звездного пути, так как лучшего критика Тьерри-игрока, чем сам Тьерри, в мире не существует. Его не одурачить.

Написав примерно 120 000 слов этой книги, я окончательно понял, что мне не закончить ее в той форме, которую я изначально для себя определил. Я задумывал хронологическое описание карьеры игрока, дополненное интересными свидетельствами. Когда я писал биографию Кантона, лучшего изложения событий и представить себе было сложно. Но здесь я очень скоро понял, что тону в мелочах и теряю свою главную цель – я теряю самого Анри. Дьявол кроется в деталях, это верно, но только если эти самые детали представляют нечто целое. В противном случае чувствуешь себя как персонаж Орсона Уэллса в последних кадрах фильма «Леди из Шанхая»[3], когда он ищет Риту Хейворт в галерее зеркал комнаты смеха. Развязка может наступить, только когда пуля разбивает стекло.

Давайте продолжим аналогию: биограф держит перед объектом своего описания зеркало. Отражение совсем не обязано быть самым лестным. Путем проб и ошибок автор регулирует свет, так как он знает, что в конечном итоге то, что выйдет из-под его пера, будет лежать скорее в сфере правдоподобия, чем абсолютной правды. Но на что еще мы можем претендовать? В случае с Эриком Кантона это зеркало разлеталось вдребезги не один десяток раз, так как иметь дело с такой темпераментной личностью – все равно что пытаться удержать воду в решете. Мне приходилось собирать осколки этого зеркала и склеивать их по возможности хорошо и аккуратно. Но чем более фрагментарен образ, тем полнее он мне кажется. Тьерри Анри создал мне другую проблему. Само это слово «создал» по большому счету уже не оставляет никакой интриги, так как все то время, пока я работал над книгой, мне казалось, что я каждый раз натыкаюсь на серию таких подготовленных заранее «созданий»: общественный имидж Тьерри настолько гладкий, что его можно сравнивать с зеркалом, в которое я пытался заглянуть. Сколько бы гальки я ни бросал, идеально ровная поверхность этого спокойного жизненного бассейна оставалась неизменной. Вероятно, это явный признак того, что игрок принадлежал к другой эпохе. В его время любая шероховатость характера тщательно сглаживается и полируется руками всегда и всего опасающихся медиаконсультантов, имиджмейкеров и пресс-секретарей, они всеми способами стремятся оградить и защитить столь драгоценный товар. Кантона своими экстравагантными выходками всегда умел восхищать и мастерски использовал общественное мнение, однако он никогда не терял при этом своей подлинной человечности, даже когда делал это в своих личных интересах. Анри, прекрасный, знающий собеседник, идеальный в этом плане среди современных футболистов, вряд ли сможет вести себя настолько сердечно.

Начать с того, что в его жизни не было никаких «историй», за которые можно зацепиться и подвести читателя к главному герою, чтобы вместе с ним посмеяться над прошлыми ошибками. Карьера Анри с самого раннего этапа представляет собой на удивление прямую линию, это особенно поразительно для игрока, считающего, что им движет «злость». Его можно сравнить с самым одаренным учеником в классе, который по своим задаткам и такому положению в классе весьма естественным образом оказывается в Оксбридже[4] и продолжает там беспрепятственно свой путь. О нем часто говорят как о «выпускнике академии Клерфонтен», и на этот раз слово «выпускник» звучит по отношению к футбольному игроку довольно метко. Талант, личная приверженность и превосходное образование безусловно сыграли роль в его прогрессе – но удача? Никакой удачи и в помине! Ну если не считать удачным стечением обстоятельств тот факт, что Тьерри возник в молодежной сборной Франции в тот момент, когда она обретала крылья. Далее: «Монако», прелюдия; «Ювентус», неудачная репетиция; «Арсенал», симфония; «Барселона», мыльная опера; и в конечном итоге Нью-Йорк, кода в поисках правильного тона – тона, который я пытался расшифровать и чьи первые ноты написал другой человек: его отец.

1

Во имя отца

Кому я обязан и за что? Я не думаю много о слове «обязан». Да, я обязан чем-то моему отцу, это он помог мне появиться на этой планете.

(Тьерри Анри, 2006)

Имя Роберта Камелота сегодня почти забыто, его имя сегодня не более чем сноска в истории архитектуры модерна двадцатого века. Как и очень многие молодые люди его поколения, он стремился построить лучший мир на руинах, оставшихся после Первой мировой войны. Его страна должна была развернуться спиной к прошедшей кровавой бойне, а чтобы это сделать, грязь закатают в бетон. Движимый самыми благородными помыслами, поддерживаемый властями, которые очень старались идти в ногу со всеобщей индустриализацией, Камелот (иронию здесь можно найти везде, даже в фамилии) предложил преобразовать безликие просторы, окружавшие в то время главные французские города, в «урбанистические проекты» плотной застройки – один за одним начали устремляться в небо высоченные дома, где сегодня проживают миллионы французов. Их жизнь течет обособленно от большинства соотечественников, но, как правило, до начала беспорядков, случающихся там постоянно. Вот такие они, пригороды больших городов.

Лез-Юлис, где Тьерри Анри родился и вырос, был одним из таких гротескных созданий, одним из последних, построенных Камелотом. В то время, в начале шестидесятых, первые блоки высотных домов возвели в долине Валле де Шеврез. Франция переживала тогда беспрецедентный экономический бум. Эти южные пригороды Парижа считались настолько незначительными, что туда даже не проложили железную дорогу (кстати, железнодорожного сообщения нет там до сих пор). Предполагалось, однако, что эти места станут пристанищем для двух наиболее успешно развивающихся отраслей промышленности, символично между собой перекликающихся: IT и атомной энергетики. Такие компании, как Hewlett-Packard, например, переехали в специально выстроенный для них «технологический центр»; Комиссариат по атомной и альтернативным видам энергии обосновался там еще за десять лет до этого, выбрав для своего головного офиса город Сакле. Но когда первые жители пригорода Лез-Юлис заехали в свои новые дома, то в большинстве только что сданных в эксплуатацию квартир не было воды. Это случилось в мае 1968 года. Более неподходящий момент придумать сложно. В это время Францию сотрясали социальные волнения, направленные как раз на те самые «ценности», которыми руководствовались заказчики проекта Камелота. В Лез-Юлисе не имелось даже городского совета, местная власть возникла только лишь в год рождения Тьерри, в 1977 году, равно как и футбольный клуб «Лез-Юлис», куда он отправится в шесть лет. Квалифицированные рабочие, «белые воротнички», которых стремились привлечь в эти районы, довольно быстро поняли, что им продали «замок на песке»: как только они осознали всю эфемерность замысла, они постарались переехать в более дружелюбную и благородную обстановку, оставив за собой пустые блочные башни. Менее удачливых жителей этот вакуум жадно засосал. В течение нескольких лет Лез-Юлис превратился из социальной утопии в очень «чувствительную зону». Таким эвфемизмом уже никого не одурачить. В 2010 году 40 процентов проживающих там граждан не платили подоходный налог и даже не задумывались над тем, что это надо делать. В те годы, когда началась жизнь Тьерри, богаче они не были.

Население Лез-Юлиса было молодым, очень молодым. Родители Тьерри, Тони и Мариз, переехали туда, когда им исполнилось чуть больше двадцати пяти лет. Как и многие их соседи, городскими жителями они себя не считали, да и родились они не в метрополии. Они, разумеется, обладали французским гражданством, но из-за цвета кожи не отличались от миллионов «гастарбайтеров», привезенных из бывших колоний Северной и Западной Африки для работы на заводах и стройках. Тысячи из них поселились в Лез-Юлисе. Тони родом с крошечного острова Ла-Дезирад со стороны восточного берега Гваделупы, чьи жители славятся лютым нравом и независимостью ума; Мариз, у которой уже имелся сын от предыдущей связи, Вилли[5], родилась на Мартинике. На этом острове отношения между жителями – потомками бывших рабов и их хозяевами, – хотя и далеки от мира и совершенства, но тем не менее обстановка там более спокойная и гармоничная.

Тони впоследствии настаивал, насколько важной и значимой для его сына была игра на чемпионате мира в Южной Африке, самого Тьерри он называл тогда «африканцем». В отце говорила кровь гваделупца. В один из тех немногих случаев, когда футболист публично говорил о своих вест-индских корнях, сам он выражался более тонко: «Человек ищет себя, и когда я пытался понять, кто же я на самом деле, я понял, что, несмотря на то что родился я в Лез-Юлисе, я не забывал, что родители мои родом с Гваделупы и острова Мартиника. Я знал их музыку, культуру, кухню; мои родители говорили со мной на креольском. Человек всегда ищет свои корни. Когда я путешествую по тем местам, то нахожу умиротворение. Когда я там бываю, я ощущаю себя совершенно «раздетым». Никто не смотрит на меня. Когда мы выиграли Кубок мира с Францией, я поехал в Гваделупу. Там происходило празднование, но выражение лиц у людей было другим. И это обычная ситуация. Когда я приехал, то для нас заготовили ужин, мы играли на бонго, все пришли ко мне в дом, чтобы петь, – но на следующий день все закончилось. Там я сел в шортах, босиком на «Веспу» и поехал. Это просто рай».

Этот рай, однако, с годами становился от Тьерри все дальше и дальше. Он не посещал родной остров своего отца (где до сих пор живут его многочисленные родственники[6]) с 2005 года, а приведенное выше признание, о котором игрок впоследствии сожалел, сделано за три года до этого. По мнению одного из друзей Тони, по случаю являющегося и моим знакомым, связано это скорее всего с тем, что отношения Тьерри с человеком, бывшим его самым преданным защитником и жесточайшим критиком, в последнее время ослабли и разладились. Сын не забывает о своем долге и поддерживает отца: Тони ничего не платит за прекрасную квартиру в Пуэнт-а-Питр, купленную для него сыном, и по крайней мере до последнего времени Анри регулярно посылал ему приглашения на свои матчи – за сборную Франции, «Арсенал», «Барселону». Но в карьере Тьерри наступил момент, когда ему пришлось стряхнуть с себя влияние благонамеренного, преданного, но властного отца. Я еще вернусь к этому ключевому решению, принятому в 1999 году, когда футболист перешел из «Монако» в «Ювентус». В настоящий момент важно сказать, что эти переживания принесли Тьерри много боли и обострили чувство одиночества, которое с детства являлось его многолетним спутником. Особенно тяжело мальчик переживал расставание со своим сводным братом Вилли: когда Тьерри исполнилось одиннадцать лет, старшего брата призвали на военную службу, и он остался один на один со своей матерью Мариз.

Однако в 1977 году, когда молодая семья переехала в новую трехкомнатную квартиру, Тони и Мариз еще были вместе. Это славное событие случилось за несколько месяцев до рождения Тьерри 17 августа. Окна выходили на проспект Сентонж, недалеко от западной границы города, всего в нескольких шагах от двух полей стадиона «Жан-Марк Салинье». Они останутся в этой квартире до 1985 года, когда Тони и Мариз расстанутся. Имя, выбранное планировщиками для квартала, где находился дом Тьерри, вводило в заблуждение. И это мягко сказано. Оно звучит просто издевательски: Ле-Боске – значит «рощи, перелески». Деревья там, были и есть, редкие гости: несколько жалких экземпляров, замурованных в кольцо бетона. По крайней мере, такую картину я застал, когда ездил туда в прошлый раз. Архитекторы грезили о городе, где на машинах ездили бы только на работу и до ближайшего супермаркета. В итоге, чтобы воплотить мечту в жизнь, они связали дома и улицы невероятной сетью пешеходных мостиков и подземных переходов. Почти сразу же они превратились в рай для любителей скейтборда, художников граффити и мелких торговцев наркотиками, тем самым сделавшись непроходимыми для всего остального населения.

Лез-Юлис все-таки не был «урбанистическим адом», как описывали его впоследствии некоторые создатели имиджа футболиста. «Когда я рос, я не чувствовал себя бедным, – вспоминает Тьерри в 2007 году. – Это просто было все, что я тогда знал». «Путаная часть города, но не трущобы» – еще одно описание пригорода, где прошло детство футболиста. Несколько раз по разным поводам Тьерри повторял, что «если бы у него был выбор, то он хотел бы снова вырасти в своем городке». Стоит отметить, что в городе чаще, чем хотелось бы, случались вспышки ненависти и насилия; последние тридцать лет они спорадическим шквалом накатывали то на одни парижские пригороды, то на другие, окружая столицу цепочкой горящих машин. Лишь одно обстоятельство совсем не беспокоило будущую звезду – цвет кожи. «В Лез-Юлис люди приезжали отовсюду, – объясняет Тьерри. – Из Франции, Испании, Африки – поэтому никакого расизма я не наблюдал. Только когда я начал выезжать за пределы нашего города, я стал замечать, что люди как-то не так на меня смотрят, как будто спрашивают: «Эй, а этот что здесь делает?» – но такие случаи можно по пальцам пересчитать. В основном это случалось, когда мы выезжали с французскими молодежными сборными куда-нибудь в тьмутаракань». Во французской глубинке, в небольших провинциальных городах темнокожее лицо – большая редкость. По его собственным воспоминаниям, только в апреле 2001 года он действительно осознал, что расизм, как какая-то мерзкая болезнь, заразил большие слои футбольного мира. В тот день его самого и других темнокожих игроков «Арсенала» трибуны встретили жутким обезьяньим уханьем и ворчаньем – произошло это в Валенсии, на стадионе «Месталья» (кстати, два года спустя история повторилась на том же самом поле). Он должен был «что-то сделать» – и сделал, в своем особом стиле.

В декабре 2004 года Тьерри обратился за поддержкой к своему спонсору, компании Nike, и вместе они запустили специальную кампанию «Встань и скажи». Проект оказался невероятно успешным и нашел живой отклик у общественности, судить об этом можно по количеству проданных, скрепленных вместе черно-белых браслетов. 6 миллионов таких браслетов раскупили за очень короткое время, прибыль составила 6 миллионов фунтов стерлингов. Деньги направили в бельгийскую благотворительную организацию «Фонд короля Бодуэна», где их разделили на 238 разных проектов на три последующих года. Два месяца спустя Йозеф Блаттер – надев один из таких браслетов в первый и последний раз за всю историю своего нескончаемого пребывания на посту президента – объявил о назначении Тьерри «справедливым послом ФИФА в борьбе против расизма». Затем, в 2007 году, Тьерри объединил усилия с кутюрье Томми Хилфигером – вместе они основали фонд One4All (название маркетологи «перевели» как номер 14, Анри играл под ним в «Арсенале»). Фонд начал выпускать сдержанную, стильную одежду, доход от продаж шел на различные проекты, так или иначе касающиеся футбола. Легко, а иногда и правильно иметь циничный взгляд на такого рода вещи. Так по крайней мере один из коллег-футболистов – правый защитник «Манчестер Юнайтед» Гари Невилл – высказывал опасения об участии Nike в кампании «Встань и скажи». По его мнению, компания-гигант своим участием понизила ценность проекта, так как использовала эту возможность в первую очередь в целях продвижения и рекламы на рынке. В этой истории не может подвергаться сомнению, что сам Тьерри действительно верил, что своими действиями он способен все изменить. Слишком легко видеть в этих поступках проявление высокомерной «звездной» спеси – Боно спасает мир, Гвинет Пэлтроу обращает всех в вегетарианство и делает поборниками естественных родов, – если забыть, как чудовищно, должно быть, чувствует себя на поле французский чернокожий футболист, на которого с трибун сыплются брань и оскорбления; это особенно обидно, если в своей стране он с таким отношением практически не сталкивался. Тьерри вспоминал, как однажды учитель начальной школы принес в класс английскую книгу, на обложке ее красовалась известная фотография Джона Барнса, пинающего банан, который бросили в него с трибун. «Я не знал, что спорт может спокойно относиться к таким вещам и что к такому великому игроку, как Барнс, могут так относиться. В этот момент я узнал о существовании такой проблемы». Это, вероятно, и есть одна из причин, заставившая Тьерри назвать мрачные многоэтажки Лез-Юлис «раем» без иронии: по крайней мере одно, очень жестокое зло современного мира его «городские ворота» сдерживали.

Он часто напоминал журналистам, что вопреки созданной легенде у него «было многое: возможность получить хорошее образование, отличные родители, доброкачественные спортивные площадки, где можно было поиграть в футбол и баскетбол». Особенно привлекал футбол. Тьерри играл с друзьями, многие из которых были старше его, так как изначально знакомились с его старшим сводным братом Вилли. Ребята чаще играли не на муниципальных площадках, а где придется, лишь бы им подходила поверхность импровизированного поля. Вот хотя бы спальня его двоюродного брата Жерара Грандадама, сына сестры Маризы. Два на два, скинув обувь, мальчишки делились на команды: Жерар (на восемь лет старше Тьерри) и его брат Даниель в одной, Вилли и Тьерри – в другой. Цель – попасть теннисным мячиком между окном и дверью в комнату, закрытую, разумеется, с тем чтобы мама Жерара, которая, кстати, стала крестной Тити, не слышала, как они играют. В другой раз они шли на городскую открытую площадку для игры в гандбол, где количество поцарапанных об асфальт коленей равнялось числу забитых голов. «Тьерри уже тогда играл впереди, – вспоминает Грандадам. – Наши соперники из соседнего квартала Амо его не жалели». При этом они всегда проигрывали, а Тьерри неизбежно выступал в роли их главного мучителя.

Другим местом для игр стала бетонная эспланада, окруженная четырьмя нелепыми елочками, совсем близко от дома Тьерри. Там после школы собирались команды по пятнадцать человек и играли «на пиццу», то есть проигравшие должны были устраивать после игры дешевый пир в местном итальянском ресторане. Штангами чаще всего служили валяющиеся на тротуаре тележки из супермаркета. Около них, как правило, подпрыгивал, кричал и жестикулировал вездесущий Тони. Человек этот, согласно нашему общему вест-индскому знакомому, «знал всех в городе», особенно тех бездельников, которых Вилли, а особенно Тьерри, следовало избегать.

Много лет спустя, в номере люкс отеля «Лэндмарк», одного из своих любимых прибежищ в Лондоне, сейчас уже известный сын Тони рассказывал мне и нескольким моим коллегам из «Франс футбол», что, взяв новорожденного сына на руки, Тони объявил, что «однажды Тьерри сыграет за Францию». Я никогда не забуду выражение глаз Тьерри, когда он рассказывал эту семейную историю. Тони неоднократно будет повторять это свое пророчество в течение всего прогресса Тити – от уличного футболиста до ученика академии Клерфонтен. Это зачастую раздражало окружающих. Однажды полицейский остановил Тони на мотоцикле за превышение скорости, а последний лишь воскликнул: «Как, вы не знаете, кто я?! Да я же отец Тьерри Анри!» Тьерри тогда исполнилось тринадцать лет.

Историй таких – миллион. Один из первых тренеров Тьерри мне рассказывал: «Однажды на стадионе «Парк де Пренс», тогда Тьерри был еще очень молодой, Тони обратился к кому-то со словами: «Видите этого парня, сидящего рядом со мной? Запомните его имя. Придет день, он станет профессионалом и сыграет за Францию». Надо иметь железные нервы, чтобы сказать такое в толпе на стадионе!» Но вера Тони в то, что судьба сына свяжет его с международным футболом, была абсолютной. Это подтверждали все, с кем я разговаривал, вне зависимости от того, поддерживали они такую одержимость или нет. Если исключить наличие у Тони дара провидца, хотя некоторые, быть может, захотят так думать, то все свидетельствует о горячей решимости Тони «лепить» судьбу сына согласно его собственным планам. И все вертелось вокруг футбола – играть в футбол, смотреть футбол. Одно из детских воспоминаний Тьерри, когда ему не исполнилось и пяти лет, связано с радостью отца, когда Мариус Трезор забил второй гол в захватывающем дух полуфинальном матче чемпионата мира – тогда, 8 июля 1982 года, в Севилье встречались сборные Франции и Западной Германии. Трезор, Тони боготворил его и называл «монумент», родился на Гваделупе. Неудивительно, что именно к команде «Бордо», в которой играл Трезор, у Тьерри возникнет искренняя симпатия, даже несмотря на то что позже, когда Тони и Мариз разойдутся, отец и сын станут ходить на домашнюю арену «Пари Сен-Жермен», стадион «Парк де Пренс» или на стадион «Коломб». Последний, неофициальный национальный футбольный стадион становится тогда домашней ареной вновь образованного клуба «Расинг Пари-Матра». Тем самым предпринималась попытка перекроить расстановку сил во французском футболе за счет приглашенных звезд, таких как немецкий полузащитник Пьер Литтбарски или уругвайский «волшебник» Энцо Франческоли. Уругваец, кстати, герой детства Зинедина Зидана. На вершине собственного олимпа у Тьерри был и свой игрок: Марко ван Бастен, величайший нападающий «Милана». Десятилетний Тьерри пытался подражать стилю своего кумира – и не без успеха, – а во французской сборной стал играть под его номером, двенадцать. По воспоминаниям Тони, «то, как он бил по мячу, сам метод, он взял у ван Бастена. Сегодня он бьет точно так же, как когда был мальчиком». К слову о номерах на футболках, отвлечемся буквально на несколько строк: в «Арсенале» Тьерри играл под номером четырнадцать; это отнюдь не в честь другого нидерландского игрока (Йохана Кройфа, конечно). Все намного прозаичнее. «Я пришел в раздевалку, и они мне дали эту футболку. Отыграл я хорошо, поэтому номер решили оставить».

Превратить Тити (такое прозвище отец дал еще Тьерри-младенцу) в Тьерри Анри стало для Тони настоящей миссией. Он сам поставил себе такую цель, и даже его развод с Мариз не помешал ему продолжать воплощать задуманный план в действие. Горе тому, кто осмелился сомневаться или ставить на пути палки ему в колеса, настоящие или воображаемые; в данный момент следует признать, что его одиночный крестовый поход увенчался успехом, доказав свою состоятельность. Вероятно, Тони не дано было предвидеть будущее, но, вне всякого сомнения, он сделал все возможное в его власти, чтобы приблизить сына к тому воображаемому идеалу, который он задумал.

Отец Тити, будучи неплохим футболистом, играл в защите в более солидных по возрасту командах Лез-Юлиса и Маркусси. Когда-то он лелеял надежду стать профессиональным футболистом, но это страстное желание несбывшейся мечты очень быстро переключилось на сына. Говорилось, что один из дядей Тьерри являлся чемпионом Франции в беге на 400 метров с барьерами, однако мне не удалось обнаружить никаких доказательств этого утверждения. Тьерри, однако, в детстве никаких таких атлетических задатков не обнаруживал. Он всегда быстро бегал, но не мог похвастаться хорошим здоровьем. «Он был очень слабым, – вспоминает Тони в 1998 году. – Ходил он как утка, переваливался с ноги на ногу, носки врозь. Он все время болел какими-то простудными заболеваниями и поэтому не мог часто посещать бассейн, когда играл в футбол». Проблемы со здоровьем у Тьерри начались настолько серьезные, что он приобрел статус частого посетителя больницы Сен-Винсен-де-Поль, где его тщательно обследовали. Все это настолько беспокоило Тони, что он перестал ходить с сыном на прием к врачам. Его место занял Вилли – ангел-хранитель этих первых лет, кому объясняли, как наблюдать за младшим братом. «У меня с собой всегда было полотенце, – вспоминает он, – вытереть пот, чтобы родители не прознали, что он играл».

Если верить Тони, то слабое здоровье поправилось в один из регулярных визитов на острова Ла-Дезирад или в Форт-де-Франс. В одном из этих мест семья часто проводила каникулы. Там, по воспоминаниям Тони, Тьерри вылечили «специальным чаем, его бабушка настаивала напиток на траве, которую называла «малломе»; трава давала специальный млечный сок, когда ее срезали». Эффект не заставил себя долго ждать: «С тех пор Тьерри не знал, что такое простуда». Может быть, также он научился быть более осторожным. Один из его первых тренеров, Жан-Клод Жорданеля, помнит приступы кашля, одолевавшие хлипкого паренька, за которым он присматривал в спортивном клубе Лез-Юлиса (кстати, сейчас он его вице-президент). Он предлагает другое объяснение: «Тьерри не был выдающимся атлетом, – рассказывал он мне. – Он очень быстро двигался – но только лишь потому, что ничего не весил, – но физически его нельзя было называть крепким. Кто-нибудь заденет его плечом – все, он на земле. Да, действительно он постоянно простужался, но он сам был в этом виноват. Он не принимал душ после игр, он не переодевался, он потный выходил на улицу, на сквозняки, в дождь – и вуаля

Но, по счастью, Вилли всегда находился рядом, Вилли «который одевал Тити с ног до головы, шнуровал ему бутсы и забирал брата после каждой игры домой», – вспоминает Жорданеля. Бедный Вилли, ангел-хранитель и козел отпущения. «Мы должны были соблюдать осторожность, – говорит он. – Однажды я болтал с подружкой на эспланаде, а Тьерри ушел играть. Мой отец подошел к нам и спросил: «Где наш славный малыш?» Его уже там не было, и я получил хороший нагоняй. Затем я без проблем нашел его – он был на соседнем поле». Тони откровенно потрясало поведение некоторых молодых людей, болтающихся без дела по улицам, многие регулярно оказывались в полицейских участках, а потом и в тюрьме. Желание защитить сыновей двигало Тони не в меньшей степени, чем его всеохватывающая амбиция. Он хотел убедиться, что ни Вилли, ни Тьерри не выберут тот самоубийственный путь, на который так легко вставали в Лез-Юлисе. Давайте говорить начистоту: он не был одним из этих отцов-деспотов, с которым сталкиваешься больше, чем хотелось бы, в мире спорта[7], но он никогда не останавливался перед тем, чтобы выразить свое недовольство. Вилли в большинстве таких случаев служил мишенью его нападок. «Да, все шишки сыпались на меня», – говорит он без всякой горести. Однако это совсем не значит, что Тьерри не доставалось от отца. Однажды, очень довольный собой, забив шесть голов, он был вынужден выслушать тираду о том, какие шансы он уже в жизни пропустил; много позже он мог сказать: «Я такой, какой я есть, благодаря отцу. В детстве я видел очень тяжелые вещи, но, к счастью, у меня были очень порядочные родители. Я не мог понять, почему моим друзьям можно уйти на улицу ночью. Я наблюдал за ними из окна. Я очень расстраивался из-за этого. Пока они там веселились, я спрашивал маму, почему мне нельзя пойти и посидеть вместе с ними. Это очень задевало меня. Почти все мои тогдашние друзья сейчас в тюрьме. Выбраться из этой жизни было непросто. Если ты отец в таком квартале, ты должен быть жестким».

По словам Вилли, «отец постоянно наседал на него. У него не было выбора: он должен был добиться успеха. Он говорил мне: «Все, с меня довольно, отец выговаривает мне даже тогда, когда я сыграл удачно». Молодой Тьерри искренне хотел сделать приятное отцу, даже если принять тот факт, что изначально футбол не занимал все его помыслы. «Я начал играть только благодаря моему отцу, – вспоминал он позже. – Каждый ребенок хочет сделать что-то для своего отца… Я все делал так, только чтобы он был счастлив и доволен. Он приводил меня на площадку, и я видел, что, когда я играл, он был намного счастливее меня». Потому что Тьерри действительно играл хорошо, даже слишком хорошо на вкус его сводного брата, не то чтобы кто-то из них задумывался о степени родства на тот момент. «Он никогда не хотел играть в моей команде (Вилли стоял на воротах), так как я постоянно критиковал и сердился на него: он ни за что не отдавал мяч».

Это многое говорит о славном характере Вилли, он мог бы завидовать и злобствовать по отношению к своему брату, однако вместо этого он полностью принял свою роль, заключавшуюся в поддержке Тьерри в течение его взросления и становления. Связь между подростками укрепилась настолько, что ничто не могло поколебать доверие между ними. «С ним, – признается Тьерри в 1997 году журналу «Онз», – все выходит далеко за рамки спорта. Я люблю проводить с ним время, потому что мы мало говорим о футболе – десять минут об игре, когда я прихожу домой, и все. Точка. Мы говорим о глупых вещах, которые делали, когда были детьми. С моим отцом мы все равно скатываемся на футбол. Он не может удержаться и говорить о чем-то другом». Когда он уже стал выдающимся футболистом, Тьерри опирался на Вилли, чтобы тот служил связующим звеном с миром, от которого он все больше и больше отдалялся, но в то же время желал все больше контролировать свое взаимодействие с ним. Чтобы связаться с Тити, менявшим номера мобильных телефонов с сумасшедшей частотой, звонили его веселому общительному Вилли, и тот обязательно передавал сообщение. Друзья, журналисты, бывшие одноклубники звонили старшему брату, чтобы попросить билеты, майки, футболки или интервью. И до сих пор все так делают.

Вилли тем не менее не был «советником» в том смысле, в котором выступали небезызвестные братья Николя Анелька, Клод и Дидье. Тьерри позаботился о том, чтобы отблагодарить Вилли за все, что он для него делал, но, несмотря на щедрость знаменитого брата, Вилли никогда не искал в отношениях личной выгоды. Он до сих пор водит поезда парижского метро («Ничего общего с футболом, – говорит он, – разве что иногда мы привозим пассажиров [на стадион «Стад де Франс»] в Сен-Дени». У Вилли нет необходимости что-то просить: два брата делятся и всегда делились между собой.


Когда Тони и Мариз разошлись, их сыну исполнилось всего лишь восемь лет, и казалось, что это не стало для него большой трагедией. Более того, когда позже он возвращался к вопросу о разводе родителей, то делал это больше для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, что на него этот шаг, как могли бы подумать сторонние наблюдатели, эмоционально никак не повлиял; и нет никаких причин верить, что он сказал это для того, чтобы спрятать какой-то более глубокий душевный шрам. Те, кто знал эту пару, не удивились принятому решению. Один из друзей описывал Тони и Мариз как «небо и землю», добавляя, что удивительно скорее то, что они смогли так долго прожить вместе – таким был контраст между их характерами. Родительские обязанности разделили с наименьшими возможными проблемами, таким образом, чтобы условия устраивали обе стороны. Тони отправился жить самостоятельно, но неизменно возникал всегда и везде, где сын играл в футбол – что он делал между своими появлениями на бровке, никто толком не знал; Мариз позже переехала в соседний городок Орсе, где ее работодатель – местный университет, где она работала администратором, – предоставил ей квартиру в кампусе. Там она заботилась каждодневно о своем сыне, стараясь внушить ему чувство дисциплины и уважение к «хорошим манерам». Все это очень пригодилось Тьерри в последующие годы. Все, кто знал Мариз, описывали ее как «сдержанную», «мягкую» и даже «застенчивую» женщину. Однако она должна была обладать сильным характером, чтобы поднять и воспитать двух сыновей так, как она это сделала – обеспечивая их простым, но комфортным существованием в довольно суровой среде. Дома у нее главенствовал строгий порядок: Тьерри не мог прикреплять постеры со своими любимыми футболистами над кроватью, так как это портило обои Маризы; даже в возрасте восемнадцати лет Вилли не разрешалось нарушать действующий в семье «комендантский час» (появляться дома следовало до двенадцати ночи, даже по субботним вечерам). Если Тони являлся двигателем, толкавшим Тьерри вперед первые десять лет его футбольной карьеры, то Мариз была той скалой, на которую он всегда мог опереться, человеком, сделавшим больше, чем кто бы то ни было, для формирования его отношения к окружающему миру: держать дистанцию, иногда даже слишком большую, но быть всегда вежливым и учтивым в общении с незнакомыми людьми. А что касается футбола? Это прерогатива Тони, и только его одного.


Молодого Марадону запечатлела камера в тот момент, когда он играл и жонглировал мячом в самом центре стадиона «Бока Хуниорс»; однако не сохранилось образов Тьерри со стадиона «Парк де Пренс», когда в столь же юном возрасте он ошеломил болельщиков, лишь несколько любительских пленок VHS – то немногое, что может показать, как он празднует забитый гол перед небольшой группой зрителей. Он играл намного лучше своих товарищей по команде (и соперников) – это видели все, даже если его окружали игроки старше по возрасту и более крепкого сложения. В 1989 году Тьерри исполнялось двенадцать лет, к тому времени он уже шесть лет играл в клубе «Лез-Юлис» под эгидой Клода Шезеля; последний хоть и признавал выдающиеся способности молодого футболиста, но до конца не был убежден, что он обладал всеми необходимыми качествами, требуемыми для исполнения амбиционных планов Тони. «Многие в таком возрасте играют хорошо, – вспоминал он в 2006 году. – Но многие и «сдуваются», не дойдя до финала. В случае с Тьерри при нем всегда находился отец, он руководил и направлял его; он приходил с сыном на каждый матч клуба. Тони был тем, кто считал, что дела надо делать правильно, он не позволял ему расслабляться». Тони чувствовал, что крошечный пригородный клуб сдерживает рост Тьерри и что ему необходимо переходить в более солидную команду, если он хочет развивать и пользоваться своим талантом. Вилли также считал, что у его сводного брата имелся «потенциал стать профессиональным игроком», и Жорданеля с ними соглашался – но до определенного момента. «Тьерри обладал талантом, – говорил он мне, – но никто не мог предположить, во что это выльется. Он также был очень эгоистичным. Все на поле происходило только для него. Он ни за что не отдавал мяч кому-то еще. Слава богу, не выдавались никакие бонусы за забитые голы – он бы все сожрал. Вот почему многие его товарищи по команде не любили его. Все – только для него. Он брал мяч и бежал с ним. А уж когда ему не пасовали… я бы не сказал, что он рыдал, но уж точно не светился от счастья». Но вот если Тони обнаруживался поблизости, то ситуация исправлялась – он не терпел нюней, и разбираться с «дивами» у него времени не было. Тем не менее «к концу вся команда играла на Тьерри одного. Он был на голову выше остальных».

В это время – в самом конце 1980-х годов – французским профессиональным клубам еще только предстояло разработать далеко идущую систему поиска игроков посредством сети спортивных скаутов, которую сегодня многие принимают как должное. Клубы руководствовались сплетнями, частными рекомендациями и неформальными отношениями – не сказать, что все это являлось менее эффективным способом поиска молодых талантов. Они в конце концов находились, как клуб «Монако» в конечном итоге заметил Тьерри, но только после того, как он довольно долго играл за другие, менее титулованные и престижные команды футбольной пирамиды страны. Тони, может быть, и верил, что его сын дойдет до вершины, но он не обивал пороги «Пари Сен-Жермен» с просьбой о предварительном просмотре. В равной степени он не выбирал следующий клуб Тьерри – «Палезо». Тьерри попал туда больше по случайности, чем по какому-то спланированному действию. Однажды Жан-Мари Панза, тренировавшему 14–15-летних мальчишек, один из его близких друзей, Кристиан Фуоко, порекомендовал «хорошего юного игрока из клуба «Лез-Юлис». Сам Панза не занимался скаутингом, но он всегда интересовался игроками, которые могли бы усилить ту или иную позицию, и имел обширные контакты в этой области больше благодаря своему сыну Матье, за ним он следил каждый выходной. Фуоко – он умер несколько лет назад – затем представил его Тони Анри; к счастью, двое мужчин сразу же нашли общий язык, и Панза довольно быстро убедился в том, что на потенциал этого одиннадцатилетнего игрока стоит обратить особое внимание. В какой-то момент в 1988 году «Лез-Юлис» играл против «Палезо» во второстепенном турнире по мини-футболу (команды по семь игроков); «Палезо» выиграл со счетом 6:5, но все пять голов «Лез-Юлиса» забил Тити. «Его качество игры уже тогда останавливало на себе взгляд, – рассказывал он мне. – Скорость, выбор позиции, голевое чутье. Год спустя он присоединился к нашему клубу, и не потому, что я его сманил, но потому, что Кристиан [Фуоко] и Тони попросили об этом, как, впрочем, и многие другие: наш клуб славился крепкими молодежными командами. Не умаляя качеств клуба «Лез-Юлис», «Палезо» представлял собой крупный шаг вперед для Тьерри, и очень скоро большой круг людей узнал о новом талантливом футболисте». Пока же «Палезо» стал прекрасной базой для его развития. Орсе, где Тьерри жил в то время с Мариз и Вилли, располагался менее чем в восьми километрах от его нового клуба. Тем не менее его требовалось ежедневно возить из дома в школу, из школы на тренировочную площадку и обратно – эту задачу взвалили на себя Тони и Панза, и за нее в то время они не могли ожидать никакой награды, кроме исполнения обещания ребенку.

Вот как Панза вспоминает об этом: «Если говорить о собственно игровых качествах, то Тьерри не обязан своей карьерой отцу. Однако он обязан Тони в других аспектах. Я не буду вдаваться в подробности, но отец принес большую жертву ради сына». Сюда входит и то, что Тони оставил работу, чтобы полностью посвятить себя развитию сына. Денег не хватало катастрофически. Иногда доходило до того, что их не хватало, чтобы заправить машину Тони и отвезти Тити на площадку. Но деньги надо было где-то добывать. Все эти лишения стали ценой, которую Тони сознательно выбрал заплатить только за то, чтобы закончить свою миссию: сделать из Тьерри великого игрока. «Он возил его на тренировки, – рассказывал мне Панза, – он забирал его из школы, он делал все возможное для того, чтобы у Тьерри были лучшие из имеющихся условия, чтобы стать футболистом. В рамках своих средств – а границы их явно были невелики – Тони сделал невозможное, чтобы реализовать свою единственную амбицию». Говоря «свою», Панза имел в виду желание Тьерри, но он также мог намекать и на отца, ведь Тьерри охотно соглашался выполнять требования Тони. «Тити был абсолютно предан футболу, даже несмотря на свой юный возраст, – говорит Панза. – «Палезо» стал для него правильным клубом на тот момент. Мы очень привержены своим юным игрокам. Мы организовывали тренировочные лагеря, турниры; мы играли с командами Нанта и Анже. Этот парень жил футболом на 100 процентов, что отнюдь не означало отставания в школе… Было очевидно, что родители внушили ему очень глубокое чувство уважения и дисциплины. Ему повезло – его окружали люди, по-настоящему увлеченные игрой».

Панза, который сейчас тренирует вратарей в клубе «Монпелье», играющем в Лиге-1, не единственный признавал у Тьерри наличие особого таланта. Он не только обладал ослепительной скоростью, но имел уже достаточно развитую тактическую грамотность – его движения привлекали внимание в равной степени как на поле в целом, так и непосредственно перед воротами противника, где он сохранял полное хладнокровие. В его первом – и единственном – сезоне в клубе «Палезо» Анри забил пятьдесят пять голов, с легкостью обеспечив своему клубу победу в региональных лиге и кубке. Случилось это не в последний раз в его карьере. Тьерри также повезло с тем, что параллельно с его собственным прогрессом оттачивалось мастерство товарищей по команде. Многие впоследствии стали профессиональными футболистами. Один из них, Жонатан Зебина, сделал прекрасную карьеру – сначала в «Кальяри», затем в «Роме», «Ювентусе» и «Брешии» в итальянской Серии А. Знаменательно, что в тот единственный раз, когда защитник играл за сборную Франции против Швеции в 2005 году, Тьерри также был на поле. Критерием стабильности и сильного положения «Палезо» может служить тот факт, что из шестнадцати игроков возраста Тьерри только трех не отобрали на межрегиональные соревнования в 1989 году. Остальные представляли свой департамент – Эсон. Местный «гигант», ПСЖ, имея виртуальную монополию на все пригородные парижские клубы, в какой-то момент заметил и попытался забрать сына Панза, Матье, под свое крыло, но безрезультатно. «В этом не было необходимости, – говорит Жан-Мари. – Парни тренировались три дня в неделю и играли по выходным. Они хорошо знали и поддерживали друг друга. Не было необходимости посылать их в академию большого клуба».

В «Палезо», однако, Тьерри вскоре стало слишком тесно, а быть может, скорее даже его отцу. Панза иносказательно говорит о «большом личном вкладе» Тони в прогресс его сына и о «необычном окружении». Однажды, к большому смущению его сына, Тони набросился с кулаками на судью с целью опротестовать судейское решение. Кроме этого досадного инцидента, вполне достаточного уже самого по себе, имелось некоторое количество членов дирекции клуба (а также родителей, чьи сыновья играли вместе с Тьерри), активно не поощрявших поведение этого окружения Тьерри, считая, что все вкупе вредит и отрицательно влияет на команду в целом. «Почему Тьерри не играл? – сыпались на них вопросы от защитников Тити. – Почему ему не пасовали?» Слушая Панза, я не мог отделаться в своих мыслях от слов, сказанных когда-то Робином ван Перси. Последний искал – и нашел – совета, когда только перешел играть в «Арсенал», поздней весной 2004 года. «Тьерри мог быть очень требовательным, – вспоминает датчанин. – Он никогда не мог понять, почему другой игрок сделал на него плохую передачу, и в этом случае бросал на того особый такой взгляд. Ну вы знаете, о каком взгляде я говорю». Я думаю, можно легко догадаться, где, а вернее от кого, Тьерри выучился такому особому взгляду.

В отношении воззрений Тони становилось очевидным, что «Палезо» представлялся ему не чем иным, как простым трамплином для его чудо-ребенка. Такого отношения клуб принять не мог. Грустно, конечно, но неизбежно, всем Анри и Панза – отцам и сыновьям, указали на дверь. В данном случае вина самого Тьерри невелика – он с удовольствием забивал голы, в то время как отец светился от радости и гордости на бровке. Другой клуб, «Вири-Шатийон», был только рад принять его у себя – и всех тех, кто следовал за ним. Панза вспоминает: «Я сказал «Палезо»: «Я ни за что не останусь, если вы не хотите иметь у себя такого парня, кто бы его ни окружал». Поэтому я перешел в «Вири» вместе с Тьерри и своим сыном Матье. Думайте об этом, что хотите. Но одну вещь я скажу наверняка: деньги здесь значения не имели».

2

Один из немногих избранных

И снова еще один логический шаг вперед. Ухудшение отношений Тони с «Палезо» лишь ускорило этот процесс. Тьерри Пле, главный тренер «Вири», работавший с 15- и 16-летними молодыми игроками, к тому времени уже стал хорошим другом Панза и был хорошо наслышан о Тити, чтобы поприветствовать его с распростертыми объятьями. Такой прием выражал общее настроение клуба. Критичным на тот момент являлся тот факт, что, несмотря на то что оба клуба, «Палезо» и «Вири», играли в одном региональном турнире возрастной категории Тьерри, только «Вири» участвовал в национальных соревнованиях. Поэтому молодые игроки – из «Лез-Юлисе» в том числе – часто перепрыгивали из одного клуба в другой, потом в третий, чтобы почувствовать вкус игры, понять, что такое настоящее соревнование. «Вири» становился логичным этапом на их пути прогрессивного развития. Панза, никогда не искавший и не получавший финансового вознаграждения за свою работу, старался дать «своим парням» только лучшее. Вот как Пле об этом говорит: «Если хоть у одного из них появлялся потенциал играть в национальной лиге, он не старался удержать его в своей команде, только лишь для того, чтобы она была лучшей в этом регионе, как делали многие».

Более того, Панза предупредил Пле обо всем еще до того, как разрыв Тьерри с «Палезо» стал неизбежным. Пле и сам уже видел, на что способна на поле эта «очень худая, гибкая фигура», когда между двумя командами организовали товарищеский матч на небольшом поле рядом с главным стадионом «Вири». Он помнит тинейджера, который «не превосходил других по массе тела, зато был повыше. Но я не задавался целью найти нового игрока. У Тьерри оставалось еще два года до того, как он мог играть в моей команде. Он забил несколько голов в тот день, но думал я о нем не слишком много. Совершенно нельзя предсказать, что станет с тринадцатилетним парнем через два года. Нельзя даже предположить, как рост повлияет на координацию и способность двигаться. Более того, Жан-Мари рассказал мне, что его родители развелись, что еще более усложнило все. Его мать Мариз не могла возить его в «Вири». Тогда Панза сказал: «Хорошо, я добавлю Матье – он знал, что я на него рассчитывал, – и позабочусь о транспорте для них обоих».

Год все шло гладко. Отец Тьерри был где-то занят, но чем – не помнит и не знает никто. Мариз очень боялась, что ее сына покалечат во время игры, поэтому на матчи не приходила – ни тогда, ни позже. Это звучит невероятно, но несмотря на то, что она регулярно приезжала к Тити в Англию, а затем в Испанию, Мариз ни разу не видела его живьем ни в одной из форменных футболок «Монако», «Арсенала», «Барселоны» или сборной Франции. В этой семье футбол – это диалог, который вели между собой исключительно мужчины. Именно поэтому Панза, а не Мариз в тот момент выступает на авансцену. Он заполнил собой пустоту, временно образовавшуюся из-за отсутствия Тони. Частично он очень боялся, что у Тьерри не получится играть в «Вири» на должном уровне и что он опять уйдет в более мелкий клуб, а затем и совсем исчезнет, как происходило со многими молодыми людьми его поколения. В 1998 году по совету «Франс футбол» свежекоронованный чемпион мира нанес редкий визит в свой родной город, который он навсегда оставил добрый десяток лет назад. Тьерри не составило большого труда отыскать нескольких бывших друзей, с которыми он играл «на пиццу»: арабы и молодые чернокожие люди – Андерсон, Идрисса, Мурад, Али – жители того, другого мира, бывшего когда-то миром Анри, но который мог бы, к этому моменту, быть и чьим-то другим. Разговор перескакивал с одного на другое, говорили о тех, кто почти пробился: например, об Ахмеде эль Аваде, ему удалось подписать контракт в Бельгии, или Сириле Эбуки – он же пробовался в «Канне»! Но все это – счастливчики. Большинство вернулись к серому существованию в родном сité. Некоторые начали приворовывать и оказались в тюрьме. Тьерри, может, и оставил Лез-Юлис позади… но там появилось поле с искусственным покрытием. Площадка носит его имя, а построила ее одна из благотворительных организаций – спонсоров футболиста; однако поле до сих пор ожидает официального открытия, так как человек, чье имя оно носит, все никак не может найти время, чтобы приехать и присутствовать на мероприятии. Так вот, оставив эту прошлую жизнь, Тьерри ни на минуту не забывал, как легко его могло затянуть обратно по этой нисходящей спирали. Казалось, талант значил меньше, чем удача.

Но Тьерри обладал и талантом, и удачей. Очень скоро более влиятельные фигуры прослышали о скоростном центральном нападающем, свободно забивавшем голы за «Вири» в команде до 15 лет – и это притом, что он был моложе всех игроков и его тренер переживал, поневоле «сжигая» его в игре против физически более крепких соперников. Опасения и осторожность Пле не всем приходились по вкусу. Меньше всего – Тони, когда он снова, откуда ни возьмись, появился на бровке, как всегда напористый и говорливый. Пле разрывался между желанием, чтобы Тьерри как можно быстрее набрал форму, своим стремлением защитить его и необходимостью выставить конкурентоспособную команду, где зачастую более увесистый и менее талантливый центральный нападающий приносил больше пользы, чем худощавый вест-индский тинейджер. Тони даже слышать об этом не хотел. Тьерри был лучшим, Тьерри должен играть. И тем, кто спрашивал отца, почему же он так уверенно заявляет, что его сын – лучший, Тони мог тогда ответить: ну конечно, потому, что его только что приняли в Национальную академию футбола в Клерфонтене. Но он не упоминал, по крайней мере пока, что один из лучших футбольных клубов страны – «Монако» – сидит у него на хвосте и он об этом знает. Ситуация вышла из-под контроля в течение нескольких недель. Такое ощущение, что в тот момент обстоятельства и персоналии перетягивали канат за будущее молодого игрока – и побеждали обстоятельства. Требовалось быстро принимать решения. Обе стороны живо согласились по первому пункту: Тьерри следует максимально использовать свой шанс в академии.

Эта школа, в которой впоследствии весь остальной мир увидит фундамент головокружительного взлета французского футбола на международной арене, к тому моменту еще не заслужила своей высокой репутации. В то время все находилось на стадии эксперимента, нежели поставлено на поток, как в дальнейшем. Можно оспорить тезис, часто употребляемый в таких случаях, что Анри (равно как Николя Анелька, Луи Саа и многие другие) были «продуктами» Высшей футбольной школы Федерации футбола Франции (FFF). Спорен и вопрос о том, что только лишь исключительное качество образования в школе, в которой, кстати, учились и другие международные игроки, такие как Жером Ротен и Вильям Галлас, стало причиной ее взлета. Да, академия сыграла в становлении Тьерри немаловажную роль. Но до определенного момента. В равной степени верно и обратное, так как нельзя умалить вклада Арсена Венгера – Тьерри и его наставник оба признают этот неоплаченный долг футболиста перед тренером.

Академия не существовала и трех лет к тому моменту, когда Тьерри прибыл туда сдавать экзамены весной 1991 года. Повезло Тити: до этого момента двенадцати- и тринадцатилетние ученики там даже не рассматривались. Повезло самой школе: это изменение в правилах вскоре полностью трансформирует ее структуру, так как до этого она подходила в целом на роль скелета французского футбола, но мяса на этом скелете практически не было. Появление совсем юных игроков – как показало позже масштабное исследование – в том возрасте, когда восприятие обучения и наставничества наивысшее, а моторика находится на самой критичной стадии развития, дало новый фокус программе. В Национальной технической дирекции по футболу уже давно не являлось секретом, что французский футбол страдает от «вакуума навыков» у молодых футболистов – клубы этот вакуум заполнять совсем не стремились. Их приоритетом являлось не научить футболу, а натренировать футболистов. Эти две точки зрения совсем не обязательно взаимоисключают друг друга, но политика клуба, при которой все направлено на результат через коллективную единицу, не станет обращать внимание на отдельных игроков, как это делали в Клерфонтене. Новая академия никогда не будет работодателем; она призвана дополнять работу, уже сделанную клубом, но ни в коем случае не подменять его.

Стиль работы и отношений в академии можно назвать типично французскими; в школе придерживались принципа селективной меритократии, он являлся ведущим в системе образования еще со времен Наполеона Первого, когда были созданы большинство «гранд эколь», то есть высших учебных заведений, которые и по сей день сохраняют свой главенствующий статус. Подобно тому как перспективных высших государственных служащих предпочитали и до сих пор предпочитают отбирать из выпускников Национальной школы администрации, будущие футболисты национальной сборной также обзавелись своей элитной школой. Кристиан Дамиано, помощник Клаудио Раньери в «Монако» на момент написания книги (он также ранее работал в тренерском штабе Жерара Улье в «Ливерпуле» и Жана Тигана в «Фулхэме»), становится ключевым членом технической команды в Клерфонтене с момента открытия там академии. Слушая его, становилось очевидным – создавалась столь любимая французскими чиновниками вертикальная пирамида иерархии. «Во главе – национальный технический директор, – объясняет Кристиано. – Ему помогают семь или восемь национальных тренеров, я был одним из них; затем есть региональные технические советники, которые, в свою очередь, курируют работу местных тренеров. Тренеры – на областном уровне – дают свои рекомендации, кого можно выдвинуть в более высокий иерархический эшелон. Они называют лучших молодых игроков по результатам собственных наблюдений в своих небольших клубах; именно эти лучшие получают право сдать вступительный экзамен – нет и не было никогда речи о том, чтобы кто-то, кто бы то ни было, поступал как-то иначе, в обход предусмотренных правил». Совершенно случайно, но лучшего времени для появления Тьерри придумать просто невозможно.

Трудоемкий процесс отбора включал серию физических и технических тестов, затем следовала двусторонняя игра – такой процесс повторялся снова и снова, на каждом уровне пирамиды, начиная с января. В итоге в каждом департаменте получался список из тридцати или сорока игроков, таким образом покрывалась территория Парижского региона и соседней Нормандии (Иль-де-Франс – основной резервуар талантов в количественном выражении, оставался в какой-то степени нераскрытым из-за отсутствия команд высшего дивизиона в этом регионе). Затем этих молодых людей приглашали в Клерфонтен, где с апреля по июнь они проходили новые тесты, еще более суживая туннель для поступления. К тому времени инспекторы и экзаменаторы Федерации футбола сокращали количество потенциальных кандидатов с 50 000 до финальной группы в 22 человека. Стоит ли удивляться, что эти оставшиеся чувствовали себя «избранными»? Это совершенно пьянящее ощущение для такого тринадцатилетнего парня, как Анри, равно как и для всех его товарищей по новой команде. Он очень гордился своим успехом, и имел на это полное право и, возможно, еще в «Вири» слишком явно это выказывал перед теми, кто был немного менее талантлив или удачлив, чем он. Тьерри очень скоро осознал, что его необыкновенно быстрый и стабильный прогресс вызывал зависть и ревность, а также восхищение среди игроков, с которыми он тренировался и играл почти каждый день до этого самого момента. Но никто не мог сказать, как далеко пойдут эти «избранные». Высокие критерии отбора влекут за собой большую конкуренцию, а значит, ужесточаются отношения среди игроков и тренеров. Тьерри напомнил об этом воспитанникам его бывшего клуба «Монако», когда неожиданно приехал в клуб перед матчем за Суперкубок УЕФА в 2009 году. «Это самая жесткая вещь в футболе, – сказал он потрясенным подросткам, вероятно, ожидавшим услышать от своего кумира, нападающего «Барселоны», совсем иные слова. – Только один из вас станет профессионалом. Может быть. Когда вы приедете в академию, вы подумаете: ну все, я это сделал. Но ничего вы еще не сделали. Абсолютно ничего».

Анри прав. Слишком часто забывается, какая ничтожно малая толика многообещающих футболистов, «сделавших это», оказывается на финишной прямой. Посмотрите на стартовые составы любой команды, принимающей участие в международных соревнованиях молодежных сборных до 17, да хотя бы и до 20 лет, и вы увидите, что в большинстве случаев, даже среди победителей, подавляющая часть талантливых футболистов канут в безвестности или вообще уходят из спорта через несколько сезонов. Чтобы выжить в теплице, требуются сила и ум, а также способность идти в одиночку в толпе, да еще и быстрее, чем все остальные. Кристиан Дамиано быстро добавляет, что «мы старались убедиться, что всем воспитанникам добираться до дома требовалось не более девяноста минут», однако эти девяносто минут спокойно могли превратиться в световые годы.

Подростки, которых забрали из привычной среды уютных домов, их семей и родных местных клубов, должны были выработать свои механизмы самообороны с нуля; это частично объясняет, почему выпускники этой академии, конечно же, к Тьерри это относится в первую очередь, став профессионалами, не могут расслабиться ни на секунду. Они доверяют только тем, кто вырос вместе с ними и чье взросление они сами наблюдали. Такая настороженная бдительность – цена, которую платят Анри и многие другие за привилегию быть избранными за выдающийся талант еще по сути мальчишкой, когда тебя неожиданно перемещают в гиперконкурентную среду, к которой ни один ребенок готов быть попросту не может. Внешне спокойный, всегда готовый подшутить или подразнить кого-то (французы бы употребили здесь слово chambrer, которое, вполне очевидно, имеет один корень со словом chambrée – «общага»), уже сам немного повзрослевший, по собственному признанию, Тити научился защищать ту небольшую частичку личного пространства, которую удавалось урвать от режима в Клерфонтене, где прекрасно ощущался дух казармы.

Рабочие дни ученики проводили в шато. Место совсем не напоминало сказочный дворец с лабиринтами обвитых плющом башенок и загадочных коридоров. Клерфонтен, как сотни других подобных поместий аристократии и богатой буржуазии, которым впоследствии Республика нашла полезное применение, на мой взгляд, не представляет ничего особенного: практически ничем не примечательное скопление камней, из них сооружены офисы, спальные и общественные помещения. Короче говоря, школа-интернат, и далеко не самая лучшая в этом смысле. Жизнь в стенах шато имела суровую предсказуемость, характерную для таких заведений. Подъем в 7 утра, через час воспитанники собирались в классных комнатах, занимались, обедали, затем снова занимались до 15.30, затем час отдыха – и тренировки, на которых три ответственных тренера по девяносто минут отрабатывали с ними футбольную технику. И только с 18.00 они могли поиграть с мячом так, как играют дети. И все это происходило практически в полной изоляции от мира, недавно ими оставленного. Должно быть, для Тьерри находиться там было тяжело. Но еще тяжелее это испытание стало для его отца, предпринимавшего еще более отчаянные попытки контролировать прогресс своего сына. Клерфонтен располагается на территории леса Рамбуйе, площадь поместья составляет 56 гектаров. Чтобы проникнуть туда, необходимо преодолеть несколько постов охраны. Даже допуская, что в начале девяностых охрана представляла собой более расслабленную структуру, установка контакта с Тити требовала близких к комичным способов проникновения на территорию: Тони скрывался за кустами и перебежками подбирался поближе к сыну. Дамиано вспоминает, как Тони «прятался за деревьями», чтобы на мгновение увидеть Тьерри, и как он затем звонил в академию каждый день и просил, чтобы сыну передали его советы. Но не все было таким уж смешным. Дамиано вскоре начала раздражать эта постоянная тень за плечами Тьерри, да и сам Тьерри, довольно быстро нашедший общий язык с тренером, уже начинал видеть роль своего отца не в таком лестном свете. Режим в академии подходил молодому человеку по многим параметрам. По крайней мере, на пять дней он избавлялся от неусыпного внимания Тони и испытывал влияние более мягкого характера. Дамиано и другие тренеры ни в коем случае не являлись менее требовательными, чем Тони, но они добивались технического совершенства ради самой техники, а не ради соревновательного «успеха». Как ни парадоксально это звучит, но одной из причин, по которой Тьерри и Кристиан нашли взаимопонимание, стало то, что тренер никогда на выказывал явного фаворитизма по отношению к своим воспитанникам, включая вест-индского подростка, вымахавшего почти до 1 м 70 см – он выделялся среди товарищей по команде в том числе попросту торчавшими над всеми головой и плечами. Тити был «каланчой в красной майке с номером девять», который забивал гол за голом. Кристиан, особенно первое время, следил за тем, чтобы не выделять никого из воспитанников и не звать их по именам; однако отметим, что Тьерри ему довольно быстро понравился. Он описывает его как «очень взрослого, но и в то же время крайне чувствительного молодого человека, по-настоящему покладистого, он страстно хотел добиться успеха и с готовностью слушал тех, кто мог ему в этом помочь». «Если Тьерри прогрессировал так быстро, это благодаря Клерфонтену. Именно там его обучили необходимым техническим приемам, впоследствии приведшим его на самую вершину. Он ухватился за этот шанс. Он мог произвести впечатление немного беспечного игрока, но на поле вел себя очень грамотно – его также отмечало колоссальное трудолюбие».

Он отличался трудолюбием и в самой школе. Его академические успехи, казалось, настолько улучшились, что его посчитали подходящим кандидатом для получения степени бакалавра, однако его выдающиеся успехи в футболе означали, что в конце концов времени на подготовку к экзамену у него не оказалось. Это было закономерно. «Я был настоящим бандитом в классе, – так двадцатилетний Тьерри описывал себя в немного более юном возрасте. – Я даже вопроса себе такого не задавал – есть у меня уроки на сегодня или нет. Но чтобы я мог остаться, я должен был подчиняться». Дамиано находился рядом, чтобы убедиться, что Тити усвоил этот особенный урок. «Тити видел во мне воспитателя и имел ко мне безграничное доверие», – говорит Кристиан. Но не Тони. «Его отец вел себя так, что его поведение в таком возрасте было просто недопустимым… И дело было не только в недостатке сдержанности, у него напрочь отсутствовало чувство уважения к людям. Он много говорил, часто нес полную околесицу. – Дамиано идет еще дальше. – Тьерри очень страдал от всего этого. Я попросил Тони держаться от сына подальше. Я хотел работать в спокойной обстановке».

Спокойная обстановка… Но не в выходные, когда Тьерри отправлялся в «Вири» – и к Тони. Его второй сезон в клубе стал совершенно провальным; это не касалось его игры, так как он по-прежнему являлся лучшим бомбардиром своей команды. Но что касается троих людей, сыгравших значительные роли в его футбольном образовании в то время, то их отношения испортились безвозвратно. Его отец, чувствовавший, как его влияние на сына уменьшается с каждым днем его пребывания в Клерфонтене, старался восполнить его в те дни, когда он находился с сыном – он в штыки принимал решения Пле, когда последний в нескольких случаях не включал Тити в состав. Дамиано сам с трудом понимал, как его звездного воспитанника можно оставлять на скамейке запасных, и не стеснялся заявлять об этом, уговаривая его оставить «Вири» так скоро, как это станет возможно. Сам Пле испытывал замешательство. Несмотря на всю свою привязанность к Тьерри, по-человечески и как к игроку, в его обязанности не входила тренировка единственного футболиста. Он нацеливался на успех всей команды, которая, в свою очередь, расценивалась как недостаточно хорошая для такого нападающего, считавшего отработку в обороне уделом других игроков. «Первый год, – вспоминает Пле, – когда он тренировался с нашими пятнадцатилетними парнями, прошел замечательно: его окружали очень и очень хорошие игроки, способные достойно снабжать его мячом, и он много забивал. Но физического контакта он не любил, он не играл головой. Он и близко не был тем спортсменом, которого мы знаем сегодня; более того, в сравнении с остальными он проигрывал своей худощавостью». Пле верил, что такими своими действиями он защищает особый талант. Другие считали, что он просто его сдерживает. Тьерри сам склонялся ко второй группе, но как он, будучи четырнадцатилетним юнцом, мог разобраться в том, что происходит? «Когда Тони появился снова, на второй год, – говорит Пле, – поведение Тити изменилось кардинально, на 180 градусов. Он стал угрюмым, молчаливым. Меня предупредили, на что способен Тони, поэтому я был настороже. Он мог быть очень приятным в общении человеком, он садился вместе с командой в автобус и всю дорогу рассказывал замечательные истории. Но он превращался в совершенно невыносимого типа, если команда проигрывала или Тьерри не играл… Середины не просматривалось. Когда руководишь футбольной командой, вне зависимости от гениальности того или иного игрока, ты не можешь ставить на одного игрока вместо одиннадцати».

Много лет спустя этот «парень» и его бывший тренер встретились случайно в ресторане в городе Антиб. Анри, в то время звезда «Арсенала», подошел к Пле, тронул его за плечо и спонтанно произнес: «Сильной команды в «Вири» не было. Когда тебе четырнадцать, трудно осознать, что твой отец причиняет тебе вред».

Я попросил Пле повторить это предложение, и он повторил, слово в слово. «Он прошел путь от любимчика тренера до игрока, который не всегда выходил на поле. Меня не было рядом, чтобы объяснять ему какие-то вещи изо дня в день. Если Тьерри не тренировался, это значило, что мы не могли им грамотно руководить. Он все больше отдалялся и становился все более агрессивным, когда мы с ним говорили. Было очевидно, что ему тяжело прислушиваться к нам, тяжело нас воспринимать; он настолько концентрировался на себе, что с трудом принимал то, что мы о нем высказывали. Могу поспорить – за всем этим стоял Тони, говоря: «Ты лучше, чем все остальные, ты должен играть, это ненормально, если ты не играешь». Разрыв произошел после игры в городе Невер, я никогда этого не забуду. Анри получил травму и вернулся после месячного отсутствия. Я включил его в стартовый состав: я знал, что мы могли выиграть этот матч, и, несмотря на то что Тьерри был на год младше всех остальных, его участие в игре могло бы сыграть решающую роль. Мы решили посмотреть, насколько его хватит. Эти игры состояли из двух таймов по сорок минут. Час спустя я вижу, что физически он не тянет, и заменяю его. Тони в бешенстве пересекает поле и требует объяснений. В его понимании Тьерри – лучший, и точка. Все вертелось только вокруг него. Идея, что футбол – это коллективная игра, ничего для него не значила. И в этот день что-то произошло, надломилось. Между Тони и другими родителями. Передо мной встала дилемма: потерять Тьерри или потерять несколько других игроков».

Пле сохранил «других игроков». Летом 1992 года Тьерри переехал в футбольный клуб «Версаль», излюбленное место выпускников Клерфонтена. Там вместе с Ротеном и Галласом он вышел в полуфинал национального юношеского турнира (до пятнадцати лет), забив в нем пятьдесят голов. Один из матчей турнира, не с кем иным, как с ПСЖ, хорошо запомнился Ротену. Первый тайм четвертьфинала парижский клуб выиграл со счетом 2:0. Затем, вспоминает игрок, во втором тайме «я сделал три голевые передачи, но именно Тьерри забил два гола, позволившие нам выйти в полуфинал; уже тогда он был на голову выше всех остальных». Выше настолько, что за те два года, которые он провел в Клерфонтене, Анри забил, сложно даже вообразить, семьдесят семь голов в двадцати шести играх за разные команды во всех турнирах. «Версаль» до финала не добрался: ну да, Тьерри получил травму. Эта выдающаяся группа игроков защищала также и честь самой академии – в тех редких случаях, когда матчи проводились, так как соперничество per se являлось анафемой для тренеров. В лучшем случае команда академии играла полдюжины матчей в год, не больше. Но когда она это делала, то не оставляла противнику ни единого шанса на победу. В октябре 1991 года Ги Ру, тренер «Осера» (в плане подготовки молодых игроков его репутации не было равных в стране), стал свидетелем того, как его команда проиграла 6:0. После он жаловался Дамиано: «Я с твоими играть больше никогда не буду! Они у тебя слишком сильные!» И это истинная правда: в конце этого же года команда академии приняла участие еще в трех матчах, в каждом одержала победу со счетом 8:1, 9:1 и 5:0. В одном из этих матчей они встречались с юношеской командой «Милана». Вот и попытайтесь потом мариновать таких игроков на скамейке запасных, когда они возвращались в свои более чем скромные клубы по выходным.


Некое сожаление до сих пор уловимо в голосе Пле, когда он говорит: «Я думаю о Тьерри, как он прорывается по левому флангу, чтобы пробить под острым углом и попасть в дальний угол – визитная карточка Тити. А что, у нас он уже это делал – его не в «Арсенале» этому научили! Я очень долго хранил у себя видео с матча против «Бурж» – он забил так два мяча, да еще учитывая, что все игроки были на год его старше. Чувствовалось, что таланта в нем больше, чем в остальных». Пле не единственный, кто это чувствовал. В этот момент на сцене появляется четвертый персонаж в жизни Тьерри – или пятый, как угодно, так как Жан-Мари Панза все еще продолжал возить Тити на игры по выходным: Арнольд Каталано, один из главных скаутов «Монако».

Когда я разговаривал с Каталано, он работал с монегасками уже почти тридцать шесть лет – очевидно, он знал всех во французском футболе, включая Жана-Мари Панза. Последний сообщил ему о таланте Тьерри, еще когда тому только исполнилось двенадцать и он играл в «Палезо». Не было никакого вреда в том, что этот клуб поддерживал тесную связь с «Монако», что, в свою очередь, давало возможность Панза проводить неделю в княжестве по приглашению клуба. Каталано намек понял и поручил одному из своих скаутов, Пьеру Турнье, регулярно отсматривать игрока. Сам он первый раз увидел вживую игру Тьерри только два года спустя, на товарищеском матче, когда команда академии играла в Орлеане. Тьерри, естественно, забил несколько голов, «даже не вспотев». Неделю спустя Каталано принял решение. Более того, в тот день он ехал смотреть совсем не Анри, а другого игрока – Джамеля Бельмади – будущего алжирского полузащитника, игравшего впоследствии за «Манчестер Сити» и за «Саутгемптон». Играя за «Вири» в матче чемпионата Франции против команды из города Сюси-ан-Бри, Анри забил все голы в игре, принеся победу своей команде со счетом 6:0. Сделал он это, вновь «не вспотев». Никаких предварительных просмотров не понадобилось. «Мы очень быстро подписали с ним контракт, – рассказывал мне Каталано. – Сделка прошла гладко; его отец, его мать, сам Тити – всем им очень понравилась идея, что он станет играть за «Монако». В реальности сделка была не такой уж и простой, как казалось на первый взгляд. Тьерри давал обязательство закончить двухгодичный курс в Клерфонтене, и только потом он мог присоединиться непосредственно к клубу. Это соглашение Тони держал в тайне, пока однажды, сидя рядом с Пле в автобусе «Вири», он не достал контракт о запрете на переговоры с другими клубами, вероятно, неподписанный. «Я знал, что несколько клубов принюхивались к нему, – вспоминает Пле. – Тони меня спросил: «Что думаешь?» «Ну, это самый простейший договор», – сказал я ему. – Но не спеши». По моему мнению, «Монако» являлся клубом, где хорошо тренировали молодых игроков, но переход из юношеского футбола в профессиональную команду оставался сложным. Тьерри начал бы играть раньше, если бы пошел в команду с меньшими деньгами – как-то так я думал. Но Тони сказал: «А, не переживай, он уже подписан». – «Что?! Почему вы не спросили моего мнения?» – «Потому что ты мне нравишься, и я хочу, чтобы ты это знал». Ох и нелегко им было управлять. Он неплохой парень, просто один из тех родителей, которые постоянно стремятся тебя вытеснить. Своим поведением в отношении Тьерри и своей верой в него, скажем мягко, он кружево не плел. О тонкости и деликатности у него не было не малейшего понятия».

Никакие деньги не фигурировали. Клуб гарантировал возмещение расходов на проезд родителей к Тьерри в княжество, вот и все. В любом случае слишком молодой возраст игрока не позволял подписать профессиональный контракт. Шестнадцать лет ему исполнялось только через три месяца. То, что «Монако» был одним из самых богатых клубов Франции, значения не имело; Анри полагалась весьма скромная «стажерская» стипендия, по сути небольшие карманные деньги, до тех пор, пока он не убедит свой клуб, что достоин играть в составе основной команды. Справедливости ради стоит отметить, что очень немногие думали, что он мог провалиться. К тому времени как Анри начал свою новую жизнь на Средиземноморье, он первый раз попробовал на вкус международный футбол, забив три гола в четырех играх за Францию (турнир среди юношей до 15 лет); еще четыре (в восьми матчах) последовали в турнирах до 16 лет в сезоне 1993/94. Это явилось логическим продолжением для звездного выпускника Клерфонтена, которого наблюдатели Федерации футбола Франции игнорировать просто не могли – он тренировался и играл у них под носом по пять дней в неделю. Но самым потрясающим была абсолютная гладкость в развитии футболиста. Тити переходил от уровня к уровню без сучка и задоринки, легко приспосабливаясь к новым требованиям, которые к нему предъявлялись на каждом следующем этапе, преуспевая все больше и больше. Одним талантом этого объяснить нельзя, так как в его игре еще имелись некоторые шероховатости, и на данном этапе они в значительной степени касались темпа и движения, а не степени отточенности навыков игры; Николя Анелька очень скоро пошел по его стопам в Клерфонтене и в его возрасте в плане техники был более искусным футболистом. Те, кто хвалил Анри за «техничность» игры в пору его расцвета в «Арсенале», считали эту виртуозность божьим даром. По моим собственным убеждениям, проигнорировать огромный объем проделанной работы, постоянную тренировку навыков (что давалось игроку нелегко, учитывая его определенную природную леность), что привело его на самую вершину, – значит умалить его достижения. Бывший бразильский профессиональный игрок Франциско Фильо, один из его тренеров в Клерфонтене, сказал: «В его характере наблюдалось упорство трудиться, постоянно, изо дня в день, стараясь улучшить собственные достижения». Но, вероятно, самое удивительное в этой истории то, что именно над «характером» Тьерри и должен был работать в первую очередь. Сам Фильо понятия не имел, какой особый четырнадцатилетний подросток приходит к нему тренироваться каждый день.

Тьерри, без сомнения, обладал природным даром бежать с мячом с неправдоподобной скоростью, но он не владел тем естественным балансом и поразительной способностью контролировать мяч, какие имелись у Денниса Бергкампа – первого среди равных ему в «Арсенале». И позже, когда защитники стали бояться Анри Непобедимого больше, чем любого другого форварда в Премьер-лиге, были времена, когда в майке под номером четырнадцать мелькал простой смертный. Мячи будут отскакивать под неудобным углом от его щитков; пасы, которые он обычно принимал без каких бы то ни было усилий, заканчивались аутом; один штрафной за другим летит выше ворот на несколько метров. Вы понимали, что в его игре всегда будет присутствовать элемент некой «необработанности».

С одной стороны, про Тьерри нельзя говорить экивоками, ему не подходят комплименты, подобно тому, который я слышал от одного коллеги в адрес Фрэнка Лэмпарда – что всему, что англичанин знает и умеет в футболе, можно научить и обучиться. Анри, вполне возможно, гений. С другой стороны, не только его одаренность позволила ему подняться так высоко. Можно заявить, что в его карьере был период, с 2002 по 2004 год, когда Анри имел все законные основания считаться лучшим игроком мира. Многие думали, что он намного больше заслуживает права обладать «Золотым мячом» в 2006 году – тогда трофей достался капитану итальянской сборной Фабио Каннаваро, – эта значимая награда, страстно желаемая Тьерри, так и осталась единственной, которая обошла его стороной. В течение этих блистательных лет, казалось, любой клуб мира готов был выложить за него состояние (и некоторые пытались: 50 миллионов фунтов стерлингов предлагали «Реал» и «Барселона», в 2006 году Дэвид Дейн не принял предложения), любая команда приняла бы его с радостью. Но даже тогда, на пике сил, был ли он самым великим? Я в этом сомневаюсь, ведь Зинедин Зидан тогда еще выходил на поле «Бернабеу»; а тот же Бергкамп играл на стадионе «Хайбери». Если внимательно изучать прогресс Тьерри, то разница между «лучший» и «величайший» (и осознание, что в его случае футбольный мир никогда не уравняет эти две превосходные степени) далека от бескорыстного восприятия. Кроме того, я пойду дальше и скажу: это преследовало и мучило его, и вопреки его любви к статистике ничто не стимулировало его в большей степени, чем обладание очередным рекордом. Чем больше списков он возглавлял, тем ближе подбирался он к футбольному пантеону; либо, если угодно, тем скорее он от него отдалялся, так как становилось ясно: никакое количество наград не может дать ему того особого положения, которое выделяло Беста или Яшина. Для настоящего момента в нашем рассказе о жизни Тьерри, на пороге его карьеры в «Монако», важно понимать одно – никто лучше него самого не осознавал собственных недостатков. Но он также прекрасно понимал, что обладает несокрушимым оружием – скоростью. «Мне это очень нравилось, – рассказывал он весной 2004 года Эйми Лоренс. – Когда ты самый быстрый в школе, то с тобой все считаются [в парижских пригородах это называлось бы «уважением»]. Тебе хорошо, ты чувствуешь себя королем класса! Другие всегда хотят быть с тобой в одной команде. Я очень рано это понял».

Само ясное мнение Тьерри о том, на что он на самом деле способен и чего стоит, могло показаться проявлением чрезмерной «гордости» даже тем, кто его больше всего любил. Вот как Панза рассказывал мне (и помните, он говорил о подростке, у которого только начал ломаться голос): «Тьерри излучал уверенность в себе. Никто и никогда не смог бы подумать, что окружающая обстановка может хоть как-то его переломить. Он выковал свой характер. Он научился выбирать себе друзей, постоянно контролировать ситуацию». Но эта гордость всегда смешивалась с долей смирения, сдержанности. Я рискну сказать, что такая амбивалентность мнений по отношению к Тьерри, столь заметная со стороны тех, кто с ним сблизился, в немалой степени связана с тем, какое из этих качеств брало верх над другим, с той непредсказуемостью, которая с самого раннего возраста была самой предсказуемой чертой его темперамента.

Я помню, как, кажется, весной 2003 года направлялся к выходу из тренировочного центра «Арсенала» в Лондон Колни. В какой-то момент оказалось, что рядом со мной идет Тьерри. Это был один из тех дней, когда солнце играет в прятки, постоянно то исчезая, то появляясь из-за облаков, а ветер, кажется, никак не решится, что делать – то мягко прошелестит над головой, а то вдруг обдаст пронизывающим до костей холодом, а потом еще и добавит из ниоткуда, с ясного синего неба, несколько капель дождя. Мне всегда было странным образом не по себе в компании Тьерри; я не мог его «прочесть», хотя (а может быть, именно поэтому) он всякий раз был удивительно вежлив со мной; тем не менее он следил за тем, чтобы между ним и его хроникером, который пишет о нем дважды в неделю, постоянно имелась некая дистанция. Да, действительно, я начал заниматься футбольной журналистикой много позже моих французских коллег. Во многих из них с двадцатилетнего возраста, если не раньше, «воспитывалось» умение выстраивать «определенные отношения» с будущими звездами футбола. «Экип» и «Франс футбол», на сегодняшний день самые престижные издания в своем роде в моей стране (хотя другие также становились в определенное время весьма влиятельными в области, взять, к примеру, ежедневную газету «Паризьен» и воскресную «Ле журналь дю диманш»), определяли перспективных журналистов и давали им задания следить и освещать события национальных юношеских сборных или каких-то отдельных школ. Футболист, зарабатывающий миллионы, скорее доверится – и даст интервью – тому, кто примерно его возраста и кто делал репортажи об играх, когда тот играл в юношеской команде в турнирах до 17 лет, чем более старшему репортеру, такому, как я. Поэтому я затеял какой-то незначительный разговор про погоду, используя английскую фразу «четыре сезона за один день»; он повторил за мной эту фразу с какой-то мечтательной интонацией, которую я никогда уже не забуду. Затем я ушел с абсолютной уверенностью, что в календаре Анри существует бесконечное множество сезонов и никто не в состоянии предположить, когда один сменяет другой. Его настроение могло поменяться в мгновение ока, быстрее, чем это сумасшедшее небо над головой. В связи с этим мне вспоминаются слова Гилберта Честертона – в одном из своих эссе «Сияние серого цвета» он писал: «В сущности, нигде, кроме Англии, вообще нет погоды». Где-то есть климат; у большинства людей он есть; но Тьерри совершенно точно был человеком-погодой. Быть может, не слишком причудливо звучит мысль о том, что это одна из причин, почему он так любил и любит Англию. «Дождь – это друг футболиста», – сказал он мне однажды. Забудьте о перчатках, о носках, о шарфе-снуде, который много позже дотянется до самой середины носа: я никогда не слышал, чтобы Тьерри жаловался на холодные вечера к северу от Манчестера. Мяч скользит по траве – тем лучше. Ему нравилось разнообразие. Но опять же, тогда он был многогранным человеком, что могло многих раздражать. Некоторые вещи, однако, не меняются.

Безоговорочно должно вызывать восхищение то, что среди других его выделяла отнюдь не физическая форма, но способность критически рассмотреть и проанализировать свою собственную эффективность, им двигала безоговорочная страсть к игре, совершенно незаурядная для столь молодого человека, которую он сохранит до конца своей карьеры. Подросток Тьерри также осознавал, как жизненно важно для него искать хорошего совета. Те, кто предлагал ему свои знания и умения, видели, что к ним прислушаются и испытают благодарность. Возьмите, к примеру, ситуацию с Жаном-Мари Панза. Когда Паскаль Бло брал у Анри интервью для журнала «Экип» сразу же после окончания чемпионата мира – 2002, суперзвезда не испугался заявить о неизвестном «ЖМ» как об одной из ключевых фигур в своей жизни, поставив его рядом с Арсеном Венгером и Жаном Тигана. Буквально до недавнего момента он всегда контролировал, чтобы номер его мобильного телефона (который, как вы уже знаете, он менял все чаще по мере того, как его карьера двигалась вверх) всегда был у его бывшего тренера. Если он приезжал в Париж, то иногда звонил человеку, который нашел в свое время для него кровать на выходные, и работал его шофером, когда Тони не мог садиться за руль. Иногда Анри исчезал из жизни Панза, как это случилось после чемпионата мира в 1998 году, только для того, чтобы потом неожиданно, как снег на голову, появиться вновь. Случилось это в 2006 году, перед финальным матчем Лиги чемпионов. У Панза раздался звонок: «Жан-Мари, это Тити. Ну что, готовы к игре?» – «Что ты имеешь в виду?» – «Мы играем финал в Париже, и вы приходите на игру, я все устроил». И Тьерри действительно имел в виду «все» – для Жаном-Мари оплатили билеты и гостиницу. Я пытаюсь нарисовать портрет Тьерри, не окрашенный лестью, и будут моменты, когда вам станет трудно испытывать к нему симпатию (так же как и мне в свое время); но вот что вы должны иметь в виду: в глубине, в самом сердце характера Тьерри – и слово «сердце» я употребляю не просто так – находятся безотказная память и прочно утвердившееся там поэтому чувство преданности. В Монако этим чувствам суждено было пройти настоящую проверку.

3

Человек, разбивший строй в Монте-Карло

Клуб, куда пришел Тьерри, считался странностью французского футбола. По правде говоря, многие вообще задавались вопросом, является ли «Спортивная ассоциация футбольного клуба Монако» французской в принципе. Другие ставили под сомнение его статус как настоящего клуба. Княжество Монако с его мизерным населением в 30 000 человек, 84 процента которых – богатые иностранцы, и территорией настолько ничтожной, что новый стадион «Луи II» пришлось строить на насыпи, вдаваясь в акваторию Средиземного моря, обязан своим существованием хитроумной политике рода Гримальди, правящего государством с тринадцатого века. Успехи клуба «Монако», прошедшего путь от любительской лиги до первого французского дивизиона, куда команда попала в 1953 году, в большей или меньшей степени связывают с принцем Ренье III, большим любителем футбола. Это он превратил Le Rocher[8] («Скала») из причудливой Руритании-на-море[9], в основном привлекавшей контрабандистов и сомнительных трансальпийских дельцов, в место, где должна побывать и отметиться международная элита. Ренье пытался встряхнуть, разбудить свою вотчину от многовековой дремоты под солнцем. У него были интеллект и неиссякаемое стремление преследовать свою цель; он также обладал внешностью и удачей, чтобы ее достичь. Он влюбился в Грейс Кейли, восхитительную звезду Голливуда, и, когда он женился на ней в 1956 году, их свадьба привлекла фотографов, репортеров и съемочные группы со всего мира; всего одного дня было достаточно, чтобы превратить это крошечное государство, известное ранее только коллекционерам монет и марок, в подлинно мировую державу в том, что касается внимания средств массовой информации и привлекательности для налоговых изгнанников.

В распоряжении Ренье имелись и другие «инструменты»: документальные фильмы Жака Кусто, чья база находилась в Монако и чьи фильмы частично финансировали фонды Дома Гримальди, синтетический гламур популярного казино, всемирно известная балетная труппа и футбольный клуб, дизайн знаменитой эмблемы которого с диагональными красно-белыми полосками княгиня Грейс изменила сама. Клуб имел одно громадное преимущество перед своими противниками в старом первом дивизионе: игроки «Монако» практически не платили подоходного налога, их чистая заработная плата значительно превышала ту, которую получали игроки в клубах, пользовавшиеся в пять или десять раз большей поддержкой, чем скудная народная симпатия к монегаскам, если слово «народная» здесь уместно в принципе. По правде сказать, это раздражало людей, причастных к французскому футболу, особенно среди французского населения. Многие хотели, чтобы генерал Де Голль выполнил свою угрозу и «послал в Монако танки» в 1962 году, когда границы налогового рая временно заблокировали. Но генерал передумал, и тридцать один год спустя, когда Арнольд Каталано представлял Тьерри Анри в его первом профессиональном клубе, игроки «Монако» по-прежнему приносили домой одну из самых щедрых зарплат во французском футболе. Этих денег более чем с лихвой хватало на компенсацию довольно странного опыта – пинать мяч на неровном поле перед парой тысяч болельщиков.

Отсутствие правильной атмосферы на стадионе «Луи II» тем не менее не отражалось на результатах игры команды. К тому времени, как летом 1993 года Тьерри распаковал свою форму на тренировочной площадке в Ла-Тюрби (расположенной на французской территории, так как само княжество местом не располагало), клуб завоевал уже одиннадцать трофеев с момента самой первой своей победы – 4:2 над клубом «Сент-Этьен» в финале Кубка Франции в 1960 году. Более того, с момента прихода в клуб в 1987 году ранее никому не известного тренера из Эльзаса – Арсена Венгера – «Монако» начала становиться серьезной величиной и в еврокубках, что раньше ей не удавалось. Команда дошла до полуфинала Кубка обладателей Кубков в 1990 году, два года спустя в этом же турнире ей посчастливилось прорваться в финал, где монегаски уступили немецкому клубу «Вердер» из Бремена. За три дня до этого матча на стадионе «Стад де Фюрьяни» в Бастии обрушилась временная трибуна и погребла под собой восемнадцать зрителей. Более десятилетия спустя Венгер бледнел при упоминании этой трагедии. «Мы, по сути, и не играли в этот день, – рассказывал он мне. – Мы просто не могли. Как будто игра и не начиналась».

«Олимпик» (Марсель) – одна из команд, игравших в ту жуткую ночь, 5 мая 1992 года, на Корсике, – являлась тогда всепобеждающей игрушкой бизнесмена-миллионера и политика Бернара Тапи. Эрик Кантона называл его «дьяволом», а Венгер начал против него почти персональный крестовый поход, борьба эта оставит след на его характере на всю оставшуюся жизнь. «Олимпик» между 1989 и 1992 годом выиграл четыре чемпионата Франции подряд, несмотря на постоянные слухи о взятках, финансовых махинациях и употреблении наркотиков. Основной фигурой, открыто говорившей об этих безобразиях, стал главный тренер «Монако». Обвинения Венгера подтвердятся в 1993 году, когда полиция найдет наличные на сумму, эквивалентную 25 000 фунтов стерлингов, спрятанные в доме у родителей Кристофа Робера, одного из игроков «Валансьенна». Он был одним из трех футболистов команды, с которым «договаривались» со стороны «Олимпика» и просили «не усердствовать» в матче французской лиги, состоявшемся до финального матча в Лиге чемпионов, где «бело-голубые» встречались с «Миланом». Через год скандал стал достоянием гласности. «Олимпик» отправили во второй дивизион и лишили чемпионского титула 1993 года; Тапи потерял лицензию (в ноябре 1995 года его приговорили к тюремному заключению); «Монако» идеально подходил для того, чтобы использовать беспорядки, охватившие стадион «Велодром». Анри присоединился к настоящему претенденту на домашние и международные награды, однако тогда не было и намека на то, что он сможет оказать значительное влияние так быстро, как ему это удалось.

Начнем с того, что, как и ожидалось, он стал одним из les 17 nationaux – тинейджеров, кто представлял клуб в национальных турнирах для игроков до 17 лет; но никто не ожидал, что он пропустит следующую логическую ступень в своем развитии – угрюмую среду команды «В», где молодые игроки играли вместе с более старшими профессионалами, которые по тем или иным причинам не состояли в рядах основной команды. По правде говоря, Анри практически не был и в составе запасных игроков. Практически спустя два года после своего появления в «Монако» Венгер дал ему возможность сыграть свою дебютную игру. Это также явилось исключением по отношению к Тьерри. «Он уже тогда был очень взрослым, – вспоминает Каталано. – Он никогда не чинил никаких препятствий или проблем; никаких личностных разборок, никаких шалостей. Он тренировался, от души забивал, помогал своей команде выигрывать, все просто». Более того, Тьерри четко знал, чего хочет и что ему надо делать, чтобы этого достичь. Клерфонтен закалил его до определенного уровня, но только до определенного. Существует громадная разница между учеником, чья первостепенная задача – стремиться совершенствовать свои навыки, и новичком, который проходит тест перед возможным будущим работодателем в надежде, что тот ему по окончании испытания предложит работу; точно такая же пропасть существует во французской системе образования между экзаменом и тем, что называется concours, это слово вполне адекватно переводится как «конкурс, соревнование». Интеллектуальные способности Анри, и это отмечал каждый, кто когда-либо его тренировал, не ограничивались одним пониманием футбола, находчивостью и прекрасным умением схватывать иностранные языки. Он обладал неким эмоциональным интеллектом. Он моментально понял, что, «если бы не удалось ему, это удалось бы кому-то другому» – такими воспоминаниями он делился в 2009 году, когда приехал с неожиданным визитом в свою старую академию. «И это самое трудное в футболе. Мы должны играть вместе и побеждать вместе, потому что если команда не победит, то никто не получит оценку. Если у тебя хорошая позиция для передачи мяча, это значит, забьет кто-то другой, не ты, но ты должен сделать этот пас – даже если это означает, что в результате ты останешься менее заметным. Мы должны пытаться жить вместе, общиной. Никакой ревности… но в этом возрасте это очень нелегко, тебя дразнят, ты начинаешь думать о девчонках, тебе кажется, что ты – совсем не тот, кем тебя видят остальные. Если ты не лег вовремя спать – кто-то это сделал. Если ты не выучил уроки – кто-то выучил. Иногда я встречаю парней из прошлой жизни и они мне говорят: «Ну и повезло же тебе». Ничего подобного, везение тут ни при чем, я просто работал».

Тьерри все делал быстро: бегал, думал, особенно взрослел. Быть может, он помнит, как Каталано, который на своем веку повидал много «молодых Зиданов», отошедших на второй план из-за нехватки внимания и неполной отдачи, как-то вскоре после его появления в «Монако» сказал ему в присутствии Тони: «Запомни, если у тебя ничего не получится, то винить в этом ты должен только одного человека: самого себя. Это значит, что ты недостаточно хорошо работал».

Это отнюдь не означало, что Анри был стахановцем à la Дэвид Бекхэм – первым приехал на тренировку, последним уехал. Как-то в 1997 году он сказал, что в Монако, «если у тебя не было денег, считай, ты просто не существовал». Само место предлагало довольно много отвлекающих факторов, и Тьерри не всегда был склонен их игнорировать. Тогда, как, впрочем, и позже, он удивительно сдержанно относился к тому, чтобы потратить побольше времени на тренировку игры головой. Эта сторона игры так и осталась отвратительно не развитой для спортсмена с такими физическими данными и гибкостью. Тьерри приходилось постоянно бороться со своей природной склонностью к лени – и он не всегда выходил из борьбы победителем, в этом он довольно часто признавался с особой полуулыбкой, которая как бы говорила: «Не принимайте меня слишком серьезно, когда я так говорю». Такое надуманное самоуничижение станет знакомым для всех, кто его когда-либо встречал, это тот психологический тик, который Жиль Гриманди, его товарищ по командам «Арсенале» и «Монако» в течение десяти лет, описывал мне как «ложно вывернутая скромность». Но Анри уже тогда четко понимал, какие качества выделяют его среди других игроков, и вот над ними он неустанно трудился, оттачивая их на тренировочной площадке в академии. Жиль говорил мне, что «у него настоящий талант анализировать свою собственную игру, непрестанно переосмысливать свои действия – «я должен был сделать так, я должен был сделать по-другому», – и он знал многое о том, как вели себя на поле другие игроки, быстро ли тот играл или нет, в какую сторону от него надо уходить. Позже он обожал играть против итальянских защитников, таких как Алессандро Неста, он знал о них абсолютно все и прекрасно понимал, что скоростью им его не превзойти». Имейте в виду, что Гриманди говорил о «парне», которого он впервые увидел в 1993 году, а отнюдь не о волшебном рекордсмене двадцать первого века.

Я помню, как болтал с Тьерри в сентябре 2005 года, почти сразу же после того, как он забил потрясающий супергол, возможно, самый главный в его международной карьере – этот гол принес победу 1:0 команде Франции против Ирландии в Дублине (нет, нет, речь не о том голе) и означал, что «синие» смогут принять участие в чемпионате мира – 2006. «Я хочу посвятить его Клоду Пюэлю», – сказал он тогда. Пюэль, в будущем тренер лионской команды, присматривал за молодым Тьерри в качестве фитнес-тренера в академии, а затем работал с ним уже как тренер в течение семнадцати сезонов, проведенных в команде «Монако». «Он ставил на поле конусы и заставлял меня проходить серию упражнений снова и снова, и каждый проход неизменно заканчивался ударом в дальний угол. Тот гол против ирландской команды был на самом деле сделан в Монако».

Выслушивая тех, кто близко свидетельствовал его подъем от ученика до первого игрока менее чем за два года, я поражался тому, насколько слова о тинейджере также применимы и к зрелому игроку – и взрослому мужчине – в период его игры за «Арсенал» и «Барселону». Создавалось ощущение, что он вышел уже полностью готовым из какой-то особой матрицы и ему требуется лишь небольшой период выдержки в открытом мире для того, чтобы затвердеть в определенную и неизменную, в то же время часто неуловимую, форму. Каталано, например, выводило из себя нежелание Тьерри бить по воротам, последний предпочитал просто «закатывать мяч в сетку». Такие жалобы на игрока я слышал еще несколько раз на стадионе «Хайбери» и где-то еще. Тьерри называли «пассивным», безусловно, это один из самых неоднозначных и вводящий в заблуждение эпитетов в спортивном словаре; игрок мог ускоряться в мгновение ока «без судорог и приступов бессилия», казалось, что он «никогда не испытывает боли», он был «апатичный», «изящный», умопомрачительный бомбардир, никто с этим не спорит, но у него начисто отсутствовал инстинкт, имевшийся у Давида Трезеге, в скором времени его товарища по команде: Тьери мыслил нетрадиционно, выходя за линии площади ворот, вот и все. Он являлся, вне всякого сомнения, индивидуалистом. Однако его родство и любовь к игре как таковой настолько остро и прочно укоренились в его характере, что он мог согнуть под себя коллективную составляющую футбола, подчинив ее своей собственной цели – победить, добиться успеха, стать лучшим. Называйте это благословением или проклятием, как угодно, но оно завело его так далеко, что избежать того, как складывались обстоятельства, не было никакой возможности.

Что касается темперамента – та же история. Тити в «Монако» особо не отличается от Анри в «Арсенале», если, конечно, воспоминания Гриманди не приукрашены тем, что он видел после. Был ли Тьерри всегда такой? Быть может, неожиданно оказавшись в более поверхностной гламурной действительности и поэтому куда более беспощадной, ему пришлось собрать другого себя по кускам, чтобы выжить? Обворожительный, веселый, легкий в общении, щедрый – Тьерри мог обладать всеми этими качествами. «Потрясающий» – так отзывался о нем Робер Пирес, вспоминая, как Тьерри взял его под свое крыло, когда тот приехал в «Арсенал», готовил для новичка «вкуснейшие» макароны у себя дома в Хампстеде и даже предложил Бобби остановиться у него, пока он не нашел себе собственное жилье. Но кажется, что во всех его действиях просматривается какой-то расчет, как будто он наблюдает за собой так же тщательно, как и за другими, делая ходы наподобие шахматных – обдумывая каждый шаг, стараясь просчитать на три шага вперед и по пути обдумывая и находя новые комбинации. «У него уже было такое «отношение», когда он приехал в Монако – но только с людьми своего возраста, – рассказывал мне Жиль. – Он уважал тех, кто стоял выше него, но постепенно, по мере того как менялся его статус и он становился старше, сужался круг людей, от которых он готов был принимать все меньше и меньше. Он был умен. Он был застенчив вначале, но делал это для того, чтобы люди начали его принимать и воспринимать». Как только они это делали, Тьерри мог двигаться дальше, ставить новые цели, общаться с другими людьми. Это «уважение», используя жаргон парижских окраин – не самая привлекательная черта характера. Однако мы не должны забывать, что, во-первых, прежде всего это инструмент для выживания, а во-вторых – для главенства и подчинения. Тьерри был один, сам за себя, далеко от своих друзей и семьи; вперед его двигали две силы, не всегда дополнявшие друг друга, – собственные амбиции и чаяния его отца. Тони не мог позволить себе жить на курорте, пока не мог, но оставался судьей, к которому Тьерри в конечном счете всегда прислушивался – по крайней мере на тот момент.

Мне необходимо указать, что опасения Гриманди разделяли не все. Эрик ди Меко, победитель Лиги чемпионов в составе марсельской команды в 1993 году, перешел в «Монако» сразу же после того, как марсельцев отправили во второй дивизион, и вскоре принял на себя роль старшего брата для многих молодых игроков «Монако». Учитывая, что он пришел из команды, почти полностью состоявшей из опытных легионеров, его сразу же потрясло то, что «эти ребята были совершенно другими, они отличались от нас. Они не играли в карты или не торчали внизу в баре. Нет – если ты хотел быть с ними, если ты хотел иметь с ними какие-то отношения, то будь добр отправляться к ним в комнату и пялиться весь вечер в телевизор. Видеоигры только набирали тогда популярность. Я помню, как мы целыми вечерами резались с Тьерри и другими мальчишками в Sega Rally. Они стирали меня в порошок в игре и нещадно дразнили. Но мне было все равно, мне это даже нравилось». Несмотря на разницу в возрасте (полные четырнадцать лет разделяли двух мужчин), Ди Меко очень привязался к тинейджеру; он мог также видеть, что «он учился с жадностью; был очень и очень амбициозен; и что он все равно своего добьется». Такое мнение разделял и другой старший товарищ Тьерри по клубу – Лоран Банид. Последний в то время помогал своему отцу Жерару руководить академией и вспоминает «вежливого, доброго, учтивого, приятного молодого человека», который «был всегда отзывчив», «прекрасно себя вел, улыбался, выглядел счастливым» и не имел «абсолютно никаких проблем с адаптацией в Монако». Лоран ненадолго стал тренером клуба в январе 2011 года. Больше всего, кроме фирменного прохода Тьерри, когда «он бежал по левому флангу, заносил ногу для удара и бил «щечкой»», ему запомнилась страсть Анри к баскетболу. Они играли в него каждый день после силовых нагрузок в зале вместе с другими молодыми игроками, такими как Филипп Кристанваль, в дальнейшем игравший за сборную Франции, и Сильвен Легвински, позже игрок «Фулхэма» и «Ипсвич Тауна». Конечно, Анри не один год был фанатом НБА. В то время как Дидье Дрогба, еще один страстный поклонник этого вида спорта, использовал его, чтобы «закачать» туловище и научиться удерживать мяч спиной к воротам, Тьерри, наблюдая за своим идолом Майклом Джорданом, привнес в свое поведение на поле две полярные составляющие блестящей игры: с одной стороны, вкус к зрелищности, с другой – загадочное желание скрыть свои эмоции, когда он забивал гол. Взгляните на каменное лицо Джордана, когда он в прыжке забрасывает мяч в корзину; а затем посмотрите на Анри после забитого гола, даже в начале его карьеры. Это чистая мимикрия. В возрасте, когда все должно быть легко, задорно и без проблем, он старался подражать характеру своего кумира. В Анри самоанализ почти не отделим от самосознания, что неизменно случается, когда ты ощущаешь себя в одиночестве. Это также усугублялось беспощадной, почти мазохистской самокритичной жилкой в его характере, что всегда мешало ему полностью погрузиться и раствориться в радостном наслаждении самой игрой. «Я первый же за себя возьмусь, если что-то идет не так, – говорил он в интервью Экип-ТВ в 2005 году. – Когда я совершаю ошибку и вы видите непроницаемое выражение моего лица, знайте, это потому, что я в этот момент разговариваю сам с собой». Я бы добавил: становясь на долю секунды своим собственным отцом, который отчитывает сына за то, что тот не попал в пустые ворота.

Он мог дурачиться, конечно, но хоть раз забывал ли он о своей бдительности полностью? К этому вопросу я еще буду возвращаться, и довольно часто, так как я говорил с десятками людей, регулярно зачисляемых в «друзья» Тьерри, но все они, кажется, отзываются об этой «дружбе» с долей неуверенности. Жиль Гриманди, у которого, между прочим, нет причин держать зло на своего бывшего партнера, рассказал мне, что он не верит, что у Тьерри есть хоть один настоящий друг в футболе. Где-то еще – может быть, но точно не в мире, в котором он поселился с тех пор, как переехал в Монако. Он в этом смысле, конечно, не исключение. Довольно много футболистов страстно ненавидят свое каждодневное окружение. В большинстве случаев то, что они ненавидят больше всего – это невозможность доверять кому-либо из этого удушливого микромира. В результате они оказываются отрезанными; Викаш Дорасо является ярким тому примером. Но Тьерри никогда не испытывал ненависти к миру футбола. Казалось, он находит с ним общий язык, по крайней мере внешне. Наверное, он так неистово стремился к успеху, и этот самый успех настиг его так внезапно и таким удивительным образом, что в какой-то момент он прочувствовал некую цезуру, паузу, знакомую некоторым выдающимся личностям в мире спорта (я думаю сейчас о Доне Бредмене, например); наступает такой момент, когда безвозмездная, без какой-либо задней мысли, отдача становится почти невозможной, так как тот, кто отдает, слишком хорошо понимает, какую цену он потенциально заплатит за свою щедрость. И давайте не будем забывать, каким молодым Тьерри перешел из учеников в профессионалы. Арсен Венгер впервые поставил его в состав в игре французской лиги против «Ниццы», случилось это 31 августа 1994 года, тогда Тьерри едва исполнилось семнадцать лет. Чуть больше года до этого он временами появлялся в команде «Версаль» в региональной лиге; а сейчас он попал в самую гущу намного более опытных игроков, многие к тому времени уже были заслуженными легионерами и по возрасту годились ему в отцы. Легкой такая ситуация быть не могла. «Жизнь в футбольной академии – это война, – сказал он как-то в интервью журналу «Спорт» в 2008 году. – Все думают, что она безоблачна. Но нас двадцать четыре парня, и только один из нас пробьется. Я полагаю, что такая же вещь происходит с другими, когда они завершают свое обучение. Люди подходят пожать руку, желают друг другу успеха, но они только и ждут, когда ты упадешь лицом вниз. И то же самое происходит в футболе, но там все еще хуже, потому что вам надо вместе играть. Когда тебе пятнадцать, ты просто живешь в джунглях».

Неверно считать, что Венгер увидел в Тьерри нечто такое, что другие до него не замечали. Начнем с того, что на решение тренера повлияла череда травм – в результате основной нападающий команды, бразилец Сонни Андерсон, которого Тьерри боготворил, остался без партнеров в нападении. Юнец, на которого ставил Венгер против более опытных и готовых к игре легионеров, забил более тридцати голов в своем первом сезоне в национальном чемпионате среди юношей до 17 лет и десять голов в одиннадцати играх за честь Франции в этой же возрастной категории. Вопрос стоял, не должен ли Тьерри сыграть на более высоком уровне и проверить свои силы, а когда именно. Очень часто намекают, что когда Венгер привел своего бывшего протеже на стадион «Хайбери», то он лишь возобновил отношения, установившиеся еще пять лет назад во Франции. Это не совсем так. Венгер, когда у него появилась острая необходимость, обладал смелостью и предвидением, чтобы обратить внимание на семнадцатилетнего игрока. Но то, что он сделал с Тьерри, совсем невозможно сравнить с тем, как Дэвид Мойес, например, сначала поручился, а затем всячески защищал даже более молодого Уэйна Руни в «Эвертоне» или как Венгер самолично взращивал Сеска Фабрегаса или Джека Уилшира в «Арсенале». Начнем с того, что у эльзасского тренера просто не имелось на это времени. С самого начала сезона «Монако» демонстрировала тревожные признаки слабости, поэтому ставка на Тьерри была обусловлена отнюдь не примеркой того, что может ожидать его в будущем, но более насущными проблемами. Матч с «Ниццей» показал, что Тьерри не стал решением стоящей перед клубом проблемы, по крайней мере не на тот момент. Когда он на шестьдесят четвертой минуте покинул поле, его команда проигрывала 0:2 в дерби Лазурного Берега, привлекавшем десятитысячную толпу болельщиков, как минимум половина которых болела за соседний клуб: такова цена, которую ты платишь, играя за «Монако».

Следующая игра принесла очередное поражение, 0:1 в пользу «Гавра». Анри вышел на замену на последние полчаса и не показал в атаке ничего большего, чем в своем дебютном матче на стадионе «Луи II». Ослабленную травмами, разрываемую внутренними противоречиями и интригами, которые частично объясняют, почему отставка Венгера произошла так быстро и в такой грубой форме, команду «Монако» после семи матчей от зоны вылета отделяло три очка. Тренера, который только летом жестко отказался от предложения мюнхенской «Баварии» в надежде, что ему дадут полную свободу действий в восстановлении клуба, уволили через несколько часов после того, как генеральный директор клуба назвал его «памятником Монако». Такое решение, а особенно манера, в какой оно принималось, потрясли французский футбол. Жерар Улье, к которому обратились с предложением занять вакантную позицию, отверг его, не думая ни секунды. Правда, не все были столь же принципиальны. Такие «наемники», как Раймон Гуталс и Бора Милутинович, выразили свою заинтересованность разобраться с заклятием на Ле-Роше. Однако клуб решил справиться с неразберихой внутренними ресурсами и выбрал тандем из двух бывших игроков «Монако», Жана Пети и Жан-Люка Эттори – они занимали свою временную должность до февраля 1995 года, когда место главного тренера занял другой бывший игрок клуба – Жерар Банид, он и останется в этом качестве до конца сезона. Тьерри пребывал в это время в запасе, так как очевидно, что Пети, Эттори и Банид по вполне понятным причинам разыгрывали карту опытных игроков. Сначала это была борьба за выживание, а затем – ровный подъем к верхней трети таблицы. Несмотря на то что Тьерри сыграл только шесть матчей в чемпионате, во всех случаях выходя на замену, он привлекал внимание широкой публики, особенно после того, как эффектно оформил дубль в ворота «Ланса» 28 апреля 1995 года. На двадцать второй минуте Микаэль Мадар получил травму головы, что заставило Банида обратить внимание на своего молодого нападающего. Все, что Анри совершил в этом матче, прекрасно дополняя Юрия Джоркаеффа, – это унизил своего будущего, правда мимолетного, партнера по «Арсеналу» Гийома Вармюза: вратарь в тот день вытащил из сетки шесть мячей. Первые два гола Тьерри представляли собой шедевр, равный всем последующим в его карьере по технике, интеллекту – и самоуверенности.

Джоркаефф увидел, как его молодой напарник мчится к воротам, и понял, что тот может выйти один на один; он несколько переусердствовал с пасом, однако это заставило Вармюза выйти на его перехват – он был уверен, что будет на мяче раньше Тьерри, который тем не менее опередил вратаря, уведя мяч прямо из-под перчаток. Однако сделать предстояло еще многое. Сначала обыграть Вармюза – это Тьерри мог сделать, только удаляясь от ворот, поэтому из штрафной он был вытеснен. Оттуда, с расстояния 16,5 метра, он бросил взгляд на защитников, лихорадочно бросившихся оборонять свои пустые ворота. Угол для удара был настолько острым, что, казалось, у Тьерри не было иного выбора, как отдать передачу кому-нибудь из приближающихся партнеров. Но у Анри появились другие планы. Показалось, что принятие решения заняло вечность. Наконец он отправляет мощный крученый мяч в «паутину», как говорят французы, прямо в угол между перекладиной и дальней штангой. Этот ошеломляющий гол достоин быть включенным в список претендентов на лучший гол в сезоне; запомнился он даже не совершенством исполнения, а дерзостью – и заодно простым фактом находки Анри ответа на неразрешимый вопрос. Много позже, когда я спросил Арсена Венгера, что же именно сделало Тьерри «превосходным» в его глазах, от ответил: «Высокий футбол постоянно предоставляет игрокам бесконечное количество возможностей: из них игроки должны выбрать только одну в течение доли секунды. Великий игрок, такой как Тьерри, почти всегда найдет то единственное решение, которое, как вам казалось с края бровки, вообще не существовало в природе».

Этот гол, первый в профессиональной карьере Анри, вне всякого сомнения, «превосходен» в том смысле, в каком Венгер понимал это прилагательное; и если, забив такой мяч, он не становился сразу же «великим» игроком, то его удивительный потенциал заметили наблюдатели, для которых раньше он был не более чем одним из многих имен в составах национальных юношеских сборных. Комментатор «Франс Футбол» на этой игре говорил об «откровении» и дал Тьерри максимальную оценку, пять баллов из пяти. Эта игра также стала первой для молодого игрока еще в одном смысле: он не мог скрыть своего восторга, когда после финального свистка его бросились разыскивать журналисты. Тренинг по обращению со средствами массовой информации – о, что за счастливые дни! – появится только в будущем, в 1995 году, но самый пристрастный менеджер по коммуникациям восхитился бы теми несколькими интервью, которые вышли на следующий день после матча с «Лансом». «Во-первых, я хочу поблагодарить моих товарищей по команде, а также Микаэля Мадара, о котором я сейчас думаю. Я забил только благодаря им», – повторял Тьерри снова и снова. Он мог «изображать» скромность без особого нажима и усилия, даже если слова его звучали иронично, когда на вопрос тележурналиста он ответил: «Я надеюсь играть в клубе второго дивизиона, и если мне удастся отыграть несколько игр хорошо, то и произвести впечатление на клуб первого. Никогда нельзя знать наверняка. Все, что я хочу – это добиться успеха… неважно, где это произойдет – в Лилле, Сен-Этьене. Я хочу играть за клуб первого дивизиона. Это то, чего я хотел еще мальчишкой». Это стало весьма примечательным контрамбициозным заявлением из уст футболиста, который вот уже на протяжении трех лет состоял на балансе одного из крупнейших французских клубов и который сделал дубль в ворота английской команды в составе французской национальной юношеской сборной в сентябре 1994 года. Его слова побудили Жерара Улье, технического директора французской сборной, сказать следующее: «У него имеются способности побороть защитников, он очень хорошо владеет мячом. У него также прекрасный потенциал мощности, силы, которые он может использовать, чтобы обгонять своих соперников. Он бомбардир будущего. Когда он доработает завершающий удар по воротам, он приблизится к самой вершине игры». Слова отнюдь не о материале для второго дивизиона.

Однако когда я пересматривал отрывки из этого интервью, не слова Тьерри потрясли меня больше всего, а его акцент. Те, кто привык к его вылизанной манере обращения в «Арсенале», поразились бы, насколько провинциально звучала тогда его речь; его утрированное, грассирующее «ррр», указывающее на его происхождение так же явно, как отсутствие звука «х» в эстуарном английском – ох, какая это большая разница с «крутым», уверенным в себе, космополитичным метросексуалом, от которого позже сходили с ума все британские рекламщики. Он также выглядел весьма неуклюжим перед камерой. Возможно, он был слишком застенчив или просто слишком молод. Дреды, он отрастил их как дань признания Рууду Гуллиту, чей автограф он ценил больше всего в своей коллекции, больше походили на не слишком удачную имитацию имиджа Франка Райкарда – они придавали ему какой-то неловкий вид, что шло вразрез с той уверенностью, которую он демонстрировал в других местах, особенно после того как он сделал первые шаги в сторону лучшей команды. Ди Меко рассказывал мне, как Тьерри любил шутить, особенно за чужой счет. Например, пробросить мяч между ног «крутого» соперника. «Если я вижу такую возможность, я это делаю, ничего не могу с собой поделать. Я просто обязан это сделать», – признавался он позже, после того как Эрик ди Меко попался в его ловушку и стал жертвой его уловки, но заставил заплатить за нее, силой перехватив мяч. Это пристрастие к стебу и привычка «задирать» никогда его не покидала. Когда он находился в «Ювентусе», то организовал соревнование по обыгрышу «в очко» вместе с другим «крепким орешком» Эдгаром Давидсом, который, к счастью для Анри, увидел смешную сторону и принял «вызов». Один факт не вызывает никаких сомнений: те, кто жил и работал вместе с семнадцатилетним игроком, знали, что «настоящий» Тьерри куда более уверен в себе, чем тот имидж, который он хотел представить всему остальному миру. Его время еще не пришло: несмотря на дубль в ворота «Ланса», а эти моменты вновь и вновь показывали французские национальные каналы, Банид не выставлял его в основном составе «Монако» до самого последнего тура, тогда матч закончился поражением 0:2 в Метце, но к тому времени клуб уже обеспечил себе шестое место и получил путевку на Кубок УЕФА. Такая ситуация казалась весьма заметным поворотом в судьбе клуба после увольнения Венгера в начале осени; однако это не шло ни в какое сравнение с теми чудесами, которые ожидали подростка-вингера в последующие два года, учитывая, что к тому моменту он выходил на поле «статистом» и вклад его нельзя назвать существенным. За то, как сложилась карьера Анри в следующие два года, он должен поблагодарить нового тренера Жана Тигана, хотя благодарность – совсем не та награда, которую Тигана получил от своего протеже. Причиной тому был тот факт, что Тьерри являлся протеже в самом прямом смысле этого слова – не как любимчик учителя, а как тот, кого защищают, с кем обращаются бережно, с симпатией и должной твердостью. Анри получил от Тигана все вышеперечисленное. Сначала он расцвел под чутким и разумным тренерским руководством, затем чуть не потерял все благодаря юношеской гордости и нетерпению, подстрекаемый бессовестными «друзьями» и советниками, которые стаей устремились в его сторону, как только стало очевидно, что он обладает необыкновенным и потенциально очень прибыльным талантом. Огромной заслугой этого тренера является тот факт, что тогда Тьерри просто спасли от самоуничтожения. Этот период в карьере Анри почти полностью забыт во Франции, и о нем мало кто знает за ее пределами. Однако причина, по которой я посвятил довольно большую часть книги этому эпизоду, заключается не только в этом. Без понимания этого смятения, чуть не поглотившего «восходящую звезду французского футбола» (именно так называли футболиста в то время), абсолютно невозможно понять будущего короля «Арсенала», ставшего изгоем «Барселоны» и шоуменом в профессиональной футбольной лиге Америки.


Для любого, кто болел за французскую сборную в середине 1980-х годов (те, кто болел за эту блистательную команду, как правило, склонялись к тому, чтобы не обращать внимания на происхождение ее игроков), Жан Тигана навсегда останется одним из ключевых игроков «магического квадрата» (le carré magique) вместе с его тогдашними партнерами по «Бордо» Аленом Жирессом и Луисом Фернандесом и, конечно же, Мишелем Платини. Это они привели сборную моей страны к ее первому международному титулу – на чемпионате Европы – 1984. Тигана мог, а быть может, и должен был принести чемпионскую звезду на футболки «синих» до того, как Анри стал лучшим бомбардиром после чемпионата мира 1998 года. Севилья, 1982 год, Гвадалахара, 1986-й: да спросите любого француза об этих легендарных матчах с Западной Германией (проигранных так жестоко) и с Бразилией (выигранный по пенальти, после грандиозного атакующего футбола с обеих сторон); их горло сводит судорогой, а глаза увлажняются. Вряд ли будет преувеличением сказать, что никакая другая национальная сборная в истории, разве что за исключением югославской команды, которую лишили права выступать на чемпионате Европы в 1992 году из-за развернувшейся в стране гражданской войны, имела такой талантливый, такой сбалансированный центр поля, каким обладала тогда Франция. Жан Тигана являлся его неутомимой динамо-машиной, настоящим борцом, чей прорыв по правому флангу – на 119-й минуте, ради всего святого! – позволил Платини добить португальцев в полуфинале Евро-1984. Потрясающий футболист, сыгравший за национальную сборную пятьдесят два раза, заслуживает много большего; после завершения карьеры футболиста в 1991 году он моментально обратил на себя внимание в качестве тренера. Под его руководством лионский «Олимпик» занял второе место в чемпионате 1994/95 после блестящего «Нанта», после чего ему предложили годовой пролонгируемый контракт с «Монако». Практически все звали его Жано[10], но за этим невинным прозвищем стоял отнюдь не такой спокойный и безобидный персонаж, как можно было бы предположить. Если говорить начистоту, то Жано – это тот еще брюзга и зануда, и уж если говорить стереотипами, то он намного больше смахивает на строгого и молчаливого жителя Йоркшира, чем на жизнерадостного и легкого в общении западноафриканца, которым он должен бы быть. Он также стал для Тьерри идеальным наставником в идеальное для футболиста время. Тигана никогда не стремился добиться популярности среди кого-то, включая журналистов и футболистов. Он был и остается жестким, бескомпромиссным, иногда резким, но, как правило, не без причины; он был и остается также хорошим судьей для игроков. В случае с Тьерри он знал, что ему периодически надо показывать и использовать кнут, в то время как другие пытались соблазнить юношу пряником.

Сезон 1995/96 стал для игрока переходным в том, что касалось отношений с клубом и тренером. Продвижение «Монако» в Еврокубке довольно быстро оборвал Тони Йебоа, выдающийся футболист, игравший в весьма средней команде «Лидс Юнайтед». «Монако» потерпела унизительное поражение 0:3 на домашнем стадионе в первом матче первого круга соревнований, где все три гола забил нападающий из Ганы. Вышедший на замену Анри, казалось, выполнял при этом роль стороннего наблюдателя. Пути назад после такого поражения быть не могло. Во французском чемпионате, где Тьерри забил три гола и сделал пять результативных передач, отлично проведенная вторая половина сезона выдвинула «Монако» на третье место, что обеспечило клубу право снова принять участие в Кубке УЕФА. Бразильский нападающий Сонни Андерсон, забивший двадцать один гол в тридцати четырех матчах чемпионата, во многом содействовал такому успеху. Вся эта статистика указывает, что у Тьерри не было шансов утвердиться в качестве нападающего, которого Тигана безоговорочно поставил бы в стартовый состав команды. «Монако», летом потерявшая удивительного изобретательного Юрия Джоркаеффа, перешедшего в ПСЖ, находилась в стадии восстановления. Давался этот процесс нелегко, несмотря на то что в составе команды имелся Андерсон, признанный гарант победы в матче, и блестящий бельгийский плеймейкер Энцо Шифо. Однако оба футболиста переживали какое-то редкое проклятие «бесплодия» в первой трети чемпионата. Срочно требовались молодые, но уже зарекомендовавшие себя игроки, такие как Фабьен Бартез, который только что покинул марсельский «Олимпик». Ставить в состав непроверенные таланты вроде Тьерри было бы сродни самоубийству. Приоритетом для Тигана на тот момент являлась постановка правильной цели и организация группы игроков, известных своей изменчивостью и которых, по ходившим слухам, можно легко разорвать на куски. Надо иметь в виду, что в этот период к Тьерри все еще присматривались (пристально, но все же) и очень многие в клубе считали, что в далекой перспективе больше шансов у двадцатиоднолетнего левого защитника Мануэля Дос Сантоса, чем у его подростка-партнера. Имя Тьерри не упоминалось ни разу в длинной предсезонной статье в журнале «Франс футбол», посвященной тигановскому «Монако», и, когда его игра на левом фланге привела команду к победе 3:1 в первом туре, это вызвало удивление. Он был не столько неизвестной величиной, сколько неизвестным, точка. Тренер, быть может, оставил бы Тьерри в стартовом составе несколько дольше, но в следующем матче против «Ниццы», который также окончился победой «Монако» 2:1, игрок получил травму, что вынудило его оставить поле; однако, вероятнее всего, как это обычно бывало, он бы держал его на роли «джокера», на скамейке запасных и вводил в игру под конец матча, когда силы оппонента иссякали. Его скорость могла бы внести сумятицу в их усталые ряды.

В своей команде «Монако» Тигана видел схему 4–3–3 по умолчанию, где Мадар и Икпеба с флангов поддерживали несокрушимого Сонни Андерсона, за ними располагалось многообещающее трио полузащитников, состоящее из Эмманюэля Пети, Энцо Шифо и Али Бенарбиа. Датчанин Дэн Петерсен и либерийский футболист Кристофер Вре, еще один футболист из «Монако», впоследствии также надевший майку «Арсенала», обеспечивали Тигана дополнительными атакующими опциями. В эту же группу входил и Тьерри, но Тигана предпочитал использовать его «экономно»: двадцать минут там, полчаса здесь, как, например, 29 августа, в день, когда девятнадцатилетний Патрик Виейра становится капитаном «Канна». Тьерри забил в этот день свой первый мяч в матче с «Лиллем». В моменты «кризисов», как, например в матче с ПСЖ, когда Тьерри вышел на поле только на восьмидесятой минуте, Тигана больше рассчитывал на своего молодого вингера как на последнюю или предпоследнюю надежду, когда, казалось, «Монако» исчерпал все свои ресурсы. С середины сентября до середины октября Анри в совокупности провел на поле чуть больше 60 минут, и полузащитнику пришлось ждать, пока в двенадцатом туре чемпионата он снова не вышел в стартовом составе. В том матче против «Монпелье» он забил свой второй гол в сезоне. Следующий матч, против «Канна» (Виейра к тому времени уже перешел в «Милан»), снова замена и снова ожидание на скамейке – и так до конца этого сезона, вне зависимости от того, в каких соревнованиях выступала команда – в чемпионате или Кубке Франции, где «Монако» вышла в четвертьфинал.

Это отнюдь не означает, что Тигана был в меньшей степени осведомлен об игровых качествах футболиста, чем все остальные тренеры, которые призывали Тьерри в команду, когда юношеские сборные Франции (до 17 и затем до 18 лет) играли международные матчи. Более того, Тигана одним из первых заявил, что он считает Тьерри истинным кандидатом во французскую сборную на чемпионат мира – 1998; но самому Анри он этого не сказал. Это было стилем Жано. Намного более ценным и важным для него являлось отточить этот редкий талант не спеша, терпеливо, и если для этого ему необходимо оставить его на скамейке запасных из опасения, что он «выгорит», зря потратит силы, – значит, так тому и быть. В глазах Тигана (читателям двадцать первого века, привыкшим слышать резкое недовольство тренеров после введения международного календаря матчей УЕФА и ФИФА, такое трудно даже вообразить) интересы клуба в конечном итоге ставились на второе место – на первое выходили интересы национальной сборной, в которой Жано так великолепно играл сам и для которой он сделал так много в качестве тренера; за что, кстати, он не получил практически никакого общественного признания.

Следует отметить, что Тьерри особенно и не протестовал. Он также пытался обжиться в команде. Один из способов – культивация дружбы с Андерсоном, он постоянно искал его общества, подражал его манерам – например, натягивал гетры выше колен – привычка, которую он увез с собой в Англию, Испанию и Америку. Он восхищался атакующими способностями бразильца, что в конечном итоге поспособствовало осуществлению рекордного трансфера нападающего в «Барселону» в 1997 году. Вы, по всей видимости, думаете, что Тьерри преследовал только свои интересы, пристроившись в кильватер старшему товарищу, подобно рыбе-прилипале, следующей везде за крупной рыбой: Тигана гарантированно ставил Андерсона в стартовый состав, тогда как Тити был от такой позиции еще далек. Вы также можете проявить некоторое снисхождение и признать, что он вел себя как обычный, боготворящий кого-то подросток. Что касается меня, то я думаю, что происходило это по обеим причинам, и неважно, осознавал он это сам или нет. Слишком часто предполагается, что у игроков есть «карьерный план», когда по факту у них есть лишь удивительно близкие амбиции, и это совсем не одно и то же. Я задавал вот такой вопрос многим футболистам: «Когда вы поняли, что добились своего?» Очень немногие могли дать более или менее вменяемый ответ, а точнее, никто из них даже не задумывался поставить такой вопрос перед собой. Их прогресс являлся чередой переходов, случайных или нет, о которых они даже не задумывались, когда это происходило. И так происходит со многими из нас. Шанс либо хватаешь, либо упускаешь: все, что мы можем в данном случае делать, это стремиться к тому, чтобы они попадались на нашем жизненном пути, и это ровно то, что делал Тьерри. Привязанность к Андерсону, вне всякого сомнения, оказала влияние на его развитие как в пределах поля, так и за ним. Точка зрения, а я слышал ее неоднократно, что как будто бы все это являлось частью просто макиавеллиевского заговора, чтобы получить преимущество над конкурентами на своей позиции (например, нигериец Виктор Икпеба), кажется мне надуманной и подлой.

Более того, Тьерри в каком-то смысле уже «сделал это» – не с «Монако», а в юношеской сборной (до 18 лет), где он играл вместе со многими бывшими учениками академии Клерфонтен. К концу сезона 1995/96 он провел за юношескую сборную Франции ровно тридцать шесть игр, забив в общей сложности двадцать три мяча. Это выдающийся результат для игрока, который, в общем-то, не является бомбардиром от природы. Еще лучше прошел чемпионат Европы 1996 года среди юношеских сборных до 18 лет, хотя сам чемпионат, сыгранный за одну неделю в июле во Франции и Люксембурге (вероятно, единственный случай, когда страна-организатор не прошла отбор к турниру, который сама же проводила). Франция, напротив, опираясь на преимущества игры дома, обеспечила себе вторую победу в таких соревнованиях спустя тринадцать лет после своего первого успеха[11]. Французы впервые имели такую сильную команду юниоров, и сомнительно, что это когда-либо еще повторится. Эти имена мы еще встретим не в первый и не в последний раз: Вильям Галлас, Николя Анелька, Давид Трезеге, Тьерри Анри, большинство из них – выпускники академии Клерфонтен – молодые «коммандос» Эме Жаке и Роже Лемерра, которые приведут Францию к неоспоримо самому высокому месту в мировом футболе в течение нескольких последующих лет. Следует особо отметить, что эта исключительная коллекция талантов могла бы и не достичь столь высоких результатов, если бы с ней не работала столь же исключительная группа тренеров и технического персонала. Во главе стоял Жерар Улье, которого передвинули с позиции главного тренера основной сборной – произошло это после неудавшейся попытки «синих» выйти на чемпионат мира – 1994, когда сборной было достаточно одного очка для выхода из отборочной группы – и это притом, что сыграть оставалось два домашних матча, в том числе с командой Израиля. У Жерара имелись в наличии два выдающихся ассистента – Жак Кревуазье и Крисчен Дамиано, оба ключевые фигуры в Клерфонтене. Только во Франции, я думаю, и только тогда, когда мысли о чемпионате мира – 1998 вертелись в голове у всех, имелась возможность собрать такую квалифицированную тренерскую команду для юниоров. Можно только помечтать о том, чтобы такая дальновидность смогла бы пережить самодовольство и благодушие, порожденные наступившим успехом.

Жерар, которого пресса бездумно приковала к позорному столбу после фиаско 1994 года, был счастлив вновь заняться своим любимым футболом в компании этих молодых парней – на их уровне равным им еще не существовало в истории. Для начала, часть из них являлась сыновьями первой волны иммигрантов с афрокарибскими корнями, тех, кто вырос в многоэтажных домах пригородных районов больших французских городов, и в этом смысле Тьерри был просто одним из них. Их всех характеризовала некая безрассудность, им нравилось повеселиться, но наряду с этим все они обладали некой психической устойчивостью, необходимой для того, чтобы постоять за себя и за свои убеждения (такая черта характера к возрасту отношения не имеет). Это последнее качество жизненно необходимо в суровых условиях городского пригорода – или футбольной академии. В большой степени это было переходное поколение, не чуравшееся ценностей упорного труда и уважения к старшим – все это сегодня уходит в прошлое; и если вы думаете, что это просто нарекания сварливого немолодого писателя, пожалуйста, спросите у любого тренера, занимающегося с наследниками Тьерри после 2012 года, и затем прочитайте это снова. Сам Тьерри, после столкновений с Насри и ему подобными к концу его карьеры, первый же это подтвердит.

Как бы там ни было, Улье построил крепкие отношения со своим «детским садом», который платил ему той же монетой. Особенно к бывшему учителю английского привязался Тьерри: вне всякого сомнения, он сравнивал несколько отстраненный и бескомпромиссный стиль Тигана с особым подходом Жерара – живи сам и давай жить другим («Он понимает, что мы молодые, что иногда нам надо посмеяться, иногда даже подурачиться»). Более того, Улье закрепил за Тьерри позицию в команде сразу же, как у него появилась такая возможность. «Я сделал его капитаном в первой же игре под моим руководством – это произошло осенью 1995 года, в матче против Германии, в юношеском чемпионате до 18 лет, – говорил мне Жерар. – В то время он играл на позиции центрального нападающего (за юношескую сборную, если не за «Монако», как мы видели), но осенью мы наткнулись на молодого парня, который не говорил по-французски и о котором мы слышали от Луиса Фернандеса, на тот момент тренера «Пари Сен-Жермен». Этого молодого игрока звали Давид Трезеге – имя, знакомое Улье. «Когда Давид родился, – вспоминает он, – я жил в Не-ле-Мин и играл против его отца, Хорхе, выступавшего за «Руан». Он мог бы играть и за национальную сборную! Давиду не исполнилась и восемнадцати лет, когда я впервые вызвал его – случилось это осенью этого же года, – он забил два мяча в первом матче и еще два, когда мы одержали победу над Чехией 6:2. После этого дебюта дело решилось. Тьерри передвинулся на левый фланг». В очередной раз.

Трезеге к тому времени уже стал партнером Анри по «Монако», после того как «Пари Сен-Жермен» не смог справиться с документами, требовавшимися для его регистрации. Луис Фернандес был настолько раздосадован некомпетентностью административного аппарата своего клуба, что сам порекомендовал молодого игрока своему бывшему товарищу по команде, «синему» Жану Тигана – о таком жесте он, вероятно, позже сожалел. В глазах «Лучо» Франция не могла позволить себе терять такой талант. Его интуиция и великодушие некоторым образом будут щедро вознаграждены: Давид тосковал по ПСЖ все пять сезонов, которые он провел в княжестве, зато национальная сборная получила одного из самых забивных форвардов в мире; в противном случае он вернулся бы на родину своего отца, в Аргентину, где он и приобрел свой особый стиль игры – в клубе «Платенсе» он начинал мальчиком, потом подростком, пока его родители не переехали обратно в Буэнос-Айрес. Фернандес родился в испанском городе Тарифа, а Тигана – в Бамако, в то время столице французского Судана; страна стала называться Мали после деколонизации – оба они продемонстрировали патриотизм, который должен показать вам все, что необходимо знать о том, как задолго до black-blanc-beur[12] радужной команды 1998 года «синие» стали одной из движущих сил интеграции во Франции. Аналогично, если вы простите меня за то, что я забегу ненадолго вперед, когда Эме Жаке попросил о поддержке у тренерского штаба в предшествующем легендарному чемпионату сезоне, Жан Тигана, не задумываясь, изменил состав клубной команды, чтобы удовлетворить потребности национальной сборной. Лилиан Тюрам переместился на правый фланг защиты, в то время как Тьерри, постоянно менявшийся местами с Трезеге, получил лучший возможный шанс подойти к мировому первенству на пике своей формы – все это происходило еще в момент, когда место в сборной не было окончательно закреплено за молодым игроком. Вот уж действительно впору сказать: O tempora, o mores! Но вернемся к Жерару.

«Существует несколько типов капитанов команд – есть люди, которые много кричат, есть организаторы, как Дидье Дешам, а есть те, кого я называю «технические лидеры». Жуниньо Пернамбукано был для меня таким в Лионе, и таким же являлся Тьерри, когда мы играли за юношескую сборную до 18 лет. Его нельзя называть природным оратором, тем, кто чувствует себя свободно, обращаясь к аудитории; но у него очень хорошо получается положить руку на плечо молодого партнера и в деталях объяснить ему какой-то особенный аспект игры, «техническо-тактическую» сторону того, что происходит на поле. Из всех игроков, с которыми мне приходилось пересекаться, никто не любит и не понимает футбол лучше, чем Тьерри. «Карра» [Джейми Каррагер], который питается и дышит только футболом, и то не такой ненасытный, как Тити. Упомяните, например, игру между «Ле-Маном» и «Генгамом» – и будьте уверены, что он не только ее смотрел, но может назвать состав обеих команд и вспомнить все ключевые моменты встречи»[13].

Один из его партнеров по сборной на юношеском чемпионате Европы 1996 года позже признавался – правда, анонимно, – что «Анри никогда не использовал голос. Он не был «боссом» в том смысле, в каком люди понимают это слово». Один из французских тренеров, бывший вратарь «Бордо» Филипп Бержеро также выражал сомнения в способности Тьерри руководить: «Нападающий обязан быть эгоистом, а капитану это противопоказано. Есть ли у него те черты характера, которые способны сплотить войска?» Такие брожения в умах будут наблюдаться довольно длительный период и создадут особый резонанс у болельщиков «Арсенала»; однако никто не высказывал их, когда Франция одержала победу в матче с Испанией 1:0 30 июля 1996 года. Тогда Тьерри забил на двадцать шестой минуте. Этот гол стал одним из двух, в принципе забитых им в финальных матчах. Другой победный гол случился только в 2003 году в матче за Кубок конфедераций. Эту статистику его критики никогда не позволяли ему забыть. Мяч, приведший Францию к трофею, оказался в воротах противника на малюсеньком стадионе «Лео Лагранж» в Безансоне. Он обеспечил выход команды в финальный турнир чемпионата мира – 1997 среди юношей до 20 лет и отнюдь не являлся эталоном красоты – скорее неловкое движение ногой, мяч отскочил от колена – никакого эффектного удара. В такой манере команда продолжит играть весь турнир: эффективно, но без особого стиля, без «изюминки», которую можно было бы ожидать от такого созвездия талантливых футболистов. В скоротечном групповом турнире команда Улье одержала две победы – над Венгрией и Португалией – с преимуществом в один гол, а затем сыграла вялую ничью со сборной Бельгии. Анри, номинальный лидер, обладатель капитанской повязки, формирующаяся звезда, не показал лучшей игры в сборной, несмотря на то что участие в этих соревнованиях можно считать его дебютом на по-настоящему большой сцене. Трезеге забил четыре из пяти голов своей команды; вот кто должен был уйти с поля под аплодисменты, однако этого не произошло[14].

Ах, Трезеге. В зависимости от того, кого слушать, Тати и Давид были как братья или как самые закоренелые враги; или и то, и другое. Официальная версия, или в данном случае заголовок в «Журналь дю диманш», в котором вышло совместное интервью игроков спустя несколько месяцев после триумфа 1998 года, гласил: «друзья навеки». Тити увидел Давида, всего на несколько месяцев моложе его, когда тот распаковывал багаж по приезде в Монако летом 1995 года. Он едва мог сказать по-французски два слова – oui или non. Тьерри моментально ощутил симпатию к этому застенчивому аргентинцу и сделал все, что в его силах, чтобы он почувствовал себя как дома в этой новой и озадачивающей среде. Он также восхищался им как футболистом, с которым тренировался каждый день: Трезеге уже тогда являлся типичной «лисой в клетке»[15], центральным нападающим, обладавшим необычным даром «вынюхивать» голы, то есть находить единственно возможную точку встречи с мячом, из которой его можно забить, закрутить, боднуть, затолкать в сетку. Давид был прирожденным бомбардиром, таким как Филиппо Индзаги, Уго Санчес или Герд Мюллер. Он обладал такими качествами, каким Тьерри мог бы попытаться обучиться, но никогда не отточил бы их до такого совершенства – когда умный расчет в игре неотличим от инстинкта. Я хорошо помню потрясающий разговор с Тьерри на стадионе «Хайбери», после того как Трезеге побил еще один рекорд, играя за «Ювентус»; я ожидал, что Анри поприветствует старого товарища по команде, однако произошло совершенно другое. Анри пустился в анализ игры Давида, как тот сам создал такую голевую ситуацию – шаркая ногами, как в танце мэдисон, он старался показать, как его друг не один, не два, а три раза начинал стремительный рывок в пределах штрафной площадки, он перепахивал ее от линии до линии, выигрывая пространство, которое ему требовалось, чтобы обыграть вратаря, ожидая бог знает сколько, чтобы мяч оказался непосредственно в той точке, откуда он мог пробить так, что вратарь был бессилен что-либо сделать. Из всех воспоминаний, которые я храню о Тьерри, это одно из самых ценных. Я позвонил в редакцию, чтобы сообщить: Тити только что сказал мне удивительные слова и… а что конкретно? Моя запись интервью походила на патологоанатомический отчет о вскрытии и оказалась совершенно бесполезной. Но красота состояла в том, как трогательно, с каким восхищением Тьерри говорил о чуде, сотворенном Давидом на поле, и которое ему, шоумену, правящему в «Арсенале», было не под силу. Вот это для меня и был настоящий Анри – истинный ценитель футбола: человек, любящий футбол безоговорочно, способный настолько раствориться в этой своей любви, что любые идеи о соревновании как таковом для него больше не существовали.

Однако Трезеге был соперником, и соперником в самом опасном смысле. Если бы он добился успеха в «Монако», будь то юниорская или – рано или поздно – первая команда, то он стал бы настоящим препятствием на пути прогресса Тьерри. Отношения с Икпеба, Мадаром и Петерсеном в «Монако» и без того складывались непросто. Франция, с достоинством проявившая себя на чемпионате Европы – 1996, проиграв полуфинал по пенальти Чехии, в основном полагалась на схему 4–3–2–1, где два атакующих полузащитника питали мячами единственного центрального форварда (роль, на которую Трезеге подходил намного больше, чем Тьерри). Этими двумя упомянутыми игроками должны были стать Джоркаефф и Зидан, поскольку Кантона к тому времени решил покинуть уравнение Эме Жаке. В идеальном мире Тьерри видел бы себя в тандеме с Давидом на острие схемы 4–4–2 или в качестве центрального нападающего в системе 4–3–3, но Жаке никогда бы этого не допустил. В любом случае идея о том, чтобы тренер национальной команды выбрал более одного тинейджера в команду из двадцати двух игроков для участия в чемпионате мира казалась фантастической, тем более что Тьерри, Трезеге – и Анелька – пока даже не могли располагать гарантированным местом в стартовом составе своих клубов. Сам Тьерри делал все возможное, чтобы разрядить копившийся потенциал напряженности между ним и Трезеге. Будучи четким и охотно идущим на контакт собеседником, Анри не раз подчеркивал, что, приняв на себя роль капитана в юношеских командах сразу же, как только его начали приглашать в национальную сборную, он был лишь первым среди равных и выбрали его только потому, что он сыграл несколько матчей в высшем дивизионе, а они – нет. Читая многочисленные интервью того времени, которые он давал, будучи еще восемнадцатилетним юношей, я не мог не заметить, что все они практически взаимозаменяемы с теми, которые он давал позже, когда стал самым мощным символом восхождения «Арсенала» на вершину английского футбола. Он предстает скромным, но уверенным в себе, готовым похвалить других, щедрым по отношению к тренерам, грозящим пальцем тем, кто принижает коллективный характер игры – да он просто идеален. И вы начинаете задумываться: а как же Трезеге? Ты что, его боишься, Тьерри? Сравните ответы, которые оба дали репортеру «Журналь дю диманш», спросившего их: «Были ли такие моменты [во время чемпионата мира – 1998], когда вы друг друга жалели?» Трезеге ответил: «Когда Тьерри получил травму в матче с Парагваем. Я реально думал, что чемпионат мира на этом для него закончится». Анри сказал: «Я не задавал себе вопросов по поводу Давида, даже когда он сидел на скамейке запасных, у меня не было времени об этом думать. Когда ты думаешь о титуле, ты не можешь задавать себе таких вопросов, кто как и вместо кого играет».

Динамика их взаимоотношений служила темой для разговоров во французском футболе на протяжении нескольких лет, когда оба форварда играли за национальную сборную. Предполагалось, что Тьерри использует свой все возрастающий авторитет, чтобы ослабить позицию своего «друга» – не напрямую, конечно, но, например, выступая за изменение плана игры таким образом, чтобы это могло только помешать Давиду проявить себя в игре так же блестяще, как в играх за «Ювентус» в Серии А. Постоянные инсинуации такого рода доставляли Тьерри большую боль; я часто слышал от него жалобы на тех «людей» (слово, наполнявшееся презрением в его голосе), которые язвят в его сторону, сидя за своими столами и строча выдумки для своих читателей, которые, читая их, без труда догадываются, что он, Тьерри, завидует своему товарищу по «Монако». «Да никто так высоко не ценит Давида, как я! – восклицал он. – Я знаю, мы можем вместе играть – разве мы недостаточно часто это делаем?» Широкая аудитория, однако, оставалась глуха к его протестам. Чем больше он выражал Трезеге преданность и восхищение, тем больше предполагалось, что делает он это для того, чтобы скрыть свою неприязнь. Правда состоит в том, что оценка, которую Тьерри давал своему бывшему партнеру, могла кардинально меняться в зависимости от того, говорил он это на микрофон или без – и это не единственный футболист, в отношении которого он занимал такую двойственную позицию. Я вспоминаю другого известного защитника Премьер-лиги: по отношению к нему Тьерри всегда открыто признавал большое уважение на публике и с наслаждением рвал на части в более приватных разговорах. Поэтому если он мог вести такую двойную игру в случае с N, то почему это изменится по отношению к Трезеге? Что до меня, то я думаю, разница существовала; больше всего ранил Тьерри тот факт, что людей, разделяющих мою точку зрения, было ничтожно мало, и он бессилен был что-то сделать, чтобы изменить отношение большинства. Невинность тех благословенных дней юношества уже давно стерлась. Правда в том, что тогда светила только одна звезда, и звалась она Тьерри Анри.

4

Предательство

Двенадцать месяцев спустя, к концу сезона 1996/97, за два месяца до своего двадцатилетия, Тьерри уже достиг больше, чем любой другой французский игрок своего поколения. Журнал «Франс футбол» выбрал его лучшим молодым игроком года, и он победил в молодежном (до 21 года) чемпионате Европы; он стал чемпионом Франции и дошел до полуфинала Кубка УЕФА с «Монако»; Эме Жаке вызвал его в сборную – и все ожидали, что в недалеком будущем он займет там постоянное место. Именно в это время он рисковал поставить безвременную точку в своей карьере, так как неожиданно оказался в центре скандала, который мог стоить ему намного больше, чем выплаченный штраф, и цена, которую он в результате заплатил, была с его суммой несопоставима. Несколько месяцев спустя он вспоминал: «В один год я повидал все и постарел на десять лет». Он также пересмотрел свои отношения с человеком, которого он боялся, любил и боготворил больше, чем кого-либо другого. Сделанные им выводы, должно быть, ранили его очень глубоко. Тьерри не осталось ничего больше, как ослабить нить, связывавшую его с отцом с тех самых пор, как Тони попросил своего шестилетнего Тити забить ему пенальти на цементном покрытии парижского пригорода.


Если подумать, то все начиналось очень многообещающе. Тьерри, капитан чемпионской молодежки, воссоединился с группой Тигана после коротких каникул. Эрик ди Меко не забыл, как Тьерри молнией метался по полю в свою первую игру в сезоне, которая стала третьей для «Монако» и которую клуб выиграл со счетом 2:0, победив «Канн» на стадионе «Ла Бока» 28 августа: «Там стояла такая жара, я совершенно измотался – я только что вернулся с чемпионата Европы в Англии. Мне тогда уже было около тридцати пяти, и я бегал со скоростью две мили в час, не более. А Тьерри носился со скоростью 2000 миль в час. Но мы играли на одном фланге в тот день, и мне это понравилось. Он чертовски хорошо отработал тогда». Та игра задала тон последующим пяти месяцам, и у Тигана скоро не осталось выбора: старт за стартом он включал игрока в основную команду – журналисты «Экип» называли его не иначе как «бриллиант» или «феномен», а дикторы на стадионе «Луи II» – Тити Анри. Такая смесь преувеличения и фамильярности была явным признаком того, что Тьерри «пришел», чтобы остаться. Голы следовали один за другим, некоторые из них просто потрясающие, как, например, первый гол «Страсбургу» 13 ноября, который французское телевидение назвало «ударом гения». Месяц спустя он открыл свой европейский счет, выйдя на замену (такое случалось все реже и реже), чтобы забить один из четырех голов, обеспечивших эффектный разгром «Боруссии» (Менхенгладбах). При такой сокрушительной победе выход в третий раунд Кубка УЕФА становился простой формальностью. Роль Анри в предыдущем раунде, когда был повержен краковский «Хутник», также была определяющей. Тьерри «ходил по воде», пасуя Сонни Андерсону с левого фланга, когда у него самого возможности пробить по воротам не было. Что же касается «Монако», то после того, как команду усилили шотландцем из «Селтика» Джоном Коллинзом, чемпионский титул был у нее в кармане, казалось, еще с осени. Команда Тигана устремилась вперед с такой скоростью, что догнать ее не представлялось возможным. Она забивала в среднем по два гола за матч, наслаждаясь всплеском народной популярности, которой не знала раньше, даже когда во главе ее стоял Арсен Венгер. Да, они были настолько хороши, и Тьерри в том числе. Он являлся единственным чемпионом Европы среди молодежных команд, чье лицо узнавали на трибунах, когда игроков представляли болельщикам на стадионе «Парк де Пренс», незадолго до того, как 9 октября первая сборная разгромила турок 4:0. Насколько далеко он мог пойти? Жан Тигана оставался сдержанным, указывая журналистам на те случаи, когда молодой игрок «сдувался» после удачно проведенного периода, когда эйфория свалившегося успеха перебивалась травмой, отстранением или безликой игрой. Один из тренеров молодежной команды, Поль Пьетри, даже позволил себе высказаться в том духе, что по сравнению с сейчас уже забытым нападающим «Страсбурга» Дэвидом Зителли о Тьерри и говорить нечего. У Анри имелся свой фан-клуб, конечно. Например, Раймон Доменек, тренер французской сборной до 21 года, был одним из его активных членов. Не он ли включил Тьерри в состав команды в товарищеском матче против Норвегии сразу же, как только Анри смог играть за Espoirs?[16] «Если он продолжит такими темпами, – пророчествовал Доменек, – то я убежден, что он станет потенциальным кандидатом в первую сборную на предстоящем чемпионате мира!» Один из редких случаев, когда Раймон по прозвищу Наука дал верный прогноз. Но в высоких иерархических кругах Монако председатель совета директоров клуба Жан-Луи Кампора и остальные члены совета все больше и больше тревожились за молодого игрока, по мере того как средства массовой информации боролись все настойчивее и жестче за минуту внимания «чудо-футболиста». Больше всего их беспокоило, что Тьерри упивался вниманием, он с радостью давал интервью, говорил невпопад и пьянел от этого первого глотка славы, не ожидая ничего взамен, кроме безоговорочного восхищения и уважения. Они также могли наблюдать, как в окружении игрока растет число прихлебателей. Если говорить начистоту, то большинство из них просто его домогались. Большинство, но не все. Некоторые хотели не славы, а денег. Таким образом, не только Франция проснулась при появлении необыкновенного таланта.

История о том, как Тьерри Анри заставили поверить, что он смог бы и, более того, обязательно перейдет в мадридский «Реал» в 1996 году, никогда не получала детальной огласки за пределами Франции. Даже там вся запутанность сложившейся ситуации исключала возможность рассказать обо всем открыто, как оно того заслуживает. Слишком много сторон втянулось в историю, никто друг другу не доверял, слишком многие лгали. Растерявшись в океане лизоблюдов, лгунов и нахлебников, молодой Тьерри в какой-то момент осознал, что доверять он может только себе. Я слышал, что некоторые из его критиков утверждали, что именно это стало первым проявлением его манипулятивного характера. Они ошибаются. Они видели Тити в 1996 году в свете Анри на чемпионате мира 2010 года. Однако можно сказать наверняка, что Тьерри 2010 года, возможно, предстал бы перед нами совершенно другим человеком, если бы ему не пришлось пережить все то, что случилось с ним за четырнадцать лет до того.

Согласно актуальным отчетам во французской прессе в «Экип» и «Франс футбол» особенно (эти издания следили за тем, как разворачивается сага день за днем), все началось с Майкла Базилевича (или Васильевича, были и другие варианты написания), который назвал себя «советником нескольких футбольных клубов по рекрутингу», однако лицензии, обязательной для агентов, аккредитованных ФИФА, у него не имелось. Этот Базилевич, или Васильевич, обладал действительно приятной внешностью, неким очарованием, воображением и контактами. Родом из Хорватии, он получил образование на Западе и особо активничал в Испании. Он приобрел известность более чем за десять лет до этого, когда стал вести дела Йохана Кройфа с такими чудовищными результатами, что полностью разорил его и последнему пришлось распрощаться с жизнью на пенсии и присоединиться к «Лос-Анджелес Ацтекс»[17], чтобы поправить свои дела. Жаль, что мне не хватит места описать здесь все перипетии этого разорения: инвестиции в свиноводство, счета в Швейцарии, неоднократные обвинения в предательстве, шантаж и надувательство и бесконечное барахтанье в угрозах о судебных процессах, которые, насколько мне известно, так и не состоялись. Важно в данном случае то, что Базилевич вышел сухим из воды, пострадала лишь его репутация, но не карьера.

Семнадцать лет спустя, в октябре 1996 года, тот же самый Базилевич, присутствовал на неформальной встрече с руководством «Реала», где все сокрушались из-за отсутствия хорошего игрока на левом фланге, который мог бы усилить их атаку. Возникло имя Анри. Это не было случайностью, так как Тьерри уже стал одним из самых часто упоминаемых в европейском футболе игроков, он начал домашний чемпионат в прекрасной форме, и, пока осень только вступала в свои права, он уже успел забить шесть голов. Этот упомянутый ранее «бизнесмен», как он сам о себе говорил, попросил и получил мандат от испанского клуба: его задачей ставилось установление контакта с игроком. Если верить данным, опубликованным во Франции после того, как ФИФА положила конец всей этой истории, то Базилевич связался не с самим футболистом, но с Тони, он встретил отца Тьерри в роскошном отеле «Крийон» 29-го числа того же месяца. На встрече также присутствовали председатель «Реала» Лоренцо Санс и главный юрист клуба Хуан Антонио Сампер. Обсуждался пяти- или шестилетний контракт с Тьерри, который гарантировал месячный доход, эквивалентный 60 000 фунтам стерлингов, после уплаты налогов, плюс подъемные в размере £800 000. Несложно представить, что у Тони голова пошла кругом от таких цифр, так как они значительно превосходили то, что платили французские клубы в то время; он также думал о той перспективе, что Тити, француз, наденет легендарную merengue[18], впервые после Раймона Копа.

Согласно Базилевичу, отец Тьерри заверил делегацию «Реала», что контракт Тьерри с «Монако» заканчивается через восемь месяцев, 30 июля 1997 года, что являлось неправдой: соглашение стороны подписали до 30 июня 1998 года. Сам Тьерри, по-видимому, понятия не имел, какие игры с его собственным будущим происходят за его спиной: когда встреча в Париже закончилась, он был за сто километров от него, тренируясь перед матчем на Кубок УЕФА против «Боруссии» на стадионе «Луи II». Покинув «Крийон», почти сразу же Сампер и Базилевич вылетели в Ниццу, а оттуда доехали до Монако, где объявили Тьерри, что «Реал Мадрид» заинтересован в каких-то гарантиях со стороны самого игрока. Тьерри, потрясенный, сразу же позвонил своему отцу, тот посоветовал ему сидеть на месте и ничего не обещать. Но Тьерри не знал одной детали: два дня спустя после первого разговора в Париже Тони видели в Барселоне. Спустя буквально несколько дней, и это казалось совершенно невероятным, когда Тьерри дома смотрел итальянский футбольный канал, ему показалось, что он видел отца на трибунах «Сан-Сиро». Что это могло означать? С того самого момента он решил, что у него должен быть свой адвокат.

К середине ноября Базилевич был уверен, что договорился окончательно, и попросил Сампера присоединиться к нему в отеле «Абеля» в Монте-Карло. Тьерри, совершенно потерявший голову от происходящего, сразу же, на месте, подписал предварительный контракт и получил 15 000 фунтов стерлингов наличными (на которые ему пришлось подписать долговую расписку; говорят, деньги он потратил на то, чтобы купить Виктору Икпеба, своему товарищу по команде, внедорожник). К тому времени, согласно свидетельствам людей, видевших, как он тренировался и играл каждый день, Тьерри не «походил сам на себя». Он поехал обратно в Париж на Рождество и отключил свой мобильный телефон. В это же время юристы «Реала» уже шлифовали окончательную версию настоящего контракта, и в январе Базилевич наконец-то объявил Тони – против желания Тьерри, – что сделка заключена. И тут начался ад. Вот как описывал мне происходящее Жиль Гриманди: «Вся это сумятица с «Реалом» была сумасшествием. Отец рыдал внизу, в холле, Тьерри рыдал наверху. Я подумал: что же это такое происходит? Но дело сделано, сделка совершена. Это все действительно убило его в то время и навлекло огромные проблемы на отношения с отцом». Был ли Тони в данном случае злодеем? Гриманди так не думал. «Его отец неплохой человек, – говорил он. – Но он не понимал, как устроена система. Жаль, конечно, но это привело к обострению его отношений с сыном. Это поменяло абсолютно все в их взаимодействии. И это изменило Тьерри, и не во всем – к лучшему».

В «Монако» наконец-то поняли, почему их нападающий был так несобран в последние недели перед зимними каникулами. По вполне понятным причинам президент клуба Жан-Луи Кампора был вне себя от бешенства. Еще в октябре не сам ли Санс четко обозначил в переписке, которая велась между двумя клубами, что «Реал» не станет искать подходы ни к одному из игроков «Монако» в текущем сезоне? Кампора обрушился на окружение Тьерри. «Очень много людей стараются вывести из равновесия молодых игроков и их родителей, – говорил он. – Они обещают им луну с неба и бог еще знает что. Эти люди как стервятники – бросаются на все, что движется». Испанский клуб был ошарашен, но тут же предъявил свои доказательства: контракт, датированный 12 января и подписанный самим игроком. Документ быстро прошел через испанскую лигу, а затем – в испанский футбольный клуб. 12 января, говорите? Странно. В этот день Тьерри играл в Ле-Мане, в матче Кубка Франции, очень далеко от Мадрида. Каким образом подпись Тьерри могла появиться на контракте?

«Реал» также поручил действовать от своего имени незарегистрированному агенту. Не стоит беспокоиться: они категорически отрицали любую причастность к этому Базилевича, хотя свидетельства указывали на прямо противоположное. В то время Тьерри, следуя совету своего отца, продлил свой контракт с «Монако» еще на два с половиной года, тем самым углубляя яму, которую другие так старательно для него рыли. К сожалению, он не продвинулся и на сантиметр; более того, он опять оказался на исходной точке, прочно застряв в Монако. Жан Тигана старался защитить его, дать ему время и пространство, чтобы хотя бы немного прийти в себя; в период между 25 января и 4 марта Анри провел на поле не больше трех минут. Накануне товарищеского матча с молодежной сборной Голландии в конце февраля 1997 года он обрушился на Тигана. «Я не понимаю, – говорил он. – Тренер не дает мне никаких объяснений. И когда я слышу, что у меня еще много времени впереди, это сводит меня с ума, так как я понимаю, что у меня нет времени. Я не говорю, что не надо меня защищать, но если ты хороший игрок, ты ведь играешь, правда?» Но его испытания на этом не закончились и близко. Поддавшись в последний раз в своей жизни уговорам отца, он согласился нанять Алена Мильяччо, зарегистрированного в ФИФА, своим агентом на ближайшие два года. Французская пресса писала, что Тони получил приличную сумму за содействие в этой сделке – что, и это надо подчеркнуть особо, являлось и является повсеместной практикой в футболе, не нарушает никаких правил и законов. Это произошло 2 марта. Два дня спустя на столе Мильяччо обнаружилось письмо: оно гласило, что Тьерри разрывает с ним контракт! У него на это имелись веские причины. С 20 февраля он согласился, чтобы его представлял другой, тоже официальный агент ФИФА, Жан-Франсуа Ларио – бывший игрок сборной Франции. Мильяччо – который также работал на Эрика Кантона и был втянут в финансовый скандал «Олимпика» во времена Бернара Тапи и позже вел дела Зинедина Зидана – моментально передал дело в ФИФА, утверждая, что соглашение Тьерри с Ларио недействительно, а договор с ним подлежит исполнению.

Месяцы ушли на то, чтобы распутать этот клубок. В конце июля 1997 года Сампер категорично утверждал, что «Тьерри Анри подписал этот контракт [тот, который датирован 12 января] собственноручно, в течение допустимого для такого подписания периода времени, а именно последних шести месяцев действия его предыдущего контракта [с «Монако»]» в присутствии «нескольких самых квалифицированных [sic] свидетелей». На ведущих расследование чиновников ФИФА это впечатления не произвело. В первых числах сентября 1997 года «Реал» оштрафовали на 80 000 фунтов стерлингов за незаконное обращение к связанному контрактными обязательствами игроку, а также за привлечение к работе нелегального агента. Базилевич на время исчез, но в 2002 году появился вновь – в связи с финансовыми махинациями, которые привели немецкий клуб «Кайзерслаутерн» к почти полному банкротству. С тех пор больше о нем никто ничего не слышал. Учитывая все обстоятельства, Тьерри еще легко отделался. Если бы договор с «Реалом» признали действительным, то он оказался бы виновен и в нарушении договорных обязательств, и в привлечении неофициального агента, и его обязали бы выплатить намного более крупный штраф потерпевшей стороне, чем тот, который в результате пополнил благотворительные фонды ФИФА. В конце концов 40 000 фунтов стерлингов заплаченного штрафа можно было расценивать как чуть более строгое предупреждение. Поддержка «Монако» оказалась критичной в рассмотрении его дела дисциплинарной комиссией ФИФА. Если бы на игрока наложили самое суровое наказание (дисквалификация на два года), то это обратилось бы против интересов самого клуба, с которым у него имелся контракт. Тем более что клуб «Монако» – единственный, кто вел себя подобающим образом на протяжении всей этой истории. Похвально, что Анри взял на себя обязательства компенсировать расходы Мильяччо из своих собственных средств, тогда как ошибки, которые он, вне всякого сомнения, совершил, могли бы быть следствием поступков других людей – хотя бы Тони для начала.

Да, Анри, возможно, чувствовал, что его предал единственный человек, которому он доверял больше всех; но он также знал, что его отец, несмотря на свое недальновидное глупое поведение, не искал выгоды для себя за счет своего сына. Ослепленный появившейся возможностью увидеть Тьерри в составе одного из самых больших европейских клубов со всеми вытекающими из этого последствиями, Тони вел себя настолько безрассудно, что предполагал перехитрить систему, о которой он практически ничего не знал. Базилевич и другие, наверное, могли бы надеяться на легкую добычу. Тони, самый наивный из конспираторов, был пережеван и выброшен на помойку людьми, намного более опытными, чем он. Тьерри уже не являлся тем школьником, который мог принять тот факт, что взрослые должны решать за него его же собственную судьбу, как это случилось три года назад, когда подписывался договор с «Монако». Он всегда признавал, что находится перед отцом в неоплатном долгу; более того, делал он это так часто и так натянуто, что у меня невольно закрадывалось подозрение, что все эти посвящения – скорее форма длящегося извинения, больше похожего на епитимью, ценой за то, что ему пришлось заплатить, чтобы стать самим собой, а именно: «убить отца», что он и сделал, когда в обход всех, в том числе Тони и агентов, выбрал играть за «Ювентус» в 1999 году.

Я не вправе судить правоту и заблуждения в отношениях, где влияние неизбежно смещалось от одного к другому по мере того, как Тьерри взрослел; кризис, учитывая вовлеченных персонажей и силу их характеров, просто обязан был выкристаллизоваться и навсегда расставить все на свои места. Я с большой определенностью могу сказать, что он изменил Тьерри, обтесал его и помог ему стать тем, кем он оказался годы спустя. Он укрепил и закалил его. Он заставил его смотреть на других людей и думать, что, может быть, они тоже заинтересованы только в том, что они могут получить от дружбы с ним и его доверия. В Тьерри всегда имелась расчетливая жилка, проявление ее заметили некоторые партнеры по «Монако» почти сразу же после того, как тинейджера пригласили в профессиональную команду. «У Тьерри не было друзей, которые могли бы сказать ему: «Ты не прав, не делай так», – вспоминает в разговоре со мной Жиль Гриманди. – Маню [Эмманюэль Пети] мог ему так сказать на правах своего статуса. И только еще один человек мог обратиться к нему и добиться чего-либо: Лилиан Тюрам. Лилиан подходил к нему и говорил: «Не делай так, малыш». И Тьерри прислушивался. Потому, что Лилиан просто фантастический парень? и потому, что он сделал умопомрачительную карьеру». Иногда, правда, случалось, что Тьерри мог искать совета и находил его у старших по команде. Ди Меко вспоминает, как юный игрок интересовался вопросами «не просто про игру, а про футбол вообще, как устроена футбольная среда. Тьерри прокололся на этой истории с «Реалом». Но он был еще, по сути, ребенком. Ребенком, затерявшимся в этой обстановке». Но Ди Меко являлся исключением, и его совета в любом случае спросили слишком поздно.

Но учился Тьерри быстро. Позднее, став суперзвездой, он всегда очень искренне радовался встречам с бывшими партнерами и тренерами и даже журналистами, которые просто говорили с ним задолго до того; однако он всегда остро, даже, пожалуй, слишком остро помнил тех, кто подвел его в прошлом. Гриманди уверен, что история с «Реалом» «послужила причиной многих проблем в жизни Тьерри». Когда я спросил, какая из этих проблем имела самое большое влияние на развитие футболиста, он ответил: «Его нежелание слышать определенные вещи. Такая ситуация случается у всех: мы не принимаем, когда нам противоречат; но если есть один человек на свете, чье несогласие с тобой надо принять, то это твой отец». Но мог ли Тьерри продолжать в том же духе, если он хотел обрести свое собственное «я»? Вот как он выразился в интервью «Пари Матч» в 2004 году: «Я довольно холоден с людьми, которых я не знаю? потому, что понял намеки от жизни, научившие меня осторожности». Когда журналист попытался выяснить, что же это были за «намеки», Тьерри ответил уклончиво и перевел разговор на сомнения, имевшиеся у многих по поводу его участия в чемпионате мира 1998 года. Я же уверен, что на самом деле думал он именно о событиях, имевших место за полтора года до этого чемпионата.

5

Чудо 12 июля

Печальный роман о неудачном трансфере Тьерри в «Реал» подошел к своей развязке только к осени 1997 года. Тем не менее в профессиональном плане жизнь его более или менее наладилась, в основном благодаря Жану Тигана, взявшему ситуацию под контроль. В мае 1997 года клуб был готов выставить Тьерри на трансфер, но Тигана сделал все возможное, чтобы убедить совет директоров клуба этого не делать. Нельзя, однако, сказать, что Анри чувствовал большую благодарность тренеру, «заморозившему» его участие в матчах до конца зимы, тогда как он сам, подстрекаемый своими поклонниками, считал, что он заслужил право играть в каждой игре из календаря «Монако». Следует отметить, что чистилище он прошел довольно быстро. Пусть гарантированного места в стартовом составе у него было, но он сделал весомый вклад в превосходную игру команды в чемпионате Франции. В итоге он забил десять голов и сделал тринадцать результативных передач в сорока восьми матчах всех турниров сезона – в основном после выходов на замену: лучшее возвращение за всю его карьеру в клубе. Все наблюдали удивительный прогресс девятнадцатилетнего Анри, чей статус лидера нового поколения французских футболистов, очевидный еще до юношеского чемпионата Европы 1996 года, сменился на место претендента в основной состав сборной Эме Жаке на чемпионат мира – 1998. Годы шли, и Тьерри начинал понимать, что Тигана сыграл решающую роль в его развитии, роль, которую гордыня футболиста мешала ему безоговорочно признать в то время. «Между ними довольно часто происходили столкновения, – вспоминает Ди Меко, – но Тьерри обязан был за собой следить. Для успешной карьеры тренера лучше иметь на своей стороне, особенно если хочешь играть на международном уровне. Они друг другу были нужны, и это упрощало всем жизнь». Но это был союз по расчету, а не по любви, и продлиться он мог до тех пор, пока интересы обеих сторон совпадали; а они совпадали – на тот момент.

Тигана раздражала волна восхищения, постоянно накатывающая со стороны угодников Тьерри, и не он один замечал чрезмерную склонность Анри купаться в этой лести. Раймон Доменек, у которого Тьерри выступал в молодежной сборной U-23 еще до того, как футболисту исполнилось двадцать, просил СМИ «оставить парня в покое». «Есть много игроков, которые заслуживают вашего внимания намного больше, чем он, – говорил он. – Не делайте его звездой раньше срока!» Весьма естественным образом, и очень правильно, Тигана выбрал такую позицию, которая учитывала интересы как клуба, так и игрока? – он нашел способ сбалансировать энтузиазм поклонников и прессы. Делал он это посредством выверенных слов, когда говорил о будущем игрока с журналистами, а также своими решениями, как и когда выпускать его на поле. В интервью Тьерри всегда утверждал, что принимал поступки Тигана и знал, что тот заботился о его благосостоянии; к тому же он объяснял, что в «Монако» ему все равно приходилось «прилагать некие усилия, чтобы иметь немного пространства для себя», однако не все принимали эти регулярные проявления смирения за чистую монету. «Я довольно долго и тщательно над этим размышлял», – такие слова звучали в интервью «Франс футбол» в апреле 1997 года, когда он анализировал все перипетии, приключившиеся с ним за последние восемь месяцев. «Тренер принимает решения; даже если игрок очень хочет быть на поле, он ничего не может сделать. Я должен сводить все к относительности… меня ставили довольно часто в этом году, я – часть команды, и лучше я подумаю о своем товарище Дос Сантосе, который почти не уходил с поля последний год, а сейчас он не играет. Для него сейчас чрезвычайно трудный период. Так что жаловаться я не должен».

Я уверен, что вы почувствуете, так же как и я, что все эти ремарки – особенно о проблемах Дос Сантоса – не воспринимались так хорошо, как того хотел бы Анри. Они казались заранее отрепетированными, неубедительными, по факту слишком уж вежливыми (а мы помним, что слово polite – «вежливый, благовоспитанный», в английском языке является двусмысленным кузеном слова policy, одно из значений которого – «стратегия, линия поведения»). Нельзя сказать, что Тьерри говорил неправду – боже упаси. Он не жаловался. Он вовремя приходил на тренировки и делал все, что от него требовали. Джон Коллинз вспоминает, что никто и никогда не слышал, чтобы Тити и Трезеге жаловались, когда их просили принести инвентарь для тренировки старшей команды, так как сотруднику, отвечавшему за этот инвентарь, было уже за семьдесят и сам он таскать ничего не мог. Когда резервный судья давал сигнал, что Тьерри заменяют, Анри не устраивал сцен равнодушия и не дулся. Он обладал достаточной сообразительностью, чтобы заглушить свои опасения и сконцентрироваться на том, что ждало его впереди, а именно: капитанская повязка во французской молодежной сборной до 20 лет на чемпионате мира – 1997 в Малайзии. По крайней мере в той среде ему была обеспечена лидирующая роль – хотя, возможно, он несколько огорчался из-за того, что придется пропустить «Турнуа де Франс – 1997», проходивший почти одновременно и ставший ключевой генеральной репетицией Эме Жаке перед уже настоящим чемпионатом мира.

Команда Тьерри вылетела в Куала-Лумпур как одна из фаворитов чемпионата. Быстрого взгляда на состав игроков достаточно, чтобы понять, почему: такие футболисты, как Вилли Саньоль, Микаэль Ландро и Филипп Кристанвал (все они заиграют в национальной сборной и будут защищать цвета «Баварии», ПСЖ и «Барселоны» соответственно), составляли ядро чемпионов Европы предыдущего года. Группа, куда попала команда Франции, не считалась сильной, несмотря на присутствие Бразилии. Проигрыш желто-зеленым 3:0 в первой же игре можно было бы объяснить логичной расплатой за опрометчивую авантюру Жерара Улье. Поставить в стартовый состав Анри, Трезеге и Анелька мог только архиоптимист. Вспоминая об этой игре в 2010 году, Жерар не мог сдержать озорной усмешки: «Я единственный тренер, который когда-либо ставил вместе Тити, Давида и Нико в одну команду, – говорил он мне. – Справедливости ради скажу, что наши защитники без работы не остались». Ни тогда, ни позже, никто из этого трио не имел привычки отрабатывать в обороне, вопреки протестам Тьерри насчет того, что он понимал необходимость mouiller le maillot[19]. Но пот лил ручьем с игроков больше из-за дьявольски влажной, невыносимо жаркой атмосферы Малайзии, чем от усилий форвардов. Анелька, самого молодого из троих, впоследствии будут выпускать только на замену.

Более простая задача ставилась перед Анри и его товарищами в матче с Кореей, отчаянно слабая команда этой страны в том чемпионате пропустила десять голов от команды Бразилии. За десять минут Франция сделала счет 3:0 – дубль Анри, удар Трезеге. Только успокоившаяся к концу матча игра и вполне понятное желание сохранить хоть какие-то силы в этой удушающей тропической жаре объясняют, почему конечный счет остался довольно скромным – 4:2, с таким же результатом закончился матч против Южной Африки 22 июля. В этот раз Трезеге удалось забить два мяча, а Анри – один. В одной восьмой финала Франция выиграла у Мексики, Петер Люксен забил единственный гол на девятнадцатой минуте. Однако в четвертьфинале французская сборная по пенальти проиграла упорной команде Уругвая, чьи игроки уже давно не играют на высшем уровне или вообще канули в безызвестность. Тьерри показал не самую свою лучшую игру, упустив два голевых момента и на семьдесят второй минуте был заменен, почти сразу же после того, как Николас Оливера, признанный лучшим игроком турнира, сравнял счет, открытый Трезеге ранее. Анелька, не в последний раз в своей карьере, не реализовал пенальти, и сборная Франции отправилась домой раньше, чем все предполагали.

Такая коллективная неудача французской команды стала в какой-то степени личным ударом для Анри, ожидавшего хвалебных рассказов о своей игре каждый раз, когда он выступал за одну из молодежных сборных. В то же время Трезеге, относительно неизвестный в то время игрок, увидел, как его котировки поднимаются – все благодаря пяти превосходным голам и стабильной игре, тогда как в воздухе уже витали вопросы к его капитану, который никак не проявил себя в ключевых матчах турнира. Только усталостью нельзя объяснить, почему Тьерри не удалось поддержать свою репутацию игрока, способного «переломить игру». Анри надеялся, что этот чемпионат мира станет для него трамплином; однако он лишь показал, что его развитие еще не завершилось. Тигана дал Тьерри шанс, поставив его в стартовых составах еще в первых двух матчах национального чемпионата в 1997/98 – вингер играл так, как будто подходил к концу изнурительного сезона, а не начинал новый. После этого тренер решил вернуться к формуле, так хорошо работавшей в «Монако» в предыдущий год: Тьерри появлялся на поле регулярно, но больше со скамейки запасных. И это несмотря на то, что клуб продавал тем летом своего нападающего Сонни Андерсона в «Барселону» за колоссальную для того времени сумму в 12,5 миллиона фунтов стерлингов. Виктор Икпеба, получивший титул лучшего игрока Африки в том году, оставался для Тигана более приемлемой кандидатурой для атаки, и Тьерри иногда еле сдерживал обиду и разочарование. С одной стороны, он, казалось, принимал осторожную позицию тренера, но с другой – он мог выступать с предложениями, которые неприкрытым образом бросали вызов авторитету Тигана и завуалированно пугали его угрозами о трансфере («Я поговорю о своем будущем, когда буду играть за «Монако». Сейчас же [поздний сентябрь 1997] все затуманено. Я ничего не вижу»). Двадцатиоднолетний игрок даже имел нахальство предложить тренеру приобрести еще одного центрального нападающего, с тем чтобы применить схему 4–3–3, где Тьерри и Икпеба могли бы занять по своему «собственному» флангу. Интересные дела. Не было ли у «Монако» уже лучшего друга Тьерри – Давида Трезеге для таких целей? А чадский «Колдун» Яфет Н’Дорам, только что перешедший в команду из «Нанта»?

В любом случае у Тигана имелись более насущные проблемы. «Монако» не просто только что потерял Андерсона. Энцо Шифо вернулся в свой родной клуб «Андерлехт». Арсен Венгер, положив конец своей двухгодичной ссылке в Японии, становится первым в истории французским тренером в английском клубе и забирает в «Арсенал» Эмманюэля Пети и Жиля Гриманди, к большой зависти Тьерри. (Говорили, что Тьерри приставал к Жилю на тренировке, когда стало точно известно, что тот переходит к «канонирам», полушутя умоляя старшего товарища взять его с собой, так как играть за северный клуб Лондона всегда было его мечтой.) Надежный Патрик Блондо также подался в Англию, где ему, однако, не удалось закрепиться в «Шеффилд Уэнсдей». Надо отдать должное руководящим способностям Тигана. Несмотря на то что клуб лишился пяти ключевых игроков, равносильную замену которым не нашли, команда «Монако» выступала лучше, чем ожидалось, как дома – где она к Рождеству выбралась на самый верх таблицы и заняла в чемпионате почетное третье место, – так и за его пределами, особенно в Европе, болельщики «Манчестер Юнайтед» вряд ли это позабыли.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Не может быть совпадением то, что единственная книга, посвященная Тьерри Анри во Франции – La Main noire de Thierry H («Черная рука Тьерри Н») вышла из-под пера доселе неизвестного автора Эрве Колина и опубликована в начале 2011 года. – Прим. авт.

2

«Скажи, что это не так, Джои» – название песни и альбома Мюррея Хэда. – Прим. перев.

3

«Леди из Шанхая» – классический фильм-нуар. Вышел на экраны в 1947 году. Сюрреалистическая перестрелка в комнате смеха считается одной из самых блестящих сцен мирового кинематографа. – Прим. перев.

4

Оксбридж – термин образован от слияния первого слога в слове «Оксфорд» и последнего слога в слове «Кембридж». Впервые термин появился в 1849 году в одном из романов У. Теккерея, с середины прошлого столетия прочно вошел в лексикон. – Прим. перев.

5

Тьерри и Вилли всегда называли друг друга «братьями», а не «сводными братьями». Третий брат, Димитрий (о существовании его многие знакомые Тьерри просто не подозревают), родился много позже. Большая разница в возрасте в какой-то степени объясняет его почти полное отсутствие в истории старшего брата. – Прим. авт.

6

Именно этим родственникам адресовано сообщение «Для вест-индцев», обнародованное после гола, принесшего победу «Арсеналу» – 3:1, в матче против «Манчестер Юнайтед» 25 ноября 2001 года. – Прим. перев.

7

Один из них, отец известного французского футболиста, заставлял сына бежать от стадиона домой в том случае, если ему не удавалось забить гол; сам он ехал с черепашьей скоростью за мальчиком, сверкая фарами, гудя и крича ругательства из окна своего автомобиля. – Прим. авт.

8

Ле-Роше – так иногда называют старую часть города. – Прим. перев.

9

Руритания (Ruritania) – нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Термин получил распространение в англоязычном мире после выхода в 1894 году романа Энтони Хоула «Узник Зенды». – Прим. перев.

10

Жано (Jeannot) – имя зайца, главного персонажа детской книги «Сказки о зайце Жано» английской писательницы и иллюстратора Беатрис Поттер. – Прим. перев.

11

Третий европейский титул был завоеван в 1949 году в матче с Нидерландами, но тогда чемпионат проводился не UEFA и по этой причине, как правило, не засчитывается статистикой. – Прим. авт.

12

Черно-бело-абарской – после чемпионата мира – 1998 сборную Франции, где ключевыми игроками были Тюрам, Бартез и Зидан, по аналогии с французским триколором стали называть черно-бело-абарской, что явилось символом того, что страна способна на смешение различных культур в единую коллективную силу. Слово «абар» – это «араб» на верлан, молодежном сленге парижских окраин. – Прим. перев.

13

Когда в 1999 году Тьерри впервые приехал в «Арсенал», он поселился в Sopwell House, фешенебельном отеле, расположенном недалеко от тренировочной базы клуба; в нем, как правило, размещали новичков до тех пор, пока им не находили постоянное жилье. Его первой просьбой стало установить два огромных телевизионных экрана в комнату, с тем чтобы он следил – о, вы поняли правильно – за двумя играми одновременно. Аналогичным образом Жиль Гриманди вспоминает викторину, проводимую для персонала клуба: «Нас попросили назвать имена двадцати игроков, которые играли во всех трех главных чемпионатах: Испании, Италии и Англии. Арсен Венгер – кто находится в своей собственной лиге в этом отношении – назвал девятнадцать. А Тьерри? Восемнадцать! После лучшие ответы ограничились одиннадцатью или двенадцатью именами».

14

Франция сохранила титул чемпиона и в чемпионате 1997 года, проходившем в Исландии. К тому времени Тьерри уже перешел в молодежную команду (до 21 года), и только один футболист, Николя Анелька, участвовал в обоих турнирах. Луи Саа забил тогда «золотой гол» в матче с Португалией, обеспечив победу сборной. – Прим. авт.

15

Сейчас наступил хороший момент рассказать, как, по моему мнению, это выражение впервые появилось в футбольном лексиконе, так как у нас с Тьерри есть совместная заявка на авторство. Случилось это 12 мая 2001-го на стадионе «Миллениум» в Кардиффе. Тогда Майкл Оуэн способствовал невероятной победе над «Арсеналом» 2:1 в финале Кубка Англии. Толпа репортеров, собравшаяся в импровизированной смешанной зоне (цементном туннеле, ведущем к парковке игроков), была такой, что Стив Стаммерс, футбольный корреспондент «Ивнинг стандард», и я решили разместиться поближе к выходу в надежде, что довольно большой французский контингент игроков обеих сборных остановится в этой более тихой зоне, когда услышит, что к ним обратятся на родном языке. Наконец Тьерри так и сделал. Он был явно разгневан. «Арсенал» должен был разнести «Ливерпуль» в щепки, а на самом деле реализовал только один из многочисленных голевых моментов – и все из-за отсутствия четкости игры в штрафной площади. Чего им не хватило, сказал Анри, так это un renard de surface («лисы на поверхности»). Стив не понял, что означает эта фраза и повернулся ко мне: «Что он сказал?» Не думая, я ответил: «Тьерри имел в виду, что им нужна была «лиса в клетке». Что является почти буквальным литературным, если сохранить рифму, переводом фразы с французского. «Не повторяй больше это никому!» – вставил тут же Стив. Статья в «Ивнинг стандард» вышла на последней странице именно с таким заголовком, сейчас же введя в футбольный лексикон еще одно клише, о котором в тот момент я не имел ни малейшего понятия. – Прим. автора.

16

«Надежды» – прозвище молодежной сборной Франции (до 21 года). – Прим. перев.

17

Так у автора. В действительности Кройф перешел в «Ацтекс» из Барселоны в 31 год и после сезона в Лос-Анджелесе отыграл еще пять лет в США и Голландии. – Прим. ред.

18

Форма цвета маренго, игроков клуба также называют Los Merengues («Сливочные»). – Прим. перев.

19

Играть до седьмого пота, буквально «намочить майку». – Прим. перев.