книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Генрих Харрер

Семь лет в Тибете. Моя жизнь при дворе Далай-ламы

Генрих Харрер (1912–2006) – австрийский альпинист, путешественник и писатель, человек удивительной судьбы. С юных лет он не раз бывал на волосок от гибели, но Провидение словно хранило его для главных событий в жизни – путешествия в Тибет и встречи с Далай-ламой XIV, наставником и другом которого он стал.

Харрер сумел рассказать о Стране снегов настолько ярко, что его книга «Семь лет в Тибете» (с подзаголовком «Моя жизнь при дворе Далай-ламы»), впервые опубликованная на немецком в 1952 году, была переведена на 53 языка и послужила основой для двух кинофильмов: британского документального фильма 1956 года и американского художественного фильма 1997 года режиссера Жан-Жака Анно с Брэдом Питтом в главной роли.

Книга Харрера носит автобиографический характер, хотя описанные в ней события, происходившие с 1939 по 1951 год, могут показаться невероятными: побег из лагеря для военнопленных в Британской Индии, путешествие двух изможденных чужестранцев по Западному Тибету, труднейший переход через незнакомые горы, на который решилась бы не всякая хорошо оснащенная экспедиция, и, наконец, жизнь в «запретном городе», столице Тибета Лхасе и близкое знакомство с тибетской элитой и с двором Далай-ламы накануне роковых перемен в судьбе страны.

Одна из самых великих и самых невероятных историй во всей приключенческой литературе.

The New York Times Book Review

Ты прожил в Тибете семь лет и за это время стал одним из нас.

Далай-лама – Генриху Харреру

Самые высокие горы мира, обитель тибетских божеств, никогда не разрушить… Божества победят!

Генрих Харрер

От издательства

Генрих Харрер (1912–2006) – австрийский альпинист, путешественник и писатель – человек удивительной судьбы. Сразу же после окончания Грацкого университета в 1938 году в составе немецко-австрийской группы альпинистов он совершил восхождение на Северную стену Эйгера в Швейцарских Альпах, что было одним из величайших спортивных достижений того времени. Все участники восхождения остались живы, хотя риск был очень велик. Генриху Харреру не довелось участвовать в сражениях Второй мировой войны, Провидение словно хранило его для главных событий в жизни – путешествия в Тибет и встречи с Далай-ламой XIV, неофициальным наставником и другом которого он стал.

Тибет уже с первой половины XIX века был отдельной областью научных исследований, привлекал он и любителей эзотерики, но для рядового европейца середины прошлого столетия это была таинственная и во всех смыслах этого слова далекая страна. Генрих Харрер сумел рассказать о Стране снегов доступно и ярко. Несомненно, часть авторского замысла состояла в том, чтобы привлечь внимание мировой общественности к судьбе тибетского народа. И ему это блестяще удалось – его книга «Семь лет в Тибете», впервые изданная на немецком языке в 1952 году (Sieben Jahre in Tibet. Mein Leben am Hofe des Dalai Lama. Wien: Ullstein, 1952), была переведена на 53 языка. В 1953 году в Лондоне вышло в свет британское издание, введение к которому написал известный путешественник Питер Флеминг. Годом позже появилось американское издание. Книга послужила основой для двух одноименных фильмов: британского документального фильма 1956 года, режиссером которого был американец Ганс Нитер, и американского художественного фильма 1997 года режиссера Жан-Жака Анно.

Книга «Семь лет в Тибете» носит автобиографический характер, однако написана она в жанре путевых заметок и повествование в ней разворачивается в прямой хронологической последовательности, охватывая период с 1939 по 1951 год. События, описываемые автором, могут показаться невероятными: побег Генриха Харрера и Петера Ауфшнайтера, руководителя немецкой экспедиции на Нанга-Парбат, из лагеря для военнопленных в Британской Индии, их путешествие по Западному Тибету, труднейший переход через плоскогорье Чантан, на который решилась бы не всякая хорошо оснащенная экспедиция, и, наконец, жизнь в «запретном городе», столице Тибета Лхасе.

Глазами Генриха Харрера мы видим заснеженные горные массивы, затерянные в горных долинах деревушки, буддийские святыни и монастыри – некогда запретный для чужеземцев мир. В своем повествовании автор не стремится идеализировать Тибет, однако читателю очевидны его симпатия к тибетскому народу, искренний интерес к тибетским традициям и языку, который Харрер прекрасно освоил за годы, проведенные в этой стране. Из книги «Семь лет в Тибете» можно почерпнуть сведения о политическом и общественном устройстве Тибета, о его истории, религии и культуре, экономике и этносах. Автор оказался свидетелем событий, происходивших накануне лавинообразных перемен в судьбе Тибета и всего Центрально-Азиатского региона, – в своей книге он запечатлел страну перед самым крушением традиционного общества.

Оказавшись в Лхасе в 1946 году после двух лет скитаний, Генрих Харрер и Петер Ауфшнайтер постепенно завоевали доверие и расположение тибетцев и получили уникальную возможность ближе познакомиться с жизнью тибетской элиты: им приходилось встречаться с чиновниками, аристократами, первыми лицами тибетского правительства и родителями Далай-ламы XIV. В 1948 году Генрих Харрер был принят тибетским правительством на официальную службу, получив должность переводчика и фотографа при дворе Далай-ламы. Согласно тибетской административной системе, эти должности соответствовали званию чиновника пятого ранга. Юный правитель Тибета проявлял интерес к культуре и техническим новшествам зарубежных стран, и Генрих Харрер был его неофициальным наставником, обучая английскому языку, географии и основам естественных наук. Они стали друзьями. Стоит отметить одно удивительное совпадение: они родились в один день – 6 июля. В 2002 году Далай-лама XIV специально ездил в Австрию поздравить своего друга с 90-летием.

Генриху Харреру было суждено еще раз побывать в Тибете в 1982 году, и этой непродолжительной поездке он посвятил книгу «Возвращение в Тибет» (1985). В течение всей жизни он много путешествовал, писал книги и создавал фильмы о своих экспедициях в Гималаи, Анды, Новую Гвинею. Вместе с королем Бельгии Леопольдом III, который увлекался антропологией и энтомологией, он побывал в малоизученных районах Африки, Южной Америки и Юго-Восточной Азии. Итоги своей долгой жизни, столь насыщенной событиями, Генрих Харрер подвел в автобиографии «Моя жизнь», изданной в 2002 году в Мюнхене (Mein Leben. München: Ullstein, 2002).

Благодаря настоящему изданию русскоязычный читатель впервые познакомится с полным текстом книги Генриха Харрера, переведенной с немецкого – языка оригинала; в переводе сохранены авторская интонация и структура текста. Впервые в России публикуются и авторские фотографии, что, несомненно, делает это издание еще более ценным. Хотя книга предназначена для широкой аудитории, мы снабдили текст примечаниями и глоссарием, которые могут оказаться полезными для читателя, не слишком сведущего в области тибетских реалий.

Предисловие

Все мечты в жизни берут начало в юности…

С детства куда больше всех школьных знаний меня восхищали дела героев нашего времени: тех, кто отправлялся исследовать доселе неизведанные земли или ставил себе целью, несмотря на все невзгоды и лишения, испытать свои силы в спортивных состязаниях… Моими кумирами были покорители горных вершин Земли, а желание уподобиться им – безгранично.

Но мне не хватало советов и наставлений опытных в этом деле людей. Поэтому прошло много лет, прежде чем я осознал, что никогда нельзя преследовать несколько целей одновременно. К тому времени я попробовал себя практически во всех видах спорта, так и не достигнув результатов, которые бы меня удовлетворяли. В конце концов я направил свои усилия на две дисциплины, всегда нравившиеся мне тесной связью с природой, – лыжи и альпинизм.

Ведь детские годы я провел по большей части в Альпах, а позже всякую минуту, свободную от университетских занятий, посвящал скалолазанию летом и катанию на лыжах зимой. Вскоре небольшие успехи стали подогревать мое честолюбие, и с помощью усердных тренировок я добился того, что в 1936 году вошел в олимпийскую сборную Австрии. А год спустя выиграл первенство по скоростному спуску на Всемирных студенческих играх.

Во время этих и других гонок я переживал нечто чудесное: пьянящую радость скорости и то волшебное чувство, когда полная самоотдача вознаграждается победой. Но триумф над соперниками и общественное признание победителя не вполне меня удовлетворяли. Мерить свои силы покоренными вершинами – вот что действительно было ценно для меня.

Так что я целые месяцы проводил среди скал и льда и в конце концов настолько натренировался, что уже ни один, даже самый отвесный, склон не казался мне непреодолимым. Конечно, не всегда все шло гладко, и иногда приходилось платить за науку. Однажды я свалился с пятидесятиметровой высоты и только чудом остался жив, а небольшие травмы случались у меня очень часто.

Конечно, возвращение в университет всякий раз было для меня тяжкой обязанностью. Хотя грех было жаловаться: в городе библиотеки давали мне возможность прочесть огромное количество литературы об альпинизме и путешествиях. И в процессе чтения этих книг из первоначального хаоса смутных желаний у меня все четче стала выкристаллизовываться большая цель, мечта всех настоящих скалолазов – принять участие в экспедиции в Гималаи.

Но как мог никому не известный человек вроде меня надеяться на исполнение этой мечты? Гималаи! Ведь чтобы туда попасть, нужно было либо иметь огромные деньги, либо, по крайней мере, принадлежать к той нации, чьи сыны – в те времена – имели возможность получить назначение в Индию на государственную службу.

А для человека, который не подходил ни под одну из этих категорий, оставался только один путь: привлечь к себе общественное внимание, чтобы при появлении возможности, чрезвычайно редкой для «постороннего», соответствующие инстанции просто не могли бы проигнорировать его.

Но что же я мог сделать? Разве альпийские вершины не были давно покорены? Разве их хребты и стены уже многократно не преодолевались иногда невероятно дерзкими экспедициями?.. Но нет – осталась одна-единственная стена, самая высокая и самая сложная из всех, – Северная стена Эйгера.

Эту стену высотой две тысячи метров не покоряла еще ни одна связка альпинистов. Все попытки подняться на нее до сих пор терпели неудачу, и многим это стоило жизни. Вокруг каменной глыбы сложился целый венок легенд, а правительство Швейцарии даже издало специальный указ, запрещающий восхождение на эту горную стену.

Без сомнения, это была именно та сложная задача, которую я искал. Лишить ореола неприступности Северную стену Эйгера – вот что могло стать подтверждением моего права на Гималаи… Решение отважиться на это казавшееся почти безнадежным предприятие созрело во мне далеко не сразу. То, как мне вместе с моими товарищами Фрицем Каспереком, Андерлем Хекмайером и Вигерлем Фёргом в 1938 году удалось покорить эту страшную стену, описано во многих книгах.

Осень того года я провел в дальнейших тренировках, а мое усердие подогревалось надеждой, что меня пригласят принять участие в немецкой экспедиции на Нанга-Парбат, запланированной на лето 1939 года. Но казалось, этой мечте не суждено сбыться, потому что уже наступила зима, а никакого движения все не было. Для участия в разведывательной экспедиции на эту роковую гору в Кашмире были выбраны другие альпинисты, а мне не оставалось ничего другого, как с тяжелым сердцем подписать контракт на участие в съемках фильма о горнолыжниках.

Съемки шли полным ходом, когда внезапно меня позвали к телефону. Я получил столь желанное приглашение участвовать в экспедиции в Гималаи! И отправляться в путь нужно было уже через четыре дня! Решение я принял, ни секунды не раздумывая. Я немедленно разорвал контракт с киностудией, спешно отправился в свой родной Грац, где провел день в сборах, а уже на следующий ехал через Мюнхен в Антверпен вместе с Петером Ауфшнайтером, руководителем немецкой разведывательной экспедиции 1939 года на Нанга-Парбат, и остальными участниками этого предприятия – Луцем Хиккеном и Гансом Лобенхоффером.

До того предпринималось уже четыре попытки подняться на вершину Нанга-Парбата – ее высота 8125 метров, – и все они оказались безрезультатны. Более того, они стоили многих жизней, так что было принято решение искать для восхождения новые маршруты. Их разведка и была нашей задачей, потому что на следующий год планировалась новая попытка покорить эту вершину.

Во время этой поездки к Нанга-Парбату я окончательно был пленен магией Гималаев. Красота этих гигантских гор, необъятные просторы этой страны, непохожие на нас обитатели Индии – все это действовало на меня с неописуемой силой.

С тех пор прошло много лет, но Азия все еще не отпустила меня. О том, как это произошло, я попытаюсь рассказать в своей книге, а так как писательского опыта у меня нет, я буду излагать лишь голые факты.

Лагерь для интернированных и попытки побега

В конце августа 1939 года наша разведывательная экспедиция подошла к концу. Нам действительно удалось отыскать новый маршрут для восхождения, и мы уже ждали в Карачи фрахтовое судно, которое должно было доставить нас обратно в Европу. Корабль опаздывал, а грозовые тучи Второй мировой войны сгущались все сильнее. Поэтому Хиккен, Лобенхоффер и я решили попытаться избежать сетей, которые уже начала расставлять тайная полиция, и найти способ скрыться. Только Ауфшнайтер остался в Карачи – он, которому довелось участвовать в Первой мировой войне, единственный из нас не верил в возможность второй…

Мы, остальные, планировали добраться до Персии, чтобы оттуда отправиться на родину. Нам без труда удалось оторваться от наших «соглядатаев» и, преодолев несколько сот километров пустыни в скрипучем автомобиле, добраться до Лас-Бела, маленького ханства к северо-западу от Карачи. Но там судьба настигла нас: вдруг – под предлогом того, что нам необходима личная охрана, – к нам приставили восемь солдат. Практически это означало не что иное, как арест. И это притом, что на тот момент Германия и Британское Содружество наций еще не находились в состоянии войны.

С этим надежным конвоем очень скоро мы оказались снова в Карачи, где вновь увиделись с Петером Ауфшнайтером. А через два дня Англия действительно объявила Германии войну! Потом события развивались молниеносно: всего через пять минут в саду гостиницы, где мы сидели, появились двадцать пять до зубов вооруженных индийских солдат и арестовали нас. На полицейской машине нас доставили в уже подготовленный, обнесенный колючей проволокой лагерь. Но это был только транзитный пункт, потому что через две недели нас перевезли в большой лагерь для интернированных в Ахмеднагаре, недалеко от Бомбея.

Теперь мы сидели в тесных палатках и бараках, слушая нескончаемые жаркие споры других заключенных… Да, этот мир был бесконечно далек от светлых, пустынных вершин Гималаев! Свободолюбивому человеку в лагере было очень тяжело. Так что я сразу же начал добровольно искать работу, чтобы разведать возможности побега и подготовить для него все необходимое.

Конечно, не один я вынашивал подобные планы. Вскоре с помощью единомышленников нам удалось найти компасы, наличные деньги и карты, которые не были замечены и конфискованы при обыске. Мы раздобыли даже кожаные перчатки и ножницы для разрезания колючей проволоки. Исчезновение этих ножниц со склада у англичан повлекло за собой тщательный обыск, который, однако, не дал результатов.

Так как мы все верили в скорое окончание войны, то постоянно откладывали побег, до тех пор, пока однажды нас не стали переводить в другой лагерь. В Деолали нас должна была везти целая колонна грузовиков под конвоем. В каждой машине сидело по восемнадцать заключенных, а в качестве охраны – один-единственный индийский солдат с пистолетом, прикрепленным цепью к поясному ремню, чтобы никто не мог завладеть этим оружием. А в голове, середине и хвосте колонны ехали грузовики, полные конвойных.

Мы с Лобенхоффером еще в лагере твердо решили бежать, не дожидаясь, пока нас доставят на новое место, где нашим планам могли угрожать новые сложности. Так что мы с ним заняли задние места машины. Нам повезло: дорога оказалась очень извилистой и время от времени нас окутывали густые облака пыли. Это должно было дать нам шанс незаметно выпрыгнуть из кузова и исчезнуть в ближайших лесах. То, что бегство заметит конвойный нашей машины, было маловероятно: очевидно, его главная задача состояла в наблюдении за автомобилем, ехавшим впереди. На нас он оглядывался лишь изредка.

В таких условиях побег не казался нам таким уж сложным делом, и мы рискнули отложить его на самый последний момент, какой только можно было себе представить. Бежав, мы хотели добраться до нейтрального португальского анклава,[1] который находился практически в том же направлении, куда нас везли.

Наконец настало время действовать. Мы спрыгнули на землю, и я уже лежал в небольшой ложбинке за кустом в двадцати метрах от дороги, как вдруг, к моему ужасу, вся колонна остановилась. Резкие свистки, крики и снующие с другой стороны конвойные не оставляли сомнений в том, что произошло: Лобенхоффера заметили. А так как рюкзак со всем снаряжением был у него, мне не оставалось ничего иного, как отказаться пока от побега. К счастью, мне удалось среди общей суматохи быстро забраться обратно на свое место в грузовике, и никто из солдат моих перемещений не заметил. Товарищи знали, конечно, что я тоже выпрыгивал, но они не выдали меня.

И вот я увидел Лобенхоффера: он стоял с поднятыми руками перед рядом штыков! Я был в отчаянии, меня охватила страшная тоска. При этом мой друг был совершенно не виноват в постигшей нас неудаче. У него что-то брякнуло в тяжелом рюкзаке, который он держал во время прыжка в руках. Этот шум привлек внимание нашего конвойного, и Лобенхоффера поймали, прежде чем он смог скрыться в джунглях.

Из этого инцидента мы вынесли горький, но очень полезный урок: даже при совместной попытке бегства каждый должен иметь при себе полный комплект снаряжения.

В том же году нас вторично перевели в другой лагерь. По железной дороге нас перевезли к подножию Гималаев, в самый большой в Индии лагерь для интернированных, расположенный в нескольких километрах от города Дехрадун. Немного выше этого города находится горная станция Массури, где отдыхают летом англичане и богатые индийцы, такие места называют еще «хиллстейшн». Наш лагерь состоял из семи больших флигелей, каждый из которых был обнесен двойным ограждением из колючей проволоки. Вокруг всего лагеря – еще два ряда такой колючей сетки, а между ними – проход для постоянно патрулирующих периметр караульных.

Для нас это была совершенно новая ситуация. Раньше, когда мы находились в лагерях, расположенных внизу, на равнине, разрабатывая планы побегов, мы всегда в качестве цели видели одну из нейтральных португальских колоний. А здесь прямо перед нами лежали Гималаи. Как заманчива для альпиниста была идея перевалить через эти горы и добраться до находящегося по ту сторону Тибета! В качестве конечной цели мы видели в таком случае японские позиции в Бирме[2] или в Китае.

Но такой побег, конечно, требовал очень основательной подготовки. К этому времени надежды на скорый конец войны уже улетучились, так что я начал систематически готовиться к этому предприятию. Возможность бежать через густонаселенную Индию я не рассматривал, потому что для этого необходимыми условиями были наличие большого количества денег и прекрасное знание английского языка, а ни того ни другого у меня не имелось. Так что Тибет, где населения мало, был для меня практически очевидным вариантом. Да еще через Гималаи! Даже если бы мой план с треском провалился, уже сама по себе перспектива провести какое-то время на свободе в горах оправдывала для меня риск предприятия.

Для начала я выучился немного говорить на хиндустани, по-тибетски и по-японски, чтобы иметь возможность объясняться с местными жителями. Потом внимательно изучил все имевшиеся в библиотеке лагеря путеводители по Азии, особенно по тем областям, через которые мог проходить мой предполагаемый путь, я сделал оттуда выписки и скопировал важнейшие карты. У Петера Ауфшнайтера, который тоже в итоге оказался в Дехрадуне, сохранились наши экспедиционные заметки и карты. Он с неиссякаемым усердием продолжал работать над ними и бескорыстно передал в мое распоряжение все свои наброски. Я сделал по две копии этих материалов: одну – чтобы пользоваться во время побега, вторую – запасную, на случай если оригинал по какой-то причине будет утрачен.

Не менее важна для успеха задуманного была и физическая подготовка. Поэтому я ежедневно по нескольку часов посвящал занятиям спортом. Вне зависимости от погоды я прилежно выполнял норму, которую сам же себе и назначил. Кроме того, некоторые ночи я совсем не спал, пытаясь изучить привычки караульных.

Но больше всего меня беспокоила сложность совсем другого рода: у меня было слишком мало денег. И хотя я продал все, без чего мог обходиться, вырученных средств явно недоставало для удовлетворения даже самых скромных потребностей в Тибете, не говоря уже о совершенно необходимых в Азии подарках и взятках. Но я продолжал систематически работать, и некоторые мои друзья, сами не планировавшие побега, помогали мне.

В первое время пребывания в лагере я не давал так называемую подписку, обеспечивающую право на временный выход из лагеря, чтобы, если мне представится возможность бежать, не чувствовать себя связанным словом чести. Но здесь, в Дехрадуне, мне все-таки пришлось подписать этот документ – ведь «прогулки» были необходимы для исследования окрестностей лагеря.

Изначально я думал бежать один, чтобы ни с кем не считаться и ни на кого не ориентироваться, ведь это могло бы отрицательно повлиять на результат. Но однажды мой друг Рольф Магенер рассказал мне, что один итальянский генерал строит планы, очень похожие на мои. Я и раньше слышал об этом человеке, так что в одну прекрасную ночь мы с Рольфом перелезли через забор из колючей проволоки в соседний флигель, где жили сорок итальянских генералов.

Моего будущего спутника звали Маркезе, и на вид он был типичный итальянец. Ему было немного за сорок, сложение у него было стройное, манеры – приятные, одежда по нашим меркам казалась весьма элегантной. Но прежде всего на меня произвела впечатление его отличная физическая форма.

Поначалу нам было довольно сложно общаться. Он не говорил по-немецки, я – по-итальянски, а по-английски мы оба знали мало. Так что мы начали беседовать с помощью одного друга, на ломаном французском. Маркезе рассказал мне про Абиссинскую войну[3] и про свою прошлую попытку бежать из другого лагеря для интернированных.

К счастью, он, получавший жалованье английского генерала, недостатка в деньгах не испытывал. Кроме того, у него была возможность достать для совместного побега такие вещи, о которых я даже и не мечтал. А ему нужен был партнер, спутник, который бы хорошо знал Гималаи… Так что мы решили объединиться и распределить обязанности: на мне лежала ответственность за разработку плана действий, а он должен был обеспечить нас деньгами и снаряжением.

По несколько раз в неделю я перелезал через забор из колючей проволоки, чтобы обговорить с Маркезе новые детали. Так что скоро я стал настоящим экспертом по преодолению подобных препятствий. В принципе, тут было много разных возможностей, но в нашем случае одна казалась мне особенно перспективной. Дело в том, что примерно каждые восемьдесят метров обе окружавшие весь лагерный комплекс колючие сетки были накрыты островерхими соломенными навесами, под которыми караульные спасались от жаркого индийского солнца. Если перелезть через одну из таких крыш, то два ряда забора будут преодолены одним махом.

В мае 1943 года мы закончили все приготовления. Деньги, легкая, но калорийная еда, компас, часы, обувь и маленькая альпинистская палатка – все необходимое было собрано.

В одну из ночей мы решили попытать счастья. Я перелез привычным путем через забор во флигель к Маркезе. Там у нас была приготовлена лестница, которую мы уже давно припрятали во время небольшого пожара в лагере. Мы прислонили ее к стене и стали ждать в тени одного из бараков. Было около полуночи, через десять минут должны были смениться караульные. Но пока что они вяло ходили туда-сюда, явно с нетерпением ожидая смены. Прошло несколько минут, прежде чем они дошли до выбранного нами места. Как раз в это время над чайными плантациями медленно начала подниматься луна. Большие электрические прожекторы бросали короткие двойные тени. Мы поняли: сейчас или никогда!

Дождавшись, когда оба караульных отойдут от нас на максимальное расстояние, я разогнулся, покинул свое укрытие и с лестницей в руках поспешил к забору. Я прислонил лестницу к свешивавшейся вовнутрь части сетки, поднялся и перерезал закрепленную сверху колючую проволоку, которая преграждала выход на соломенную крышу. Маркезе длинной железной рогатиной отодвинул остатки проволоки, и я шмыгнул на крышу.

Мы договорились, что итальянец поднимется сразу после меня, а я руками раздвину проволоку, чтобы он смог пролезть наверх. Но Маркезе не поднимался, он промедлил несколько зловещих секунд: ему показалось, что момент упущен и караульные слишком близко… И действительно, я уже слышал их шаги! Так что мне пришлось прервать его размышления, я тут же схватил своего товарища под мышки и одним рывком вытащил на крышу. Мы перебрались через конек и тяжело плюхнулись вниз, на свободу.

Операция прошла не совсем бесшумно. Караульные подняли тревогу. Но когда их первые выстрелы прорезали ночь, нас уже скрыли густые джунгли.

Едва оказавшись в лесу, Маркезе, дав волю своему южному темпераменту, стал обнимать и целовать меня, но момент для радостных излияний был не самый подходящий. В небо взмывали осветительные ракеты, а по близким свисткам было ясно, что за нами гонятся по пятам. Мы помчались изо всех сил, спасая свои жизни, и действительно проделали довольно большое расстояние напрямик по тропинкам, которые я хорошо изучил во время своих разведывательных вылазок в джунгли. Дорогами мы пользовались мало, а от редких попадавшихся по пути деревень старались на всякий случай держаться подальше. Поначалу мы почти не чувствовали рюкзаков, но со временем груз за плечами становился все ощутимее.

В одной из деревень жители били в барабаны, и мы тут же вообразили, что это сигнал тревоги. Все это были сложности, которые совершенно невозможно представить себе в стране с исключительно белым населением. Ведь в Азии сагибы путешествуют только в сопровождении слуг и никогда самостоятельно не носят даже самый легкий багаж. Представьте, как должны были привлекать внимание двое тяжело нагруженных европейцев, бредущих по лесу пешком!

Ночью идем вперед, днем прячемся в лесу

Мы решили идти по ночам, потому что индийцы в темноте боятся заходить в джунгли – из-за хищников. Нам, конечно, это тоже было не очень-то по душе, ведь мы не раз читали в разрешенных в лагере газетах истории о людях, разорванных в клочья тиграми и пантерами…

Когда забрезжил рассвет, мы, совершенно вымотанные, спрятались в каком-то овраге. Там за сном и едой мы провели весь невыносимо жаркий день, в течение которого мы видели только одного человека, да и то лишь издалека, – это был пасший коров пастух. К счастью, он нас не заметил. Хуже всего было то, что у каждого из нас было всего по одной бутылке воды, и ее приходилось растягивать на весь день, ведь выходить из укрытия мы опасались.

Неудивительно, что под вечер, после долгого сидения на месте и молчания, нервы у нас были на пределе.

Нам хотелось двигаться вперед как можно скорее, и ночи казались нам слишком короткими. Мы собирались добраться до Тибета кратчайшим путем, через Гималаи, а на это ушло бы в любом случае несколько недель сложнейших переходов, прежде чем мы смогли бы почувствовать себя в безопасности.

Но первый хребет мы все-таки преодолели в первый же вечер после побега. Наверху мы присели передохнуть. В тысяче метров под нами мерцали бесчисленные огни лагеря. Ровно в десять вечера все они погасли. Только по прожекторам по периметру было видно, как велика его территория.

Тогда я в первый раз в жизни по-настоящему ощутил, что значит быть свободным. Мы наслаждались этим чудесным чувством и с сожалением думали о тех двух тысячах заключенных, которые остались там внизу, за колючей проволокой.

Но долго предаваться размышлениям было нельзя. Нужно было двигаться дальше, спускаться в долину реки Джамны, совершенно нам неизвестную. Внизу, в одной из поперечных долин, нам встретилось узкое ущелье, через которое было невозможно перебраться в темноте, и нам пришлось ждать до утра. Это было такое уединенное место, что я не раздумывая решил прямо там заняться покраской в черный цвет своих от природы светлых волос и бороды. Рукам и лицу я тоже придал смуглый оттенок с помощью смеси из марганцовки, коричневой краски и жира. После этого я стал более или менее походить на индийца, что было очень важно, ведь мы рассчитывали, если нас обнаружат, выдавать себя за путешественников, совершающих паломничество к святому Гангу. Что касается моего товарища, то он от природы был достаточно смугл, чтобы, по крайней мере с некоторого расстояния, не привлекать внимания. А позволять рассматривать себя вблизи нам обоим было совершенно противопоказано.

Мы снова двинулись в путь еще до рассвета. И очень скоро пожалели об этом, потому что, пройдя непросматриваемый участок ущелья, наткнулись на возделывавших рис крестьян – полуголые люди работали, стоя по колено в мутной воде. Они явно крайне удивились, увидев нас двоих с рюкзаками за плечами. А потом стали показывать пальцами вверх, на отвесный склон, где в вышине виднелась их деревня. Судя по всему, они давали понять, что это единственный выход из ущелья. Чтобы избежать неудобных вопросов, мы как можно быстрее свернули в указанную ими сторону и после многочасовых подъемов и спусков наконец добрались до Джамны.


Потала, дворец Далай-ламы в Лхасе. Первое впечатление паломника, входящего в город через украшенные тремя ступами Западные ворота


Вид Поталы с севера


Тибетская деревня в Гималаях


В лодке из ячьей шкуры по Брахмапутре (тибетское название – Цанпо)


Тем временем стемнело. План у нас был такой: двигаться вдоль Джамны до ее притока Аглара, а потом вдоль него – до водораздела. Оттуда уже не должно быть далеко до Ганга, а он, в свою очередь, выведет нас к Гималаям.

До сих пор бо́льшую часть пути мы проделали по совершенно нехоженым местам, только изредка, вдоль рек, удавалось идти рыбачьими тропинками. К утру Маркезе совершенно выбился из сил. Я сварил ему овсяную кашу на воде с сахаром, и он, повинуясь моим настояниям, немного поел. К сожалению, место, где мы остановились, было самое неподходящее для лагеря, какое только можно себе представить: кругом все кишело огромными муравьями, которые кусались, глубоко впиваясь в кожу. И так как, несмотря на всю нашу усталость, спать в этом месте было невозможно, день казался нам бесконечным.

Под вечер Маркезе воспрянул духом, и во мне затеплилась надежда, что и его физическое состояние улучшилось. Да и сам он был полон решимости стойко сносить все тяготы предстоящей ночи. Но уже вскоре после полуночи силы у него иссякли – он просто физически не был готов к таким нагрузкам. Тут нам обоим очень пригодились мои регулярные тренировки: иногда я нес и его рюкзак, навьючив сверху на свой. Кстати, на оба наших рюкзака мы сверху натянули обычные для этих мест джутовые мешки, ведь рюкзаки, такие привычные у нас на родине, тут сразу же возбудили бы подозрения.

В следующие две ночи мы продолжали двигаться вверх по течению, то и дело идя по Аглару вброд, когда джунгли или скальные обрывы не давали пройти по суше. Один раз, когда мы отдыхали между валунов в русле реки, мимо проплыли рыбаки, но нас они не заметили. В другой раз, опять наткнувшись на рыбаков и уже не имея возможности от них скрыться, на ломаном хиндустани мы попросили несколько форелей. Наша маскировка оказалась достаточно хороша: эти люди продали нам рыбу, ничего не заподозрив, и даже приготовили нам ее. Нам удалось достойно, не возбуждая недоверия, ответить на их вопросы и удовлетворить любопытство. Беседуя с нами, рыбаки курили маленькие, непривычные для европейцев индийские сигареты. Маркезе, до побега бывший заядлым курильщиком, не смог устоять перед искушением и попросил одну штучку. Но стоило ему сделать пару затяжек, и он, как подкошенный, упал без сознания!

К счастью, он скоро пришел в себя, и мы смогли продолжить путь. Потом мы еще встретили крестьян, которые несли продавать масло в город. К тому времени мы так осмелели, что сами заговорили с ними и попросили продать немного масла. Один из крестьян тут же согласился – но, когда этот индиец своими темными, грязными руками стал перекладывать полурастаявшее от жары масло из своего горшка в наш, нас обоих едва не стошнило от омерзения.

Наконец долина расширилась, и перед нами раскинулись рисовые и злаковые поля. Теперь стало еще сложнее находить хорошие места для дневок. Один раз местные жители обнаружили нас еще до полудня, и, так как они задавали слишком много бестактных вопросов, лучшим ответом нам показалось быстро сложить вещи и двинуться дальше.

Не успели мы найти новое укрытие, как наткнулись на восьмерых мужчин, которые громкими криками вынудили нас остановиться. Нам уже стало казаться, что удача окончательно отвернулась от нас. На бесчисленные вопросы этих людей я снова и снова повторял, что мы паломники из отдаленной провинции. К нашему удивлению, нам, по-видимому, как-то удалось выдержать «экзамен», потому что через некоторое время индийцы отпустили нас, и мы беспрепятственно двинулись дальше. Мы никак не могли поверить своему счастью, и нам еще долго чудились за спиной шаги, будто кто-то нас преследовал…

Хорошо, что мне пришло в голову на последней нашей дневке обновить свой «окрас»! Но день этот был какой-то заколдованный – неожиданности никак не прекращались. Под вечер нас ждало большое разочарование: хотя мы и прошли какой-то водораздел, в долину Джамны так и не попали. А это означало как минимум два дополнительных дня пути.

Тропинка снова вела нас вверх. Теперь мы шли через густые рододендроновые леса, которые казались настолько пустынными, что у нас появилась надежда провести хоть один день спокойно. Наконец-то можно будет хорошенько выспаться! Но скоро мы завидели вдали пастухов с коровами – пришлось сниматься с лагеря. Нормально поспать снова не удалось.

В следующие ночи мы опять шли по сравнительно малонаселенной местности. Но, к сожалению, мы быстро поняли, почему в этих местах так пустынно: там практически не было воды! Мы тогда так сильно страдали от жажды, что я допустил одну большую ошибку, у которой были серьезные последствия: едва завидев небольшой водоем, я тут же, безо всяких мер предосторожности, бросился к долгожданной влаге и стал пить огромными глотками.

Последствия были ужасны. Это была одна из тех луж, в которых, спасаясь от жары, по многу часов проводят буйволы, и поэтому в них по большей части не вода, а моча. Я сильно закашлялся, потом меня стошнило, и я еще долго не мог прийти в себя после этого отвратительного «лимонада».

Скоро после этого происшествия мы так ослабели от жажды, что больше идти не могли и нам пришлось лечь, хотя стояла еще глубокая ночь. Когда забрезжил рассвет, я один полез вниз по отвесным склонам в поисках воды. Следующие три дня и ночи были немногим лучше. Мы шли по сухим сосновым лесам, которые, к нашей великой радости, были пустынны – людей мы там видели очень редко и сами всегда оставались незамеченными.

На двенадцатый день после побега из лагеря наступил наконец великий момент: мы добрались до Ганга! Самого набожного индуса вид этой священной реки не растрогал бы больше, чем нас тогда, – хотя для нас эта река имела вовсе не религиозное, а сугубо практическое значение. Теперь мы могли следовать паломническими маршрутами вверх по течению, до самого истока Ганга, что должно было сделать наш путь заметно проще. По крайней мере, так нам представлялось… Проделав такой долгий и трудный путь, нам больше не хотелось подвергаться неизбежному прежде риску. Мы решили идти исключительно ночью.

Правда, с провиантом дела у нас обстояли плачевно. Наши запасы подошли к концу, от бедного Маркезе остались кожа да кости, но он держался молодцом. К счастью, сам я чувствовал себя относительно свежо, и внутренних резервов у меня было еще достаточно.

Единственной нашей надеждой были чайные и продуктовые лавки, которые то и дело попадались вдоль паломнического пути. Некоторые из них бывали открыты и поздним вечером – об этом возвещал тусклый огонек масляной лампы. Я обновил свой «макияж» и направился к одной из лавок… Но не успел я переступить порог, как послышались яростные ругательства, и мне пришлось отойти. Очевидно, меня приняли за вора! Конечно, это было очень неприятно, но зато я теперь точно знал: мой грим действительно убедителен!

Остановившись около следующей лавочки, я сразу вынул все имевшиеся у меня деньги и зашел внутрь, держа их как можно приметнее в руках. По-видимому, это произвело хорошее впечатление. В лавке я сказал, что меня отрядили купить еды на десять человек – надо было как-то объяснить, зачем мне одному сорок фунтов муки, тростникового сахара и лука.

Но торговцы гораздо больше заинтересовались выяснением подлинности денежных купюр, чем моей персоной. Так что скоро я, тяжело нагруженный, покинул лавку. В тот день мы были счастливы: наконец-то у нас было достаточно еды, а паломнический путь казался нам – после «дорог», по которым мы ходили до того, – лучше всякого променада.

Но радость продлилась недолго. Уже на следующем привале нас вспугнули местные жители, собиравшие хворост. Было очень жарко, и Маркезе лежал на земле полуголый; он так похудел, что можно было пересчитать все ребра. Он выглядел больным. Но все равно мы, конечно, вызывали подозрения, потому что остановились вдали от обычных паломнических стоянок. Индийцы пригласили нас пойти с ними на ферму, но этого мы по очевидным причинам совсем не хотели и отговорились недомоганием Маркезе.

Тогда эти люди ушли – но, к сожалению, скоро появились опять. И на этот раз не оставалось сомнений, что они сочли нас беглецами: они попытались нас шантажировать! Стали говорить о каком-то англичанине, который в сопровождении восьми солдат якобы ищет двух беглецов и пообещал хорошее вознаграждение за любые сведения о них. Но если мы дадим им денег – они будут молчать… Я остался тверд и настаивал на том, что я – врач из Кашмира, а в качестве доказательства показал свою аптечку.

Не знаю, что их убедило – стоны Маркезе, к несчастью совершенно неподдельные, или разыгранный мною спектакль, – как бы то ни было, индийцы снова ушли. Но мы еще долго опасались их возвращения, быть может, в сопровождении должностных лиц. Однако больше нас никто не беспокоил.

В светлое время суток нам не удавалось как следует отдохнуть, и часто дни оказывались утомительнее ночей. Причем не только для мышц, но и для нервов, которые у нас и так были постоянно на пределе. К полудню мы выпивали всю воду из бутылок, после чего остаток дня тянулся бесконечно. Но Маркезе каждый вечер героически продолжал путь, и до полуночи – несмотря на слабость от потери веса – все шло хорошо. Потом ему требовалось пару часов поспать, чтобы осилить еще один небольшой переход. Под утро мы разбивали бивуак. Обычно из нашего укрытия можно было видеть паломническую тропу, по которой почти непрерывным потоком шли богомольцы. Многие из них были очень странно одеты – но ни от кого прятаться им не приходилось. Счастливцы! Судя по всему, ежегодно в одни только летние месяцы по этой дороге проходит около 60 тысяч человек… Об этом мы слышали еще в лагере, и теперь эта цифра казалась нам вполне правдоподобной.

Все перенесенные тяготы напрасны

После долгих блужданий около полуночи мы добрались до города и храмового комплекса Уттаркаши. В его узких переулках мы быстро заплутали. Так что Маркезе уселся с рюкзаками в каком-то темном углу, а я стал пытаться определиться с направлением. Через открытые двери храмов виднелись лампадки перед таращащимися в темноту статуями богов, и мне частенько приходилось быстро отпрыгивать в тень и прижиматься к стене, потому что монахи ходили от одного храма к другому. Мы потеряли больше часа, прежде чем нам удалось выбраться из этого города и снова выйти на паломническую тропу…

Из множества описаний путешествий, которые я прочел перед побегом, я знал, что скоро мы должны будем пересечь так называемую внутреннюю границу. Она проходит параллельно настоящей границе страны на расстоянии от ста до двухсот километров от нее, и для посещения этой зоны всем – за исключением постоянно проживающих там – необходимо иметь паспорт. И так как у нас паспортов не было, нам следовало особенно тщательно следить за тем, чтобы не приближаться к полицейским кордонам и пунктам досмотра.

Долина, по которой мы шли, слегка поднимаясь вверх, становилась по мере нашего продвижения все менее населенной. Теперь нам не составляло труда находить места для дневок. Часто я безбоязненно покидал укрытие при свете дня, чтобы принести воды. А один раз даже развел небольшой костерок и сварил овсяную кашу; тогда мы в первый раз за две недели поели горячей пищи.

Мы находились на высоте уже около 2000 метров и по ночам часто проходили мимо поселений бхутия. Это тибетские торговцы, которые летом держат маленькие лавочки в Южном Тибете, а зимой уходят в Индию. Многие из них проводят теплые месяцы в горных деревеньках на высоте от 3000 до 4000 метров, где возделывают ячмень. Эти поселения, которые мы видели по ночам, имели одно очень неприятное свойство: рядом с ними нам всегда попадались сильные и агрессивные тибетские псы – это длинношерстная порода средних размеров, с которой мы впервые столкнулись в этих краях.

* * *

Однажды ночью мы оказались в одной из таких бхутийских деревень, обитаемых только летом. В тамошних низеньких домиках с крышами, крытыми дранкой, придавленной камнями, почудилось нам что-то родное. А сразу за деревней нас ждал пренеприятный сюрприз: местность была как будто после наводнения, словно по ней недавно прошел селевой поток, а моста через ревущую реку, которая и опустошила все вокруг, мы, сколько ни искали, не обнаружили. Пересечь реку иным способом тоже оказалось невозможно. В конце концов мы прекратили поиски и решили понаблюдать за этим местом из укрытия, ведь невозможно было поверить, что здесь паломническая тропа внезапно обрывается. И действительно: уже ранним утром стали появляться паломники; к нашему великому удивлению, они пересекали реку именно там, где ночью мы тщетно пытались сделать это много часов подряд. Как именно они это делали, к сожалению, не было видно – лес закрывал обзор. Настолько же странным и необъяснимым нам показалось и то, что еще до полудня поток пилигримов иссяк.

На следующий вечер мы снова попытались перейти реку в том же месте. И нам это опять не удалось! Только тут наконец меня осенило: наверное, эта речка питается снегами. Такие реки наполняются водой из тающих ледников и получают наибольший объем воды в период с позднего утра до глубокой ночи. А ранним утром уровень воды в них ниже всего.

Все оказалось так, как я и предполагал: снова подойдя к реке с первыми лучами солнца, мы увидели выглядывавший из воды примитивный мост из стволов деревьев. Осторожно балансируя по скользким бревнам, мы перебрались на другой берег. Но, к несчастью, дорогу нам преграждали все новые рукава, пересекать которые было так же трудно. Я как раз благополучно переправился через последнее русло, когда Маркезе поскользнулся и упал в воду. Хорошо еще, что он ухватился за ствол, а то бы его унесло течением. На берег он вылез мокрый до нитки и совершенно без сил, и, сколько я ни бился, убедить его идти дальше мне не удалось. Несмотря на настойчивые уговоры дойти до леса, он распаковал свои вещи и стал разводить костер. Тут я в первый раз пожалел, что не послушался его неоднократных просьб дальше идти одному. Я всегда настаивал на том, что все тяготы мы должны переносить вместе…

Тут же около нас появился индиец и, едва взглянув на разложенные на земле европейские вещи, стал задавать вопросы. Только в этот момент Маркезе понял, насколько опасно наше положение. Он молниеносно упаковал вещи, но едва мы сделали пару шагов, как перед нами появился другой, очень статный индиец, за которым шли еще десять дюжих мужчин. Этот индиец на превосходном английском потребовал у нас паспорта. Мы сделали вид, будто не понимаем, и попытались выдать себя за паломников из Кашмира. Индиец подумал немного и пришел к мудрому решению, которое, к несчастью, означало конец нашего предприятия. Два кашмирца, сказал он, живут в соседнем доме, если мы с ними сможем объясниться, то он нас отпустит. Какое ужасное совпадение, что кашмирцы оказались в этих краях именно в это время! Я-то называл нас кашмирцами только потому, что встретить жителей Кашмира в этой местности – большая редкость.

Двое, о которых говорил статный индиец, были специалисты, вызванные сюда для борьбы с последствиями наводнения. Когда мы увидели этих людей, нам сразу стало ясно, что разоблачения не миновать. Как было условлено у нас с Маркезе для подобных случаев, я заговорил с ним по-французски. Но индиец тут же встрял в наш разговор, тоже перейдя на французский, и потребовал, чтобы мы открыли свои рюкзаки. Увидев мою английско-тибетскую грамматику, он настоятельно посоветовал нам сказать, кто мы такие. Тут мы признались, что мы беглецы, но раскрывать свою национальность не стали и заговорили с ним по-английски.

Хотя скоро мы уже сидели за чаем в уютной комнате, я был ужасно разочарован: на восемнадцатый день после побега из лагеря вдруг оказалось, что все перенесенные нами тяготы и лишения напрасны! Человек, который нас допрашивал, как выяснилось, заведовал всем лесным хозяйством округа Тихри-Гархвал. Он изучал лесоводство в университетах Англии, Франции и Германии и поэтому прекрасно владел языками этих стран. В эти места он прибыл с инспекцией из-за наводнения – такой катастрофы не случалось здесь последние сто лет. С улыбкой он посокрушался о своем присутствии в этих краях и о нашей встрече. Но так как подача рапортов о нарушении режима посещения этой зоны входит в его обязанности, ему придется выполнить свой долг.

Сегодня, обдумывая стечение обстоятельств, приведших к нашему аресту, я должен сказать, что это было действительно ужасное невезение, с которым мы ничего не могли поделать. И все же я ни минуты не сомневался, что устрою побег и отсюда. Но Маркезе был настолько измотан, что не хотел больше испытывать судьбу. Несмотря на это, он, зная, как туго у меня с финансами, по-товарищески отдал мне бо́льшую часть своих денег. Я постарался использовать день у начальника лесного хозяйства с максимальной для себя пользой: ел так плотно, как только мог, ведь до того мы уже несколько дней практически голодали. Повар хозяина дома все приносил нам новые кушанья, и половину их я прятал себе в рюкзак. В самом начале вечера мы сказали, что якобы очень устали и хотим спать. Нас отвели в спальную комнату и заперли за нами дверь, а на веранде под окном наш лесник приказал поставить свою кровать, чтобы отрезать нам и этот путь к бегству. Когда индиец на минутку отлучился, мы с Маркезе разыграли ссору – мы заранее в деталях обговорили этот ход. Маркезе грохотал вещами, кричал и ругался попеременно высоким и низким голосом, как будто это мы оба яростно друг на друга орем. А я в это время выпрыгнул из окна на кровать лесника и подбежал к краю веранды. К этому моменту уже стемнело. Я выждал пару секунд, пока патрульные завернут за угол дома, и спрыгнул с четырехметровой высоты с сорокакилограммовым рюкзаком в руках. Земля внизу оказалась не очень твердая, так что удар получился не особенно громким. Я быстро оправился после падения и тут же скрылся за оградой сада в непроглядно темном лесу.

Я снова был свободен…

Вокруг стояла тишина. Несмотря на волнение, я не смог сдержать улыбки при мысли о Маркезе, который по нашему уговору продолжал ругаться в запертой комнате, и о начальнике лесного хозяйства, несшем вахту в кровати под окном…

Но нужно было двигаться дальше. Я очень волновался и по недосмотру вбежал в разлегшуюся на земле отару овец. Прежде чем мне удалось из нее выбраться, сзади мне в штаны вцепился пес и отпустил меня, только вырвав кусок ткани. Я так перепугался, что помчался по первой попавшейся тропинке, но скоро заметил, что она очень круто забирает в гору. Нет, так дальше не пойдет! Значит, нужно назад, обогнуть овец и продолжить путь по другой тропе. Чуть за полночь я обнаружил, что снова ошибся с направлением. И опять в безумной спешке мне пришлось возвращаться на пару километров назад. Из-за этих блужданий я потерял часа четыре, уже начинало светать. За одним из поворотов тропинки метрах в двадцати впереди я увидел медведя, но он, к счастью, потрусил дальше, не обратив на меня внимания. Когда совсем рассвело, я спрятался, хотя в этой местности не было видно следов присутствия человека. Но я знал, что перед тибетской границей должна быть еще одна деревня. И только за ней начнется свобода! Я шел всю следующую ночь и поднялся на высоту 3000 метров. Потихоньку я начал удивляться, почему же деревни все нет. Согласно моим самодельным картам, она должна была располагаться на другом берегу реки и к ней должен был вести мост. Может, я уже давно прошел это поселение? Но не заметить деревню не так-то просто, – успокоил я себя и беспечно продолжил путь, даже когда начало светать.

В этом была моя ошибка. Потому что, обогнув галечный откос, я оказался прямо перед домами той самой деревни и целой толпой яростно жестикулировавших людей. Это место было в моей карте неправильно нанесено, и, поскольку я ночью дважды сбивался с пути, моим преследователям удалось меня обогнать. Меня тут же окружили – чуть ли не все жители деревни стояли вокруг меня. Они потребовали, чтобы я добровольно сдался, а потом повели в один из домов и стали угощать.

Тогда я впервые столкнулся с тибетскими кочевниками, которые пасут овец и привозят в Индию соль, чтобы выменять ее на ячмень. И впервые отведал тибетского чая с маслом и цампой, основную пищу этого народа, которой мне потом пришлось питаться несколько лет. Но в первый раз мой желудок и кишечник откликнулись на эту непривычную еду довольно энергичным протестом.

В этой деревне – она называлась Нэлан – я провел две ночи. И хотя я сразу стал думать о новом побеге и даже обнаружил некоторые возможности для этого, я был пока слишком измотан и подавлен, чтобы воплотить их в жизнь.

Возращение обратно по сравнению с трудностями, перенесенными до сих пор, показалось чуть ли не увеселительной прогулкой. Нести ничего не нужно было, кормили меня очень хорошо и регулярно. Я снова встретился с Маркезе, который все еще оставался в гостях у начальника лесного хозяйства в его личном бунгало. Меня тоже туда пригласили. И представьте мое удивление, когда несколько дней спустя туда же были доставлены еще два беглеца из нашего лагеря. Так я снова встретил своего старого товарища по горной экспедиции Петера Ауфшнайтера. Второй был некий отец Каленберг.

Между тем я снова начал серьезно размышлять о побеге. Я свел дружбу с одним индийцем из нашей охраны, который готовил для нас. Он показался мне достойным доверия, и я передал ему свои карты, компас и деньги, понимая, что в свете предстоящего личного досмотра не смогу все это пронести обратно в лагерь. Я договорился с этим человеком, что вернусь следующей весной и заберу свои пожитки. Он должен был взять отпуск в мае и ждать меня. Он клятвенно пообещал мне, что так и поступит. Затем началась обратная дорога в лагерь – скорбный путь, который я смог вынести только благодаря мыслям о новой попытке бегства.

Маркезе был все еще болен, он был не в силах идти пешком и ехал на лошади. В пути нас ждал небольшой приятный сюрприз: махараджа Тихри-Гархвала гостеприимно принял нас у себя и роскошно попотчевал. А потом мы снова двинулись к лагерю за колючей проволокой.

Эта попытка бегства оставила заметный след и на моей внешности: когда мы по дороге остановились у горячего источника и стали мыться в нем, я обнаружил, что волосы большими клоками остаются у меня в руках. Видимо, краска, которую я использовал, чтобы походить на индийца, была очень вредной.

После этой вынужденной смены прически и пережитых мною тягот побега некоторые товарищи по несчастью не сразу меня узнали, когда мы снова увиделись в лагере.

Дерзкий маскарад

«You made a daring escape. I am sorry, I have to give you twenty-eight days!»[4] – сказал встретивший нас по возвращении полковник-англичанин.

Двадцать восемь дней я наслаждался свободой и теперь, в качестве наказания за попытку бегства, должен был провести двадцать восемь дней в одиночной камере. Но так как англичане не отказывали этому «дерзкому побегу» в некотором героизме, условия моего наказания соблюдались не столь строго, как это бывало обычно.

Отбыв назначенный срок одиночного заключения, я узнал, что Маркезе пришлось отсидеть столько же одному в другом конце лагеря. Он пообещал помочь мне с новым побегом, но сам наотрез отказался в нем участвовать. Не теряя ни дня, я начал рисовать себе новые карты и обдумывать полученный в процессе неудачной попытки опыт. В успехе своего нового плана я был почти убежден. На этот раз я решил идти один.

Зима быстро прошла за разными приготовлениями, и я встретил новый «сезон побегов» во всеоружии. В этот раз я хотел начать пораньше, чтобы пройти деревню Нэлан, пока она еще необитаема. На возврат доверенных индийцу вещей я не стал полагаться, а заново раздобыл все необходимое. Трогательным свидетельством лагерного братства стали денежные вспомоществования, которыми меня оделяли товарищи по несчастью, хотя каждый из них мог потратить эти сбережения на собственные нужды.

Конечно, не только я думал бежать из лагеря. Два моих лучших друга, Рольф Магенер и Хайнс фон Хафе, тоже готовили побег. Оба они отлично говорили по-английски и хотели через Индию добраться до бирманского фронта. Хафе двумя годами ранее уже пытался бежать с одним товарищем и практически добрался до Бирмы, но неподалеку от границы их схватили. При второй попытке бегства его спутник погиб. Другие обитатели лагеря – три или четыре человека – тоже строили планы побега. В конце концов мы собрались всемером и решили бежать из лагеря вместе, ведь несколько одиночных побегов заставили бы руководство лагеря усилить меры безопасности, что усложнило бы задачу для тех, кто окажется не первым. В случае удачи нашего предприятия дальше каждый мог действовать сообразно собственным планам. Петер Ауфшнайтер, который на этот раз планировал побег совместно с уроженцем Зальцбурга Бруно Трайпелем, а также берлинцы Ганс Копп и Заттлер намеревались, как и я, направиться в Тибет.

Операция была назначена на вторую половину дня 29 апреля 1944 года. Наш план состоял в том, чтобы переодеться в костюмы рабочих, ремонтирующих ограду лагеря. Ремонтные бригады были для всех привычным зрелищем: столбы ограды лагеря постоянно подтачивали полчища белых муравьев, и забор приходилось непрестанно ремонтировать. Ремонтная бригада состояла из нескольких индийцев и одного англичанина, который над ними надзирал.

В назначенное время мы собрались в маленьком сарайчике поблизости от – мы точно это выяснили – практически не охраняемого коридора из колючей проволоки, и наши гримеры в мгновение ока превратили нас в смуглокожих индийцев.

Хафе и Магенер получили форму английских офицеров, которую мы тайно сами сшили в лагере. А нам, «индийцам», остригли головы и надели тюрбаны. И хоть ситуация была очень серьезная, взглянув друг на друга, мы не смогли сдержать смеха. Потому что выглядели мы так, будто собрались на карнавал. Двое из нас взяли лестницы, которые мы принесли в этот неохраняемый коридор еще предыдущей ночью. Кроме того, мы раздобыли большой кусок колючей проволоки и накрутили его на один из столбов. Нехитрые пожитки спрятали частично под широкие одеяния, а частично увязали в узлы. Это не должно было привлечь внимание, потому что индийцы постоянно что-то таскают с собой.

Два наши «английских офицера» выглядели совершенно как настоящие. Под мышками они держали свернутые в трубочки строительные планы и с надменным видом поигрывали своими офицерскими тросточками. В ограждении мы заранее проделали дыру, через которую теперь один за другим проскальзывали в неохраняемый проход, отделявший друг от друга разные флигели лагеря. Оттуда было еще метров триста до главных ворот. Мы совершенно не привлекали внимания. Только один раз мы остановились, и «офицеры» принялись внимательно осматривать состояние ограждения – когда недалеко от главных ворот проехал старший сержант на велосипеде. А потом мы глазом не моргнув прошли мимо караульных, которые молодцевато отдали честь офицерам, а нас, чернорабочих, не удостоили и взглядом. Наш последний, седьмой товарищ, Заттлер, который несколько задержался в бараке, бежал сзади, весь вымазанный черным, усердно размахивая ведром со смолой. Догнать нас ему удалось только за воротами лагеря.

Едва оказавшись вне поля зрения караульных, мы шмыгнули в кусты и скинули свои маскарадные костюмы. Под ними у нас была форма цвета хаки, обычная наша одежда во время прогулок. Без лишних сантиментов мы попрощались друг с другом. С Хафе и Магенером мы пробежали вместе несколько миль, а потом наши пути разошлись. Я намеревался двигаться той же дорогой, что и в прошлый раз. Я старался не терять ни минуты, чтобы к утру оказаться как можно дальше от лагеря. В этот раз я намеревался строго придерживаться правила идти только в темное время суток, а на рассвете искать укрытия. Нет, больше мне рисковать не хотелось! Четверо моих товарищей, которые тоже выбрали себе целью Тибет, не стали разделяться и решили дерзко двигаться по главной дороге, идущей через Массури в долину Ганга. Я на такое не отважился и двинулся своим прежним путем через долины Джамны и Аглара. В первую ночь мне пришлось идти по Аглару вброд не меньше сорока раз, но, несмотря на это, к утру я остановился точно в том месте, до которого мы в прошлый раз добрались только на четвертый день – так быстро у меня получалось продвигаться в одиночку. Я был счастлив, что наконец оказался на свободе, и очень доволен своими успехами – не важно, что я был весь в ссадинах и ранах и за одну ночь, из-за тяжелого груза за плечами, до дыр износил пару новых теннисных туфель.

Для первой стоянки я выбрал себе место между валунами в русле реки. Но едва я распаковал вещи, как недалеко от меня показалась стая обезьян. Увидев меня, они начали с пронзительными воплями кидаться комьями земли. Из-за обезьяньего крика я не заметил, что на берег реки вышли три десятка индийцев, – обнаружил их только тогда, когда они были уже в опасной близости от моего укрытия. Я до сих пор не знаю, были ли это просто рыбаки, которые случайно проходили мимо, или эти люди действительно искали нас, беглецов. В любом случае я едва мог поверить своему счастью, когда они удалились, пройдя всего в нескольких метрах от моего укрытия. Я вздохнул с облегчением… Этот случай стал мне хорошим уроком, так что я просидел в укрытии до глубокого вечера и отправился дальше только после наступления темноты. Всю ночь я шел вдоль Аглара и проделал солидный путь. Следующая дневка прошла без приключений. Мне удалось как следует отдохнуть и восстановить силы. К вечеру меня охватило нетерпение, и я двинулся в путь несколько раньше, чем следовало. Едва пройдя пару сотен метров, я до смерти напугал индианку, пришедшую к реке за водой. С криком ужаса она выронила глиняный кувшин и бросилась к ближайшим домам. Я сам перепугался не меньше нее и тут же свернул с основного маршрута в боковую долину. Местность там круто шла вверх, и, хотя я знал, что в итоге выйду куда надо, все же это был утомительный крюк на много часов. Мне пришлось перевалить через гору Наг-Тибба высотой 3000 метров, верхняя часть которой совершенно безлюдна и покрыта густым лесом.

На рассвете, уже порядком усталый, я продолжал идти и вдруг увидел перед собой первую в своей жизни пантеру. У меня чуть не остановилось сердце, потому что я был безоружен. Единственным моим средством защиты был большой нож, который специально для меня изготовил лагерный кузнец, а я привязал к длинной палке. Пантера сидела, готовая к прыжку, на толстой ветке, метрах в пяти над землей. Мгновение я думал, как поступить, потом поборол страх и спокойно пошел дальше. Ничего не произошло. Но еще долго я не мог отделаться от неприятного чувства.

До сих пор я двигался по хребту Наг-Тибба, а теперь наконец вернулся на свой основной маршрут. Через пару километров меня ждал еще один сюрприз: прямо около тропы лежали несколько мужчин и мирно посапывали. Это были Петер Ауфшнайтер и еще трое товарищей из лагеря! Я их растолкал, мы вместе нашли укрытие и, наслаждаясь чудесным видом, открывавшимся с этого места, стали беседовать, делясь тем, что успели пережить с тех пор, как расстались. Мы все были в отличном расположении духа и твердо верили, что нам удастся добраться до Тибета. После дня, проведенного в обществе друзей, продолжать путь в одиночестве стало особенно тяжело. Но я остался верен своему плану. После расставания с товарищами я в ту же ночь добрался до Ганга. Это был пятый день после побега из лагеря.

Перед храмовым комплексом Уттаркаши, о котором я уже упоминал, рассказывая о своем первом побеге, мне снова пришлось спасаться бегством. Только я прошел мимо какого-то дома, как из него вышли двое мужчин и погнались за мной. Опрометью промчался я через поля и заросли кустов вниз, к Гангу, и спрятался там между валунов. Все было тихо – мне удалось благополучно оторваться от преследователей. Но вновь выйти на лунный свет я отважился далеко не сразу. Идти по уже знакомой дороге было настоящее удовольствие, меня переполняла такая радость от быстрого движения вперед, что я даже не чувствовал тяжелого рюкзака за плечами. И хотя ноги у меня были стерты в кровь, днем мне удавалось хорошо отдохнуть. Часто я спал по десять часов не просыпаясь.

Так, без особых приключений, я добрался до дома моего индийского друга, того самого, который год назад принял у меня на хранение деньги и вещи. Уже наступил май, а мы как раз договаривались, что он в этом месяце будет ждать меня каждую полночь. Я специально не стал сразу подходить к дому, а сначала надежно спрятал свой рюкзак – ведь предательство было все же вполне вероятно.

Луна ярко освещала дом. Я спрятался в тени хлева и дважды тихо позвал своего друга по имени. Тут дверь распахнулась, он бросился ко мне, упал на землю и стал целовать мне ноги. По щекам его текли слезы радости. Он сразу провел меня в уединенную комнату с огромным замком на двери, засветил лучину и открыл какой-то сундук. В нем лежали все мои вещи, бережно зашитые в чистые хлопковые мешки. Глубоко тронутый его верностью, я распаковал свои пожитки и вознаградил этого человека. А потом воздал должное еде, которой он меня стал потчевать. Я попросил его к следующему дню раздобыть мне продуктов и шерстяное одеяло. Он пообещал выполнить это и в придачу подарил мне шерстяные штаны и шарф домашней вязки.

Следующий день я проспал в ближайшем лесу, а вечером пошел забирать свои вещи. Мой друг еще раз щедро накормил меня, а потом немного проводил. Он нес часть моих вещей и не поддавался на уговоры отдать их все-таки мне. А бедняга был совсем тощий от недоедания, и ему было тяжело идти в моем темпе. Так что скоро я попросил его повернуть назад и после сердечного прощания снова остался один.

* * *

Наверное, было немного за полночь, когда произошла очень неприятная встреча: вдруг прямо передо мной, посреди тропинки, вырос медведь. Он стоял на задних лапах и рычал. Мы не слышали приближения друг друга из-за шума Ганга. Я направил свое примитивное копье на сердце зверя и потихоньку попятился, не спуская с него глаз. За первым же поворотом тропинки я быстро развел костер, выхватил из огня горящую палку и, размахивая ею перед собой, отважился вернуться к месту встречи с медведем. Но там уже никого не было. Потом я узнал от тибетских крестьян, что медведи нападают только при свете дня, а ночью они сами всего боятся.

После десяти дней пути я снова добрался до деревни Нэлан, которая год назад стала для меня роковой. Но на этот раз я вышел на месяц раньше, и жителей в деревне еще не было. Но как же я был рад снова встретить там четверых своих товарищей по лагерю! Они обогнали меня, пока я останавливался у своего индийского друга. Мы расположились в одном из открытых домов и первую ночь проспали без помех. К сожалению, у Заттлера случился приступ горной болезни, он чувствовал себя кошмарно и был не в силах продолжать путь. Он решил вернуться, но пообещал нам сдаться властям не раньше чем через два дня, чтобы не подвергать нас опасности. Копп, который в прошлом году вместе с профессиональным борцом Кремером этим же путем добрался до Тибета, присоединился ко мне.

Но до перевала, по которому проходит граница между Индией и Тибетом, мы вчетвером добрались только через семь долгих ходовых дней. Эта проволочка произошла из-за ужасной ошибки: от стоянки Тирпани мы двинулись вверх по самой восточной из трех долин, но скоро поняли, что ошиблись дорогой. Чтобы сориентироваться, мы с Ауфшнайтером поднялись на вершину, откуда должны были хорошо просматриваться окрестности. С этой высоты мы впервые увидели перед собой Тибет. Правда, мы слишком выбились из сил, чтобы в полной мере насладиться этим долгожданным зрелищем. А кроме того, давал о себе знать недостаток кислорода, ведь находились мы на высоте около 5600 метров. К огромному нашему разочарованию, выяснилось, что придется возвращаться обратно до самого Тирпани. А оттуда до перевала рукой подать. Эта ошибка стоила нам трех дней пути, что, конечно, не способствовало особому душевному подъему. Чертыхаясь, мы двинулись обратно к разветвлению долин. Провизия была у нас строго распределена по дням, так что мы начали беспокоиться, хватит ли нам еды, чтобы добраться до следующего населенного пункта.

От Тирпани мы пошли, слегка поднимаясь вверх, по бесснежным лугам вдоль питающегося ключами ручья, одного из притоков Ганга. Еще неделю назад это был бурный поток, который с оглушительным шумом низвергался в долину, а теперь он змеился тихим ручейком по предвесенним заливным лугам. Через несколько месяцев все здесь зазеленеет, а стоянки, пока различимые только по закопченным камням, давали представление о том, как летом через горные перевалы тянутся караваны из Индии в Тибет.

Вдруг нашу тропу пересекла отара горных овец. Грациозно подпрыгивая, словно серны, они скрылись из виду, даже не заметив нас. К сожалению, исчезнув из виду, они избежали и наших желудков. А мы с таким удовольствием отправили бы одну такую овечку в котелок и наконец досыта поели! Еще долго после этого происшествия воображение рисовало нам разнообразные картины охоты.

У подножия перевала мы разбили свой последний лагерь в Индии. И вместо того, чтобы порадоваться полным мискам бараньей похлебки, о которой столько мечталось, нам пришлось довольствоваться лишь несколькими лепешками, испеченными на горячих камнях. Было очень холодно, от колючего гималайского ветра, дувшего по всей долине, нас защищали лишь каменные глыбы.

Это было 17 мая 1944 года. В этот достопамятный день мы наконец достигли высоты перевала Цанчок-Ла.[5] Из карт мы знали, что высота этого перевала 5300 метров. Наконец мы достигли границы между Индией и Тибетом, о котором столько грезили, и теперь ни один англичанин не мог нас арестовать. Мы наслаждались давно забытым чувством безопасности. Мы не знали, как с нами поступят тибетские власти, но, так как наша родина не воевала с Тибетом, мы, конечно, надеялись на приветливый прием.

Перевал был отмечен грудой камней, украшенной молитвенными флагами, которые благочестивые буддисты посвящают своим богам. Хотя было очень холодно, мы сделали в этом месте долгий привал, чтобы отдохнуть и обдумать свое положение. Местного языка мы почти не знали, денег у нас было очень мало, но самое главное – совсем закончились съестные припасы, нас мучил голод, и поэтому нужно было как можно скорее добраться до какого-нибудь поселения. Но насколько хватало глаз, вокруг были лишь пустынные долины и горы. Правда, судя по картам, на нашем пути должны были повстречаться какие-то деревни.

Нашей главной целью, как я уже упоминал, были удаленные еще на тысячи километров от этих мест японские рубежи. Наш план состоял в том, чтобы добраться сначала до священной горы Кайлас, а оттуда, двигаясь вдоль берегов Брахмапутры, достичь Восточного Тибета. По словам нашего товарища Коппа, который в ходе прошлогоднего побега добрался до Тибета, но был выслан обратно, наши карты оказались довольно точны.

Преодолев очень крутой спуск, мы вышли к руслу Опчу, где сделали полуденный привал. Отвесные горные стены возвышались со всех сторон долины, образуя каньон. Никаких поселений здесь не было, и только забытый посох указывал на то, что иногда через эти места проходили люди. С другой стороны долины поднимались стены из крошащихся пород, на которые нам теперь предстояло взобраться. Темнеть начало еще до того, как мы достигли плато, и мы снова разбили холодный бивуак. На протяжении нескольких последних дней в качестве топлива мы использовали только колючие кустики, скудно росшие по склонам. Но здесь не было и их, так что на жалкий костерок пошли несколько с трудом найденных сухих коровьих лепешек.

Тибет не терпит чужаков

На следующий день, еще до полудня, мы добрались до первой тибетской деревни под названием Касапулин. Это поселение состояло из шести совершенно заброшенного вида домов, и, когда мы стали стучать, внутри ничего не шелохнулось.

Потом мы обнаружили, что все жители прилежно трудятся на окрестных полях, засевают их ячменем. Согнувшись в три погибели, они быстро, как машины, клали в землю зернышко за зернышком. Вид этих людей вызвал в нас чувства, подобные тем, что должен был испытывать Христофор Колумб, впервые встретив американских туземцев. Как они нас примут? Дружелюбно или враждебно? Впрочем, поначалу они вовсе нас не замечали. До нас не доносилось никаких звуков, кроме криков похожей на ведьму старухи. Но и их причиной были не мы, а бессчетные дикие голуби, готовые наброситься на только что засеянную землю. До самого вечера местные жители не удостоили нас и взглядом. Так что в конце концов мы встали лагерем неподалеку от одного из домов и, как только с наступлением темноты люди начали возвращаться с полей, предприняли попытки вступить с ними в торговые отношения. Мы предложили им деньги и хотели получить в обмен одну из их овец или коз. Но местные жители держались очень настороженно и не желали ничего нам продавать. Так как в Тибете не существует пограничных застав, здесь с детства привыкли сторониться чужаков, а что-либо продавать иноземцам запрещено под страхом сурового наказания. Поэтому нам не оставалось ничего другого, как припугнуть их, иначе бы нам пришлось голодать. Мы пригрозили, что отберем животное силой, не заплатив, если они нам добровольно ничего не продадут. И так как выглядели мы все четверо довольно крепкими, в итоге это сработало. Уже совершенно стемнело, когда они наконец согласились отдать нам за неслыханную сумму старого козла, которого еще надо было пригнать. Хотя было понятно, что нас надули, мы ничего не сказали, стремясь установить насколько возможно дружеские отношения с местными жителями.

Нашего «золотого» козла мы зарезали в каком-то хлеву и уже после полуночи, голодные как волки, смогли отведать полусырого мяса.

Следующий день мы посвятили отдыху и более внимательному осмотру домов. Они были построены из камня, с плоскими крышами, на них было разложено и сушилось то, что здесь использовали в качестве топлива. Жившие в этих краях тибетцы были совсем не похожи на обитателей внутренней части страны, с которыми мы познакомились позже. Торговля с Индией и регулярно проходящие здесь караваны совершенно испортили их. Они грязны и смуглы, их узкие глазки беспокойно бегают. Веселости, которой славится этот народ, у этих людей нет и в помине. Все дела они исполняют нехотя. В этих краях они поселились только потому, что в сезон прохода караванов на продаже продуктов сельского хозяйства здесь можно выручить хорошие деньги. А еще эти шесть домов у границы, как выяснилось позже, были чуть ли не единственной деревней без монастыря.

На следующее утро мы без помех покинули это негостеприимное место. Нам удалось отдохнуть, и теперь Копп, в полной мере наделенный берлинским остроумием, то и дело смешил нас.

Дорога шла по полям вверх, через небольшую долину. При подъеме на следующее плато груз все сильнее давил нам на плечи. Так наши тела отзывались на разочарования, которыми до сих пор щедро одаривал нас край, о котором мы столь долго грезили. Эту ночь нам пришлось провести в неприветливом овраге, который едва мог защитить нас от ураганного ветра.

Еще в самом начале нашего совместного путешествия мы распределили между собой обязанности. Ведь даже принести воды, развести костер и приготовить чай в таком холоде – задачи не из легких. Каждый вечер мы опустошали рюкзаки, чтобы ночью прятать в них ноги. И вот когда в тот вечер я вытряхивал свой рюкзак, раздался небольшой взрыв: мои спички загорелись от трения друг о друга, что недвусмысленно указывало на то, что нас уже овевал сухой воздух Тибетского нагорья.


Заброшенные пещерные монастыри


Пейзаж, характерный для Тибетского нагорья: покрытые снегом вершины гор, деревня из нескольких домов, построенных из дерна и глины, на крышах везде молитвенные флаги


Паломники на пути в Лхасу. Многие измеряют путь длиной собственного тела. Палочки благовоний и мешок с цампой – весь их «багаж»


На рассвете мы смогли как следует осмотреться. Теперь стало понятно, что ночевали мы не в овраге, а в рукотворной яме: углубление было правильной круглой формы и с отвесными стенками. Видимо, изначально оно использовалось для ловли зверей. За нами лежали Гималаи с правильной заснеженной пирамидой Камета, перед нами – все еще гористая, изборожденная морщинами местность. Мы спустились по лессовому склону и около полудня пришли к деревне Душан. Снова всего несколько домов, столь же негостеприимные жители, как и в первой деревне. Ни за деньги, ни за добрые слова нам ничего не удалось там получить. Тщетно Петер Ауфшнайтер пытался применить познания, накопленные за годы изучения местного языка, тщетно мы пытались объясниться жестами.

Зато в этом месте мы впервые увидели настоящий тибетский монастырь. С лессовых стен на нас глядели темные дыры, а на вершине холма виднелись развалины огромного здания. Видимо, когда-то здесь жили сотни монахов, а теперь в одной из построек, сохранившейся с прежних времен, ютились несколько богомольцев, которых мы, правда, так и не увидели. На террасе перед монастырем рядами стояли выкрашенные красной краской могильные памятники.

Расстроенные, мы ушли к себе в палатку, которая стала для нас словно бы маленьким родным домом в этом интересном, но почему-то враждебном мире.

В Душане тоже не нашлось никаких представителей власти, к которым мы могли бы обратиться с просьбой о разрешении на пребывание в стране или ином документе. Но, как оказалось, мы рано стали об этом жалеть, потому что представители власти сами выехали нам навстречу. Когда мы выступили в путь на следующий день, Ауфшнайтер и Трайпель шли немного позади, а мы с Коппом двигались в авангарде. Вдруг мы услышали звон бубенчиков. Перед нами появились двое вооруженных мужчин верхом на низкорослых лошадях. Они остановились и на местном наречии стали требовать, чтобы мы сейчас же возвращались туда, откуда пришли, – в Индию. Мы уже знали, что речами тут ничего не добьешься, поэтому энергичными движениями оттеснили ошеломленных мужчин к краю дороги и продолжили свой путь. К счастью, они не воспользовались своим оружием, видимо решив, что мы тоже вооружены. После пары слабых попыток задержать нас, они ускакали. Мы спокойно добрались до следующего поселения, где, как нам было известно, находилась резиденция губернатора округа.

Местность, по которой мы двигались в этот день, была безводна и пустынна, нигде ни души. В центре этого района, небольшом городке Цапаран, жили только зимой, и, спросив, как найти губернатора, мы узнали, что он как раз собирает вещи, чтобы переезжать в летнюю резиденцию в Шанце. Мы были очень удивлены, узнав в губернаторе одного из двух вооруженных мужчин, которые требовали, чтобы мы вернулись в Индию. Поэтому принял он нас не особенно радушно, нам едва удалось уговорить его дать нам немного муки в обмен на лекарства. Маленькая аптечка, которую я носил с собой в рюкзаке, спасла нас в этот раз и еще не единожды сослужила нам хорошую службу.

В конце концов губернатор указал нам на пещеру, где можно было переночевать, и еще раз потребовал, чтобы мы покинули страну тем же путем, каким пришли. Если мы согласимся на это, он пообещал нам бесплатно дать провиант и транспорт для обратной дороги. Мы отвергли его предложение и попытались объяснить, что Тибет как нейтральное государство должен предоставить нам убежище. Но ума и компетенции у него было недостаточно, чтобы это понять. Тогда мы предложили ему передать решение нашего вопроса чиновнику более высокого ранга, монаху, который жил в Тулине, всего в восьми километрах от этого городка.

Вообще-то, Цапаран – достопримечательное место. Из литературы, которую я изучил в лагере, я знал, что здесь находилась первая католическая миссия в Тибете. Португальский иезуит Антонью ди Андраде в 1624 году основал в этом городке католическую общину и, по моим сведениям, даже построил церковь. Мы стали искать следы или руины этого храма, но ничего похожего нам обнаружить не удалось. Мы нашли только бесчисленные пещеры, которые указывали на прежнее величие Цапарана. По собственному опыту мы легко могли представить, насколько трудно приходилось тут португальскому падре.

Во время наших исследовательских экспедиций по руинам мы обнаружили одну деревянную дверь, которая показалась нам занятной. Мы распахнули ее и в ужасе отскочили назад: из темноты на нас смотрели огромные глаза гигантского Будды. Статуя была позолоченная и уходила глубоко вниз пещеры.

На следующий день мы отправились в Тулин, чтобы поговорить с упомянутым чиновником-монахом. В этом городке мы снова встретились с Ауфшнайтером и Трайпелем, которые несколько отклонились от нашего маршрута. Вместе мы стали искать настоятеля монастыря – этого самого чиновника. Но и он остался глух к нашей просьбе позволить нам продолжать движение на восток и соглашался продать нам съестных припасов только в том случае, если мы двинемся в Шанце, который находится на пути в Индию. Нам не оставалось ничего другого, как принять это предложение, потому что еды у нас не осталось вовсе.

Кроме этого монаха, в Тулине был еще один светский чиновник, но с ним нам повезло еще меньше. Он яростно отверг все наши попытки завязать разговор и к тому же постарался настроить местное население против нас. Нам пришлось заплатить большие деньги за кусок прогорклого масла и тухлого мяса. Небольшая вязанка дров стоила нам целую рупию. Единственное приятное воспоминание, которое осталось у нас от Тулина, – чудесный вид на монастырь, позолоченные островерхие крыши которого так и сияли в солнечных лучах на высоком берегу над водами Сатледжа. Этот второй по величине монастырь в Западном Тибете казался почти заброшенным, потому что из двух сотен монахов, которых он мог принять, жило в нем только около двадцати.

Так как в конце концов мы пообещали, что отправимся в Шанце, нам выдали четырех ослов для перевозки багажа. Сначала мы удивлялись, что нас отпускают без охраны, в сопровождении одного только погонщика. Но скоро поняли, что в Тибете распространен самый простой в мире способ контроля за перемещениями иноземцев по стране: продажа съестных припасов чужакам разрешена только при наличии у них письменного разрешения от властей.

Езда на ослах оказалась не особенно приятна: только на то, чтобы перейти вброд Сатледж, нам потребовался целый час – животные были очень упрямы. Их приходилось постоянно погонять, и даже при этом нам едва удалось добраться до следующей деревни до наступления темноты. Это местечко называлось Пхюйван, в нем жило всего несколько человек. Но стоило взглянуть вверх, на склоны гор, тут, как и в Цапаране, можно было рассмотреть сотни пещер.

В этой деревне мы провели ночь. До Шанце оставался еще целый день пути, и он нам подарил чудесный вид на Гималаи в качестве небольшой компенсации за пустынную местность, по которой мы гнали своих ослов. Во время этого перехода мы впервые увидели кьянов,[6] диких ослов, обитающих в Центральной Азии, красота движений которых покоряет путешественников. Размером эти животные с мула, они очень любопытны и часто близко подходят к людям, а потом вдруг пугаются и грациозно уносятся вдаль. Питаются они в основном ковылем, люди их не беспокоят. Единственные их враги – волки. С тех пор как я впервые увидел кьянов, этих диких, прекрасных животных, они для меня стали символом свободы.

Шанце оказался деревенькой в шесть домов, построенных из глиняных кирпичей и дерна. Приняли нас здесь не более гостеприимно, чем прежде. Мы снова встретили тут нашего знакомца, неприветливого чиновника из Цапарана, который прибыл сюда на летние месяцы. Он ни за что не хотел позволять нам двигаться дальше по Тибету и поставил нас перед выбором: возвращаться в Индию либо через Цапаран, либо по западному пути через перевал Шипки. Только на этих условиях он соглашался продать нам провиант.

Мы, конечно же, выбрали путь через Шипки, потому что, во-первых, этой дорогой еще не ходили, а во-вторых, по-прежнему тайно надеялись найти какой-нибудь выход из положения. Теперь мы могли купить масла, мяса и муки сколько хотели. Но все же настроение у нас было подавленное, потому что перспектива в итоге снова оказаться за колючей проволокой нас вовсе не привлекала. Трайпель, совершенно разочарованный в этой стране, был готов уже покориться и больше не предпринимать попыток остаться здесь. Во всяком случае, в тот день нам хоть удалось досыта поесть. Я сделал записи о последних днях в своем дневнике и занялся лечением тендовагинита, воспаления оболочек сухожилий, которое заработал в ходе своих ночных марш-бросков. Я был намерен во что бы то ни стало избежать возвращения в индийский лагерь. Ауфшнайтер мыслил в схожем ключе.

На следующее утро губернатор округа показал нам свое настоящее лицо. Накануне мы готовили мясо в медном котелке, и Ауфшнайтер, видимо, отравился, поскольку чувствовал себя совсем скверно. Когда я попросил чиновника принять это во внимание и разрешить нам еще некоторое время провести здесь, он повел себя еще более недружелюбно, чем раньше. У нас разгорелся жаркий спор, в результате которого он все-таки соблаговолил выдать нам, помимо двух вьючных яков, дополнительно верховую лошадь для Ауфшнайтера.

Тогда я впервые в жизни столкнулся с яком. Эта покрытая густой, длинной шерстью корова – самое распространенное вьючное животное в Тибете.[7] Оно может жить только на такой высоте, и приручение его требует большой сноровки. Самки яка заметно меньше самцов и дают очень вкусное молоко.

Солдат, сопровождавший нас из Шанце, получил документ, по которому мы везде могли покупать столько продуктов, сколько нам было нужно. Кроме того, на каждой станции нам должны были бесплатно менять яков.

Днем погода была приятная, хотя и слегка прохладная, а вот ночью становилось действительно холодно. Мы проходили мимо деревень и жилых пещер, но местные жители не обращали на нас внимания. Наш провожатый, уроженец Лхасы, был очень мил, к нам относился дружелюбно, а когда мы заходили в поселения, вел себя несколько высокомерно. Местные жители стали относиться к нам доверчивее, не выражали недовольства, если мы где-то останавливались на некоторое время. Конечно, этой перемене во многом способствовала наша официальная охранная грамота.

Когда мы двигались по району Рончун, несколько дней наш путь совпадал с маршрутом Свена Гедина, и я, большой почитатель этого шведского исследователя и путешественника, живо вспоминал его описания здешних мест. Пейзаж почти не переменился. Все так же нам то и дело приходилось пересекать плато, спускаться в глубокие ущелья, а потом с трудом карабкаться вверх по другой стороне. Иногда эти ущелья бывали такими узкими и глубокими, что вполне можно было докричаться до человека на другой стороне, но, чтобы добраться туда, требовалось много часов. Эти утомительные спуски и подъемы, в два раза удлинявшие путь, очень нас раздражали, и каждый шел молча, погруженный в свои мысли. Но, несмотря ни на что, мы продвигались вперед довольно быстро, и с едой теперь у нас не возникало проблем. Однажды мы решили разнообразить наше меню и попробовали рыбачить. Поймать на удочку у нас ничего не вышло, тогда мы разделись, вошли в прозрачную воду горного ручья и попытались ловить рыбу руками. Но видно, у этих рыбешек были планы поинтересней, чем оказаться у нас в котелке…

Мы все ближе подходили к Гималаям, а следовательно, к большому нашему сожалению, и к индийской границе. Климат стал несколько мягче, потому что теперь мы были на меньшей высоте. Именно здесь пробивает себе путь через Гималаи река Сатледж. Деревни в этих краях выглядели как маленькие оазисы, вокруг домов были разбиты сады, где росли овощи и абрикосовые деревья.

Через одиннадцать дней пути, считая от Шанце, мы достигли приграничной деревни Шипки. Это было уже 9 июня – в Тибете мы провели больше трех недель. Мы многое повидали, но прежде всего достоверно узнали, что, не имея разрешения на пребывание, жить в этой стране невозможно.

Мы провели еще одну ночь в Тибете, романтично расположившись под абрикосовыми деревьями, плоды которых, правда, еще не созрели. Здесь мне удалось за 80 рупий купить осла под предлогом того, что для дальнейшего путешествия по Индии мне нужно вьючное животное. Внутри страны мне этого сделать не удавалось. А для исполнения моих дальнейших планов вьючное животное было просто необходимо.

Наш провожатый, погонщик ослов, оставил нас здесь одних и забрал своих животных с собой. Может быть, сказал он на прощание, нам доведется когда-нибудь свидеться в Лхасе. Он много восторженно рассказывал о том, какие там красивые девушки и какое вкусное пиво. Теперь наш путь лежал вверх по серпантину на перевал Шипки, за которым была граница. Ни тибетских, ни индийских пограничных застав мы не встретили. Ничего, кроме обычных горок камней с молитвенными флагами и первого знака приближающейся цивилизации – мерного столба с надписью «Шимла 200 миль».

Мы снова оказались в Индии.

Но никто из нас не был намерен долго оставаться в этой «гостеприимной» стране, где нас не ждало ничего, кроме лагерных бараков за колючей проволокой.

Мы снова переходим границу

Мой план состоял в том, чтобы вместе с Коппом при первой же возможности вернуться в Тибет. Мы были уверены, что у мелких чиновников, с которыми нам до сих пор приходилось общаться, просто было недостаточно компетенции, чтобы разобраться в нашей ситуации. Поэтому на этот раз мы хотели попытать счастья у высших властей. А для этого нужно было попасть в Гарток, столицу Западного Тибета, где находилась резиденция главы всего региона.

По широкой обихоженной торговой дороге мы спустились на несколько миль к первой индийской деревне. Она называлась Намгья. В ней мы могли остановиться, не возбуждая подозрений, поскольку пришли из Тибета, а не с индийских территорий. Мы выдали себя за путешествующих американских солдат, купили съестных припасов и расположились на ночлег в деревенской гостинице. Потом мы разделились. Ауфшнайтер с Трайпелем отправились по торговой дороге вниз по течению Сатледжа, а мы с Коппом погнали нашего осла по боковой долине, на северной оконечности которой находился перевал, а за ним снова начинался Тибет. Как следовало из карт, сначала наш путь пролегал по населенной долине реки Спити. Я был рад, что Копп решил присоединиться ко мне, потому что это был умелый и опытный человек, да к тому же всегда готовый прийти на помощь веселый товарищ. Его берлинский юмор казался неиссякаемым.

Два дня мы двигались вверх по течению Спити, потом свернули в боковую долину, которая, судя по расположению, должна была вести через Гималаи. Правда, к сожалению, эта область не была отражена в наших картах. От местных жителей мы узнали, что, пройдя через мост, который называется Сансам, мы уже пересекли тибетскую границу. Всю эту часть пути у нас по правую руку возвышалась очень красивой формы гора Риво-Паргьюл, одна из гималайских вершин высотой почти 7000 метров. Мы вступили на территорию Тибета в одном из немногих мест этой страны, где в нее вдаются гималайские хребты. Мы снова забеспокоились, далеко ли нам удастся пройти на этот раз. Впрочем, в этих краях нас еще никто не знал, и ни один враждебно настроенный чиновник не предупреждал население о том, что контакты с нами нежелательны. Так что мы представлялись местным жителям паломниками, идущими к священной горе Кайлас.

Первая тибетская деревня, в которой мы оказались, называлась Кьюрик и состояла из двух домов. Следующая, Дотсо, была уже заметно больше. Тут нам повстречались монахи, больше сотни человек, которые рубили тополя. Они собирались доставить эти бревна через горные перевалы в Трашиган для возведения какой-то храмовой постройки. Это самый большой монастырь провинции Цурубин, и его настоятель одновременно являлся высокопоставленным светским чиновником. Сам он тоже находился здесь, со своими монахами, и мы уже было испугались, что наше путешествие преждевременно закончится. Когда он стал нас расспрашивать, мы представились авангардом очень важного европейца, у которого были получены все разрешения от центрального правительства в Лхасе. По-видимому, чиновник нам поверил, и мы с облегчением продолжили свой путь.

Особенно трудным оказался подъем на перевал, который тибетцы называют Бю-Бю-Ла. Он, судя по всему, находится на высоте около 5700 метров, потому что разреженность воздуха давала о себе знать самым неприятным образом, а ледниковый язык близкого безымянного глетчера нависал над самым перевалом.

По дороге мы встретили нескольких бхутия, которые тоже направлялись вглубь страны. Они, в отличие от наших прошлых тибетских знакомцев, оказались милыми, приветливыми людьми и даже пригласили нас к своему костру выпить чашку горького чая с маслом. А так как мы расположились лагерем рядом с ними, вечером они принесли нам еще и вкусную крапивную похлебку.

Мы находились в ненаселенной местности и в следующие восемь дней только время от времени встречали небольшие караваны. Одна из нечастых встреч мне очень запомнилась. Это был кочевник, молодой человек, в длинном овечьем тулупе, с обычной для тибетских мужчин недуховного звания косой. Он отвел нас к своему черному шатру из ячьей шкуры, где его ждала молодая жена, веселое создание, которое, казалось, непрестанно смеялось. В шатре мы заметили сокровище, при виде которого у нас с Коппом потекли слюнки: чудесный окорок дикого животного. Кочевник охотно согласился продать нам часть своей добычи за совсем небольшие деньги, попросив только, чтобы мы никому не рассказывали, что он занимается браконьерством, иначе его накажут. Убийство живых существ, будь то человек или животное, идет вразрез с духовными предписаниями буддизма, поэтому охота строго запрещена. Тибет – феодальное государство, все люди, животные и земля принадлежат Далай-ламе, чьи указания – закон для всех.

С этими приветливыми людьми у меня уже получалось вполне сносно объясняться, и меня очень радовало, что мои познания в местном наречии так быстро растут и ширятся. Мы договорились вместе пойти на охоту на следующий день и остались ночевать в шатре у этой молодой пары. Кочевник и его жена были первыми веселыми тибетцами, которых мы повстречали за время наших странствий, так что они запомнились нам надолго.

Их гостеприимство достигло апофеоза, когда из дальнего угла шатра на свет божий появилась деревянная бутыль со свежим ячменным пивом. Это был мутный, молочного цвета напиток, с виду вовсе не похожий на тот, что мы именуем пивом. Впрочем, на организм он воздействовал так же.

На следующий день мы втроем отправились на охоту. У тибетца было допотопное ружье, в нагрудной сумке лежали свинцовые пули, порох и фитиль. Увидев отару диких овец, он от искры кремня запалил фитиль. Нам не терпелось увидеть этот музейный экспонат в действии. Раздался оглушительный грохот – бум! – и, когда дым рассеялся, овец уже и след простыл. Животные спаслись бегством. Прежде чем скрыться за скалами, некоторые овцы оборачивались и глядели на нас, будто посмеиваясь. Нам тоже не оставалось ничего другого, как рассмеяться. Чтобы не возвращаться с пустыми руками, мы насобирали дикого лука – он в изобилии рос по склонам и составил прекрасный гарнир к жареному мясу.

Судя по всему, жена нашего горе-охотника была привычна к неудачам мужа на этом поприще. Увидев, что мы возвращаемся без добычи, она так развеселилась, что от смеха ее глазки-щелочки исчезли вовсе. Она предусмотрительно решила приготовить обед из дичи, добытой в предыдущие дни, и усердно жарила мясо. Мы наблюдали, как она готовит, и очень удивились, когда женщина вдруг, безо всякого стеснения, сбросила с плеч огромный овечий тулуп, перехваченный разноцветным поясом. Бесформенный тулуп стеснял движения рук, и теперь, освободившись от него, она спокойно продолжала заниматься своим делом с обнаженным торсом. Позже мы еще не раз встречали подобную непосредственность. Нам было жаль расставаться с этой милой парой, но надо было идти дальше. Так что, прекрасно пообедав и отдохнув, мы снова двинулись в путь.

По дороге мы часто видели диких яков – они паслись черными точками на склонах гор. К несчастью, это зрелище пробудило в нашем вьючном осле стремление к вольной жизни. Он вдруг помчался через широкий ручей и, прежде чем мы смогли догнать его, скинул с себя поклажу. Кое-как, ругаясь и проклиная все на свете, нам удалось выловить свои вещи из воды. Пока мы были заняты их просушкой на берегу, вдалеке показались два человека. Одного из них мы тут же узнали по ровному, размеренному шагу опытного альпиниста – это был Петер Ауфшнайтер. Он приближался к нам в сопровождении нанятого носильщика. Такая встреча в пустынной местности может показаться невероятной. Но люди здесь столетиями ходят по одним и тем же долинам и перевалам, а мы специально выбирали самые исхоженные и любимые местным населением тропы.

Сердечно поприветствовав нас, Ауфшнайтер стал рассказывать, что с ним случилось за последнее время. 17 июня он расстался с Трайпелем, который решил верхом отправиться в Индию, выдавая себя за англичанина. На эту роскошь, лошадь, он потратил все оставшиеся у него деньги. Сам Ауфшнайтер некоторое время болел, а выздоровев, двинулся вслед за нами. По дороге ему удалось кое-что узнать о последних событиях войны, и мы, хотя были сейчас как будто совсем в другом мире, жадно стали слушать новости.

Изначально Ауфшнайтер не хотел идти с нами в Гарток, полагая, что оттуда нас снова выдворят. Он считал, что куда разумнее пробираться сразу в Центральный Тибет, к кочевникам. Но в итоге мы продолжили путь вместе, и с того дня все последующие годы я больше не расставался с Ауфшнайтером.

Мы знали, что, если все пойдет гладко, до Гартока доберемся дней через пять. Нам предстояло преодолеть еще один перевал – Бонрю-Ла. Ночевки доставляли мало удовольствия, потому что в темное время суток было очень холодно – мы находились на высоте больше 5000 метров. Кроме того, с нами то и дело случались разнообразные мелкие происшествия. Например, один раз Копп, переходя реку вброд, нес ботинки под мышкой, завернув их в штаны, и вдруг уронил один башмак в бурный поток. Копп бросился его ловить, но тщетно: река уже далеко унесла ботинок, поиски не дали результатов. Никогда я не видел Коппа в такой ярости – он был страшно зол на судьбу и весь мир! У меня была пара запасных тибетских башмаков, которые, правда, были мне маловаты, потому что в этих краях не достать обуви, которая по размеру подходила бы европейцам. К сожалению, ноги у Коппа были еще больше моих, так что я отдал ему свой левый солдатский ботинок, а сам похромал дальше одной ногой по-европейски, другой – по-тибетски.

В другой раз нас очень развлекла сцена битвы диких ослов. Видимо, это были два самца, сражавшиеся за роль вожака в стаде, красуясь перед самками. Клочки травы взмывали в воздух, земля дрожала под их копытами – кьяны настолько были поглощены боем, что даже не заметили присутствия зрителей. Самочки, взволнованно следя за поединком, приплясывали вокруг борцов, и время от времени все поле битвы скрывало густое облако пыли.

Мы преодолели оба перевала, и теперь Гималаи снова остались позади. На этот раз я с радостью распрощался с ними: мы наконец-то вступали в более теплые области. Кстати, мы шли как раз через ту провинцию, где год спустя погиб один из величайших немецких альпинистов Людвиг Шмадерер. Он со своим товарищем Пайдаром бежал из того же лагеря, что и мы, и последовал за нами тем же маршрутом. Здесь его предательски убили выстрелом в спину. Пайдару тогда удалось спастись. Он погиб позже, в Альпах, на Гросглоккнере, смертью настоящего альпиниста.

Люди, населяющие эти места, не похожи ни на тибетцев, ни на индийцев. Здесь смешалось множество народностей, которые живут по ламаистским обычаям, но поддерживают тесные торговые связи с Индией.

Спускаясь в долину Инда, мы видели множество караванов, везущих шерсть в Индию. Товар перевозили на яках. От этих необыкновенно больших и сильных животных было не оторвать взгляд. Погоняли их статные парни, несмотря на холод по пояс обнаженные. Мужчины здесь, как и женщины, носили вывернутые мехом внутрь тулупы на голое тело и часто скидывали рукава с плеч, чтобы одежда не сковывала движений. Заставляя яков идти вперед и не давая им развернуться, погонщики то и дело пускали в них камни из рогаток. Мы, чужестранцы, не вызывали никакого интереса и продолжали спокойно двигаться своим путем.

Пять дней кряду шли мы вдоль верховий Инда, прежде чем добрались до Гартока. Эта дорога навсегда запечатлелась у меня в памяти. Мы проходили высоко над границей леса через слегка изогнутую горную цепь, но никакой монотонности в этом пейзаже не было. Краски здесь радовали глаз, редко где можно увидеть столь гармоничную палитру. Сразу за светлыми водами Инда начинались светло-желтые полосы буры, рядом прорастала нежная зелень – весна здесь начинается только в июне, – а на заднем плане высились сияющие снежные вершины гор. Когда мы проходили по этим чудесным местам, играющим волшебными красками, где-то далеко в Гималаях как раз начиналась гроза.

Первая деревня по эту сторону Гималаев называется Трашиган. В ней всего несколько домов, раскиданных вокруг похожего на крепость, окаймленного рвом с водой монастыря. Здесь нас снова ждал отнюдь не радушный прием. Но теперь мы этому не удивлялись и не особенно беспокоились, поскольку оказались в стране как раз в то время, когда индийские торговцы шерстью нескончаемым потоком идут в Тибет. У них мы могли приобретать снедь без проблем. Ауфшнайтер безуспешно попытался обменять свой золотой браслет на наличные деньги. Если бы ему это удалось, то у него хватило бы средств добраться до внутренней части страны, не заходя в Гарток. По дороге нас постоянно останавливали верховые тибетцы вполне представительного вида и спрашивали, что мы продаем. Так как мы путешествовали без слуг и с навьюченным ослом, нас принимали за торговцев. Вообще мы обнаружили, что всякий тибетец, не важно, богат он или беден, – прирожденный торговец, а обмениваться и торговаться для них – любимое занятие. За два дня до прибытия в Гарток мы с замиранием сердца прошли мимо города Гаргюнса, где располагается зимняя резиденция губернатора Западного Тибета. И хотя от участников караванов мы узнали, что сейчас его там нет, мы все же боялись, что нас арестуют. Но эти опасения оказались беспочвенными, поскольку маленькое, чистое здание правительства пустовало.

Теперь мы временами шли вместе с караванами, которые везли на яках сушеные абрикосы из индийской области Ладак в Лхасу. Эти караваны добираются до цели по нескольку месяцев и прибывают в Лхасу незадолго до тибетского Нового года, большого праздника, который отмечается примерно на восемь недель позже нашего Нового года. Яков погоняли молодые люди из Лхасы, вооруженные мечами и ружьями для защиты от воров. Обычно такой транспорт принадлежит государству, а у начальников караванов есть специальные документы, которые дают право бесплатно менять на станциях вьючных яков и верховых лошадей. Еще до прибытия в Гарток мы подружились с одним из таких тибетцев и с завистью изучили его бесценную бумагу с большой прямоугольной печатью Лхасы. В сравнении с этими караванами стало очевидно наше собственное убожество. Наш ослик часто укладывался на дорогу вместе со всей поклажей, и тут уж не помогали даже удары. Поднимался он только тогда, когда ему приходило такое желание. А иногда он, наоборот, вдруг скидывал с себя груз и весело улепетывал вдаль.

Незадолго до Гартока мы провели еще один «сытый» вечер в теплой палатке. Какая-то едущая в Лхасу компания так заинтересовалась карточными фокусами, которые показывал Копп, что захотела еще раз увидеть весь его репертуар и пригласила нас к себе в палатку.

Во время таких встреч у меня перед глазами часто вставал образ падре Дезидери,[8] которому за двести лет до нас удалось беспрепятственно добраться до Лхасы с одним из таких караванов.

Но в нашем случае все оказалось куда сложнее.

Гарток, резиденция вице-короля

Из литературы мы знали, что Гарток – «столица Западного Тибета, резиденция вице-короля», а из книг по географии – что этот город считается самым высокогорным в мире. Но, увидев это знаменитое место своими глазами, мы едва не расхохотались. Сначала видно было только несколько шатров кочевников, разбросанных по огромной равнине, а потом показалась горстка хижин из глины и дерна. Вот и весь Гарток. Кроме бродячих собак, вокруг – ни души.

Мы поставили свои палатки на берегу Гартан Чу, притока Инда. Через некоторое время к нам подошли несколько любопытных, от которых мы узнали, что сейчас здесь нет ни одного из двух высших чиновников и принять нас может только управляющий делами второго «вице-короля». В тот же день мы отправились к нему на поклон. Уже при входе в дом, где располагалось местное правительство, нам пришлось низко склонить головы, потому что вместо дверей здесь была лишь дыра, завешенная засаленной тканью. Мы оказались в полутемной комнате, окно которой было заклеено бумагой, и, когда глаза привыкли к темноте, увидели благородного вида мужчину с умным лицом, который сидел перед нами в позе Будды. С его левого уха свисала серьга длиной около пятнадцати сантиметров – знак высокого положения. Кроме него, в комнате находилась женщина. Как мы выяснили позже, это была супруга уехавшего по делам чиновника. За нами толпились и толкались дети и слуги, желавшие вблизи посмотреть на странных чужеземцев.

Нас очень вежливо пригласили сесть и тут же поставили перед нами вяленое мясо, сыр, масло и чай. Душевная атмосфера благотворно влияла на нас, и беседа, подкрепляемая англо-тибетским словарем и жестами, шла довольно бодро. Мы начали уже бог знает на что надеяться, но на всякий случай решили при первой встрече не излагать все наши чаяния. Пока мы рассказали, что мы немцы, бежали из лагеря и очень рассчитываем на гостеприимство нейтрального Тибета.

На следующий день я сделал управляющему небольшой ответный подарок: принес ему лекарства из своей аптечки. Он с радостью их принял, расспросил меня о том, как применять эти средства, и скрупулезно записал все мои объяснения. После этого мы отважились спросить, не сделает ли он нам паспорт для перемещения по стране. Он прямо не отказал, но предложил подождать возвращения его начальника, который совершал паломничество на гору Кайлас, но должен был вернуться через несколько дней.

А пока мы все больше сближались с управляющим. Я подарил ему зажигательное стекло, предмет, который в тамошних условиях мог быть очень полезен. Обычный в этих краях ответный дар не заставил себя ждать. Вскоре, уже под вечер, носильщики стали сносить к нашей палатке масло, мясо и муку – так отблагодарил нас этот человек. А затем в сопровождении слуг появился и сам управляющий, решивший нанести нам ответный визит. Увидев, как мы живем в своих палатках, он был крайне удивлен и не мог понять, как это европейцы могут жить в такой скудости.

Но чем ближе подходил день предполагаемого возвращения его начальника, тем более сдержанно вел себя управляющий, а потом почти совсем прекратил всякое общение с нами. Ему явно не хотелось брать на себя ответственность. Под конец он даже отказался продавать нам еду. Впрочем, в Гартоке было достаточно индийских торговцев, готовых за хорошие деньги выручить нас съестными припасами.

Наконец настал день возвращения «вице-короля». Это случилось утром. Издали послышался звон бубенчиков, и скоро огромный караван, состоявший из множества мулов, подошел к деревне. Впереди на лошадях скакали солдаты, за ними шла толпа слуг и служанок, далее следовали верхом степенные родственники знатного тибетца, которых мы тогда увидели впервые. В Гарток въезжал главный из двух «вице-королей», которых в Тибете называют гарпёнами.[9] И он сам, и его жена были одеты в роскошные шелковые одежды, а к их драгоценным поясам были приторочены пистолеты. Вся деревня сбежалась, не желая пропустить такое зрелище. Благочестивый гарпён сразу после торжественного прибытия отправился в монастырь, чтобы поблагодарить божеств за благополучное возвращение из путешествия.

Всеобщее возбуждение передалось и нам. Ауфшнайтер составил короткое письмо, в котором просил об аудиенции. Но ответа не последовало, и вечером, не в силах больше сдерживать нетерпение, мы отправились к гарпёну без приглашения.

Его жилище не сильно отличалось от дома управляющего, только внутреннее убранство выглядело опрятнее и добротнее. Гарпён, высокопоставленный чиновник, во время своего пребывания на посту относится к четвертому рангу тибетской аристократии.[10] В его подчинении находятся пять округов, каждый из которых управляется, в свою очередь, аристократом пятого, шестого или седьмого ранга. Во время исполнения должности гарпён носит в волосах золотой амулет, который украшает его только в период пребывания на этом государственном посту. В Лхасе такой сановник относится лишь к пятому рангу. Нужно сказать, что вся тибетская знать делится на семь рангов, к первому из которых принадлежит один только Далай-лама. Все светские чиновники носят длинные волосы, собранные в сложные прически, монахи бреют головы, а простые тибетцы заплетают косы.

И вот мы предстали перед этим могущественным человеком. Мы изложили во всех подробностях свою историю, и гарпён благосклонно выслушал нас. Часто наше недостаточное знание языка заставляло его усмехаться, а свита иногда даже громко смеялась. Но это только придавало соли нашей беседе и создавало дружескую атмосферу. Гарпён пообещал обдумать наш случай и обсудить его с заместителем своего коллеги. Затем нас вкусно накормили и даже напоили европейским чаем. Потом гарпён прислал подарки к нашим палаткам, так что мы исполнились надеждой на благоприятный исход.

Следующая наша встреча прошла несколько более формально, но все же тепло. Мы попали на официальный прием. Гарпён сидел на возвышении, а рядом с ним, чуть ниже, – заместитель второго гарпёна. На низком столике перед ними лежала кипа написанных на тибетской бумаге писем. Гарпён сообщил, что может выдать нам проездные грамоты и транспорт только для перемещения по округу Ари. Дальше вглубь страны ехать нам не дозволялось ни в коем случае. Мы быстро посоветовались между собой и предложили тогда выдать нам разрешение на проезд до границы с Непалом. После некоторых колебаний он согласился и еще пообещал послать письмо в центральное правительство в Лхасу с изложением нашей просьбы, но предупредил, что ответа можно ожидать только через несколько месяцев. Но так долго ждать нам не хотелось. Ведь мы не отказались от плана двигаться дальше на восток и во что бы то ни стало собирались продолжить свое путешествие. А так как Непал тоже был нейтральной страной и к тому же располагался в нужном нам направлении, исход переговоров можно было считать успешным.

Гарпён попросил нас погостить в Гартоке еще несколько дней – некоторое время требовалось на то, чтобы найти для нас вьючных животных и провожатого. Через три дня мы получили на руки проездной документ, в котором в качестве маршрута значились следующие населенные пункты: Акхью, Серсок, Мёнце, Барка, Токчен, Лхёлун, Шамцан, Труксум, Гьябнак. Кроме того, эта грамота давала нам право на получение двух яков. А самым важным был пункт о том, что население должно продавать нам съестные припасы по обычным для этих краев ценам. К тому же растопочный материал и слуга-повар на вечер полагались нам бесплатно.

Мы были очень рады такому замечательному повороту событий. Гарпён еще устроил для нас прощальный ужин, во время которого мне удалось продать щедрому сановнику свои часы. В конце нам всем пришлось дать ему честное слово, что мы не пойдем из его округа в Лхасу.

И вот наконец 13 июля мы простились с Гартоком. Теперь мы двигались настоящим маленьким караваном. Наши вещи несли два яка, которых погонял кочевник, за ним шел мой ослик, который за это время прекрасно отдохнул и вез теперь только чайный котелок. Наш провожатый, молодой тибетец по имени Норбу, ехал верхом. А мы, три европейца, шли безо всякого феодального флера пешком.

Снова в пути

Уже несколько недель мы были в пути. За весь следующий месяц мы не встретили ни одного большого поселения; на пути нам попадались только шатры кочевников и одинокие дома-тасамы. В этих тасамах караваны могут остановиться на отдых, сменить животных, найти ночлег.

В одном из таких домов мне удалось поменять своего осла на яка. Я был очень горд этой сделкой, потому что таким образом я в несколько раз увеличил живой вес своего имущества. Правда, скоро моя радость померкла, потому что приобретенный як оказался настолько упрямым, что мне тут же захотелось избавиться от него. И действительно, через некоторое время мне представилась возможность обменять этого тяжелого гиганта на молодого яка меньших размеров. Но и он оказался не менее упрямой скотиной, и пришлось по местному обычаю продырявить ему носовую перегородку, продеть через нос можжевеловое кольцо и привязать к нему веревку. Так этим животным стало проще управлять. Мы назвали его Армином.

Местность, по которой мы двигались уже несколько дней, отличалась неповторимой красотой. Широкие равнины сменялись холмами и небольшими перевалами, часто нам приходилось переходить вброд бурные ледяные ручьи. В Гартоке еще пару раз выпадал град, а теперь настали чудесные теплые дни. Мы обросли густыми бородами, которые несколько защищали наши лица от лучей солнца. Глетчеров мы давно уже не видели, но на подходе к тасаму в Барка нас ослепила сияющая в солнечном свете горная цепь. Доминирующей точкой была здесь гора Гурла-Мандхата высотой 7730 метров, а знаменитая священная гора Кайлас высотой 6700 метров бросалась в глаза чуть меньше. Одиноко высилась она перед нами в своей величественной красоте, отделенная от других вершин Гималайской цепи. Наши провожатые-тибетцы при виде ее упали на землю и стали молиться. У буддистов и индуистов эта гора считается местом обитания богов, и они мечтают хоть раз в жизни совершить паломничество к ней. Многие верующие проходят тысячи километров, чтобы добраться сюда, многие измеряют путь собственными телами, постоянно бросаясь на землю; часто такие путешествия длятся годами. Живут они подаянием и надеются, что наградой за это паломничество станет более высокое воплощение в следующей жизни. Со всех концов сходятся сюда паломнические тропы, и на каждой из них в том месте, откуда с них впервые видно гору, лежат огромные, выросшие за сотни лет груды камней, знаки наивной набожности. Ведь каждый паломник, впервые видя Кайлас, следуя старому обычаю, добавляет в кучу несколько камней. Нам бы очень хотелось обойти гору кругом, как это делают паломники, но неприветливый начальник тасама помешал этому и принудил продолжать путь, пригрозив, что потом для нас может не найтись вьючных животных.


Вид Поталы с юга. Начатое более трех столетий назад при Далай-ламе V строительство дворца было завершено уже после его смерти благодаря хитрости регента


Монах трубит с крыши медицинской школы на горе Чагпори в сторону города, возвещая время обеда


Нищенствующий монах, проведший в странствиях 15 лет. На голове у него медвежья шапка, через плечо висят вырезанные из человеческих костей четки, на копье надет типичный волшебный амулет


Тибетская собака, сопровождающая караваны


Два дня наслаждались мы видом на две снежные вершины. Нас, альпинистов, больше, чем священная гора, привлекала непокоренная человеком Гурла-Мандхата, во всей своей красе отражавшаяся в водах озера Манасаровар. На его берегу мы разбили лагерь, не в силах наглядеться на эту прекрасную великаншу, которая будто вырастает из воды. Я уверен, что это одно из прекраснейших мест на земле. Озеро тоже считается священным, вокруг него стоит множество монастырей, где паломники могут остановиться на ночлег и вознести молитву. Многие проползают вокруг озера на коленях, воду из него набирают в бутыли и фляги и несут домой как святыню. Все паломники окунаются в ледяные воды этого озера – мы последовали их примеру, правда, вовсе не из благочестия.

При этом со мной чуть не случилось несчастье. Я отплыл от берега и попал в какую-то топь, из которой едва смог выбраться, собрав последние силы, – мои товарищи даже не заметили моей отчаянной борьбы с тиной.

Так как мы оказались в этих местах в такое время, когда основной поток паломников еще не начался, по пути нам встречались в основном торговцы. Кроме того, иногда попадались и какие-то подозрительные личности – эти края называют еще разбойничьим эльдорадо. Соблазн напасть на торговцев здесь, вблизи рынков, выше, чем где бы то ни было. Самый большой рынок в этих местах называется Гьяньима. Это огромный лагерь, состоящий из сотен шатров, в которых торгуются и совершают сделки. Шатры индийцев сделаны из дешевого хлопкового полотна, а у тибетцев – сотканные из ячьей шерсти и такие тяжелые, что при переноске составляют поклажу одного или даже двух яков.

Мы много часов шли на восток вдоль озера, и нам казалось, что мы идем по берегу моря. Чистую радость от созерцания природной красоты портили только докучливые мошки, которые оставили нас в покое, только когда мы отошли от воды.

Двигаясь дальше в сторону Токчена, мы повстречали караван какого-то знатного человека. Оказалось, это в Цапаран ехал новый губернатор округа, направлявшийся из Лхасы к своему месту службы. Когда мы остановились, наш провожатый-тибетец, с которым нам так и не удалось установить действительно теплых отношений, застыл в глубоком поклоне со шляпой в руке и высунул язык в знак приветствия[11] – воплощенная преданность. Он объяснил причину нашего пребывания в этих местах. Тогда свита губернатора опустила ружья и милостиво одарила нас сушеными фруктами и орехами из седельных сумок.

В общем, от европейского могущества в нашем облике не осталось и следа. Да и жили мы скорее как кочевники: уже три месяца спали в основном в походных условиях и комфорта в нашей жизни было даже меньше, чем у местных жителей. В своих маленьких палатках мы могли только спать. Костер и все прочее были у нас под открытым небом, вне зависимости от погоды, в то время как тяжелые кочевнические шатры позволяют не только спать, но трапезничать и заниматься другими делами в тепле и уюте.

Но хотя наш внешний вид оставлял желать лучшего, дух наш окреп, и в нас постоянно совершалась внутренняя работа. Очень немногим европейцам доводилось бывать в местах, по которым мы шли, и мы понимали, что всякие наблюдения и заметки могут оказаться весьма ценны в дальнейшем. Тогда мы еще надеялись, что в обозримом будущем доберемся до цивилизации. Совместно пережитые опасности и тяготы сплотили нас, мы знали все сильные и слабые стороны друг друга и помогали справляться с приступами депрессии.

Дальше дорога шла через невысокие перевалы, пока мы не достигли Брахмапутры, или, по-тибетски, Цанпо. Эта местность имеет большое значение не только для паломников Азии, она очень интересна и в географическом смысле, ведь здесь берут истоки реки Инд, Сатледж, Карнали и Брахмапутра. Для тибетцев названия этих рек связаны со священными животными – львом, слоном, павлином и лошадью.[12] Ведь здесь люди привыкли придавать всем названиям религиозно-символическое значение.

Следующие две недели мы двигались вдоль Цанпо. Мощные притоки, текущие из близлежащих Гангдисе и Гималаев, питают эту реку, она ширится и чем полноводнее становится, тем более спокойным делается ее течение.

Погода стала очень переменчивой. Буквально в течение одной минуты мы то дрожали от холода, то жарились на солнце. Град, дождь и яркое солнце постоянно сменяли друг друга, а проснувшись однажды утром, мы даже обнаружили, что на наших палатках лежит толстый слой снега. Правда, уже через пару часов солнце растопило его, так что от утренней белизны не осталось и следа. Наша европейская одежда оказалась совершенно не приспособленной к настолько частым переменам погоды, и мы стали завидовать тибетским овчинным тулупам с поясом на талии и длинными рукавами, заменяющими перчатки.

Впрочем, несмотря на капризы погоды, мы быстро двигались вперед. Остановки делали в тасамах. Время от времени открывался вид на Гималаи – эти вершины не сравнить ни с одним из тех чудес природы, которые мне доводилось видеть до сих пор. Встречи с кочевниками становились все реже, единственными живыми существами, которых мы встречали на берегах Цанпо, были газели и кьяны.

Мы приближались к местечку Гьябнак, которое значилось последним населенным пунктом в проездном документе. Власть нашего друга из Гартока распространялась только до этих мест. Решение о том, куда нам двигаться дальше, было принято за нас: на третий день нашего пребывания в этом поселении туда прибыл запыхавшийся гонец из Традюна с предписанием явиться туда как можно скорее. Нас хотели видеть два высокопоставленных сановника из Лхасы. Мы без сожаления покинули Гьябнак, который даже трудно было назвать деревней, потому что, хоть там и находилась резиденция какого-то духовного лица провинции Бонпа, дом там был всего один, а ближайший шатер кочевников находился в часе пути. Поэтому мы тут же двинулись дальше и провели ночь в пустынной местности, где обитали одни лишь кьяны.

Следующий день навсегда останется в моей памяти лучшим днем моей жизни. Двигаясь вперед, через некоторое время мы увидели вдали крохотные золотые башенки монастыря. А над ним высились действительно грандиозные, сияющие в утренних лучах ледяные стены. Не сразу мы поняли, что это не что иное, как гималайские восьмитысячники – Дхаулагири, Аннапурна и Манаслу. Мы были поражены этим потрясающим видом, и даже Копп, который не был альпинистом, присоединился к нашим восторгам. А так как Традюн с его филигранными монастырскими башенками был расположен на другом конце долины, мы наслаждались захватывающим зрелищем этих гигантов много часов подряд. Даже то, что пришлось вброд переходить ледяную реку Цачу, не испортило нам прекрасного настроения.

Традюн: красный монастырь с золотыми башнями

В Традюн мы прибыли уже вечером. Последние лучи заходящего солнца освещали, как в сказке, красные стены и золотые крыши монастыря на холме. А за холмом, прячась от ветра, теснились дома деревни – как обычно в этой стране, построенные из необожженных глиняных кирпичей. Все жители местечка вышли из жилищ и молча поджидали нас. Нас тут же отвели в приготовленный для гостей дом. Едва мы успели внести внутрь свою поклажу, как появились несколько слуг и вежливо попросили явиться к их господам. И мы, исполненные надежды, отправились к дому двух высоких особ.

Пройдя сквозь толпу перешептывающихся чиновников, мы вошли в большую залу, где на возвышении восседал улыбающийся упитанный монах, а рядом с ним – светский чиновник того же ранга. Чуть подальше сидели настоятель монастыря, монах-чиновник из Гьябнака и непальский купец. Купец знал немного по-английски и был приглашен в качестве толмача. Для нас была приготовлена скамья из подушек, так что нам не пришлось сидеть как тибетцам, скрестив ноги. Сначала нас попотчевали чаем с печеньем, все вопросы были отложены на потом. Наконец нас попросили показать наш проездной документ. Он пошел по рукам, каждый из присутствующих его внимательно изучил. Некоторое время стояло тягостное молчание. И только потом чиновники начали высказывать свои сомнения. Неужели мы действительно немцы? Они просто не могли поверить, что нам удалось сбежать из английского лагеря, и думали, что гораздо вероятнее мы можем быть русскими или англичанами. Нам пришлось принести все свои вещи, их разложили во дворе и тщательно осмотрели. Больше всего чиновники опасались, что у нас может оказаться радиопередатчик и оружие. Очень сложно было убедить этих людей в том, что ничего подобного у нас с собой нет. Единственными предметами в нашем багаже, которые привлекли их внимание, оказались грамматика тибетского языка и книга по истории Тибета.

Из нашего проездного документа следовало, что мы хотим попасть в Непал. Это чиновникам явно пришлось по нраву, и они пообещали всецело содействовать в этом. Нам сказали, что можно выступить уже завтра, а через перевал Коре-Ла до Непала всего два дня пути. Но это не совсем соответствовало нашим ожиданиям. Мы хотели и дальше оставаться в Тибете и были намерены во что бы то ни стало добиться этого права. Мы просили присвоить нам статус беженцев, неоднократно ссылались на положение о нейтральных государствах, сравнивая в этом плане статус Тибета и Швейцарии. Однако чиновники упрямо, хотя и вежливо настаивали на условиях, прописанных в нашем проездном документе. Но и мы не желали отступать. За месяцы, проведенные в Тибете, мы научились лучше понимать местный менталитет и знали, что ни в коем случае нельзя сдаваться сразу. Вся дальнейшая беседа проходила совершенно спокойно. За чаем – слуги не давали чашкам опустеть – чиновники поведали нам, что объезжают территорию с целью сбора податей и что в Лхасе они не настолько высокопоставленные лица, как может показаться на первый взгляд. Они путешествовали в сопровождении двадцати слуг и огромного количества яков, так что создавалось впечатление, что это по меньшей мере министры.

Наконец мы распрощались, сообщив, что намереваемся провести здесь несколько дней.

На следующий день слуги передали нам от пёнпо – так в Тибете называют всех высокопоставленных лиц – приглашение разделить с ними дневную трапезу. Нас ожидала чудесная китайская лапша! Наверное, выглядели мы очень голодными, потому что перед нами поставили огромные порции. А когда мы при всем желании не могли больше есть, они продолжали нас упрашивать – так мы узнали, что в Азии хорошим тоном считается благодарить хозяев еще до того, как насытишься. На нас снова произвела большое впечатление сноровка, с которой они орудовали палочками, особенно когда мы увидели, как легко ими могут захватить даже одну рисинку. Обоюдное удивление привело нас всех в прекрасное расположение духа, и с обеих сторон часто слышался веселый смех. Под конец было подано пиво, отчего настроение стало еще лучше. Правда, монахи, я заметил, к этому напитку не притрагивались.

Постепенно разговор зашел о нашем деле, и, как мы услышали, пёнпо сошлись на том, чтобы письмом направить нашу просьбу о разрешении на пребывание в Тибете в центральное правительство в Лхасу. Нас попросили тут же составить соответствующее прошение на английском языке – чиновники хотели приложить его к своему письму. Мы все сразу принялись за сочинение прошения, которое в нашем присутствии было приложено к заранее подготовленному письму. Затем оно было запечатано с соблюдением всех церемоний и отдано гонцу, который немедленно отправился в Лхасу.

Мы едва могли поверить, что с нами так приветливо обращаются и позволяют оставаться в Традюне до получения ответа из Лхасы. Так как до сих пор опыт общения с властями у нас был не самый приятный, мы попросили выдать нам письменное подтверждение этого разрешения и получили его. Безмерно счастливые и довольные достигнутым, мы вернулись в отведенный нам дом. Но едва мы зашли, как дверь распахнулась и появилась целая процессия тяжело нагруженных слуг. Нам принесли по мешку муки, риса и цампы и четырех заколотых овец. Мы сперва даже не поняли, что все это значит, но глава поселения, пришедший вместе со слугами, дал нам понять, что это подарок от двух столичных чиновников. А когда мы принялись благодарить за щедрость и гостеприимство, он стал скромно отнекиваться – никто не желал признавать себя дарителем. На прощание дородный тибетец дал мудрый совет, который в дальнейшем очень помог мне жить в этой стране. Он сказал, что здесь нельзя действовать с европейской поспешностью и, чтобы быстрее достичь своей цели, мы должны научиться быть терпеливыми и перестать торопиться.

Оставшись одни в доме и рассматривая полученные подарки, мы не могли поверить перемене своей судьбы. Наше прошение о разрешении на пребывание было уже на пути в Лхасу, а сами мы были обеспечены едой на месяцы вперед. Над головой у нас была уже не тонкая ткань палатки, а настоящая крыша, а служанка – правда, немолодая и не очень красивая – разводила нам огонь и приносила воду. Мы испытывали огромную признательность и с радостью отблагодарили бы этих людей ответным богатым подарком, но у нас практически ничего не осталось. Единственное, что мы могли сделать, – подарить им немного лекарств и надеяться, что нам представится случай выразить свою благодарность в других обстоятельствах. Как и в Гартоке, здесь нам еще раз выпала возможность испытать на себе любезность лхасской знати, о которой я читал столько похвал в книгах сэра Чарльза Белла.[13]

Предполагая, что ответа из Лхасы придется ждать несколько месяцев, мы стали строить планы, как использовать это время. Нам непременно хотелось отправиться в сторону Аннапурны и Дхаулагири, а также на расположенное к северу от них плато Чантан. Вскоре нас посетил настоятель монастыря, которого пригласил помочь местный губернатор. Он сообщил, что дарованное нам позволение ожидать решения центральных властей в Традюне предполагает, что нельзя удаляться от города на расстояние больше одного дневного перехода. Днем мы можем совершать экскурсии куда заблагорассудится, но вечером должны возвращаться сюда. Если мы нарушим это правило, он вынужден будет сообщить об этом в Лхасу, что наверняка повлияет на решение по нашему вопросу, и не лучшим для нас образом.

Поэтому нам пришлось довольствоваться короткими вылазками в близлежащие горы. Особенно нас привлекала Лунпо-Канри, одиноко вздымающаяся на 7095 метров. Часто мы сидели с листами бумаги в ее предгорьях, стараясь запечатлеть ее странные формы. Эта гора, как и Кайлас, находится несколько в стороне от цепи Гангдисе и поэтому особенно впечатляет.

С южной стороны с наших холмов открывался удивительный вид на гималайские вершины, хотя до них было не меньше сотни километров. Однажды искушение приблизиться к ним стало настолько велико, что мы больше не могли противиться ему. Мы с Ауфшнайтером выбрали себе целью гору Тарсанри. Но для того чтобы добраться до нее, нужно было пересечь уже очень широкую в этих местах Цанпо. Вообще-то, ее можно было переплыть на пароме, на лодке из ячьей шкуры, но у паромщиков было распоряжение не перевозить нас на другую сторону. Так что нам не оставалось ничего другого, как добраться до противоположного берега вплавь. Течение чуть не унесло узел с одеждой, который Ауфшнайтер держал на голове, но я вовремя успел выловить наши пожитки. Было бы очень плохо в один миг лишиться всей нашей – такой ценной – одежды! Само восхождение прошло без затруднений, и с высоты нам открылся прекрасный вид на горы, которые другим альпинистам известны лишь по названиям. Так как фотоаппарата у нас не было, домой мы могли привезти только свои зарисовки. По возвращении в Традюн выговора нам не сделали, наши власти были рады, что мы не сбежали.

Традюн был одним из важнейших перевалочных пунктов на перекрестке торговых путей и поэтому несколько напоминал товарную железнодорожную станцию. Изо дня в день росли здесь груды соли, чая, шерсти, сушеных абрикосов и других самых разнообразных товаров. Обычно через день или два тюки увозили дальше новые караваны. Для транспортировки грузов служили яки, мулы и овцы. Мы все время видели новых людей, так что разнообразие было обеспечено.

В августе часто шли дожди – отголоски индийских муссонов. В сентябре погода стояла прекрасная, и в это время мы часто ходили тайком рыбачить или покупать масло и сыр у кочевников.

Само поселение состояло примерно из двадцати домов, над которыми на холме возвышался монастырь, где проживало всего семь монахов. Дома в этом местечке стояли очень близко друг к другу, но при каждом из них имелся собственный двор, куда складывали различные товары. Главным чудом для нас была пара грядок с салатом, не больше двух квадратных метров каждая. Иногда мне даже удавалось получить несколько бесценных зеленых листьев в обмен на лекарства. Все жители были тем или иным образом связаны с торговлей или перевозкой товаров. На равнине вокруг Традюна тут и там виднелись шатры кочевников. Нам удалось принять участие в нескольких религиозных торжествах, но самым впечатляющим оказался праздник урожая. С местными жителями у нас скоро сложились хорошие отношения, мы выменивали у них на лекарства разную снедь, чтобы разнообразить свой рацион. Кроме того, мы иногда подвязались лекарями и особенно успешно излечивали от ран и болей в желудке.

Размеренную жизнь Традюна время от времени скрашивали визиты высоких лиц. Особенно мне запомнился приезд второго гарпёна, направлявшегося в Гарток.

Задолго до того, как на горизонте показался он сам и его свита, о грядущем событии возвестили солдаты. Затем появился повар сановника и сразу же приступил к своим обязанностям. И только на следующий день прибыл сам гарпён с основным караваном в сопровождении тридцати слуг. Все жители Традюна, включая нас, собрались его встречать. Высокий гость со своей семьей приехали верхом на великолепных мулах. Старейшины деревни и слуги, взяв их под уздцы, проводили каждого члена семьи в отведенные для него покои. Больше, чем сам гарпён, нас впечатлила его дочь. Мы не видели ухоженных молодых женщин с 1939 года, так что она показалась нам очень красивой. На ней были шелковые одежды, ногти выкрашены в красный цвет, разве что пудры, румян и помады на лице многовато. Но во всем ее облике чувствовалась чистота и свежесть. Мы спросили, не самая ли она прекрасная девушка в Лхасе, но красавица скромно возразила, что в столице есть женщины куда красивее ее. Нам было очень жаль, что чаровница вместе со всем караваном уже на следующий день вновь отправилась в путь.

Вскоре после этого нашу деревню посетил еще один высокий гость – непальский государственный чиновник. Официальным поводом его визита было паломничество в местный монастырь, но нам показалось, что приехал он специально для того, чтобы встретиться с нами. Мы стали подозревать, что непалец стремится уговорить нас отправиться в Непал. Чиновник обещал радушный прием и работу в Катманду. Поездку, по его словам, нам организует и оплатит само правительство – на накладные расходы было уже выделено триста рупий. Все это звучало очень заманчиво, возможно даже слишком заманчиво, но мы знали, как велико британское влияние в Азии…

Спустя три месяца мы начали терять терпение, отчего стали портиться и наши отношения. Копп неустанно повторял, что с удовольствием принял бы приглашение отправиться в Непал. Ауфшнайтер, как обычно, выбрал собственный путь. Он купил себе четырех вьючных овец и собрался ехать в Чантан. Все это никак не согласовывалось с нашим первоначальным решением ждать письма из Лхасы, но мы почти отчаялись получить положительный ответ.

Первым окончательно потерял терпение Ауфшнайтер. Однажды во второй половине дня он просто навьючил своих овец, вышел из Традюна и разбил лагерь в нескольких километрах от деревни. Мы помогли ему перенести туда вещи и намеревались навестить на следующий день. Копп тоже начал собираться. Местные власти были очень довольны его решением отправиться в Непал и пообещали предоставить ему вьючных животных. Поведение Ауфшнайтера, наоборот, раздосадовало официальных лиц, и с этого дня у дверей нашего дома по ночам стояла охрана. Но уже на следующий день, к нашему изумлению, Ауфшнайтер со всеми своими вещами снова показался у нас на пороге. Ночью на его овец напали волки, и от двух животных не осталось ничего, кроме кожи и шерсти. Это заставило Петера вернуться, и мы провели втроем еще один вечер.

Утром Копп распрощался с нами. Провожать его собралась вся деревня. Теперь из семи человек, бежавших из индийского лагеря, и пяти, направившихся в Тибет, остались только мы с Ауфшнайтером. И неудивительно: ведь в этой компании только мы были альпинистами и поэтому морально и физически готовы к одинокой и трудной жизни в этой стране.

Стоял конец ноября, и караванные пути почти опустели. Монастырский чиновник из Гьябнака прислал нам несколько овец и щедрый запас сухого ячьего помета для обогрева дома. Это пришлось очень кстати, потому что температура воздуха упала до 12 градусов ниже нуля.

Письмо зовет нас в дорогу

Несмотря на наступление зимы, нас переполняла решимость покинуть Традюн – с разрешением или без него. Поэтому мы стали собирать провиант в дорогу и купили второго яка. В самый разгар сборов нас посетил настоятель монастыря с известием, что нам пришло письмо. Наши тайные опасения подтвердились: продвижение вглубь страны нам было запрещено. Само письмо в руки нам не отдали, но сообщили, что оно предписывает ехать в Непал не кратчайшим путем, а сначала добраться до местечка Кьирон, находившегося всего в восьми милях от границы с Непалом и в семи днях пути до непальской столицы Катманду. Для этой поездки нам предоставят вьючных животных и слуг. Мы сразу же согласились с поступившим распоряжением: предписанный маршрут позволял нам продвинуться еще немного вглубь Тибета, а чем дольше мы сможем законно оставаться в этой стране, тем лучше.

17 декабря мы покинули Традюн, где прожили больше четырех месяцев. Мы не держали зла на тибетцев за то, что нам не разрешили следовать в Лхасу. Всем известно, как трудно приходится иностранцу без документов в чужой стране. Преподнося нам подарки и снабжая транспортом, тибетцы демонстрировали настоящее гостеприимство, в такой степени свойственное очень немногим народам. Хотя в то время я ценил его еще не так, как сейчас, мы с Ауфшнайтером были признательны за возможность прожить восемь месяцев свободными людьми, а не за колючей проволокой.

Теперь мы снова были в пути.

Мы ехали вчетвером: Ауфшнайтер, я и двое сопровождавших нас слуг. Один из них нес нашу святыню – тщательно запакованное письмо правительства к губернатору округа Кьирон. Все мы ехали верхом, а двух наших яков подхлестывал погонщик. По каравану было видно издалека, что едут люди уважаемые, – совсем не то что три жалких бродяги, которые несколько месяцев назад переходили Гималаи в противоположном направлении.

Наш путь в Кьирон лежал на юго-восток, нам снова предстояло пересечь водораздел Гималаев. Когда пришло время переправляться через Цанпо, река оказалась уже покрыта льдом. По ночам мы страшно мерзли в палатках.

Через неделю мы добрались до поселения под названием Дзонка́. Его дома окутывали густые клубы дыма, заметные издалека. Это поселение вполне заслуживало звания деревни: вокруг монастыря теснились около сотни глинобитных домов, а за ними простирались обработанные поля. Дзонка располагалась на слиянии двух ручьев, дававших здесь начало реке Кози, текущей через Гималаи в Непал. Поселение окружала десятиметровая крепостная стена, а за ней возвышался роскошный шеститысячник, который местные жители называли Чогулхари.

* * *

В Дзонка мы приехали как раз под Рождество. Это был наш первый сочельник вне лагеря. Дом, где нас разместили, оказался удивительно уютным. Граница произрастания лесов находилась всего в двух днях пути отсюда, так что дерево уже не считалось здесь недоступной роскошью. Его использовали для строительства и других домашних нужд. В печи, сделанной из старой канистры, потрескивал можжевельник, и приятное тепло разливалось по всему дому. Вечером мы зажгли несколько тибетских масляных ламп и по случаю праздника приготовили баранью ногу.

Как везде в Тибете, общественной гостиницы здесь не было. Власти выделяли путешественникам комнаты в частных домах в порядке очередности, чтобы не очень обременять жителей. В этих краях прием путников на постой является одним из видов государственных податей.

Изначально мы не собирались задерживаться в этой деревне надолго, но из-за сильных снегопадов провели в деревне Дзонка почти месяц. Гималаи были совсем рядом, и целыми днями с неба падали крупные хлопья снега, так что все дороги занесло. Мы восприняли эту непредвиденную задержку как прекрасную возможность отдохнуть, с удовольствием принимали участие в жизни монастыря и смотрели выступления танцоров из Ньенама.

Скоро мы подружились с аристократами-чиновниками, жившими здесь. Мы тогда уже хорошо говорили по-тибетски и могли вести пространные беседы, в ходе которых узнавали много интересного об обычаях этой страны. Отмечать наступление нового, 1945 года мы не стали, но мысли о родине обуревали нас сильнее, чем когда-либо.

Во время нашего вынужденного отдыха нам иногда удавалось совершать небольшие вылазки по окрестностям. Мы нашли несколько вырубленных в песчанике пещер, настоящую сокровищницу с древними деревянными и глиняными статуями божеств и листками из священных тибетских книг. Наверное, это были подношения святым, когда-то жившим в этих пещерах.

* * *

19 января дороги стали более или менее проходимыми, и мы отправились в путь в составе огромного каравана. Впереди шли ничем не навьюченные яки, они с легкостью разгребали глубокий снег плугами. Скоро долина превратилась в узкое ущелье, и только за первые два дня мы пересекли дюжину мостов через реку. Мой як, выросший в Чантане, мостам крайне не доверял и нипочем не хотел заходить на них. Он вел себя как настоящий баран перед новыми воротами. И только с помощью погонщиков, подталкивая скотину сзади и тяня за узду спереди, удавалось сдвинуть его с места. Меня уже предупреждали, что не стоит брать этого яка в Кьирон: говорили, животное не перенесет тамошнего жаркого лета. Но я не хотел с ним расставаться: мы ведь еще не отказались вовсе от идеи побега.

Все эти дни столбик моего термометра опускался до 30 градусов мороза по Цельсию. На этой отметке он замирал – ниже делений у него просто не было!

Один раз мы увидели на скале китайскую надпись, которая меня очень заинтересовала. Это ведь была метка, сохранившаяся со времен китайского военного похода в Непал в 1792 году, когда целая армия, проделав путь в тысячи километров, достигла ворот Катманду и подчинила столицу своей воле.[14]

Большое впечатление произвел на нас горный монастырь неподалеку от деревни Лонда. Красный храм и монашеские кельи лепились на скалах на высоте двух сотен метров над долиной, напоминая птичьи гнезда. Несмотря на опасность снежных лавин, мы с Ауфшнайтером не смогли устоять перед соблазном подняться к храму, чтобы полюбоваться оттуда еще одним прекрасным видом на Гималаи. Наверху мы повстречали несколько монахов и монахинь, от которых узнали, что этот монастырь основал Миларепа, знаменитый тибетский святой и поэт, живший в XI веке. Монастырь назывался Тракар-Тасо. При таком величественном пейзаже и уникальном расположении это место как нельзя лучше подходит для медитации и стихосложения. Мы с большим сожалением покинули монастырь, твердо решив еще сюда вернуться.

С каждым днем снега становилось меньше, скоро мы добрались до границы произрастания лесов и тут же оказались в тропиках. Здесь в зимней одежде, подаренной нам чиновниками в Традюне, уже не было необходимости. Мы достигли последнего пункта перед Кьироном, Дротана, деревеньки, окруженной зелеными лугами. Я помню, что у всех ее обитателей были очень большие зобы, что, вообще-то, в Тибете встречается редко.

У нас ушла неделя на то, чтобы добраться до Кьирона, до которого от поселения Дзонка при хорошем состоянии дороги три дня пути, а гонец может преодолеть это расстояние за один день.

Кьирон, «деревня счастья»

Кьирон буквально означает «деревня счастья»,[15] и это место такого названия вполне заслуживает. Я до сих пор скучаю по нему. Если бы у меня была возможность выбрать, где провести старость, я бы не задумываясь выбрал Кьирон. Построил бы себе дом из красного кедра, через мой сад бежал бы один из бесчисленных ручьев, спускающихся с гор. В этом саду росли бы всевозможные фрукты, ведь хотя это место расположено на высоте 2770 метров, но двадцать восьмая широта дает о себе знать.

Когда мы прибыли туда в январе, температура была чуть ниже нуля. Она здесь вообще никогда не опускается ниже десяти градусов мороза. Климат напоминает альпийский, только растительность субтропическая. В этих местах можно было бы кататься на лыжах круглый год, а летом подниматься на гималайские шести – и семитысячники.

В Кьироне примерно восемьдесят домов, здесь находится резиденция двух губернаторов округа, под началом у которых тридцать окрестных деревень. Как нам сказали, мы стали первыми европейцами, посетившими это селение. Местные жители с большим интересом наблюдали за нашим въездом в деревню. Нас разместили в доме фермера. У этого дома был настоящий фундамент, на котором размещался деревянный каркас; крыша была крыта прижатой камнями дранкой. Дом очень напоминал те, что можно увидеть в Тироле. Да и вся деревня вполне могла сойти за альпийскую, только вместо труб коньки украшают молитвенные флаги. Они всегда пяти цветов, и каждый цвет символизирует свой аспект тибетской жизни.[16]

На первом этаже, вровень с землей, располагались стойла для коров и лошадей. Жилые комнаты находились выше и отделялись толстым перекрытием. Туда можно было попасть только со двора по лестнице. Для сна и сидения служили набитые соломой маты, возле них стояли маленькие низкие столики и ярко раскрашенные шкафчики, в которых хранились праздничные платья, перед неизменным деревянным алтарем горели масляные светильники. Зимой вся семья обычно греется у огромного открытого очага, где потрескивают дубовые ветки. Все садятся на деревянный настил и пьют чай.

Нас с Ауфшнайтером поселили в довольно тесной комнатке, поэтому я вскоре перебрался в соседний с домом сенной сарай. Мой приятель вел нескончаемую войну с крысами и клопами, а я – с мышами и блохами. И хотя мне так и не удалось победить паразитов, прекрасный вид на глетчеры, которые высились над рододендроновыми лесами, компенсировал все неудобства.

К нам приставили слугу, но мы – из гигиенических соображений – предпочитали готовить самостоятельно. В нашей комнате был очаг, и нас щедро снабжали дровами. Денег мы почти не тратили, потому что на еду уходило не более 15 марок в месяц на человека. Я заказал пошить себе новые штаны, и портной попросил за работу всего около 75 пфеннигов.

Главная пища в этих краях – цампа́. Мы имели возможность наблюдать, как ее готовят. На сковороде раскаляют песок, затем сверху насыпают ячмень. От жара зерна начинают взрываться, негромко хлопая. Потом все просеивают через мелкое сито, чтобы отделить от песка зерна, которые мелко размалывают. Таким образом получается ароматная и готовая к употреблению мука, которую чаще всего смешивают с тибетским чаем, и полученную массу едят. Иногда ячменную муку смешивают с молоком или пивом. Тибетцы очень изобретательны по части блюд с цампой, которая ежедневно и по нескольку раз появляется на столе. Вскоре и мы привыкли к такой еде, а вот к чаю с маслом привыкнуть было куда сложнее. Нам, европейцам, такой способ приготовления чая кажется очень странным. Из Китая в Тибет чай привозят прессованный, в кирпичиках, которые состоят в основном из стеблей и мусора. Их тибетцы вываривают по многу часов, а иногда и дней, получая очень темный отвар. Во время варки добавляют много соли и щепотку соды. Потом отвар процеживают и заливают в сосуд для взбивания.[17] Туда добавляют масло – в соответствии с количеством чая и желаемым качеством – и взбивают до получения эмульсии.[18] К сожалению, масло часто бывает прогорклым, потому что многомесячное или даже многолетнее хранение в ячьей шкуре не идет ему на пользу.[19] Поэтому вкус такого чая для европейцев поначалу определенно отвратителен, мне понадобилось долгое время, чтобы к нему привыкнуть. Сами тибетцы тоже предпочли бы свежее масло подпорченному, потому что чай с маслом – их национальный напиток, который пьют ежедневно и помногу, до шестидесяти чашек в день. Помимо этих двух главных продуктов, тибетцы едят рис, гречу, кукурузу, картофель, свеклу, лук, бобы и редьку. Мясо здесь редкость. А так как Кьирон считается святым местом, животных тут не убивают никогда. Мясо появляется на столе, только если его привезут из другого района или, что случается чаще, если медведь или пантера убьют какое-нибудь животное и оставят свою добычу недоеденной. Я никак не мог понять, как такой строгий запрет на убийство животных может сочетаться с тем, что каждую осень через Кьирон прогоняют около пятнадцати тысяч овец на бойню в Непал и за это взимается пошлина.

Сразу по прибытии в деревню мы нанесли визит местным властям. Слуга уже доставил им нашу подорожную грамоту. Пёнпо полагали, что мы направимся прямиком в Непал, но у нас были другие планы, и мы попросили разрешения остаться на некоторое время в Кьироне. Чиновники восприняли нашу просьбу без особых возражений и пообещали сообщить о нашем решении в Лхасу. Кроме того, мы посетили представителя Непала. Тот стал расписывать преимущества своей страны в самых радужных красках. Между тем до нас уже дошли сведения, что Копп после нескольких дней пребывания в непальской столице был выслан в лагерь для интернированных лиц в Индию. Поэтому нас не впечатлили заманчивые рассказы о том, что в Катманду мы сможем пользоваться автомобилями, велосипедами и даже ходить в кино.

Из-за тесных торговых связей с Непалом тибетские деньги здесь были практически не в ходу, в основном пользовались непальской валютой. Население смешанное, в этих краях живет много кацара – так называют людей непальско-тибетского происхождения. Эти кацара совсем не такие приятные и веселые, как чистокровные тибетцы, и не пользуются уважением ни тибетцев, ни непальцев.

Надеяться на получение из Лхасы разрешения на пребывание не приходилось. В Непале нам грозила высылка. Так что мы решили остаться пока в этой сказочной деревушке, отдохнуть и постараться разработать новый план бегства. Тогда мы не могли даже предположить, что проживем в Кьироне почти девять месяцев.

Скучать нам не приходилось. Мы записывали в дневники наблюдения относительно привычек и обычаев тибетцев. Почти каждый день совершали небольшие вылазки, исследовали ближние и дальние окрестности. Ауфшнайтер, который в Мюнхене был секретарем Фонда исследования Гималаев, использовал представившуюся возможность и усердно рисовал карты. На имевшейся у нас карте значилось только три названия, мы прибавили к ним еще более двухсот. Мы не только наслаждались свободой, но и с пользой проводили время.

Наши экскурсии поначалу ограничивались лишь ближайшими окрестностями, но постепенно мы стали заходить все дальше и дальше. Местные жители к нам привыкли и совсем не докучали. Больше всего, естественно, нас привлекали горы и расположенные вокруг Кьирона горячие источники. Их было много, а самый горячий из них находился в бамбуковых зарослях на берегу холодной реки Кози. Из-под земли, пузырясь, вырывалась почти кипящая вода, которая затем стекала в искусственный бассейн, где ее температура составляла около 40 градусов по Цельсию. Я принимал контрастные ванны, окунаясь поочередно то в ледяные воды Кози, то в горячий источник.

Весной в этих источниках начинался настоящий купальный сезон. Тибетцы целыми группами приезжают сюда, вокруг, как грибы после дождя, вырастают бамбуковые хижины и землянки, и шумное оживление охватывает это обычно пустынное место в двух часах пути от Кьирона. Мужчины и женщины голышом плещутся в бассейне, и, как и у нас, раздается смех, когда кто-нибудь слишком жеманится. Посещение этих источников для многих семей становится любимым отдыхом. С огромным количеством пожитков и несколькими бочками пива люди покидают свои дома, чтобы провести недельку-другую в бамбуковой хижине. Знать тоже не упускает возможности отдохнуть в этих местах и приезжает сюда целыми караванами и в сопровождении множества слуг. Но все это оживление длится не так долго: летом, когда начинается таяние снегов, река затапливает все источники.

В Кьироне я познакомился с монахом, который учился медицине в лхасской школе. Местные его очень уважали, и он безбедно жил на подношения, которыми ему платили за услуги. Методы лечения у него были чрезвычайно разнообразны. Один из них заключался в наложении молитвенной печати на больное место, что в случае заболеваний, обусловленных истерическими состояниями, давало хороший эффект. В тяжелых случаях он по большей части выжигал каленым железом раны на коже. Однажды я сам был свидетелем тому, как казавшийся безнадежным больной после такой процедуры пришел в себя, но большинству пациентов подобное лечение на пользу не шло. Тот же метод применялся и для лечения домашних животных. Поскольку я сам считался здесь почти врачом и очень интересовался всем, что связано с врачеванием, я проводил много времени в беседах с этим монахом. Он не скрывал, что прекрасно знает предел своих возможностей, но сомнения не мучили его, и неприятных историй с ним не случалось, потому что он постоянно менял место жительства, а так как лечение давало ему средства на паломничества, совесть его была чиста.

Наш первый тибетский Новый год

В середине февраля мы в первый раз видели празднование тибетского Нового года. В Тибете пользуются лунным календарем, и каждый год имеет два названия – по животному и по одному из первоэлементов.[20] Этот праздник – главное событие всего года после Дня рождения, просветления и ухода в нирвану Будды.[21] Уже с ночи было слышно пение нищих и странствующих монахов, которые обходят дома, собирая подаяние. Утром на коньках домов появились свежесрубленные елочки, украшенные молитвенными флагами, люди торжественно распевали религиозные гимны и подносили цампу божествам. Кроме того, в качестве подношения в храмы несли масло, пока огромные медные чаны не переполнялись им. После этого считается, что божества удовлетворены и в новом году будут продолжать помогать тибетцам. Золотые статуи в знак глубокого почтения украшают белыми шелковыми шарфами, и верующие благоговейно прикасаются к ним лбами.

И богатые, и бедные искренне и без колебаний делают подношения божествам, моля их о благосклонности. Вряд ли есть в мире другой народ, столь единодушно преданный своей религии и так четко выполняющий ее предписания в повседневной жизни. Я всегда завидовал наивной вере тибетцев, потому что сам всю жизнь провел в поиске философских основ. Хотя в Азии мне открылся путь к медитации, ответа на главный жизненный вопрос я так и не нашел. Но в этой стране я научился спокойно воспринимать происходящие в мире события, не впадать в сомнения и справляться с внутренними метаниями.

На Новый год тибетцы не только молились. Семь дней подряд весь народ танцевал, пел и пил под благосклонным взором монахов. В каждом доме устраивали пиршество, и нас тоже приглашали принять участие в праздничной трапезе.

К сожалению, торжество в доме, где мы жили, было омрачено трагическим событием. В один из дней меня позвали в комнату младшей сестры нашей хозяйки. В комнате было темно, и, только когда чьи-то горячие руки коснулись меня, я понял, что стою возле кровати девушки. Когда глаза у меня привыкли к темноте, я с ужасом, который едва мог скрыть, отшатнулся. В постели лежала еще два дня назад здоровая и красивая девушка, теперь обезображенная болезнью. Даже мне, дилетанту, сразу стало понятно, что она больна оспой. Гортань и язык у девушки уже были поражены. Еле слышно она стонала, что умирает. Я как мог попытался разубедить ее, а затем быстро покинул комнату и поспешил тщательно вымыться. Больной было уже ничем не помочь, оставалось только надеяться, что не разгорится эпидемия. Ауфшнайтер тоже навестил больную и подтвердил мой диагноз. Через два дня девушка умерла.


Высеченная из камня ступа монастыря Самье в долине Брахмапутры


Монастырь Кьицан близ Лхасы. Монастыри часто строятся на крутых скалах, так что добраться до них нелегко


Монастырь Ташилюнпо близ Шигаце, второго по величине города Тибета. Резиденция Панчен-ламы


Прядильщицы за работой


Это печальное событие дало нам возможность познакомиться с тибетской погребальной церемонией. С крыши убрали украшенную флагами елочку, символ новогодней радости, а на рассвете следующего дня тело девушки, завернутое в белое погребальное полотнище, вынес из дома на спине могильщик. Мы последовали за группой, состоявшей только из трех мужчин. Недалеко от деревни, на холме, над которым кружили бесчисленные коршуны и вороны, один из мужчин топором разрубил труп на части. Второй, сидя неподалеку, шептал молитвы и стучал в небольшой барабан. Третий отгонял алчущих плоти птиц и время от времени подносил двум другим пиво или чай, чтобы подкрепить их силы. Кости умершей раздробили на куски, чтобы птицы могли сожрать и их, не оставив от трупа ни следа.

Хотя это может показаться варварским обычаем, но он имеет под собой глубокую религиозную подоплеку. Тибетцы хотят, чтобы после смерти от их тел, которые без души не имеют никакого значения, на земле не оставалось ничего. Тела знатных людей и лам сжигают, а среди простого люда принято разрубать трупы на мелкие куски и отдавать на съедение птицам. И только тела самых бедных, семьи которых неспособны оплатить даже эту работу, сбрасывают в реку. Там рыбы выполняют то же дело, что и хищные птицы. Когда бедняки умирают от заразных болезней, их трупы хоронят специально назначенные люди, чью работу оплачивает государство.

* * *

К счастью, эпидемии оспы не вспыхнуло, умерло всего несколько человек. Траур в нашем доме продолжался сорок девять дней,[22] а потом на крыше поставили новое украшенное флажками деревце. Для этой церемонии было приглашено множество монахов, которые распевали молитвы под аккомпанемент своеобразной музыки. Все это, естественно, стоит денег, и, когда в семье кто-то умирает, тибетцы обычно продают часть своих украшений или вещи умершего, чтобы заплатить монахам за торжественную церемонию и за масло для светильников.

Все это время каждый день мы совершали длинные прогулки, и однажды вид чудесного снега навел нас на мысль сделать себе лыжи. Ауфшнайтер отыскал пару березовых стволов, нам их разрубили, и мы высушили их над огнем в комнате. Я принялся за изготовление палок, а с помощью местного плотника из стволов нам удалось сделать две пары вполне приличных досок. Разогрев их над огнем, я загнул им носы и, зажав между двух камней, сделал прогиб. Мы были очень рады, что лыжи у нас получились такие симпатичные, и жаждали опробовать их в деле. И вдруг, как гром среди ясного неба, пёнпо вызвали нас к себе и сообщили, что впредь нам запрещается покидать Кьирон, прогулки возможны только по самым ближайшим окрестностям. В ответ на наши энергичные протесты они дали малоубедительные разъяснения, что Германия – очень могущественное государство, и, если в горах с нами что-нибудь произойдет, немецкое правительство заявит Лхасе протест, что обернется серьезным наказанием для них самих. Пёнпо были непоколебимы в своем решении и пытались нас убедить, что медведи, пантеры и дикие собаки представляют большую опасность. Мы не очень поверили в их заботу о нашем благополучии, скорее можно было предположить, что местные жители опасались, как бы мы своими вылазками в горы не прогневили обитающих там духов. В тот момент нам не оставалось ничего другого, как сделать вид, что мы смирились с запретом.

В течение следующих недель мы соблюдали предписание, но потом желание покататься на лыжах взяло верх. Заснеженные склоны каждый день манили нас, и однажды мы придумали хитрость. Я устроил себе импровизированное жилище у одного из горячих источников, всего в получасе ходьбы от деревни.

Через несколько дней, когда люди привыкли к моему отсутствию, ночью при свете луны я отнес лыжи на склон горы. На следующий день ранним утром мы с Ауфшнайтером поднялись выше границы произрастания лесов и всласть покатались по прекрасному гималайскому снегу. Мы оба были удивлены, что даже после столь долгого перерыва мы не утратили лыжных навыков. Поскольку нас никто не заметил, мы повторили вылазку еще раз через несколько дней. Потом мы сломали лыжи и спрятали обломки этих внушающих такой ужас тибетцам приспособлений. Так что в Кьироне никто не узнал, что мы «скакали по снегу», как они это называют.

Потом наступила весна, начались работы на полях, показались зеленые стебельки озимых. Здесь, как и в католических странах, пахотную землю освящают. Длинная процессия состоит из монахов, которые несут сто восемь томов тибетской «библии»,[23] а за ними следуют поселяне. Они обходят вокруг деревни, читая молитвы под музыкальный аккомпанемент.

Чем теплее становилось, тем хуже чувствовал себя мой як. У него началась лихорадка, и местный «ветеринар» сообщил, что в таком случае может помочь только медвежья желчь. Я приобрел это дорогое вещество – не потому, что действительно верил в его целебные свойства, а больше желая выказать свое уважение «врачу» – и совершенно не удивился тому, что лечение не дало результатов. Потом мне посоветовали попробовать желчь козы и мускус. Где-то в глубине души я надеялся, что огромный опыт тибетцев в обращении с яками поможет сохранить мое драгоценное животное. Однако через несколько дней мне не осталось ничего иного, как забить бедного Армина, чтобы спасти хотя бы его мясо.

Для таких случаев в деревне был забойщик, живший изгоем на выселках. Там же жили кузнецы – их ремесло считается в Тибете низким. Забойщик за свою работу получал ноги, голову и требуху яка. Метод забоя скота показался мне быстрее и гуманнее, чем тот, что используется у нас. Одним метким ударом забойщик вспорол тело яка, сунул руку внутрь и перервал аорту, чем вызвал мгновенную смерть. А так как во время этой операции животное лежит на спине со связанными ногами, вся кровь остается в брюшной полости, ее нужно просто вычерпать. Тушу расчленили и закоптили на открытом огне. К тому моменту у нас уже зрел новый план побега, так что это мясо могло послужить основой необходимого провианта.

В это время в поселении Дзонка разразилась эпидемия, унесшая несколько жизней. Живший там губернатор округа, желая обезопасить свою прелестную жену и четверых детей, переехал со всей семьей в Кьирон. Симптомы болезни напоминали дизентерию. К сожалению, зараза уже прицепилась к детям, и они слегли один за другим. У меня тогда еще оставалось немного ятрена, который считался лучшим средством от дизентерии. Я предложил лекарство семье, надеясь, что оно поможет. Это была большая жертва для нас с Ауфшнайтером: мы отдали последние медикаменты, оставленные на случай, если они понадобятся нам самим. Однако лечение не помогло, и трое детей умерли. Четвертый, самый младший, заболел последним, и ятрена для него не осталось. Мы во что бы то ни стало хотели спасти малыша и посоветовали родителям как можно быстрее послать гонца в Катманду: отвезти на анализ кал ребенка, чтобы подобрать нужные лекарства. Ауфшнайтер для этого написал по-английски письмо в больницу, но оно не пригодилось. Гонца так и не отправили, а ребенка отдали на лечение монахам, даже вызвали издалека ламу-перевоплощенца.[24] Все усилия оказались тщетны: через десять дней малыш скончался. Это прискорбное событие в определенной мере сыграло нам на руку: если бы последний ребенок поправился, нас бы могли обвинить в убийстве других детей.

Заболели и их родители, и еще несколько взрослых, но все они выжили. Во время болезни они плотно ели и пили много алкоголя, чем и можно объяснить выздоровление. А дети, когда болели, отказывались от еды, поэтому их силы быстро истощались.

Впоследствии мы очень подружились с губернатором и его женой. Они были сломлены утратой детей, но вера в следующие рождения смягчала их боль. Они довольно долго прожили в Кьироне в уединенном жилище, где мы часто их навещали. Губернатора звали Вандю-ла,[25] это был прогрессивно мыслящий и открытый человек. Он был очень любознателен, и мы многое рассказывали ему о других странах, а Ауфшнайтер по его просьбе по памяти нарисовал ему карту мира. Жена Вандю-ла, двадцатидвухлетняя тибетская красотка, свободно говорила на хинди – она училась в школе в Индии. Это была замечательная пара.

Спустя много лет мы узнали об их трагической судьбе. Им удалось зачать еще одного ребенка, но мать умерла родами, а Вандю-ла от горя сошел с ума. Это был один из самых приятных тибетцев, с которыми мне довелось свести знакомство, и его несчастья глубоко тронули меня.

Бесконечные хлопоты о том, как остаться в стране

Летом пёнпо снова пригласили нас. На этот раз они довольно энергично призывали установить временны́е рамки нашему пребыванию в Кьироне.

К этому времени от непальских торговцев и из газет мы уже знали, что война закончилась. Но, как нам было известно, после Первой мировой войны англичане еще в течение двух лет не распускали индийские лагеря для военнопленных. И понятное дело, нам совершенно не хотелось рисковать своей свободой. Поэтому мы решились предпринять еще одну попытку проникнуть внутрь Тибета. Мы были в восторге от этой страны и хотели во что бы то ни стало продолжить ее исследование. Мы уже свободно говорили по-тибетски и неплохо знали здешнюю жизнь – что же могло помешать нам? Мы оба были альпинистами, и нам представилась замечательная возможность исследовать Гималаи и районы, где обитали кочевники, и сделать зарисовки. На скорое возвращение домой мы давно перестали надеяться и теперь хотели через северные равнины Тибета добраться до Китая, чтобы попытаться найти там работу. Наш первоначальный план достичь японских позиций после окончания войны потерял всякий смысл.

Поэтому мы пообещали пёнпо покинуть деревню осенью, если они, в свою очередь, предоставят нам свободу передвижения. На это чиновники согласились, и главной целью всех наших вылазок стал поиск путей через горы на тибетское плато в обход деревни Дзонка.

Во время этих летних экспедиций мы познакомились с местной фауной. Нам встречались самые разные животные, мы видели даже обезьян, которые, по-видимому, забрели сюда из Непала, двигаясь по ущельям Кози. Был такой период, когда пантеры чуть ли не каждую ночь убивали коров и яков, так что местным жителям пришлось устраивать ловушки. Поэтому во время наших прогулок следовало быть очень осторожными, я обычно носил с собой портсигар с перцем, чтобы отпугивать медведей, которые могут напасть только днем, а ночью не опасны. У некоторых дровосеков на лицах были шрамы после встреч с медведями, а один после удара медвежьей лапой совершенно ослеп. Ночью, чтобы отпугнуть этих животных, достаточно горящей лучины.

Однажды на границе произрастания деревьев я обнаружил на свежем снегу глубокие следы, происхождение которых не мог определить, но отдаленно они напоминали человеческие. И будь у меня побольше фантазии, я бы вполне мог заключить, что это следы знаменитого снежного человека.

Я всегда старался сохранять спортивную форму. В физической нагрузке тут недостатка не было. Я помогал крестьянам сеять и молотить, валил деревья и рубил щепу для лучин со смолистых сосен. Тибетцы, благодаря суровому климату и тяжелой работе, физически очень выносливы. Кроме того, они любят устраивать соревнования, чтобы помериться силами.

Каждый год в Кьироне проходит настоящий спортивный праздник продолжительностью несколько дней. Главные дисциплины тут – скачки, стрельба из лука в длину и в высоту, а также прыжки в длину и в высоту. А для самых крепких есть тяжелый камень, который нужно поднять и пронести определенное расстояние.

Я, ко всеобщему восторгу, тоже поучаствовал в некоторых соревнованиях и даже чуть не выиграл забег. Я шел первым практически всю дистанцию с самого старта. Но мне были незнакомы местные приемы: на последнем и самом крутом участке пути один из участников нагнал меня и схватил за штаны. Я от неожиданности остановился и оглянулся. Этого негодяй и добивался: он опередил меня и первым дотронулся до финишного камня. Обескураженный этой хитростью, под общий смех я получил второй приз.

Спортом в Тибете занимаются только мужчины, женщины же про эмансипацию не слыхивали и довольствуются тем, что готовят еду для пикника и разливают пиво.

Даже помимо праздников, жизнь в Кьироне была достаточно разнообразной. Летом через деревню каждый день проходили караваны. После сбора урожая риса в Непале мужчины и женщины привозили сюда корзины зерна, чтобы обменять на соль. Это важнейший продукт экспорта страны, ее добывают в бессточных озерах Чантана, после чего месяцами на спинах яков и овец везут к границе, где выгодно обменивают на рис, который здесь ценится много выше.

Товары из Кьирона в Непал переносят батраки, потому что дорога идет по узким ущельям, а кое-где для перехода через скалы высечены ступени. Бо́льшую часть носильщиков составляют непальские женщины, увешанные дешевыми украшениями и в коротких юбках, открывающих взору их мускулистые ноги.

Однажды нам довелось наблюдать непальцев за сбором меда. Тибетцы этим не занимаются, поскольку это запрещено официальным распоряжением правительства, ведь их религия не разрешает лишать животных пищи. Но здесь, как и везде в мире, люди любят обходить запреты, поэтому тибетцы вместе со своими пёнпо просто платят за удовольствие полакомиться сладким. Они предоставляют непальцам собирать мед, который, вообще-то, мог доставаться им самим бесплатно, а потом покупают у них свое любимое лакомство.

Сбор меда в этих краях – довольно опасное занятие, потому что пчелы любят прятать соты под скальными выступами в узких ущельях. В расселины опускают длинные бамбуковые лестницы, и по ним, свободно раскачиваясь в воздухе, люди спускаются вниз на семьдесят-восемьдесят метров. Под ними ревет река Кози, и обрыв веревки означает для сборщика меда верную смерть. Во время сбора разъяренных пчел отпугивают дымом. Добыча складывается в специальные емкости и поднимается другой веревкой. Самое главное в этом деле – слаженность действий, потому что крики или иные сигналы в шуме реки было бы не разобрать. В тот год в ущелье близ Кьирона мед собирали одиннадцать непальцев в течение недели, и цена на лакомство явно не соответствовала той опасности, которой они подвергались во время работы. Я очень жалел, что у меня нет кинокамеры, чтобы запечатлеть это потрясающее зрелище.

Когда закончились обильные летние дожди, мы начали систематически обследовать окрестные вытянутые долины. Часто, взяв с собой продукты, картографические материалы и компас, мы уходили в экспедиции на несколько дней. Мы жили на альпийских лугах вместе с пастухами, которые, совсем как у нас, летом присматривали за скотом, пасущимся на пышных горных пастбищах. Сотни коров и самок яков щипали сочную травку среди заснеженных горных вершин. Я часто помогал взбивать масло, за что получал в награду золотисто-желтый свежий кусок. Чтобы масло быстрее застывало, с глетчеров приносят лед и бросают его в огромные маслобойные чаны.

Всякую хижину в горах охраняют резвые и очень агрессивные собаки. Обычно они сидят на цепи, и по ночам их лай отпугивает пантер, волков и диких псов. Эти сторожевые собаки крепко сложены, к тому же их кормят в основном молоком и сырой телятиной, что делает их еще сильнее и опаснее. Я пережил несколько весьма неприятных столкновений с этими зверями. Однажды такая собака сорвалась с цепи, когда я проходил мимо, и попыталась схватить меня за горло. Я увернулся, но тут псина вцепилась мне в руку и отпустила ее только после долгой борьбы. Моя одежда превратилась в лохмотья, но собака после схватки осталась неподвижно лежать на земле. Остатками рубашки я перевязал себе раны, глубокие шрамы от которых видны и по сей день. Впрочем, собачьи укусы зажили довольно быстро благодаря тому, что я регулярно окунался в один из целебных источников, куда в это время года, к сожалению, гораздо чаще наведываются змеи, нежели тибетцы. Как мне потом рассказали пастухи, в той схватке несладко пришлось не только мне. Пес после этого случая целую неделю пролежал в углу и ничего не ел.

Во время прогулок нам встречалось огромное количество земляники, но те места, где ягод было больше всего, кишели пиявками. Из литературы я знал, что эти гады – чума многих гималайских долин, а теперь мне на собственном опыте пришлось убедиться, насколько беззащитен перед ними человек. Они падают на животных и людей с деревьев, проползают через любую дырочку в одежде, даже через отверстия для шнурков на ботинках и присасываются к телу. Если их тут же оторвать, то кровопотеря будет больше, чем если дать им насосаться крови – тогда они отпадают сами. В некоторых долинах пиявок так много, что защититься от этих тварей просто невозможно. Как они выбирают себе жертву, я не знаю, но часто спастись от них помогал мне быстрый бег. На теплокровных животных этих мест часто сидят дюжины паразитов, присосавшихся к естественным отверстиям их тел. Лучший способ отпугнуть пиявок, который я знаю, пропитывать солью носки и штанины брюк.

В ходе вылазок мы собрали обширный картографический материал и сделали множество набросков, но найти подходящий для побега путь нам так и не удалось. Без специального снаряжения, да еще с тяжелым багажом все перевалы были непреодолимы. А мысль возвращаться по знакомому пути через деревню Дзонка нам не грела душу. Поэтому мы направили еще один запрос в Непал, желая точно узнать, вышлют нас оттуда в Индию или нет. Ответа так и не последовало. До того момента, когда нам надлежало покинуть Кьирон, оставалось еще два месяца, и мы посвятили это время тщательным сборам. Чтобы увеличить наши финансовые запасы, я ссудил одного торговца под обычные в этих краях тридцать три процента. Впоследствии я очень пожалел об этом, потому что он постоянно оттягивал выплату долга, отчего наш план тайного отъезда едва не пошел прахом.

Наши отношения с миролюбивыми и покладистыми сельчанами становились все более тесными. Тибетцы работают, как и наши крестьяне, используя не то что каждый час, а каждую минуту светлого времени дня. В сельскохозяйственных районах Тибета явственно ощущается недостаток в рабочей силе, так что здесь неведомы нищета и голод. Общины обеспечивают всем необходимым монахов, которые не участвуют в крестьянском труде, а заботятся только о благополучии души. Крестьяне живут вполне зажиточно, у них в сундуках хранятся чистые праздничные наряды для всей семьи. Женщины сами ткут и шьют платья дома.

Полиции в нашем понимании этого слова здесь не существует, а преступников всегда судят публично. Наказания довольно жестоки, но в некотором смысле только такие и возможны, учитывая здешний менталитет. Я слышал про человека, который украл золотую лампадку в одном из храмов неподалеку от Кьирона. Его изобличили и наказали, по нашим понятиям, бесчеловечным образом. Ему публично отрубили руки, а изувеченное тело зашили в сырую ячью шкуру. Потом ее высушили и сбросили в глубокое ущелье.

Но нам самим таких страшных наказаний видеть не довелось, да и, кажется, с течением времени нравы тибетцев смягчаются. Однажды я наблюдал за публичной поркой, которая мне показалась даже недостаточно суровой. Наказывали монахиню, принадлежавшую к реформированной буддийской церкви,[26] которая предписывает строгое безбрачие. Эта монахиня от монаха той же церкви прижила ребенка, которого убила тотчас после рождения. Их обоих изобличили и поставили к позорному столбу. Об их преступлении объявили во всеуслышание и каждому назначили по сто ударов плетью. Во время экзекуции местные жители просили власти проявить милосердие, как обычно предлагая им деньги. В результате приговор был смягчен, и в толпе, где многие плакали, раздался вздох облегчения. Монаха с монахиней изгнали из округа, лишив религиозного сана. Нам такое сочувствие показалось странным и почти необъяснимым. Добросердечные поселяне одарили преступников деньгами и съестными припасами, так что эта пара покинула Кьирон и отправилась в паломничество с полными мешками всякой снеди.

Реформированная школа буддизма, к которой принадлежали эти двое, в Тибете наиболее распространена. Но как раз в нашей местности было несколько монастырей, в которых были иные правила. В них монахи и монахини жили семьями, а их дети оставались в монастыре. Такие монахи сами обрабатывали свои поля, но никогда не получали государственных должностей – на них могли претендовать только представители реформированной школы.

Власть монахов в Тибете – явление уникальное, его можно сравнить только с жесткой диктатурой. Монахи с недоверием относятся ко всякому внешнему влиянию, которое может угрожать их власти. Они достаточно умны, чтобы понимать, что власть их все-таки не безгранична, но наказывают любого, кто выразит какое-либо сомнение по этому поводу. Поэтому многие из них были очень недовольны нашим общением с местным населением. Ведь наше поведение, свободное от всяких предрассудков, могло натолкнуть тибетцев на разные вредные для монахов мысли. Мы ходили по ночам в лес, не боясь прогневать демонов, забирались на горы, не зажигая жертвенного огня, и с нами ничего плохого не происходило. В некоторых местах с нами обращались подчеркнуто холодно, что можно приписать влиянию лам. Но с другой стороны, тибетцы приписывали нам сверхчеловеческие способности, поскольку считали, что другого объяснения нашим вылазкам не найти. То и дело нас спрашивали, что мы задумали сделать с ручьями и птицами, зачем мы с ними так много общаемся. Ведь тибетцы никогда и шагу не ступят без определенной цели, поэтому они считали, что мы неспроста бродим по лесам и сидим на берегах ручьев.

Драматическое прощание с Кьироном

Между тем наступила осень, и приближалось время, когда мы должны были покинуть Кьирон. Нам было трудно расставаться с этим раем на земле. Из лагеря мы бежали полтора года назад, война закончилась, но наше положение не изменилось, потому что получить разрешение на пребывание в Тибете нам так и не удалось. От лагеря до Кьирона мы проделали примерно восемьсот километров, не считая прогулок по окрестностям. Теперь пришла пора снова двигаться в путь. Из прошлого своего опыта мы знали, что самое главное в дороге – иметь достаточный запас еды, поэтому в двадцати километрах от Кьирона в сторону поселения Дзонка мы устроили тайник, где хранили в основном цампу, масло, вяленое мясо, сахар и чеснок. В этот раз, как и при побеге из лагеря, мы должны были нести все вещи на себе.

Сильные снегопады, предвещавшие раннюю зиму, несколько нарушили наши планы. Мы с точностью до грамма рассчитали все, что берем с собой, а теперь стало ясно, что необходимо еще второе одеяло. Зима, конечно, самое неблагоприятное время для путешествия по высокогорным плато Центральной Азии, но в Кьироне оставаться дольше нельзя было ни в коем случае. Мы даже подумывали, не переправиться ли нам тайно в Непал, чтобы перезимовать там, но отказались от этой идеи, поскольку непальские пограничные заставы славятся особой бдительностью.

Собрав нужное количество провианта в тайнике, мы принялись мастерить себе переносную лампу. По-видимому, местные жители заметили, что мы что-то затеваем, и больше не оставляли нас ни на минуту без присмотра. Постоянно при нас были соглядатаи, так что нам не оставалось ничего другого, как отправиться в горы, чтобы без помех доделать осветительный прибор. Абажур мы смастерили из обложки моей книжечки по истории региона и тибетской бумаги, наполнили маслом портсигар – это должно было питать наш огонек. Источник света, пусть даже слабый, был нам необходим, потому что мы планировали снова идти по ночам, пока не минуем населенные районы.

Я все еще ждал, когда мне вернут долг. Но деньги должны были выплатить со дня на день, поэтому мы решили приниматься за дело.

По тактическим соображениям Ауфшнайтер должен был выйти из деревни первым, как бы на прогулку. И вот 6 ноября 1945 года он открыто днем покинул деревню с набитым вещами коробом за плечами. Его сопровождала моя собака, подарок одного знатного человека из Лхасы. Это был длинношерстный, среднего размера тибетский пес, и мы оба к нему очень привязались. Тем временем я пытался получить назад деньги, но безуспешно, потому что люди что-то заподозрили и не хотели ничего мне отдавать до возвращения Ауфшнайтера. В общем, подозревать нас в подготовке к побегу было логично. Срок нашего пребывания в деревне подходил к концу, и если бы мы действительно намеревались отправиться в Непал, то никакая секретность была бы не нужна. Пёнпо боялись неприятностей от правительства в случае, если нам удастся пробраться в центр страны, и настраивали жителей против нас. А те всегда жили в страхе перед властями.

Ауфшнайтера стали лихорадочно искать, а меня несколько раз допрашивали, желая узнать, куда он пошел. Мои попытки представить дело так, будто Ауфшнайтер просто отправился на прогулку в горы, не увенчались успехом. Я решил, что потрачу еще один день на то, чтобы вернуть хотя бы часть своих денег. Остатком пришлось пожертвовать, потому что добиться чего-нибудь без возвращения Ауфшнайтера было невозможно.

Вечером 8 ноября я решил покинуть деревню, если понадобится, даже с применением силы, потому что теперь за каждым моим шагом следили. И в доме, и вне его – везде были соглядатаи, не спускавшие с меня глаз. Я выждал до десяти часов вечера, надеясь, что они отправятся спать, но, похоже, в их планы это не входило. Тогда я решил прибегнуть к хитрости. Я притворился, что со мной случился припадок бешенства, яростно кричал, что в такой ситуации оставаться мне здесь невозможно, придется идти спать в лес, и стал прямо у них на глазах собирать вещи. В ужасе прибежали хозяйка дома и ее мать, поняли, что случилось, и попытались меня утихомирить. Они упали передо мной на колени и стали умолять не уходить, ведь, если я это сделаю, их выпорют, заберут у них дом и лишат всех прав. А этого они все-таки не заслужили. Старуха преподнесла мне белый шарф в знак уважения и просьбы, а когда и это не смягчило моего сердца, они с дочерью стали спрашивать, не нужны ли мне деньги. В этом предложении не было ничего оскорбительного, ведь во всех сферах жизни в Тибете взятки – обычный способ добиться желаемого. Мне было жаль этих женщин, я заговорил с ними спокойно и постарался убедить, что им нечего бояться моего ухода. Но их крики и причитания уже подняли на ноги весь Кьирон, так что действовать нужно было сейчас же, пока не стало слишком поздно.

Я до сих пор помню эти освещенные сосновыми факелами масленые монгольские лица за окном. Прибыли оба руководителя деревни с сообщением от пёнпо, что я должен остаться до утра, а потом могу отправляться куда захочу. Я знал, что это просто уловка, и не стал ничего отвечать. Тогда они пошли за своими начальниками. Хозяйка дома вцепилась в меня и сквозь слезы кричала, что всегда относилась ко мне как к родному сыну и у меня нет права так мучить ее.

Нервы у меня были напряжены до предела. Что-то должно было произойти! Я решительно забросил рюкзак за плечи и вышел из дома. Как ни удивительно, собравшаяся у дверей толпа не препятствовала мне. Все только глухо повторяли: «Он уходит, он уходит!» – но никто даже не дотронулся до меня. Наверное, по мне было видно, что я готов на все. Несколько парней кричали друг другу, что нужно меня остановить, но дальше слов дело не пошло. Я беспрепятственно прошел сквозь толпу, люди даже расступались передо мной, давая дорогу.

Но все же я был очень рад, когда свет факелов остался позади и меня окутала темнота. Я пробежал некоторое расстояние вдоль дороги в сторону Непала, чтобы сбить с толку возможных преследователей. Потом сделал большой крюк вокруг деревни и еще до рассвета добрался до расположенного в двадцати километрах от нее места встречи с Ауфшнайтером. Мой товарищ, ожидая меня, сидел на краю дороги, пес радостно бросился мне навстречу. Вместе мы прошли еще немного вперед, чтобы отыскать хорошее место, где можно в безопасности провести день.

Через перевал Чакхьюн-Ла к озеру Пелгу-Цо

Мы в последний раз поставили палатки в лесу – больше в течение многих лет делать нам этого не приходилось. Нашли хорошее укрытие, уютно расположились там и спокойно провели «первый день» побега.

Уже следующей ночью мы отправились вверх по долине и скоро оказались много выше границы лесов. Мы хорошо изучили лесные тропы во время своих вылазок, но наша самодельная тусклая лампа оказалась весьма полезной. Все же пару раз мы сбились с пути, а однажды Ауфшнайтер поскользнулся на льду, – к счастью, все обошлось, и он не покалечился. С особой осторожностью приходилось преодолевать узкие деревянные мостки через реку. Лед покрывал их, будто стекло, и мы балансировали, словно канатоходцы. Но в общем мы быстро двигались вперед, хотя каждый нес за плечами по сорок килограммов. Утром мы находили хорошие уединенные места, но все же стоять лагерем было очень холодно. Долина была настолько узкая, что в нее практически не проникли теплые солнечные лучи, поэтому мы с нетерпением ждали наступления ночи, чтобы размять заледеневшие конечности.

В один прекрасный день мы оказались перед отвесной скалой, которая будто насмехалась над всякой попыткой взобраться на нее. Страшно крутая тропка поднималась немного вверх, но тут же терялась среди камней. Что было делать? Карабкаться с тяжелым грузом на плечах высоко над рекой? Это казалось невозможным. Мы решили вернуться назад и попробовать перейти реку вброд в том месте, где она разделялась на множество рукавов. К сожалению, время для такого мероприятия было не самое подходящее: по утрам температура была около 15 градусов мороза, было так холодно, что кусочки земли и камешки тут же примерзали к нашим ступням, когда мы снимали ботинки и носки для перехода реки. Отдирать все это от ног, перед тем как снова надеть обувь, было очень больно. А впереди были все новые рукава! Попытка перейти в этом месте стала представляться нам безнадежной. Мы оказались перед загадкой: как тропа может внезапно обрываться? Мы решили провести ночь в укрытии, а днем понаблюдать, как это сложное место преодолевают караваны. И действительно, вскоре после восхода солнца показался караван. Он остановился перед скалой и – мы не могли поверить глазам! Носильщики один за другим с тяжелой ношей за плечами, как серны, стали карабкаться вверх по крутой тропинке, которая испугала нас, опытных альпинистов! А яки, защищенные толстым мехом, спокойно переходили ледяные ручьи вброд, перенося погонщиков на спинах. Все прошло как нельзя лучше.

Теперь нам не терпелось последовать примеру отважных носильщиков. День тянулся ужасно долго, а пронизывающий ветер не добавлял приятности нашему времяпрепровождению. Наконец наступила ночь. К счастью, вышла луна и осветила тропу лучше, чем могла бы справиться с этой задачей наша тусклая лампа. Но все же это был очень трудный отрезок пути! Если бы мы собственными глазами не видели, как носильщики забираются здесь на скалу, то снова бросили бы эту затею.

Дальше дорога была несложная, мы только на всякий случай подальше обходили отдыхающие караваны и тасамы. Иногда нас кто-нибудь окликал. Тогда мы спешили дальше, ничего не отвечая. Однажды мы увидели двоих тибетцев, они шли нам навстречу, громко молясь. Но, видимо, они испугались еще больше нашего, потому что с ужасом на лицах поспешили побыстрее скрыться.

После двух ночных переходов мы добрались до деревни Дзонка, а затем оказались в незнакомой местности. Следующей нашей целью была река Брахмапутра – здесь ее называют Цанпо. Она же представляла собой серьезное препятствие: как нам переправиться через нее? Мы очень надеялись, что река уже замерзла. Путь до этой водной артерии мы представляли себе довольно смутно и рассчитывали лишь на то, что не встретим больше серьезных преград. Но главное – продвигаться как можно быстрее и держаться подальше от мест, где можно столкнуться с властями.

Действуя по этому плану, неподалеку от Дзонка мы остановились в пещере в стороне от тропы, где обнаружили тысячи маленьких глиняных статуэток богов. Видно, мы разбили лагерь в бывшем отшельническом ските.

В следующую ночь дорога снова шла круто вверх, ведя нас к перевалу. Но мы переоценили свои силы: нам пришлось остановиться и разбить лагерь в страшном холоде, не добравшись до высшей точки. Неудивительно, что мы так выбились из сил: помимо прочих тягот, виной этому был разреженный воздух – мы находились на высоте около пяти тысяч метров и снова приближались к водоразделу Гималаев.

На перевале нас встретили обычные горы камней и молитвенные флаги, знаки тибетской набожности. А кроме того, там мы впервые увидели ступу – могильный памятник ламы, почитаемого как святого. Мрачным напоминанием о смерти возвышалась она среди монотонного снежного ландшафта.

К сожалению, мы тщетно предвкушали чудесный вид с высоты. Перевал лежал между более высоких гор, которые загораживали обзор. Можно было бы порадоваться тому, что мы первые европейцы, преодолевшие этот перевал, – тибетцы называют его Чакхьюн-Ла. Но от холода мы были неспособны чувствовать ни радость, ни гордость.

По этой заснеженной пустыне, куда люди забредают крайне редко, мы отважились идти при свете дня. Мы проделали большое расстояние, но ночью не смогли как следует отдохнуть, потому что страшно мучились от холода. Впрочем, утром наши страдания были вознаграждены восхитительным видом: перед нами лежало огромное темно-синее озеро Пелгу-Цо, а за ним вздымались красные скалы отдельно стоящих гор в снежном обрамлении. Все плато окружало сверкающее ожерелье глетчеров. Мы с гордостью поняли, что по названиям знаем два из этих пиков: перед нами высились Госайнтан высотой 8013 метров и чуть более низкий Лапчи-Кан. Оба они еще ждали смельчаков, которые покорят их, как и многие другие гималайские великаны. И хотя пальцы у нас не сгибались от холода, мы вытащили блокноты, чтобы несколькими штрихами запечатлеть формы этих красавцев. Ауфшнайтер с помощью нашего дряхлого компаса прикинул координаты наиболее важных пиков и записал все цифры, – возможно, они нам еще понадобятся!

Затем мы долго двигались сквозь чудесный зимний пейзаж по берегу озера, прошли мимо заброшенного дома, видимо когда-то служившего для отдыха погонщиков караванов, и провели еще одну ночь в снегу.

Честно говоря, мы сами удивлялись тому, насколько быстро адаптировались к условиям высокогорья и как быстро двигались, несмотря на тяжелые рюкзаки. Но на нашего пса было жалко смотреть. Он мужественно бежал за нами, стараясь не отставать, хотя страшно исхудал. Он ведь питался одними нашими экскрементами! Ночью верный пес ложился нам на ноги, стараясь их согреть. Это немного помогало и ему, и нам, и было совсем не лишне, потому что здесь, на плато, мой термометр показывал 22 градуса мороза.

На следующий день мы с огромной радостью увидели первые признаки приближения к населенным местам. Нам навстречу медленно двигалась отара овец, за которой шли закутанные в толстые шубы пастухи. Они указали нам, в каком направлении находится ближайшее селение, и тем же вечером мы добрались до деревни Тракчен, которая стояла немного в стороне от караванного пути. Это было как нельзя кстати, потому что провизия у нас закончилась. В тот момент нас даже не пугала возможность ареста…

Это маленькое поселение по крайней мере заслуживало название деревни. Как обычно, с подветренной стороны холма теснилось около сорока домов, а над ними возвышался монастырь. Селение выглядело значительнее Гартока и наверняка располагалось несколькими сотнями метров выше. Так что мы посетили действительно самое высокогорное постоянно обитаемое место в Азии, а может, и во всем мире.

Жители приняли нас за индийцев и без колебаний продали провизию. Нас даже гостеприимно пригласили переночевать в одном из домов, и после стольких дней пути по снегу и холоду ночевка в тепле показалась нам райским наслаждением. В Тракчене мы провели еще сутки, отдохнули, досыта поели и накормили собаку. Встречи с местными властями мы счастливо избежали, потому что пёнпо запер свой «дворец» и не стал реагировать на наше появление. Видимо, не желал брать на себя лишнюю ответственность.

Волей-неволей нам пришлось купить овечьи шубы, потому что наша одежда не соответствовала тибетской зиме. А вдоволь поторговавшись с нашими гостеприимными хозяевами, нам удалось приобрести еще и яка. Это был уже четвертый наш Армин, и от своих предшественников он отличался только еще более строптивым нравом.

Дальше мы снова двинулись по пустынным местностям, выйдя из бассейна Пелгу-Цо и преодолев перевал Ягу-Ла. Никто нам не пытался помешать, и мы были очень довольны, что продолжаем путь без всяких затруднений. Через три дня мы вышли к полям. Они принадлежали большой деревне Менкхап-Ме. Там мы снова представились индийцами, потому что это до сих пор давало лучшие результаты, и купили соломы для яка и цампы для себя. Крестьянам здесь приходилось очень тяжко. Поля, где они выращивали ячмень и горох, были усеяны камнями, требовали огромных усилий при возделывании и давали скудный урожай. Несмотря на это, люди тут были открытые и веселые, вечером мы сидели вместе с ними и пили чан, тибетское пиво. На склонах вокруг деревни располагались небольшие монастыри, которые набожные поселяне самоотверженно обеспечивали всем необходимым, хотя и сами жили более чем скромно. Повсюду нам попадались развалины потрясающих размеров, свидетельствующие о том, что когда-то эти места знали лучшие времена. Но что послужило причиной упадка – изменение климата или война, – выяснить нам не удалось.

Незабываемый вид: гора Эверест

После часа пути мы вышли на огромную равнину Тинри. А за ней – у нас перехватило дыхание – в ясном утреннем свете возвышалась высочайшая гора мира: Эверест! С восторгом и благоговением взирали мы на этот пик и думали о множестве экспедиций, погибших при попытках достичь его вершины. До сих пор она оставалась непокоренной! Несмотря на все свое волнение, мы не забыли быстро сделать несколько набросков этой горы, ведь с этого места ее наверняка не видел еще ни один европеец.

Трудно было оторвать взгляд от этого величественного зрелища, но мы двинулись дальше. Нашей следующей целью было добраться на севере до перевала Кора-Ла высотой 5600 метров. Перед началом подъема мы переночевали в деревушке Кхаргью у подножия горы. На этот раз нам не удалось так легко выдать себя за индийцев, поскольку здесь видели много европейцев. Ведь недалеко располагается Тинри, где нанимали носильщиков все английские экспедиции, пытавшиеся подняться на Эверест. Нас оглядели с опаской и первым делом поинтересовались, были ли мы уже у пёнпо в Суцо. В этот самый момент мы поняли, что большой дом, который мы видели на входе в деревню, наверное, и есть резиденция чиновника. Это строение привлекло наше внимание, потому что стояло на холме, с которого можно было далеко обозревать окрестности. К счастью, мы прошли мимо незамеченными!

Теперь нужно было быть начеку. Мы не стали подробно отвечать на вопросы, а сказали, что совершаем паломничество. Тогда люди успокоились и дружелюбно объяснили нам дорогу. Из их слов следовало, что путь этот весьма людный и сбиться с него сложно.

Ближе к вечеру мы достигли перевала. Дорога должна была идти вниз, долгий и нудный подъем наконец закончился. Мы были этому очень рады. Но наш як оказался иного мнения. Вдруг он подпрыгнул, развернулся и пустился назад, к перевалу. Мы бросились за ним! Но бег в разреженном воздухе давался нам нелегко. А яку, казалось, несмотря на восемьдесят килограммов груза на спине, скакать галопом было только в удовольствие. Вернувшись на перевал, мы увидели, что наш як уже мирно пасется на склоне много ниже нас. Проклиная всех яков на свете, я спустился к нему и с помощью хитрости и пучков сена поймал его. Он послушно пошел за мной в гору. Но около перевала он снова встал и не желал больше делать ни шагу. Что нам оставалось? Пришлось подчиниться желанию скотины. Чертыхаясь, мы встали на ночлег в незащищенном и совсем неприятном месте. Развести костер там было невозможно, и поэтому наш ужин состоял из одной сухой цампы и сырого мяса. Единственным утешением был вид на Эверест, который приветствовал нас в красных закатных лучах.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Некоторые колониальные владения Португалии, когда-то составлявшие часть Португальской Индии, такие как Диу, Даман, Гоа, просуществовали до 1961 г. – Примеч. ред.

2

В ходе Второй мировой войны, в 1941 г., преодолев сопротивление британских и китайских войск, японцы вошли в Бирму, где создали хорошо укрепленные позиции; японцы были разгромлены и изгнаны из Бирмы британцами только в 1945 г. – Примеч. ред.

3

Речь идет о Второй итало-эфиопской (Абиссинской) войне 1935–1936 гг., в результате которой Эфиопия была аннексирована Итальянским королевством и включена в состав Итальянской Восточной Африки (1936–1941). – Примеч. ред.

4

«Вы совершили дерзкий побег. К сожалению, я вынужден назначить вам двадцать восемь суток!» (англ.) – Примеч. перев.

5

Ла в переводе с тибетского означает «горный перевал». – Примеч. ред.

6

Кьян – дикий осел (Equus kiang); этот вид широко распространен в Центральной Азии, в пригималайских районах Индии и Непале; в близком родстве с ним джигетай, или кулан. – Примеч. ред.

7

Як – самец вида Bos grunniens. Домашнее животное, являющееся основой кочевого скотоводства Тибета. Молоко, мясо, шерсть – важнейшие продукты, которые дает этот вид. Из шерсти яка изготавливается войлок для палаток кочевников. Як также использовался для вспашки земли и перевозки грузов. Самка яка называется дри. Широко используются в сельском хозяйстве помеси яка, дзо. Безрогие особи, встречающиеся у этого вида, называются аю. – Примеч. ред.

8

Ипполито Дезидери (1684–1733) – итальянский иезуитский миссионер в Тибете, успешно освоивший тибетский язык и изучивший культуру страны. Прибыл в Лхасу в 1716 г. Оставался в Тибете до 1721 г. – Примеч. перев.

9

Гарпён – торговые представители центрального тибетского правительства, которые были обязаны управлять торговыми лагерями, контролировать цены, командовать небольшими вооруженными отрядами, обеспечивавшими безопасность торговых караванов. – Примеч. ред.

10

В Тибете существовала жестко установленная иерархия чиновников, аристократии и лиц духовного звания: считалось, что Далай-лама – воплощение Бодхисаттвы Авалокитешвары – был персоной выше всяких рангов; регент и премьер-министр (силон) принадлежали к первому рангу; члены Кашага (министры-калоны), цедрун че мо, настоятель монастыря Гандэн и отец Далай-ламы – ко второму рангу; лица, которым были дарованы титулы гун («князь»), да лама («великий лама») и дзаса – к третьему. Остальные чиновники, соответственно должности, занимали в этой иерархии с четвертого по седьмой ранг. – Примеч. ред.

11

Древняя тибетская традиция высовывать язык в знак приветствия при встрече с высокопоставленными людьми восходит к представлениям о том, что у демонов, колдунов и отравителей черные языки. Высовывая язык, люди демонстрируют, что они не связаны с темными силами и не имеют дурных намерений. – Примеч. ред.

12

Эти реки берут начало в окрестностях горы Кайлас, впадают в озеро Манасаровар и, согласно тибетскому преданию, вытекая «из ртов четырех животных», несут воды в разные стороны света. Исток реки Сатледж, текущей на запад, – один из ледниковых источников, который традиционно называется Ланчен-Кхамбаб, «Вытекающий изо рта слона»; река Карнали, несущая воды на юг, берет начало юго-восточнее вершины Кайласа в леднике Мапча-Чунпо («Малый Павлин»), и ее исток называется Мапча-Кхамбаб («Вытекающий изо рта павлина»). Брахмапутра (Ярлун-Цанпо) берет начало на юго-восточных склонах горы Кайлас и течет на юго-восток, исток ее называют Тамчог-Кхамбаб («Вытекающий изо рта драгоценного коня»). На севере от Кайласа берет начало Инд, исток которого называют Сенге-Кхамбаб («Вытекающий из пасти льва»). – Примеч. ред.

13

Чарльз Альфред Белл (1870–1945) – британский тибетолог, автор английско-тибетского разговорника и грамматики разговорного тибетского языка. В различное время был советником по политическим вопросам в Бутане, Сиккиме и Тибете. Был близко знаком с Далай-ламой XIII и написал его биографию. После путешествия по Тибету и посещения Лхасы в 1920 г. написал серию книг по истории, культуре и религии Тибета. – Примеч. перев.

14

С XVI в. Непал чеканил для Тибета серебряные монеты, постоянно снижая в них количество серебра, что подрывало тибетскую денежную систему, и в конце концов это привело к китайско-тибетско-гуркхской войне. Войска Цинской империи осуществили поход в Непал по просьбе Тибета, подвергшегося нападению непальской армии в 1791 г. Таким образом, мир, заключенный в 1792 г., положил конец войне, и с этого времени в Тибете запрещалось обращение непальских монет, была введена собственная денежная система и чеканка монет. – Примеч. ред.

15

Кьирон (тиб. Skyid rong) – буквально означает «Счастливая долина». – Примеч. ред.

16

Молитвенные флаги бывают пяти сакральных цветов, символика которых связана с пятью первоэлементами буддийской космологии: земля (желтый), вода (белый), огонь (красный), воздух (светло-зеленый) и пространство (синий). – Примеч. ред.

17

Высокий узкий сосуд цилиндрической формы для взбивания чая с маслом, молоком и солью (тиб. ja mdong). – Примеч. ред.

18

Приготовленный таким образом чай по-тибетски называется пёча (тиб. pod ja) – «тибетский чай», или ча субма (тиб. ja srub ma) – «взбитый чай». – Примеч. ред.

19

Так называемое старое масло (тиб. mar rnying) хранится в ячьих или коровьих желудках и там подвергается ферментации. Согласно представлениям тибетцев, обладает рядом полезных свойств: укрепляет тело, помогает при потере памяти, при болезнях головного мозга, нервной системы, глаз и ушей. – Примеч. ред.

20

Пять великих первоэлементов буддийской космологии чжуннэ а (тиб. ’byung gnas lnga) имеют, согласно индийской традиции, названия земля, вода, огонь, воздух и пространство. В китайской астрологии они именуются «пять стихий» (кит. у син, тиб. khams lnga) – это земля, вода, огонь, дерево и металл. В тибетской календарной системе приняты китайские названия первоэлементов, или стихий. Названия каждого из животных двенадцатилетнего цикла сочетаются с названиями первоэлементов таким образом, что каждый первоэлемент вступает в сочетание с годовыми знаками дважды, причем в первый раз – в своей сильной (мужской) форме, а во второй раз, уже со следующим годовым знаком, – в слабой (женской) форме. Например, в год дерева-лошади стихия дерева выступает в сильной форме, а в следующий за ним год дерева-овцы – в слабой форме. – Примеч. ред.

21

День рождения, просветления и ухода в нирвану Будды Шакьямуни празднуется, согласно тибетской традиции, в пятнадцатый день четвертого лунного месяца сага дава (тиб. sa ga zla ba), который обычно приходится на май—июнь. – Примеч. ред.

22

Согласно воззрениям тибетского буддизма, после смерти физического тела сознание живого существа попадает в промежуточное состояние бардо (тиб. bar do), где находится сорок девять дней до следующего воплощения. – Примеч. ред.

23

Имеются в виду 108 томов тибетобуддийского канона Кангьюр, который представляет собой свод буддийских канонических текстов, переведенных на тибетский язык. – Примеч. ред.

24

По представлениям тибетского буддизма, выдающиеся учителя могут сами выбирать место и время своего следующего воплощения. Институт лам-перевоплощенцев (тулку) стал складываться в Тибете с 1289 г., когда сиддха Ургьенпа Ринченпэл признал пятилетнего мальчика Ранчжун Дорже, будущего Кармапу, перевоплощением Карма Пакши. – Примеч. ред.

25

Для выражения почтительности тибетцы к имени собственному, названию профессии или должности добавляют частицу вежливости – ла. – Примеч. ред.

26

Имеется в виду школа Гелуг, основанная Чже Цонкапой (1357–1419), реформатором тибетского буддизма, который вернул в монастыри традиции строгого соблюдения монашеской дисциплины и изучения философии, устранив искаженные интерпретации учения Будды и ложные практики. – Примеч. ред.