Фиона Бартон

Дитя

Когда правду подменяют молчанием, молчание есть ложь. Е. Евтушенко

1

Вторник, 20 марта 2012 года

Эмма

Я сажусь за рабочий стол, и компьютер мне этак многозначительно подмигивает. Трогаю пальцем клавиатуру – и на экране возникает фотография Пола. Это я сняла его в Риме в наш медовый месяц. Из-за столика в «Кампо-дей-Фиори» на меня устремлен его полный любви взгляд. Пытаюсь улыбнуться ему в ответ, но, чуть подавшись к экрану, вдруг ловлю в нем собственное отражение и замираю. Терпеть не могу так вот, внезапно, себя увидеть. Порой я даже себя не узнаю. Кажется, что вроде бы хорошо помнишь свою наружность – и тут на тебя как будто смотрит совершенно незнакомый человек. И меня иногда это очень пугает.

Однако сегодня я начинаю разглядывать это незнакомое лицо. Каштановые волосы убраны на макушку небрежным пучком, открывая взору бледную кожу с тенями вокруг век и морщинками, что тянутся к глазам, точно трещины от оседания грунта.

– Господи, ну и паршиво же ты выглядишь, подруга, – беззвучно говорю я женщине на экране.

Безмолвное шевеление ее губ завораживает меня, и я заставляю ее сказать что-нибудь еще.

– Давай-ка, Эмма, доделывай работу, – велит она.

Я отвечаю ей вымученной улыбкой, и она мне так же вяло улыбается.

«Ты ведешь себя как сумасшедшая», – говорит она мне уже внутренним моим голосом, и я прихожу в себя.

«Слава богу, Пол меня сейчас не видит».

Вернувшись вечером домой, Пол выглядит усталым и даже каким-то раздражительным после целого дня общения с «дубоголовыми» студентами и очередной баталии с деканом факультета из-за своего расписания.

Может, это уже возрастное, но теперь любые трения на работе для Пола оборачиваются серьезной встряской. Мне кажется, он начинает сомневаться в себе, кругом и всюду видя угрозу своему положению. На самом деле, каждая университетская кафедра – это словно отдельный львиный прайд. Множество самцов самодовольно рыскают вокруг, всячески, даже своими рудиментарными пальцами, оспаривая свое первенство. Я говорю Полу все, что полагается в таких случаях, и делаю ему джин-тоник.

Убирая с дивана мужнин портфель, я замечаю, что он принес домой газету, свежий выпуск The Evening Standard. Должно быть, прихватил в подземке.

Пока Пол отправляется в душ смывать с себя дневные заботы и треволнения, я сажусь ее читать – и тут натыкаюсь на заметку.

«Найдено тело младенца», – сообщается в ней. Далее всего несколько строк о том, что на строительной площадке в Вулвиче обнаружены останки новорожденного и что полиция ведет расследование. Я перечитываю это раз за разом и все не могу до конца вникнуть в написанное, словно это какая-то инородная речь.

Тем не менее я хорошо знаю, о чем там говорится, и меня сразу обволакивает страх. Легкие сжимаются, выдавливая воздух, становится трудно дышать.

Я сижу, будто приросши к месту. Наконец возвращается Пол, весь влажный и распаренно-румяный, и тут же начинает вопить, на плите что-то горит. Свинина на сковороде почернела – сгорела просто до головешек. Я выбрасываю ее в мусорное ведро и поскорее открываю окно, чтобы выпустить из кухни дым. Потом достаю из морозилки готовую пиццу, ставлю в микроволновку. Пол между тем молча садится за стол.

– Нам непременно надо поставить датчики дыма, – спокойно произносит он вместо того, чтобы ругать меня за то, что чуть не спалила весь дом. – Легко обо всем забыть, когда что-то читаешь.

Какой он все-таки чудесный! Я его совершенно не заслуживаю.

Стоя перед микроволновкой и глядя, как внутри медленно вращается и пузырится пицца, я уже, наверно, в миллионный раз задаюсь вопросом: а вдруг он меня бросит? По уму, ему уже давно следовало бы это сделать. На его месте я бы уж точно это сделала – каждый божий день терпя все мои заморочки. Однако по нему не скажешь, что Пол готовится собирать чемоданы. Напротив, он печется обо мне, точно заботливый родитель, оберегая от всяческих напастей. Он утихомиривает меня, когда я начинаю взвинчиваться, и вечно придумывает всевозможные доводы, чтобы меня подбодрить, и успокаивающе прижимает к себе, когда я плачу, и все время внушает мне, какая я необыкновенная, умная и вообще замечательная женщина.

– Просто недуг твой так на тебе сказывается, – говорит Пол. – Сама ты вовсе не такая.

Вот разве что. Не такая. Он и впрямь совсем меня не знает. Насчет этого я очень постаралась. И когда я уворачиваюсь от любых упоминаний о моем прошлом, Пол с уважением относится к моему личному пространству.

– Ты не обязана меня во что-то посвящать, – говорит он. – Я люблю тебя просто такой, какая ты есть.

«Сент-Пол» называю я его, когда он притворяется, будто я ему нисколько не в тягость, но Пол обычно смешливо фыркает.

– Да какой уж там святой, – отмахивается он.

Ну ладно, положим, не святой. Кто из нас святой, на самом деле! Но, по-любому, его прегрешения – мои прегрешения. Как говорят обычно престарелые пары? Что твое – то и мое. Вот только мои грехи… Они лишь мои собственные.

– А ты почему не ешь, Эм? – спрашивает Пол, когда я ставлю перед ним на стол тарелку.

– Я поздно пообедала, просидела с работой. Пока не голодна. Может, поем чуть попозже, – вру я ему. Прекрасно знаю, что у меня кусок в глотке застрянет, если я что-то положу в рот.

Я одариваю мужа сияющей улыбкой – как обычно улыбаюсь на фото.

– Со мной все в порядке, Пол. Давай-ка налетай.

Присев со своей стороны стола, я мелкими глотками потягиваю из стакана вино, прикидываясь, будто внимательно слушаю, как прошел его день. Голос Пола то повышается, то словно опадает, потом возникает небольшая пауза, когда он пережевывает ту отвратную еду, что я подала ему на ужин, и речь возобновляется.

Время от времени я киваю в ответ, хотя на самом деле ничего не слышу. Интересно, видела ли уже эту заметку Джуд?

2

Вторник, 20 марта 2012 года

Кейт

Кейт Уотерс уже все обрыдло. Обычно это слово не ассоциировалось у нее с работой, однако сегодня она застряла в редакции, вынужденная сидеть прямо перед носом у начальника и заниматься одним лишь переписыванием чужих статей.

– Это вот тоже пропусти через свою «золотую клаву»! – крикнул ей через стол новостной редактор Терри, подбрасывая Кейт еще один чей-то неважнецкий опус. – Подпусти туда чуточку своей волшебной пыли.

Что она, в общем-то, и сделала.

– Работа у нас – прям как на трикотажной фабрике Майка Болдуина[1], – проворчала Кейт сидевшему напротив коллеге из криминальной хроники. – Шлепаем все тот же застарелый хлам, только с рюшечками. Ну а ты над чем работаешь?

Читавший какую-то газету Гордон Уиллис, которого их редактор величал не иначе как по его рабочему наименованию – типа «Подключи к этой работе нашего «криминальщика», – поднял голову и пожал плечами:

– Собираюсь после обеда в Олд-Бейли[2]. Хотел бы пообщаться с детективом, что вел дело о том убийстве из арбалета. Хотя едва ли это выгорит. Но надеюсь, что после заседания смогу поговорить хотя бы с сестрой жертвы. Вроде как она спала с убийцей. Так что получится этакий многоярусный заголовок: «Жена, сестра и убийца, их возлюбленный». – И он расплылся в ухмылке, представив это на полосе. – А что? У тебя какие планы?

– Да никаких. Сижу вот, распарываю то, что понашила одна из наших интернетных работяг. – И она кивнула на пубесцентного вида девицу, яростно молотящую по клавиатуре за столом через комнату. – Только после школы.

Тут до нее дошло, что говорит она сейчас, должно быть, как озлобленная, а главное – старая брюзга, и заставила себя умолкнуть. Гигантская волна электронных СМИ отбросила и Кейт, и таких, как она, корреспондентов на дальнюю периферию газетной жизни. Те журналисты, что прежде восседали в редакции за «почетными» столами – этаким газетным эквивалентом пьедестала победителей, – теперь пристраивались на краю их новооборудованного ньюсрума, вытесняемые все дальше и дальше к выходу стремительно растущими рядами онлайн-сотрудников, которые кропали свои статьи в режиме 24/7, дабы наполнить ненасытную утробу круглосуточной подачи новостей.

Новые средства информации уже давно перестали быть новыми – насчет этого главный редактор хорошо «прочистил» им мозги еще на рождественском банкете. Все это являлось вполне нормальным течением жизни. Это было их будущее. И Кейт сама понимала, что должна перестать из-за этого ворчать и жаловаться.

Однако перестать было трудно, фыркнула она про себя, когда самыми освещаемыми темами на сайте их газеты были теперь руки Мадонны со вздувшимися венами или то, как набирает вес одна из звезд «Ист-Эндеров». Это «ненавижу знаменитостей» нынче подавалось в качестве новостей. Жуть!

– Впрочем, – сказала она уже вслух, – это может и подождать. Схожу-ка лучше принесу нам кофе.

Так же ушли в прошлое и традиционные начальские «летучки» – столь любимые в ближайших к Флит-стрит приличных пабах, поскольку все руководство тогда удалялось на утреннее совещание у главного. Обыкновенно за этими «летучками» следовали пьяные «красномордые» разборки с редактором новостей. Как гласила легенда, один из подобных скандалов окончился тем, что некий корреспондент, нарезавшись так, что не стоял на ногах, укусил начальника за лодыжку, а другой вышвырнул из окна на улицу пишущую машинку.

Ныне окна редакции новостей, расположенной прямо над торговым центром, были герметично заделаны двойными стеклопакетами, а любой алкоголь категорически запрещался. Новым их нездоровым пристрастием теперь явился кофе.

– Ты какой хочешь? – спросила Кейт.

– Двойной макиато с ореховым сиропом, пожалуйста, – отозвался Гордон. – Или с одной животворной влагой коричневатого цвета. Что первое подвернется.

Кейт спустилась лифтом вниз, подхватила со стойки охраны в старинном мраморном вестибюле утренний экземпляр The Evening Standard. И пока бариста за стойкой священнодействовал со своей кофеваркой, она от нечего делать пролистнула страницы газеты, ища среди авторов статей знакомые имена.

Весь номер сплошняком был посвящен приготовлениям к лондонской Олимпиаде, и Кейт едва не пропустила маленькую заметку в самом низу колонки со сводкой новостей.

Под заголовком «Найдено тело младенца» в двух предложениях излагалось, что на стройплощадке в Вулвиче – не так уж далеко от дома Кейт на востоке Лондона – из земли был извлечен скелетик новорожденного. Полиция ведет расследование. Больше никаких подробностей.

Кейт выдрала эту заметку на потом. Дно ее сумки уже давно было выстлано помятыми обрывками газет. «Точно у попугайчика в клетке», – дразнил ее старший сын Джейк, потешаясь над этими кусочками бумаги, ожидающими, когда же в них вдохнется жизнь. Иногда в них крылся целый сюжет, а иногда – причем куда как чаще – обнаруживалась всего лишь строчка или просто цитата, вызывавшие потом у Кейт недоуменный вопрос: «И в чем тут соль?»

Она перечитала эту коротенькую статейку из трех десятков слов и тут же подумала о человеке, которого в ней вообще не помянули. О матери. И пока Кейт шла обратно в редакцию с двумя стаканами кофе, ее терзали одни и те же вопросы: «Кто этот младенец? Как он умер? Кто мог так вот закопать крохотное дитя?»

– Несчастная малютка, – сказала она вслух.

Все мысли Кейт внезапно заполнились собственными ее детьми: Джейком и Фредди, родившимися с разницей в два года и по-семейному чаще именуемыми просто как «мальчишки», которых Кейт вспоминала то крепышами-карапузами, то отроками в футбольной форме, то угрюмыми, колючими подростками, то уже нынешними взрослыми юношами. «Ну, почти взрослыми», – с улыбкой поправила она себя. Кейт припомнила те моменты, когда каждого из них увидела впервые: такими красными и скользкими, такими сморщенными, как будто слишком крохотными для своей кожи. Она вспомнила их мигающие глазки, глядящие с ее груди, и то радостное чувство, что эти вот личики с ней будут навсегда. Как вообще кто-то мог убить младенца?

Вернувшись в ньюсрум, Кейт поставила к себе на стол стаканы с кофе и подошла к редактору отдела новостей.

– Не возражаешь, если я этим займусь? – спросила она Терри, помахав перед ним крохотным газетным обрывком, в то время как тот пытался на экране разобраться в иностранных особах королевской крови.

Терри на нее даже не взглянул, и Кейт решила, что он не возражает.

Первый ее звонок был в пресс-центр Скотленд-Ярда. Когда она еще только начинала в мире журналистики, попав стажером в одну из местных газет Восточной Англии, Кейт имела обыкновение каждый день наведываться в местный полицейский участок. Там, облокотясь на стойку дежурного, она проглядывала записи в его журнале, пока сержант тщетно пытался ее закадрить. Теперь, звоня в полицию, Кейт крайне редко имела возможность пообщаться с нормальным живым человеком. А если это когда и удавалось, то воспринималось как нечто стремительно ускользающее.

– Вы уже прослушали сообщение? – осведомлялся у нее обычно штатский сотрудник по связям с прессой, будучи в полной уверенности, что она этого не делала, и Кейт тут же переключали на дребезжащую голосовую запись, заставляя слушать обо всех украденных в округе газонокосилках и всех случившихся в пабах потасовках.

Но на сей раз ей все же выпал джекпот. Кейт не только смогла попасть на реального человека, но он оказался еще и ей знаком. Голос на другом конце линии принадлежал бывшему коллеге по ее первой работе в общенациональной газете. Он был, что называется, из браконьеров, заделавшихся в лесники, ибо не так давно перешел в более безопасный и, как добавляют некоторые, более здравомыслящий мир «связей с общественностью».

– О, привет, Кейт! Сколько зим… Как дела у тебя?

Колину Стаббсу явно хотелось поболтать. Некогда он был довольно-таки успешным журналистом, однако его супруга Сью слишком устала от его напряженной и беспорядочной жизни на этой стезе, и в конечном итоге Колин не устоял в непрестанно ведущейся дома войне на изнурение. Но все же, услышав Кейт, он сразу проявил ненасытную жажду к подробностям оставленного им мира, интересуясь слухами об остальных газетчиках и в то же время снова и снова внушая ей – а заодно и самому себе, – что бросить журналистику было самым что ни на есть разумным решением в его жизни.

– Вот и здорово. Ужасно за тебя рада, – с нарочитой приподнятостью сказала Кейт. – А я все так же горбачусь в The Post. Послушай, Колин, я тут сегодня, проглядывая The Standard, наткнулась на упоминание о найденных в Вулвиче останках младенца. Есть уже какие-то предположения, сколько они там пролежали?

– Ах, это. Подожди, не вешай трубку, открою у себя в компьютере… Ага, вот оно. Тут на самом деле мало что есть, и то довольно мрачновато. Один из рабочих расчищал площадку после сноса старого здания и, оттащив бетонный вазон, обнаружил под ним крохотный скелетик. Якобы новорожденного. Криминалисты еще все изучают, но тут говорится, что, судя по первым признакам, лежит он там уже приличное время – даже, может, очень много лет. Это вроде как студенческие края – по пути к Гринвичу, если не ошибаюсь. Ты разве не там где-то живешь?

– Я на самом деле севернее по Темзе и сильно восточнее того места. В Хакни. И мы все так же ждем, когда покончат наконец с этой джентрификацией Ист-Энда. А что еще у тебя там есть? Удалось как-то идентифицировать останки?

– Нет. Говорят, когда доходит до тестов ДНК, то с новорожденными бывают проблемы. Особенно если они много лет пролежали под землей. К тому же в этом квартале целый муравейник съемных квартир и комнат, жильцы сменяются чуть не каждые пять минут. Так что у копа, что ведет это дело, пока что оптимизма мало. Да еще и с Олимпиадой нас загрузили по самое некуда…

– Да уж, представляю, – усмехнулась Кейт. – Обеспечение безопасности – и впрямь сущий кошмар. Я слышала, вам, чтобы со всем этим справиться, приходится привлекать народ из других подразделений. А эта история с младенцем – все равно что искать иголку в стогу сена. Ладно, спасибо тебе, Колин. Рада была тебя услышать. Передавай от меня огромный привет Сью. И знаешь, если что вдруг всплывет по этому делу – звякни мне, пожалуйста.

Положив трубку, она довольно улыбнулась. Кейт Уотерс как раз очень любила искать подобные иголки в куче сена – когда во тьме неизвестности что-то вдруг блеснет надеждой. Она любила такую работу, что поглощала ее полностью. То, во что можно было вгрызться всеми зубами. То, что вытаскивало ее наконец из стен редакции.

Она накинула пальто и стала потихоньку делать ноги к лифту. Впрочем, уйти далеко ей не удалось.

– Кейт, ты чего, куда-то собираешься? – крикнул ей Терри. – Пока не ушла, не поможешь мне тут разобраться в этой путанице с норвежским монаршим семейством, а? У меня уже перед глазами все плывет!

3

Вторник, 20 марта 2012 года

Анджела

Она знала, что вот-вот расплачется. На глаза стремительно наворачивались слезы, в горле набухал комок, не дававший произнести ни слова, и Анджела поскорее ушла в спальню, чтобы посидеть минуту на кровати, переждать момент. Когда на нее такое накатывало, ей необходимо было побыть одной. Она уже долгие годы пыталась это пережить и, как правило, никогда особо не предавалась слезам. Анджела вообще была не из плаксивого десятка. Работа медсестрой и годы армейской жизни с мужем-военным уже давно научили ее не слишком поддаваться эмоциям.

Но каждый год 20 марта становилось для нее исключением из правил. Это был день рождения Элис, и Анджеле хотелось выплакаться. В полном уединении. Она и думать не могла, чтобы делать это перед кем-то – как некоторые люди, рыдающие перед телекамерами. Вообще не представляла, каково это – участвовать в подобных телешоу. Причем сами телевизионщики с удовольствием продолжали снимать чужие слезы, словно это было тоже элементом развлечения.

– Им бы надо в этот момент отворачивать камеры, – сказала она как-то Нику, но тот лишь фыркнул и продолжил смотреть шоу.

Анджеле от этих сцен делалось совсем не по себе, однако множество людей явно такое любили. Тот тип людей, наверно, что и сами были не прочь оказаться в новостях.

Так или иначе, но она сильно сомневалась, чтобы кто-либо сумел понять, почему она уже столько лет все так же оплакивает свое дитя. Десятки лет спустя. Ей бы, вероятно, сразу напомнили, что она почти что и не знала эту малютку. Что она пробыла с ней всего каких-то двадцать четыре часа.

«И все же она была частью меня, плоть от плоти… – спорила Анджела с воображаемыми скептиками. – Я пыталась забыть, отпустить от себя это, но…»

Уже за несколько дней до дня рождения дочки Анджелу начинал преследовать ужас, и она снова, раз за разом, переживала ту тишину – ту леденящую душу тишину опустевшей палаты.

20 марта она чаще всего просыпалась с головной болью. Готовила, как всегда, завтрак и вообще пыталась вести себя как обычно, пока не оставалась наедине с собой. В этом году Анджела обсуждала на кухне с Ником завтрашний день. Он сетовал из-за целого вороха бумажной работы, которую ему предстояло одолеть, и жаловался на одного из своих новых коллег, который вот уже несколько дней не выходил на работу, ссылаясь на болезнь.

«Пора бы ему на пенсию, – подумала она, – все ж таки скоро уже шестьдесят пять. Но он не сможет расстаться со своей работой. Видимо, ни один из нас не в силах что-то отпустить. Он говорит, что ему нужна какая-то цель существования, некий заведенный порядок. По нему никак не скажешь, что он знает, что сегодня за день. По первости он обычно это помнил. Еще бы не помнил – тогда об этом словно все только и говорили».

Прохожие на улице частенько спрашивали их о малышке. Люди, которых Ирвинги и знать не знали, просто подходили к ним и, чуть не плача, участливо пожимали им руки. Но это было тогда. У Ника вообще, как специально, всегда было плохо с датами, подумала Анджела. Он не мог даже вспомнить дни рождения их других детей, не только Элис. И ей, пожалуй, надо было бы перестать напоминать мужу об этой дате. Ей невыносимо было видеть этот всполох паники в его глазах, когда она вынуждала его вновь освежить в памяти тот страшный день. Было бы куда милосерднее, если бы она и сама о том не вспоминала.

Наконец Ник поцеловал ее в макушку и отправился на работу. Едва за ним закрылась дверь, Анджела опустилась на диван, дав наконец волю плачу.

За эти годы она уже не раз пыталась отделаться от преследующих ее воспоминаний. В первое время это вообще никак не удавалось. Их семейный врач – старый добрый доктор Ирнли – лишь похлопывал ее ласково ладонью по плечу или коленке, приговаривая: «Ты потихоньку справишься с этим горем, милая, все пройдет».

А потом, немного позже, Анджелу стали назойливо осаждать разные группы поддержки, и она замучилась постоянно слушать о своей и чужих бедах. Казалось, эти люди просто гоняют свои переживания по кругу, всячески их подпитывая и еще пуще теребя, чтобы потом вновь над ними вместе поплакать. Помнится, Анджела сильно раздосадовала одну из таких групп, заявив однажды, что твердо поняла: знание о том, как страдают другие, ничуть не помогает тебе самой. Это не только не убавляет скорби, но еще и каким-то образом добавляет к ней новые пласты. Анджеле уже доводилось чувствовать себя виноватой в чужой беде, поскольку, когда она работала медсестрой и кто-то из больных умирал, именно она обычно вручала скорбящей семье листок с заключением о смерти.

«Надеюсь, это помогло им больше, нежели мне, – сказала она про себя, поднимаясь с дивана. – Что тут было сокрушаться. Каждый сделал все, что смог».

В кухне она налила в раковину воды и принялась чистить овощи для кассероли. От холодной воды быстро занемели пальцы, так что трудно стало держать нож, но Анджела все равно, уже машинально, продолжала скоблить морковь.

Она попыталась нарисовать в воображении, как выглядела бы Элис сейчас, но это было очень трудно сделать. У нее имелась всего одна фотография малышки. Точнее, Анджелы и Элис. Ник снял их тогда на свой простенький кодаковский «Инстаматик», но изображение вышло нечетким. Муж сделал его слишком торопливо. Анджела крепко вцепилась пальцами в кухонную стойку, как будто это физическое усилие способно было помочь ей увидеть лицо пропавшей дочурки. Но желанный образ, конечно, так и не явился.

По той фотографии она как раз и знала, что у Элис на голове пушок темных волос, как когда-то был у ее брата Патрика. Но сама Анджела при родах потеряла слишком много крови и к тому же от «Петидина» была еще немного не в себе, когда ей впервые дали в руки дочь. Впоследствии, когда Элис уже пропала, Анджела расспрашивала Ника, какая та была – но муж не мог сказать ничего больше. Он не разглядывал ее так, как сделала бы это Анджела, запоминая каждую черточку новорожденной. Он сказал без подробностей, что девочка была прелестной.

Анджела сомневалась, что Элис была бы похожа на Патрика. Тот родился довольно крупным, а Элис была такая маленькая и хрупкая. Едва пять фунтов набирала[3]. Но все равно, силясь увидеть в своих детях исчезнувшую Элис, Анджела частенько разглядывала фотографии маленького Пэдди, а также те снимки, что они сделали, когда спустя десять лет у них родилась Луиза. «Наша нежданная награда, как я ее зову», – говорила Анджела окружающим. Однако представить по этим фотографиям Элис все равно не получалось. Луиза оказалась блондинкой – в Ника.

Ощутив давно знакомую, тупую боль потери, словно сжавшую ей ребра и заполонившую грудь, Анджела попыталась вспомнить о чем-нибудь другом – счастливом и радостном, как этому учили разные книжки с практическими советами. Она подумала о Луизе и Патрике.

– Хорошо, по крайней мере, что у меня есть они, – сказала Анджела покачивающимся в грязной воде морковным «попкам».

Интересно, позвонит ей Лу сегодня вечером, вернувшись с работы? Ее младшая, конечно, знала эту грустную историю – как же не знать! – но никогда об этом не заговаривала.

«К тому же она терпеть не может, когда я плачу, – подумала миссис Ирвинг, утирая глаза обрывком бумажного полотенца. – Они все этого не любят. Им больше нравится делать вид, будто все у нас отлично. Что ж, я их понимаю. Пора бы мне уже покончить с этим. Пора отпустить Элис».

– С днем рождения, милая ты моя девочка, – еле слышно произнесла она.

4

Среда, 21 марта 2012 года

Эмма

Из-за этого младенца я всю ночь не могла заснуть. Я даже вырвала заметку из газеты и отправилась выбросить в мусорку, но в итоге сунула в карман кардигана. Сама не знаю зачем. Я решила, что ничего не стану с этим делать, надеялась, что все пройдет само.

Тут же еле различимый голос в моем сознании ядовито напомнил: «Ну, тогда-то все же не прошло».

И вот сегодня это дитя по-прежнему со мной. Взывающее к себе. Требующее, чтобы его признали.

Пол еще в полусне принимается шевелить ногами, словно проверяя, на месте ли они. Я жду, когда он откроет веки. И страшусь этого момента. С ужасом ожидаю увидеть в его глазах измученность и досаду, когда он поймет, что у меня вновь настали не лучшие дни.

Так мы с ним обычно называем эти приступы нервозной депрессии, и потому кажется, будто в том нет моей вины. Уже столько времени прошло с последнего приступа, что Пол наверняка считал, что все уже позади, – и теперь, увидев меня, он будет отчаянно пытаться не выказывать своего разочарования.

И все же я не могу не разделить его тревогу. Порой мне кажется, что я не вынесу этой тяжести, что она окончательно меня раздавит.

Считается, что если что-то тебя не убьет, то, значит, сделает сильнее. Так говорят, когда человеку довелось пережить что-то ужасное. Так любит высказываться и моя матушка Джуд. Но это вовсе не так. Пережитое ломает тебя изнутри, и чувствуешь себя так, будто все в тебе раздроблено и потом кое-как скреплено воедино старыми замызганными бинтами и желтоватым скотчем. И у тебя постоянно поскрипывает в местах слома. И все слишком хрупкое и обессилевшее, чтобы долго держаться. Иногда даже жалеешь, что тебя это и вправду не убило.

Наконец Пол просыпается и без лишних слов приносит мне из ванной таблетки и стакан воды. Потом гладит меня по волосам и молча сидит рядом на постели, пока я принимаю лекарство. И бормочет еле слышно под нос, что, дескать, все нормально.

Я пытаюсь поддержать себя, мысленно внушая, что «все пройдет». Однако сквозь любые защитные укрепления в сознание все равно просачивается: «Такое не пройдет никогда».

Проблема в том, что любая тайна рано или поздно выходит из-под контроля, начиная жить своей жизнью. Я всегда считала, что, если перестану думать о том, что со мной случилось, оно само собою постепенно ссохнется и вымрет. Но не тут-то было. Оно благополучно сидит себе в растущем хитросплетении всевозможного вранья и увертливых измышлений – точно большая жирная муха посреди паучьей сети. Если я сейчас хоть что-то расскажу, это будет означать порвать всю сеть в клочья. А потому я не расскажу ничего. Я должна хранить свой секрет. Что ж поделать, тайна есть тайна. Этим я и занимаюсь всю жизнь, сколько себя помню – храню свои тайны.

За завтраком Пол о чем-то мне говорит, но у меня пролетает все мимо ушей.

– Прости, дорогой, о чем ты? – пытаюсь я сосредоточиться, глядя на мужа через стол.

– Я сказал, что у нас в туалете почти вышла бумага. Того и гляди придется пустить в ход газету.

Сконцентрироваться у меня так и не получается.

«О чем он говорит? Что-то о газете? О господи, он это прочитал?!»

– Что?! – чересчур громко вскрикиваю я.

– Я про туалетную бумагу, Эмма, – тихо отвечает Пол. – Просто хочу напомнить, только и всего.

– Ах да, верно. Не беспокойся, я куплю. Ты иди, собирайся на работу, а я пока допью кофе.

Пол улыбается мне, целует мимоходом и поспешно удаляется минут на десять к себе в кабинет. Я же отпихиваю в сторону завтрак и торопливо вытираю ближайшие кухонные поверхности. Я вообще в последнее время все чаще ловлю себя на потребности все вокруг мыть и вытирать. Прочь, прочь, проклятое пятно!

– Я всё, – говорит Пол в дверях кухни. – Ты уверена, что все с тобой в порядке? Ты по-прежнему очень уж бледная.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я, поднимаясь. «Ну же, Пол, иди давай скорей». – Удачного тебе дня, милый. Главное, будь полюбезнее с деканом. Сам знаешь, имеет смысл постараться, – добавляю я, смахивая с плеча его пальто ворсинку.

Пол вздыхает, берет в руку портфель.

– Я попытаюсь. Послушай, я ведь могу отзвониться, сказавшись больным, и остаться здесь с тобой.

– Не говори ерунды, Пол. Я посижу спокойно дома. Обещаю.

– Ладно. Но в обед я тебе обязательно позвоню. Люблю тебя, – говорит он на прощание.

Как всегда, я машу ему рукой из окна. Пол закрывает калитку, отворачивается и уходит – и тогда у меня словно подгибаются колени, и я опускаюсь на ковер. С той минуты, как я прочитала заметку, я первый раз осталась в доме одна, и это постоянное притворство, будто все со мной в порядке, вымотало меня до предела. Куда бы я ни посмотрела, для меня везде словно высвечивается большими неоновыми буквами этот газетный заголовок.

На самом деле, мне надо-то всего минут пять, чтобы снова совладать с собой. И я разражаюсь рыданиями. Ужасными, пугающими, совершенно безудержными рыданиями. Совсем не так, как принято проливать слезы в Англии, когда всячески стараешься их удержать и подавить. Наконец, выплакавшись, я просто тихо сижу на полу.

Когда начинает звонить телефон, я понимаю, что прошел уже целый час. Ноги затекли, и теперь, пытаясь подняться, я чувствую, будто их покалывает булавками. Должно быть, я умудрилась задремать. В голове появляется картинка, где я лежу в лодочке, и меня уносит течением. И мне этот образ очень нравится: словно Офелия на картине Джона Милле. Но та была то ли умалишенной, то ли уже мертвой…

«Стоп, хватит, – говорю я себе. – Ответь-ка на звонок».

– Привет, Эмма, это Линда. Ты сейчас очень занята? Можно я загляну к тебе на кофе?

Меня так и подмывает повергнуть в ужас Линду, ответив ей «нет». Однако вместо этого с моих губ слетает «да». Снова побеждает давно укоренившаяся вежливость.

– Чудненько! Буду через десять минут.

– Я пока поставлю чайник, – слышу я собственные слова, точно играю в какой-то пьесе.

Я растираю колени, чтобы вернуть им чувствительность, достаю из сумки расческу. Мне надо выглядеть прилично, иначе она все поймет.

Муж Линды преподает в том же университете, что и Пол, только на другом факультете. Впрочем, по утрам наши мужчины частенько ездят на работу одним поездом, и это, по всей видимости, и сближает нас с Линдой – почти что как знатную леди с Джуди О’Грэди[4].

Линда мне крайне неприятна. У нее скошенные назад зубы, точно у акулы, и чересчур напористая манера общения. И она, и прочие ПЖ – «профессорские жены», как я окрестила этих дам, когда сама оказалась в их рядах, – постоянно сплетничают между собою обо мне. Я прекрасно об этом знаю, но ничего не могу поделать. Надо просто не обращать на них внимания. Сохранять спокойствие и просто жить дальше.

Линда впархивает в мой дом, стоит только открыть дверь. Как ее, однако, нынче распирает энергией, аж с самого утра! Надо думать, у нее хорошие вести насчет Дерека. Сразу хочется, чтобы она поскорее ушла.

– Ты какой-то усталой выглядишь, Эмма. Не получилось ночью выспаться? – говорит она и, видя, что ухаживать за своей гостьей я даже не берусь, принимается сама готовить кофе. Предоставляя мне стоять этакой мебелью в своей же собственной кухне.

– Н-ну да, всю ночь крутилась и ворочалась. Пыталась разобраться с одним заковыристым местом в книге, что сейчас редактирую, – объясняю я.

Та сразу ощетинивается. Для нее просто невыносим тот факт, что я работаю. Когда я заикаюсь о своем занятии, Линда воспринимает это как личное оскорбление. Сама Линда не работает. «У меня столько всяких хлопот по дому, чтобы еще искать себе работу», – отвечает она, когда ее о том спрашивают, причем, как правило, с каким-то нервным смехом.

Как бы то ни было, она решает игнорировать откровенное пренебрежение к ее персоне и забрасывает меня своими новостями. Дерек получает новую должность – по-видимому, не без чьей-то поддержки. А это означает больше общественной значимости и приличную денежную прибавку. Так что Линда пребывает в бурном восторге, и ее самодовольство аж выплескивается через край.

– Декан их факультета хочет, чтобы Дерек взял на себя больше обязанностей. Так что начиная со следующего семестра он будет числиться заместителем декана по социальным вопросам, – сообщает она с такой четкостью, будто зачитывает пресс-релиз.

– По социальным вопросам? Бог ты мой, он же теперь по уши погрязнет в проблемах наркотиков, секса и разных дурных болезней! – восклицаю я, с удовольствием представляя Дерека, этого спесивейшего на свете типа, курирующего автоматы по продаже презервативов.

При упоминании секса Линда вся деревенеет, и я едва скрываю радость от этой своей крохотной победы.

– На самом деле, это замечательно, Линда, – говорю я. – Молоко я, кстати, уже достала – вон там, возле раковины.

Мы садимся за кухонный стол, и я слушаю ее болтовню по поводу всего, что происходит у Дерека на кафедре. Я понимаю, что рано или поздно она переведет разговор на «некоторые затруднения» у Пола – на его трения с деканом, – и я стараюсь этого не допустить. Я всячески вожу Линду окольными путями, обсуждая с ней мировые новости, задержку поездов, цены на мясо, – в надежде ее как следует вымотать. Однако эта дама, похоже, воистину неутомима.

– Так что, Полу удалось как-то поладить со своим деканом? – спрашивает она, натягивая доброжелательную улыбку.

– Да ну, – отмахиваюсь я, – это просто буря в чашке чая.

– В самом деле? А я вот слышала, будто доктор Бичем воспринимает эти трения куда серьезней.

– Все это довольно глупо. Доктор Бичем хочет урезать Полу самый популярный его курс, чтобы протолкнуть собственный. И если честно, он просто наглая, заносчивая задница.

У Линды выпучиваются глаза – она явно не привыкла в подобных выражениях отзываться о деканах.

– Ну, значит, им надо найти какой-то компромисс. Может быть, курс Пола попросту уже приелся?

– Уверена, что это не так, Линда. Не желаешь «имбирных орешков»?

Задобренная печеньем, она принимается перемалывать «орешки» один за другим. Разговор переключается на дочку Линды Джой («Это наша радость и гордость, потому мы и назвали ее Джой», – помнится, объясняла она), а также ее детей. Для моей гостьи это, похоже, та еще головная боль. Я обращаю внимание, что Линда, перечисляя все их недостатки и провинности, старается не отзываться о них как о своих внуках. Эти дети для нее «чересчур независимые», что в тесном мирке Линды означает страшный грех.

– Джози мне заявил на днях, чтобы я занималась своими делами, – припомнила она, сразу вскипев от возмущения. – Представляешь, всего девять лет – и сказать бабушке не лезть не в свое дело!

«Так держать, Джози!» – мысленно радуюсь я, а вслух говорю:

– Бедняжка. Как я тебе сочувствую.

Откровенно проигрышная позиция.

– У тебя, естественно, нет таких печалей, – говорит тогда Линда. – Без детей-то.

Подавившись воздухом, я даже не представляю, чем ей сейчас отвечу.

Но вместо ответа взглядываю на часы и сухо произношу:

– Извини, Линда, приятно было встретиться, но у меня сильно горят сроки и мне надо вернуться к работе.

– Ну да, ты ж у нас работающая женщина, – гаденьким тоном говорит она.

На лице у нее нескрываемая досада, однако она одаривает меня самой что ни на есть белозубой улыбкой и берет меня ладонями за плечи, чтобы на прощание поцеловать. Потом, отступив назад, преувеличенно озабоченным тоном говорит:

– Тебе бы лучше отлежаться, Эмма.

Я лишь отмахиваюсь и от Линды, и от ее притворного беспокойства.

– Передавай от нас поздравления новому заму декана по социальным вопросам, – говорю я, выпроваживая ее из дома. – Удачного дня.

«Хватит, – обрываю себя, – ты уже говоришь, как продавщица в магазине, старательно изображающая участие».

Избавившись от Линды, я иду наверх в свой кабинет и сажусь за стол, думая лишь о том найденном младенце. Кажется, он везде – и в газете, и в мыслях, и на коленях, и у меня далеко за спиной.

5

Среда, 21 марта 2012 года

Кейт

Говард-стрит на самом краю Вулвича явно переживала не самые лучшие времена. Целая туча тяжелой техники сносила старые дома, поднимая в воздух облака дыма и пыли, форсированными темпами превращая этот район Лондона в новый фешенебельный «поселок».

Сбежав наконец из редакции, Кейт приехала на Говард-стрит и припарковалась в самом конце улицы, сосредоточенно разглядывая дома, еще не покинутые своими жильцами. Осталось таких строений, похоже, всего два-три. Из районной бесплатной газеты Кейт узнала, что после долгих градостроительных баталий здания эти были принудительно выкуплены, и теперь здесь развернулась полномасштабная работа по их сносу, после чего улица приобретала вид, как после гитлеровской бомбежки на старой отретушированной фотографии. Кейт сразу подумала, как же ей повезло, что ее тихий уголок на востоке Лондона благополучно ускользнул от взоров городских проектировщиков, которые, нацелившись изменить образ столицы, решили сделать из нее множество отдельных «поселков». Так что ее квартал с полосами примыкающих друг к другу домов пока остался не затронут.

Кейт со Стивом приобрели свой, прежде муниципальный, дом в Хакни еще в начале девяностых, оказавшись у себя на улице первыми представителями интеллигентской среды. В тот вечер, когда они туда переехали, ближайшая соседка, из-за стенки, принесла им кассероль с печенкой на стеклянном блюде с цветочками – таком же, что имелось еще у бабушки Кейт. Бет потопталась по кухне, все хорошенько оглядев – заметив и то, что у них одинаковые чайник и тостер, и то, какие забавные на холодильнике магниты, – и засыпав новоселов целой кучей любопытных вопросов. Однако после этого их миры редко когда пересекались, и общение соседок ограничивалось лишь доброжелательным: «Привет, ну как ты там?»

Когда Стив и Кейт приглашали к себе друзей на шумные барбекю или пьяные вечеринки с хлопаньем пробок в саду, то всякий раз слышали, как раздраженные соседи шумно втягивают носом воздух. Но мало-помалу у них в квартале, привлеченные доступными ценами, поселилось немало и других жильцов из интеллигентского круга – и наконец на их улице появилась первая черная глянцевая парадная дверь с зеленеющим в горшке у порога лавровым деревцем. Лавр на вторую же ночь кто-то спер, однако сам идейный посыл все же остался.

До нынешней поры из старых жильцов продержались разве что та самая соседка за стенкой Бет да еще престарелая пара в конце улицы, загородившиеся от всех высокой стеной топиария и римскими шторами. А недавнее открытие на углу их улицы, где некогда была лавка по прокату видео, целого торгового центра Marks & Spencer, похоже, стало для их старенького квартала последней каплей.

«Слава богу, хоть такое нам не приходится терпеть», – подумала Кейт, оглядывая происходящее окрест. Трехэтажные дома с зияющим нутром и жалко болтающимися, старыми занавесками казались сейчас кукольными домами, сделанными в натуральную величину. Единственным признаком того, что один из домов еще кем-то обитаем, был свет в выходящей окнами на улицу кухне, пробивающийся сквозь пыльную строительную мглу.

Кейт подошла к двери, где горел свет, и позвонила в нижний из имевшихся там звонков. Рядом с ним шариковой ручкой было написано имя «Уолкер».

Приоткрывшая дверь женщина преклонных лет беспокойно огляделась по сторонам.

– Здравствуйте. Вы мисс Уолкер? – деловито, в профессиональной манере спросила Кейт. – Извините за беспокойство, но я готовлю материал для газеты The Daily Post в связи с происходящей в вашем квартале перестройкой.

Она решила не упоминать так сразу о ребенке. Тише едешь – дальше будешь.

Женщина внимательно, оценивающе поглядела на Кейт и наконец открыла дверь пошире.

– Что ж, заходите. Только побыстрее: не хочу, чтобы сюда налетело пылищи.

Она провела Кейт в свою квартирку на первом этаже, спихнула с дивана на пол старенького и облезлого, будто побитого молью, джека-рассела и кивком предложила гостье сесть.

– Уж извините, мой Коротыш сильно линяет, – сказала она, смахивая с обивки собачью шерсть. – Так из какой, говорите, вы газеты?

– Из The Daily Post.

– О-о, я как раз ее и покупаю. Хорошая газета.

Кейт малость расслабилась. Перед ней была читательница. Она попала куда надо.

Некоторое время женщины пообсуждали идущие за окном работы, вынужденные повысить голос, когда мимо по улице загрохотал грузовик, с ревом взбираясь на уклон.

Сочувственно покивав, Кейт стала осторожно подводить мисс Уолкер к вопросу о найденном на стройплощадке захоронении.

– Я слышала, строители обнаружили на месте работ чьи-то останки?

Женщина прикрыла веки.

– Да, младенца. Как это ужасно!

– Ужасно, – эхом повторила Кейт и одновременно с мисс Уолкер покачала головой. – Жалко того, кто его нашел. Ему от этого еще долго будет не избавиться.

– Это точно, – согласилась хозяйка.

– Сразу невольно задумываешься о матери ребенка, – продолжала Кейт. – В смысле, кто она? – Она опустила блокнот на диван возле себя, давая тем самым понять мисс Уолкер, что они «просто между собой болтают».

Женщина, кстати, оказалась не такой и старой, как поначалу решила Кейт. Было мисс Уолкер, пожалуй, где-то в районе шестидесяти, но выглядела она как человек, изрядно потрепанный жизнью. Во всем ее облике было что-то словно ярмарочное – яркие краски отвлекали взор от ее усталого, измученного лица. Кейт отметила про себя рыжеватый отлив явно в домашних условиях крашенных волос, скопившиеся в складочках век тени.

– А у вас есть дети? – спросила она.

– Нет, – ответила мисс Уолкер. – Детей нет. Только мы с Коротышем и составляем друг другу компанию.

Замолчав, она погладила любимца, и тот аж задрожал от удовольствия.

– Прелестный песик, – соврала Кейт. Она терпеть не могла собак. Слишком уж много раз она сталкивалась у чужих порогов с этими свирепыми зверями, которые злобно рявкали и вырывались из ошейников, пока хозяева пытались их как-то усмирить. И всегда говорили примерно одно и то же: «Да вы не волнуйтесь, она – или он – не укусит». Однако в глазах у этих тварей ясно читалось то, что они это сделают при первой же возможности. Здешний пес не сводил с нее настороженных глаз, но Кейт старалась не обращать на это внимания.

– Так ведь и не выяснили, когда захоронили тело, верно? – сказала мисс Уолкер. – Я слышала, ему может быть вообще сотни лет. Наверно, это нам не суждено когда-либо узнать.

Кейт что-то промычала, покивала, склонив голову набок. Вовсе не такое рассчитывала она услышать.

– А когда вы об этом узнали? – спросила она. – Ведь вы же живете через дорогу – наверняка что-нибудь да заметили.

– Я, знаете ли, не из тех дамочек, что в каждой бочке затычка, – напряженно повысив голос, ответила мисс Уолкер. – Я не сую свой нос куда не просят.

– Разумеется, нет, – попыталась успокоить ее Кейт. – Но, должно быть, трудно не заметить, когда приезжает полиция и все такое прочее. Я бы, например, смерть как хотела бы выяснить, что происходит, случись такое на моей улице.

Пожилая собеседница заметно смягчилась.

– Ну да, я видела, как приезжала полиция, а уже после этого Джон, который главный на этой стройке, сказал мне, что именно нашли. Он тогда сильно был расстроен. Представляю, как это ужасно – такое откопать! У него был жуткий шок, я даже сделала ему сладкого чаю.

– Как это мило с вашей стороны, – отозвалась Кейт. – Может, вашему другу Джону больше известно, когда этого младенца погребли? Может, полицейские об этом как-то обмолвились?

– Ничего не могу сказать. Джон его видел – младенца в смысле. Сказал, что там только крохотные косточки. Ничего больше не осталось. В общем, жуть!

Мисс Уолкер поднялась сделать еще порцию чая, а Кейт тем временем подхватила блокнот и записала имя прораба и его слова о страшной находке.

Спустя двадцать минут и еще одну чашку чая с двумя кусками сахара Кейт направлялась к конторе стройплощадки – стоящему прямо на земле маленькому вагончику в череде точно таких же, от которого открывалась полная панорама царящего кругом развала.

У двери в контору ее перехватил приземистый мужичок в джинсах:

– Чем могу помочь?

– Здравствуйте. Вы Джон? Я только говорила с мисс Уолкер, что живет по этой улице, и она посоветовала мне повидаться с вами.

Взгляд у мужичка немного потеплел.

– Да, чудесная женщина. Она ведь, знаете, работала моделью, привыкла быть на виду. Но это, надо думать, давно уже было. Она каждый день проходит мимо нас с собачкой и останавливается немного поболтать. Иногда приносит мне кусок пирога или еще какое-нибудь угощение. Ей, наверно, сейчас очень одиноко, когда все вокруг поразъехались.

– Наверняка, – кивнула Кейт. – Тяжко быть уже на склоне лет, когда вокруг все так меняется.

Их мимолетная беседа явно затянулась, и Кейт подумала, что прораб вот-вот извинится и уйдет.

– Простите, я вам не представилась. Я Кейт Уотерс, – сказала она, протягивая тому ладонь для рукопожатия. Обычно людям труднее быть невежливыми, когда пожмут тебе руку.

– Джон Дэвис, – машинально ответил он. – Чем могу быть вам полезен?

– Я из газеты, готовлю материал о найденных на вашей стройплощадке останках, – сообщила Кейт, и прораб сразу развернулся, чтоб уйти. – Для вас это, вероятно, было серьезным потрясением, я так вам сочувствую! – торопливо добавила она.

Джон вновь повернулся к ней лицом.

– Это точно. Вы извините за резкость, но нам тут и полиции хватает. То им надо всех опросить, то оградительную ленту вывесить, и всякий раз приостанавливают нам работы. Так что народ у меня уже нервничает, и мы сильно выпадаем из графика.

– Да, представляю, та еще канитель, – поддакнула Кейт.

– Именно, – кивнул Джон. – Послушайте, мне, если честно, очень не хотелось бы общаться с прессой. Начальник мне мозги все вынесет, если узнает.

Кейт понимающе улыбнулась:

– Забавно, у меня точно такой же начальник! Слушайте, Джон, а давайте-ка заглянем в паб, что тут неподалеку, я угощу вас пинтой пива. Сейчас как раз время обеда, а мне и нужно-то немного чисто справочной информации. Я не стану цитировать вас в статье и вообще упоминать ваше имя.

Дэвис явственно засомневался.

– Пойдемте. Я просто хочу докопаться до факта, кто этот младенец, чей вообще он. Ведь это ужасно, когда малыша хоронят безымянным! Точно какого-то нищего в Викторианскую эпоху.

– Ладно, – согласился Джон, запирая ворота стройки на висячий замок. – Но только по одной.

– Отлично! – широко просияла Кейт.

Вразвалку он двинулся рядом с ней мимо двери мисс Уолкер, и Кейт помахала рукой своей новой приятельнице, стоявшей у окна кухни.

6

Среда, 21 марта 2012 года

Кейт

Местный паб оказался уже битком набит рабочими со стройки, в нос сразу ударял острый запах сырого бетона, смешанный со вчерашними пивными «выхлопами». Заранее зажав в руке десятифунтовую купюру, Кейт с трудом пробилась к барной стойке.

– Мне один шприцер[5], – заказала Кейт. – А вы что будете пить, Джон?

– Пинту биттер-шенди[6], пожалуйста, – отозвался прораб.

Хозяин паба, пряча глаза за очками в массивной оправе, без лишних слов выставил на стойку два полных стакана и выдал Кейт целую горсть сдачи.

– Ему, поди, должны дать компенсацию от «Школы обаяния», где он обучался приманивать клиентов, – проворчала она, опуская напитки на стол, сплошь усеянный отпечатками донышков стаканов.

– Да не, он нормальный парень, – хриплым голосом сказал Джон и долгим глотком припал к своему стакану. – Просто его паб – на втором этапе сноса квартала, это уже утверждено. Трудно, должно быть, обслуживать тех, кто все тут разрушает.

– Ну да, наверно. А давно уже тут идут работы?

– Несколько месяцев. А кажется, будто несколько лет.

Кейт отпила немного шприцера. Хозяин, паршивец, вместо содовой налил ей лимонада, и теперь его сладость противно обволакивала зубы.

– Да уж, похоже, работы тут невпроворот.

– А последняя неделя вообще, считай, вылетела впустую. Ужасно, в общем. – Джон опустил стакан на стол и погрузился в него долгим мрачным взглядом.

– Могу себе представить. Это вы нашли останки?

– Не, один из моих рабочих. Бедный паренек. Ему всего-то девятнадцать. На работу с тех пор так и не вышел.

– А как это случилось?

Джон Дэвис опрокинул в себя остатки шенди.

– Я возьму еще, – предложила Кейт.

Когда она вернулась, прораб, полностью уйдя в себя, отколупывал ногтем рисунок на пивной подставке.

– Питер расчищал мусор у домов, там, где с техникой не подобраться, – заговорил Джон, так и не поднимая глаз. – Он пытался отодвинуть один из старых бетонных вазонов – ну, знаете, куда цветочки сажали, – и его сперва озадачило то, что земля под этой штуковиной как-то ерзает туда-сюда. А потом увидел этот крохотный скелетик. Такой маленький, что Питер сперва подумал, это от какого-то зверька осталось, и решил поднять разглядеть поближе. Но там оказалось нечто куда более серьезное. Когда до него дошло, чем это может быть, Питер дико завопил, да так, что я было подумал, ему там ногу отрезало или еще что. Никогда не слышал, чтобы так кричали.

– Представляю, какой для него это был шок. Да и для всех вас, наверное, – произнесла Кейт, поддерживая разговор.

Ее собеседник устало кивнул.

– Этот Питер у нас очень религиозный парень. Он, знаете, из Восточной Европы. Вечно рассуждает о душе и всем таком подобном. В общем, я тогда, услышав его вопли, побежал посмотреть, в чем дело. Скелетик оказался очень маленьким, чуть ли не с птицу. И он во что-то был завернут – на него налипли кусочки бумаги и полиэтилена. Я вызвал полицию, и уже копы стали в этом разбираться.

– А где именно это было? – поинтересовалась Кейт.

– Позади старой ленточной застройки, что мы снесли пару месяцев назад. Там целый ряд был большущих и совершенно ветхих домов – некоторые даже в четыре этажа. Жилье там все сдавалось внаем – и комнаты, и квартиры. И выглядело все так, будто само вот-вот рассыплется, без нашего участия. – Тут Джон поднялся из-за стола: – В общем, ладно, пора мне возвращаться. Благодарю за угощение, мисс. И помните наш уговор: на меня не ссылаться.

Кейт в ответ улыбнулась, пожала ему руку:

– Разумеется, Джон. Спасибо, что со мной поговорили. Вы мне очень помогли. Как вы думаете, Питер согласится со мной пообщаться? Мне бы хотелось разузнать кое-какие подробности.

– Да вряд ли, – качнул головой прораб.

– Скажите, а вы не могли бы передать ему мой номер телефона – вдруг он все же захочет со мной связаться? – протянула ему Кейт свою визитку.

Джон Дэвис сунул карточку в карман брюк и, кивнув на прощание, двинулся прочь. Остальные рабочие последовали за ним наружу.

Оставшись во внезапно опустевшем пабе, Кейт принялась быстро делать наброски в своем блокноте. Однако ее тихое благословенное уединение продолжалось недолго: неслышными шагами к ней подошел хозяин паба забрать пустые стаканы и вторгся в ее размышления вопросом:

– Я слышал, вы корреспондентка?

Кейт подняла на него взгляд и улыбнулась:

– Да, я Кейт, из газеты The Daily Post.

– А я Грэхем, – представился он. Как только окончился ланч и рассосалась толпа рабочих, хозяин сделался куда дружелюбнее. – А о чем сейчас вы собираетесь писать?

– О найденных на стройплощадке останках младенца.

Хозяин подтянул к себе обтянутый кожзаменителем стул и уселся напротив Кейт.

– О да, понимаю. Жуткое дело – закопать ребенка в садике у дома. Наверно, вы теперь пытаетесь понять, что же случилось с этим бедным крохой? То есть его, может, кто-нибудь убил?

Кейт отложила ручку и посмотрела ему в глаза:

– Как раз об этом я сейчас и думаю. Как можно убить младенца? Это же просто немыслимо.

Пару мгновений они просидели в молчании.

– А вы знали тех людей, что в этих домах жили? – спросила Кейт. – Полиция, наверно, с ног сбивается, чтобы отследить всех тогдашних жильцов.

– Да уж, работка не из легких. Там же в основном жили съемщики, причем сменялись чуть не каждые пять минут. Вообще, обычное дело: сам хозяин тут не жил, а просто владел огромной недвижимостью, которую по частям задешево сдавал. Внутри эти квартиры были просто отвратительны. В таких местах люди подолгу не задерживаются, съезжают, едва появится возможность. Но как бы то ни было, этого ребенка похоронили достаточно давно. Мне это полицейский сказал, когда я пошел разузнать, что к чему. Его, возможно, закопали лет сорок, а то и пятьдесят назад.

– Да что вы! – удивилась Кейт. – Интересно, как они это узнали? Ведь это еще задолго до вашего появления на свет?

Хозяин паба улыбнулся, стараясь не показать, как он польщен услышанным комплиментом.

– Едва ли. Сделать вам еще? – спросил он, указав на остатки шприцера у Кейт в стакане.

– Спасибо. Можно мне на сей раз просто содовой? Я за рулем.

Хозяин направился к стойке, и Кейт поспешила за ним – не отрывая, так сказать, носа от следа, – чтоб не упустить возникший между ними контакт.

– А все-таки, кто в те годы держал этот паб? В семидесятые и восьмидесятые? Ведь они же должны были знать людей, живших на этой улице, верно?

– На самом деле, пабом прежде владели мать с отцом моей дражайшей половины, – ответил Грэхем. – От них он перешел к нам. Возможно, Тони могла бы вам помочь, но она сейчас на работе.

– Ничего, я могу зайти и попозже, – ответила Кейт.

7

Вторник, 22 марта 2012 года

Эмма

Уже полдень, а я еще в кровати, где меня и оставил, уходя утром на работу, Пол. Эти «пилюли счастья» сделали свое волшебное дело, и теперь, с трудом поднимаясь из постели, я чувствую себя словно окаменелой. Чувствуя на себе запах несвежего белья, иду в душ и стою под ним до тех пор, пока не начинают морщиться распаренные кончики пальцев. Наконец надеваю просторное платье-свитер, чтобы скрыть свою фигуру.

Транквилизаторы я убираю обратно в шкафчик ванной и плотно закрываю дверцы. Терпеть не могу таблетки: они означают, что сама я ни на что не годна. Я бы и рада кинуть их в мусорку – но что, если без них я просто не справлюсь с собой?

Может, на сей раз попытаться прибегнуть к иного рода помощи, к чему-либо в обход этой химии? При этой мысли меня едва не разбирает смех. Ведь это будет означать с кем-то все обсудить. Поведать кому-то свои мысли. Объяснить, почему я в таком пакостном состоянии и что лежит на дне всего этого. Это будет означать вынести наружу всю осевшую в моей памяти грязь и извлечь на поверхность толстые слои многолетнего ила, надежно обложившего мои воспоминания.

Моя матушка Джуд когда-то предложила мне пообщаться с психотерапевтом – давно, еще когда только начались у меня эти приступы, – но я отказалась садиться в машину, когда она попыталась отвезти меня к специалисту. Мы устроили на улице ужасную сцену: мать вопила, чтобы я садилась немедленно в машину, а я упрямо стояла перед ней, едва не вжавшись в дверцу. Господи, неужто это была я? Факт тот, что тогда – как, впрочем, и сейчас – я хорошо понимала, что молчание для меня – единственный возможный вариант.

Я знаю, что не предприниму уже ничего иного. Теперь слишком поздно. Я буду просто отделываться от всех этих мыслей, пить таблетки, пока не сумею снова взять все под контроль, и глубже втягиваться в работу. Буду, как обычно, наполнять свою жизнь разными другими вещами, чтобы заглушить снедающий меня страх.

Да, для меня это обычно.

Но, что бы там ни было, мне надо сходить в мясницкую лавку купить Полу на ужин мяса – дабы загладить свой промах с сожженным вчера «жертвоприношением» и едой из морозилки. В голове тут же заседает слово «мясо». Мясо – плоть и кровь. Еще немного, и меня вырвет.

«Хватит», – говорю я себе, через платье вращая ладонью кожу на животе.

Едва войдя в магазин, я ощущаю запах крови. Горло словно заволакивает, во рту появляется металлический привкус. Я чувствую поднимающуюся во мне панику, а потому тихонько стою в очереди, применяя дыхательную технику из йоги. Через правую ноздрю вдохнуть – через рот выдохнуть… Или все же выдыхать надо через левую?

– Миссис Симмондс, – довольно громко произносит мясник. – Чем могу вам нынче угодить?

Резко вырванная из своей медитации, мгновенно отвечаю:

– Мне один стейк, пожалуйста. Из вырезки.

«Сама поем салат».

Мясник от услышанного явно не в восторге.

– Всего один? Кто-то предполагает нынче ужинать в одиночестве? – смеется он, сияя своей красной физиономией под дурацкой соломенной шляпой.

Взглянув на него, пытаюсь тоже издать смешок, чтобы показать другим стоящим в очереди женщинам, что тоже включилась в шутку. Однако получается фальшиво:

– Да нет, опять меня Джордж Клуни заразил.

Я кладу пакетик с мясом в сумку, выкладываю ту баснословную сумму, что за него спросили, и возвращаюсь домой, рассчитывая сесть работать.

Уже пять часов, и скоро должен вернуться Пол. При этой мысли я начинаю быстрее стучать по клавиатуре. Работаю еще примерно час, после чего сразу переключаюсь на домашние обязанности. Главное – не прерываться, непременно что-то безостановочно делать. Если я допущу паузу, то вновь стану думать о ребенке. Нет, отвлекаться, отвлекаться и отвлекаться.

Слава богу, что я почти все время занята работой. Редакторское ремесло я освоила лет десять назад. Одна моя хорошая подруга работает в издательстве, и как-то раз, на уик-энде, когда на нее свалилась сверхсрочная работа по литобработке, она попросила меня ей помочь. Я и прежде постоянно писала – и чисто для себя, и в колледже, – но тут пришлось трудиться по-настоящему, засучив рукава, преобразуя совершенно еще подростковую писанину некоего футболиста в душещипательную и удобочитаемую прозу. Оказалось, что у меня к этому делу просто талант, и подруга загрузила меня работой более основательно.

На сегодняшний день я уже дошла до середины одной бракоразводной истории, пробираясь сквозь печали и сожаления, сквозь чувства вины и облегчения некой молодой актрисы, которая расстается со своим, так сказать, «мужем детства» и с оптимизмом (как потом оказалось, довольно напрасным) кидается в свой первый «производственный» брак. Я никогда не встречаюсь с теми, о ком пишу. Я призрачный писатель, литературный негр. Когда речь идет о какой-то крупной звезде, с ним возятся долгими часами, а то и неделями, выжимая из него разные эпизоды жизни и пережитые в связи с этим чувства. Моя же работа совсем иного рода. Я скорее занимаюсь «внезапными знаменитостями» – победителями «Х-фактора» и иже с ними. В моем распоряжении, как правило, лишь то, что понадрали из разных газетных и журнальных статей. Все это я всячески перекомпоновываю, переделываю и отшлифовываю, пока это не будет читаться как единая, полноценная повесть. Конечно, вариант далеко не идеальный, однако, когда книга нужна срочно в связи с каким-то неожиданным инфоповодом – смертью, скандалом или чьим-то внезапным «взлетом», – то приходится работать именно в таком ключе.

Это невероятно тяжкий труд, и порой, когда я корплю буквально над каждым словом, я проклинаю целые миллионы людей, которые покупают мемуары знаменитостей, только чтобы посмотреть на их фотографии.

Впрочем, мне за это неплохо платят, и это мои личные деньги. Пол считает, что подобная работа гораздо ниже моих талантов – для меня же главное, что я могу заниматься этим дома и оставаться анонимом.

Никто не знает, кто такая Эмма Симмондс – притом что написанное мною распродается по всему миру, переведенное на десятки языков. Мое имя никогда не встретишь на обложках подобных бестселлеров, и меня это более чем устраивает.

Пол говорит, что я должна стать известной, заявить о себе миру – но я в ответ только смеюсь. Обычно это срабатывает, и разговор на этом и заканчивается. Мужу хватает и собственных проблем – с профессором Бичемом и его расписанием лекций. Пол гораздо сильнее обо всем этом переживает, нежели выказывает внешне, и я всячески стараюсь укрепить в нем уверенность в себе. Говорю ему, какой он замечательный преподаватель и как студенты любят его лекции.

А когда уже и подобное не помогает, я напоминаю ему, что он спас мою жизнь, взяв меня замуж, и это неизменно вызывает у него улыбку. Интересно, помнит ли он ту раннюю пору нашего знакомства, еще в начале девяностых, когда я пыталась как-то наладить свою жизнь? Я была гораздо старше остальных студентов и вообще сильно от них отличалась, чтобы участвовать в их универовских забавах. К тому же в моей жизни появился Пол. Все его замечательные достоинства я оценила еще в первом семестре – однако он в меня влюбился, только когда я училась уже на последнем курсе. Ему было очень сложно, ведь Пол являлся моим личным куратором. Но для меня это было тогда совсем не важно. Мне казалось, что профессор Пол Симмондс сумеет разрешить все мои проблемы.

Он оказался на двадцать лет старше меня и был человеком удивительно умным и с хорошим чувством юмора, проявляющимся в этакой суховатой, ученой манере. Холостяк, в вечно не глаженной рубашке и непарных носках – Пол был всецело поглощен своей работой.

– Ты меня тогда просто обворожил, – говорю я ему.

Слыша такое, он всякий раз смеется.

– Я? Да я вообще никого не способен обворожить.

И тем не менее это так. Когда Пол о чем-то рассказывает, он буквально пленяет своих слушателей. По крайней мере, меня он точно пленил. Кажется, он обращается непосредственно к тебе. Его лекции о психологии героинь шекспировских трагедий были как будто написаны обо мне. И, сидя в аудитории, я чувствовала, что этот человек полностью понимает и меня, и весь дикий сумбур в моей голове. Я и в самом деле полагала, что ему по силам сделать меня лучше. Бедный Пол! Нагрузить человека такой ответственностью!

Пол утверждает, будто влюбился в меня чуть не с первого взгляда, но думаю, мы оба знаем, что он все это немного романтизирует. Правда в том, что поначалу ему очень польстил мой особый интерес к его лекциям, а потом он проникся сочувствием к моим трудностям по части письменных работ и неспособности втянуться в университетскую жизнь. И Пол принял меня – трудное дитя нашего факультета – под свое заботливое крыло. Бедный Пол! Он даже представить не мог, что же такое на себя берет.

Я стала тенью следовать за ним по университету, усаживаясь на задних рядах на всех его лекциях, чтобы только быть с ним рядом. Мои однокурсники мгновенно это просекли и теперь всякий раз при виде меня пихали друг друга локтем, вполголоса отпуская язвительные колкости.

В конце концов даже Полу стало ясно, что это зашло уже слишком далеко, и он попытался со мной поговорить о моем поведении, напоминая о своих профессиональных обязательствах и призывая меня найти себе бойфренда своих лет. Как же это было мило!

– Эмма, – сказал он тогда, – я ведь настолько стар, что гожусь тебе в отцы.

Расскажи я об этом своей матери, она ответила бы, что это более чем весомый довод. Но с ней я этим не поделилась. В ту пору Джуд вообще не являлась частью моей жизни. Так что мне не пришлось кому-либо рассказывать, что в Поле я увидела свою спасительную гавань и ни за что не собиралась его упускать. Уже позднее он признался, что именно моя беззащитность и решила дело. Сказал, что в жизни не встречал такой женщины, которой он был бы так глубоко необходим.

Это было так романтично! Чего не скажешь о нашем первом тайном свидании в грязном индийском ресторане с яркими аляповатыми обоями и громким бренчанием ситар, заглушавшим наши объяснения в любви. Полу приходилось тогда чуть ли не кричать.

Нам пришлось ждать, пока я защищу диплом, прежде чем встречаться уже открыто, однако о нас и так уже все знали. Целых два семестра по всему факультету о нас ходили грязные сплетни, и Пол даже предложил, что поищет себе другую работу, чтобы мы могли начать совершенно новую жизнь уже вместе.

– И мы нигде не станем упоминать, что, когда мы влюбились друг в друга, ты была еще студенткой, – объяснял он. – Лучше этим не хвастаться. Понятное дело, mea culpa[7]… Но все же спящую собаку… сама знаешь.

Меня всегда очень забавляло это выражение: «Не будите спящую собаку». Ведь любая спящая собака рано или поздно просыпается, не так ли?

8

Четверг, 22 марта 2012 года

Кейт

Питер, тот самый рабочий со стройки, позвонил уже на следующее утро. Говорил он неуверенным голосом, явно с трудом изъясняясь на неродном языке.

– Мисс Уотерс? – уточнил он. – Я Питер. Джон сказал, что вы хотели бы со мной пообщаться.

Кейт непроизвольно сильнее сжала трубку. Она не ожидала, что он и впрямь с ней свяжется.

– Питер, огромное вам спасибо, что позвонили! Я представляю, насколько вы потрясены случившимся.

– Да, я до сих пор в шоке, – ответил рабочий. – А как вы обо мне узнали?

– Ну, мне дали в полиции кое-какую информацию по расследованию дела, – быстро проговорила Кейт. Человек на другом конце линии заметно нервничал, и она очень боялась спугнуть его неосторожным словом. Было бы намного проще, если бы они встретились воочию. Лицом к лицу она могла бы задействовать все свое очарование. – Вы знаете, по телефону это обсуждать довольно трудно. Это настолько задевает за живое, что трудно вообще об этом говорить. Может быть, нам лучше встретиться, Питер? Я могла бы к вам подъехать.

Звонивший явно заколебался.

– Н-ну, ладно. Только не надолго. Я сейчас с другом. В Шеппердс-Буш. Может, мы там и встретимся? В кафешке возле метро, годится?

– Конечно. Я как раз не так далеко оттуда. Буду меньше чем через полчаса. Хорошо?

Еще не договорив, Кейт уже потянула свою сумку с подлокотника рабочего кресла. Гордон Уиллис поднял на коллегу взгляд. Он всегда подслушивал все разговоры, это свойство у него было по определению. К тому же Кейт заикнулась о полиции – об этой его ревниво оберегаемой делянке.

– Чем сейчас занимаешься? – осведомился он. – Чем-то по моей тематике? Мне, может, тоже следует об этом знать?

– Нет, это просто насчет мертвого младенца в Вулвиче. Это было в The Standard, Гордон, – с небрежностью отмахнулась Кейт, чтобы предотвратить какое-либо постороннее вмешательство.

Их «криминальщик» был известным любителем присвоить чужой материал и вечно искал, где бы поставить свое имя под чужой работой.

– А-а, да, видел, – отозвался Гордон. – Копы считают, это давнишний труп. Десятки лет, быть может.

– Ну да, а я решила, что не помешает на это дело взглянуть. Может, за этим стоит какая-нибудь трогательная человеческая история.

– Бабская дребедень, – фыркнул он и вернулся к своему кроссворду.

Питер сидел за столиком перед стаканом колы, худой как спичка и настолько бледный, что под кожей легко проглядывались вены. Когда Кейт к нему приблизилась, он поднял на нее взгляд и, встав, пожал ей руку. Ладонь его была холодной и, как показалось Кейт, слегка дрожала.

– Благодарю, что согласились со мной встретиться, Питер. Я вам очень за это признательна, – тепло сказала ему Кейт, как только они опустились за столик. – Я просто хотела бы убедиться, что все верно у себя изложила. Во имя этой бедной крохи.

Она, похоже, тронула нужные струны. Глаза у Питера вмиг наполнились слезами, и он опустил взгляд себе в колени.

– Он был таким малюсеньким. Его почти и не разобрать было в этой грязи, – сказал он, словно обращаясь к своему стакану. – Я даже и не понял сперва, что это такое. А потом увидел…

Кейт машинально «записала» в памяти его слова. В голове у нее уже вырисовывалось вступление статьи.

– А почему вы решили там копнуть? – спросила Кейт, пытаясь сдвинуть Питера с этой «точки залипания» и разговорить. – Расскажите мне о том рабочем дне.

И Питер, постоянно прерываясь и взглядывая на Кейт, стал рассказывать, как ему было велено тогда расчистить через садик путь для экскаватора.

– Там вообще было очень трудно копать. Джон сказал, там когда-то давно были здания, и весь бетон остался в земле. То есть остатки фундамента. Как раз под этим самым садом. Шел дождь, и я поскользнулся на грязи. Помню, мы очень смеялись с экскаваторщиком, потому что оба кувыркнулись. Очень смешно получилось… – сказал он и вдруг замер, словно сраженный собственной непочтительностью.

– Все хорошо, Питер, – молвила Кейт. – В этом нет никакого неуважения. Вы рассказываете, что происходило, и тогда это действительно было забавно. Это невозможно изменить.

Рабочий благодарно покивал и, опершись на локти, приступил к кульминации своего рассказа:

– Я принялся сдвигать стоявший там огромный цветочный вазон из бетона, а водитель вернулся в кабину, готовясь проехать через образовавшийся проем. И вдруг такое… Он был достаточно глубоко закопан, но я, когда двигал вазон, проделал им в земле дыру. Я сунул вниз руку…

Тут его голос оборвался, и Питер начал плакать, закрывая лицо красными потрескавшимися руками. Кейт подала ему со стола дешевенькую салфетку, слишком тонкую и глянцеватую, чтобы что-либо впитать. Тронула легонько его руку:

– Не переживайте так, Питер. В этом вовсе нет вашей вины. К тому же теперь этого младенца, наверное, похоронят как полагается.

Питер поднял влажный взгляд.

– Мой священник точно так же мне сказал. Что все это к лучшему.

– Скажите, а что-нибудь там при останках было? Может, какая-то одежда или игрушки? – спросила Кейт, жаждая услышать побольше подробностей, чтобы воспроизвести для будущих читателей максимально реальную картину. По опыту она уже хорошо знала, что просто голые скелеты людей не шибко будоражат.

– Нет, я ничего там не увидел. Были мелкие кусочки бумаги. Начальник сказал, крохотные, как конфетти. Сам я уже ни на что внимания не обращал, как извлек первую малюсенькую косточку.

– Представляю, как это было жутко, – сказала Кейт и украдкой взглянула на часы, подняв руку с чаем. – Как вы будете добираться домой, Питер? Может, посадить вас в такси?

Но Питер помотал головой и поднялся:

– Спасибо, я лучше пройдусь пешком. Проветрю голову.

Уточнив напоследок написание фамилии Питера и оплатив счет, Кейт отправилась в редакцию, гадая по пути, удастся ли поместить статью в газету. Ее надо будет очень осторожно подать в колонке новостей. Ведь нарыто пока что всего ничего – только найденный скелет и рыдающий от такой находки рабочий. А потому Кейт решила сперва все как надо расписать, а потом уже смотреть, что скажет Терри.

В итоге материал был тиснут – хотя в самом низу полосы и в самом конце газеты – в ближайшую же субботу. Кейт удалось из столь куцых фактов выжать аж пятьсот слов, сдобрив слезный рассказ Питера специфическим колоритом Говард-стрит и обнадеживающими заявлениями полиции о том, что «расследование продолжается». Закончила она статью западающим в сознание вопросом, который редактор отдела вынес в заголовок: «Так кто это дитя со стройплощадки?»

И все же Кейт осталась недовольна своей заметкой. Вопрос в заголовке, по ее мнению, скорее являлся признанием неудачи. Он означал, что автор не смог наскрести достаточно фактов, раз вынужден был обращаться с вопросом к читателям. Кейт не сомневалась, что там можно найти и больше материала. Однако требовалось выждать какое-то время, чтобы криминалисты сделали свою работу, дав ей определенные наметки на продолжение поисков. К тому же она помнила, что ей необходимо искать и другие сюжеты для статей, чтобы ее имя в газете все время было на слуху и главный редактор не забыл о ее существовании.

Однако образ новорожденного крохи, завернутого в газету, точно какой-то мусор, Кейт никак не могла выкинуть из головы. И она не могла оставить это просто так.

9

Суббота, 24 марта 2012 года

Анджела

Она и сама толком не понимала, зачем взяла в руки эту газету. Ник, с утра принеся номер из гаража, сразу отлистал его к спортивным рубрикам и так и оставил лежать на столе. Анджела уже полностью спланировала собственное утро: поездка в супермаркет, кофе с Луизой на обратном пути, – однако перед уходом ей хотелось еще переправить постиранное белье в сушилку, и вот, дожидаясь, пока докрутится стиральная машина, она протянула руку к газете и перевернула несколько страниц. Она даже толком и не читала там ничего, просто проглядывала фотографии. И вдруг слово «дитя» приковало ее взгляд.

«Так кто это дитя со стройплощадки?» – спрашивалось в заголовке.

Стоило ей это прочитать, и по телу побежал колючий холодок.

Найдено тело младенца! От этого слова «найдено» Анджела громко вскрикнула.

– Что такое, Энджи? – тут же примчался к ней Ник. – Что случилось?

Не в силах вымолвить ни слова, Анджела просто сунула мужу газету, тыча пальцем в заголовок.

Ник взглянул, куда она показывала, и лицо его сразу сделалось усталым и измученным.

– Энджи, милая, это ровным счетом ничего не значит. Ты сама же это понимаешь, верно? Ведь мы уже столько раз через это проходили.

Не желая встречаться с ним взглядом, Анджела снова и снова перечитывала заметку, откладывая ее в памяти.

– Но это произошло сразу после ее дня рождения. Ведь это, может быть, знак!

– Энджи, – уже громче и настойчивей заговорил Ник, – если ты станешь на это надеяться, тебя вновь будет ждать жестокое разочарование. И ты, как в прошлый раз, сляжешь с болезнью.

Анджела согласно кивнула. В 1999 году в Стаффордшире тоже нашли тело младенца, и она была полностью уверена, что там Элис. Что называется, ощущала это всем нутром. Однако все оказалось иначе. Выяснилось, что это мальчик, и к тому же дитя какой-то несчастной бедной женщины, которая, избавляя себя от нежелательного потомства, прибегла к удушению новорожденного. Полицейские потом нашли у нее в морозилке еще двоих.

– Сама посуди, если бы имелся какой-то шанс, что это Элис, полиция бы уже с нами связалась, – сказал Ник, произнеся наконец имя их дочери.

– Они уже могли о ней забыть, – возразила Анджела.

Конечно же, полиция об Элис забыла. И все забыли. И, ясное дело, хотят, чтобы забыла и она. Полицейским давно наскучили ее бесконечные звонки.

«Мы с вами свяжемся, миссис Ирвинг, как только узнаем что-то новое», – сказали ей в последний раз, когда она звонила в полицию. Голос офицера был досадливым и утомленным, и она поняла, что превратилась для других в источник раздражения. С тех пор Анджела больше не звонила в полицию, и вот теперь, тринадцать лет спустя, она не представляла, к кому обратиться.

Сложив газету, она запихнула ее за боковинку кресла, решив попозже вернуться и перечесть.

– Съездить с тобой в «Асда» за продуктами? – предложил Ник. – У тебя будет кому нести сумки. Надо поберечь твою спину.

Анджеле удалось снова перечитать заметку, только когда Ник отправился ночью спать. Она вытащила газету из потайного места и разгладила ладонью. Прочитав статью еще два-три раза, Анджела выписала к себе в записную книжку имя журналистки и сложила газетную страницу в маленький бумажный квадратик. Может, ей взять да позвонить этой Кейт Уотерс? Просто задать несколько вопросов? Хуже ведь от этого не станет.

10

Суббота, 24 марта 2012 года

Эмма

Я настроила себе оповещение от Google Alerts насчет всего, что появляется в Сети по «истории с младенцем». Знаю, я сама утверждала, что ничего не стану в связи с этим предпринимать – но все-таки я должна быть в курсе, что знают об этом другие, верно? Просто на всякий случай. Чтобы не застали врасплох.

И вот нынче утром среди входящих писем я обнаружила такое извещение: «Так кто это дитя со стройплощадки?»

Авторесса усердно пыталась побольше всего разнюхать, дабы как-то нарастить свой материал. Поговорила с несчастным рабочим, что обнаружил останки, пообщалась с полицией…

С полицией!

Сердце у меня тут же заколотилось, точно в гулкий барабан, пальцы на клавиатуре задрожали. С кем еще решит поговорить эта журналистка? В лежащий у компьютера блокнот выписываю ее имя – Кейт Уотерс, – потом снова и снова перечитываю статью.

Когда звонит телефон, я не иду снимать трубку, предоставляя включиться автоответчику. Но все равно слышу, как Джуд мне оставляет сообщение, и ее голос доносится через лестничный пролет от стоящего в прихожей аппарата, как будто мать находится здесь, в доме. Как будто мы снова очутились на Говард-стрит, и она меня будит, чтобы я собиралась в школу.

Я знала, что она сегодня позвонит. Ведь сегодня мой день рождения – одна из тех дат, когда мать непременно выходит со мной на связь с тех пор, как мы снова начали с ней общаться. Прошло всего пара лет с тех пор, как состоялось наше великое воссоединение, и сейчас мы скорее напоминаем дальних сестер, имеющих немало общих тем для разговора.

– Помнишь, как ужасно отделали ванную у твоей бабушки? – спросит, к примеру, Джуд, на что я согласно отвечу:

– Да уж, слава богу, цвет авокадо из моды вышел.

Мы вместе посмеемся, на несколько минут почувствовав себя чуточку друг к другу ближе.

Однако эта игра в «А ты помнишь?» нас все равно не связывает воедино. Потому что слишком уж много остающихся за ее пределами запретных тем.

Поэтому мы звоним обычно друг другу в день рождения, на Рождество да по иным подобным случаям. Именно этот привычный порядок общения при помощи календаря и позволяет нам поддерживать связь, а вовсе не наши обоюдные чувства. Дело в том, что, столько лет обходясь без матери, я поняла, что вовсе в ней и не нуждаюсь. И я больше чем уверена, что Джуд в отношении меня испытывает то же самое.

Странно все это, если вдуматься. Все взаимоотношения у меня не как у людей. Мать мне больше как кузина, а муж мне как отец, а мой ребенок… Ладно, ребенка у меня нет. Сейчас мне просто нельзя об этом думать. Хватит.

Сегодня голос матери повергает меня в дрожь. Дождавшись, пока она договорит, я спускаюсь в прихожую прослушать сообщение.

«Эмма, это Джуд», – воспроизводит автоответчик.

Она никогда не называется мамой, заставив и меня именовать ее Джуд, когда мне было еще десять. «“Мама” как-то подчеркивает возраст, Эм, – объяснила она тогда. – Да и тебе называть меня Джуд будет куда более по-взрослому». Мне это сильно не понравилось – как будто она стыдилась того, что я ее дочь, – но я все же подчинилась ее требованию. Просто чтобы ей угодить.

«Хмм… а может, ты там? – слышу я голос своей матери. – Возьми трубку, если ты дома… Хмм… ну ладно, я просто звоню поздравить тебя с днем рождения и вообще узнать, как у тебя дела… Хм… Эмма, мне надо с тобой поговорить. Перезвони мне, пожалуйста».

«Надо с тобой поговорить…» Я тяжело опускаюсь на стул. «Должно быть, она видела статью. Что ей об этом известно?» – спрашиваю себя почти на автомате. Этим вопросом я терзала себя долгие годы.

Я вновь запускаю сообщение на случай, если что-то не так расслышала. Но нет, все верно. Ослышаться я точно не могла. Эта знакомая дрожь в ее голосе, как будто она меня ищет: «Ты там?»

Я здесь? В самом деле ли я здесь? Я сижу тихонько, закрыв глаза и глубоко дыша, пытаясь как-то прояснить рассудок. Но, открыв глаза, вижу, что лампочка на автоответчике по-прежнему моргает. Подмигивает мне, словно что-то знает.

Внезапно в мою жизнь яростно врывается телефон, наполняя трезвоном всю прихожую. Я срываюсь со стула, словно хочу убежать, но вместо этого снимаю трубку.

– Эмма? Это я, – говорит Джуд. – Где ты была раньше? Я пыталась до тебя дозвониться…

– Извини. Я вся в работе.

– В свой день рождения?! Я думала, Пол пригласит тебя куда-нибудь на ланч. Он что, забыл?

– Он на этих выходных работает. Но вечером мы обязательно отпразднуем.

– Хорошо. Послушай, извини, что не послала тебе открытку. Приготовила и забыла отправить. Так вот и стоит у меня тут на столе. Совсем бы голову потеряла, не будь она так надежно привинчена… И все же – как ты там?

Я умолкаю, сбитая с толку ее болтовней.

– Ну так себе, потихоньку-полегоньку.

– Ох ты, господи… – бормочет она.

– Ну а ты как? – спрашиваю. «Держись безопасных тем», – напоминаю себе. – Как твой бок?

– Так, побаливает, – отвечает Джуд. – Но в целом я в порядке… Эмма? Ты меня слышишь?

Внезапно у меня стесняет горло, и пару секунд я не могу сказать ни слова. Я словно замыкаюсь в потайном местечке своего сознания, где все известно и где я чувствую себя в безопасности.

– Да, – наконец хрипло отвечаю я. И жду. Знаю, что должна что-то сказать – сделать упреждающий ход. Обмолвиться, будто невзначай, что слышала, как на бывшей нашей улице извлекли из земли останки младенца. Мол, подумать только!

Но я вовсе не уверена, что способна, говоря об этом, притворяться. Я не выдержу и разревусь. А она примется задавать разные вопросы.

Когда-то давно, когда я была еще подростком, Джуд обычно укладывала меня в постель, суя рядом бутылку с горячей водой – эту ее панацею от всех моих беспокойств и недомоганий. «Ты сегодня опять слишком устала и переволновалась, Эмма, – говорила она. – Поспи немного, и сразу все покажется намного лучше».

Но, разумеется, лучше ничего не становилось. Ужасно, надо думать, было для нее все время справляться с моими перепадами настроения, но, как говорила она, многие подростки через это проходят. «Это все гормоны. Неотъемлемая часть взросления», – объясняла Джуд. Правда, объясняла только на первых порах. Потом все эти доводы ей наскучили, а терпение никогда не являлось ее добродетелью. Когда мать перестала обращать на это внимание, я перестала плакать. «Суровость из любви», – как она это называла. Ни одной из нас оно не помогло. Вместо того чтобы плакать, я стала кричать на мать и бить все, что ни попадется под руку. Пока она не выставила меня из дома.

Я не виню ее за это. Теперь не виню. Возможно, будь я на ее месте, то сделала бы то же самое. Но тогда…

– Там у меня кто-то перед дверью, Джуд, – внезапно говорю я в трубку и, обернув рукавом кулак, стучу по столу, подкрепляя свою ложь. – Извини, давай я тебе попозже перезвоню.

– Ох, Эмма…

– Я жду посылку, – в отчаянии говорю я, еще больше запутываясь в сети вранья.

– Ну что ж, иди, – вздыхает она. – Я перезвоню.

Я поспешно кладу трубку, и от облегчения у меня даже кружится голова. Однако я понимаю, что всего лишь отсрочиваю неизбежное.

Через пять минут телефон звонит опять, и на какую-то долю секунды я решаю не брать трубку. Но я должна это сделать. Ведь она так и будет названивать, пока я не отвечу.

– А может, ты ко мне заглянешь? – говорит Джуд, словно разговор наш и не прерывался. – Ты еще так и не видела моей квартиры, да и вообще мы с тобой уже несколько месяцев не видались.

Я мгновенно реагирую на ее слова. Просыпаются Вина и Стыд – эти два католических близнеца, плюс павловский рефлекс на пассивно-агрессивную защиту Джуд.

– Сейчас это немного сложно. Я должна закончить книгу в срок.

– Ну, если ты так занята… Все же, мне кажется, надо бы расставлять приоритеты.

– Несправедливо так говорить, – отвечаю я. – Естественно, для меня важна моя работа, но и ты тоже важна.

– Верно. Но все же, видимо, не настолько, чтобы провести со мной какое-то время. Ладно, не бери в голову. По радио начинается какой-то новый воскресный сериал. Я не заскучаю тут в одиночестве…

– Хорошо, я приеду, приеду, – говорю я, вновь превращаясь в угрюмого подростка.

– Вот и чудненько! – восклицает Джуд. – Я тогда завтра приготовлю праздничный ланч. А Пол с тобой приедет? Я, конечно же, всегда рада его видеть, но, может быть, лучше было бы нам с тобою посидеть вдвоем?

Во мне вскипает тихая ярость в защиту Пола, однако он все равно не захотел бы со мной пойти. Он изо всех сил пытался проникнуться симпатией к Джуд, но у него так ничего и не получилось. «Я восхищаюсь интеллектом твоей матери, – сказал он, встретившись с ней впервые на нашем совместном и невероятно тягостном ланче в Ковент-Гардене. – Но она явно считает себя самым умным человеком за столом, ты не находишь?

Маленькой местью Пола стало называть ее Джудит. Это имя она терпеть не может.

– Пол, если честно, будет занят целый день, так что я по-любому приеду одна.

– Значит, увидимся в двенадцать. И не опаздывай, – добавляет она. – Нам много о чем с тобой надо поболтать.

11

Воскресенье, 25 марта 2012 года

Джуд

В нетерпении поджидая Эмму, она слишком рано поставила готовиться угощение, и теперь, судя по запаху, ее блюдо начало пригорать.

Когда Джуд зашла в кухню, от душного пара кипящей чечевицы там сплошь запотели окна. Она торопливо сняла сковородку с электрической конфорки и поставила на металлическую полку мойки, чтобы подогреть, когда прибудет Эмма.

Потом она подошла к окну гостиной и снова поглядела на улицу. Джуд уже давно слонялась по дому, не находя нигде покоя. Прежде она даже не представляла, что будет когда-то с таким нетерпением ждать встречи со своим вечно ершистым единственным ребенком. Прошло уже не меньше шести месяцев с тех пор, как они виделись последний раз, а то и все девять. И Джуд не понимала, почему ее так это беспокоит. Эмме-то определенно было все равно.

С того самого момента, как она принесла Эмму домой, она исполнилась решимости выстроить совершенно иную связь с дочерью, нежели те напряженные отношения, что были у Джуд с ее собственной матерью. С Эммой она пыталась играть роль старшей сестры, всегда обращаясь с ней как со взрослой и стараясь избегать излишних проявлений чувств, однако ничего хорошего из этого не вышло.

Ох, уж эти несносные подростки! Джуд прижалась лбом к прохладному оконному стеклу. В памяти у нее вновь замелькали сцены, как Эмма кричит и хлопает дверьми. А потом она вспомнила ту тишину, в которой Эмма брела от нее прочь по Говард-стрит, с плечами, поникшими от тяжести двух набитых доверху хозяйственных сумок. При этом воспоминании у Джуд у самой опали плечи, и она закрыла глаза. Она до сих пор ощущала тот сухой, горчащий привкус страха, что почувствовала тогда, наблюдая, как ее дитя исчезает из виду.

Но ей ничего не оставалось, как выставить Эмму из дома. Разве ее не вынудили это сделать? «Сущий монстр среди нас», – обмолвился тогда об Эмме Уилл, приятель Джуд.

– Но все это было тогда, в прошлом, – уверенно сказала она себе, чувствуя, как ее вновь начинают захлестывать сомнения. – Теперь Эмма взрослый человек, и мы с ней обе изменились.

Джуд сосредоточилась на предстоящей встрече, представляя, как они мило вместе посидят. Чтобы чем-то себя занять, она запустила CD-диск с Леонардом Коэном[8], тихонько подпевая его старым-престарым песням и раскладывая книги и газеты в более аккуратные стопки.

Однако уже через пять минут Джуд снова вернулась к окну глядеть на дорогу в ожидании дочки.

– Вот бы она прямо сейчас приехала, – внезапно произнесла Джуд вслух. В последнее время она все чаще разговаривала сама с собой, хотя и считала это совсем нехорошей привычкой. От этого она чувствовала себя старухой и к тому же немного с приветом, однако слова вылетали у нее сами собой, она просто не успевала их удержать.

Забавно все же, как все меняется.

Было время, когда она готова была с лихвой заплатить, чтобы хоть на вечерок избавиться от Эммы. Это была маленькая неуемная болтушка, которая постоянно говорила обо всем на свете, пока у Джуд не начинала болеть голова. А еще она непрестанно трындела о своем отце. Об этом мерзавце.

«Вот ведь парадокс, – подумала Джуд, – насколько любовь, как говорят, в разлуке крепнет. Особенно в несведущей душе».

Ей вспомнилось, как Эмма вечно сочиняла всевозможные истории о своем отце. И разумеется, он был всегда героем. Храбрым, любящим животных, красивым. А однажды, в восьмилетнем возрасте, в заданном на дом сочинении «Моя семья» он оказался даже членом королевской фамилии. Джуд тогда вызвали к учителю и сказали, что у ее дочери, конечно, очень яркое воображение, однако необходимо следить за тем, как бы это воображение не вылилось в хроническое вранье. Учительница обращалась к ней «миссис Мэссингхем», хотя и знала прекрасно, что Джуд не замужем.

Помрачнев лицом, она припомнила, как быстро ретировалась из класса после этих умных вразумлений. У нее тогда руки чесались оторвать голову этой училке – только вот не хотелось привлекать излишнее внимание к своей персоне. Или к Эмме. Но Джуд хорошо помнила, как бушевала в ней ярость, когда она вернулась домой. Эмма тогда сидела у жившей на их улице миссис Спирринг – делала с ее дочкой уроки.

Джуд с криком набросилась на Эмму за то, что та назвала своего отца принцем, и миссис Спирринг даже рассмеялась, увидев в этом шутку, но тут же заткнулась и притихла, поняв, что дело серьезно.

Эмма тогда совершенно спокойно и невозмутимо подняла на нее глаза и проговорила:

– Я слышала, как ты сказала, что его зовут Чарли. Так зовут принца.

У Джуд прямо руки тянулись схватить ее и хорошенько тряхнуть. Но вместо этого она сухо сказала Эмме, что отец ее никакой не принц. Что он вовсе никто.

Эмма выглядела подавленной и опустошенной, и именно в тот момент, как всегда подозревала Джуд, ее дочь решительно нацелилась выяснить правду.

Насколько понимала Джуд, правда эта была сильно девочкой переоценена. И как она все время объясняла Эмме, это могло доставить массу огорчений слишком многим людям. Но в итоге Джуд лишь еще больше подпитывала надуманную «миссию» своей дочери. Эту ее болезненную одержимость.

Джуд не хотелось, чтобы она вообще думала о своем отце. Он ничегошеньки не сделал для нее, буквально ничего. Он исчез из ее жизни, как только появилась такая возможность.

Однако, когда Эмма подросла, она стала «цепляться» за любого представителя мужского пола, нарисовывавшегося у них на горизонте. Это был и продавец в магазине на углу, и один из школьных учителей, и отец ее лучшей подружки Гарри. И даже кавалеры самой Джуд. Эмма сочиняла о каждом целые истории, фантазируя, будто бы это ее отец, и Джуд вынуждена была решительно пресечь раз и навсегда это глупое вранье.

От резкого звонка в домофон кошка забилась под диван. Джуд нажала кнопку, открывая Эмме парадную дверь, и пока та поднималась к квартире, почувствовала, как нервы у нее сжимаются в комок.

– Привет, Джуд! – громко сказала Эмма, пытаясь перекрыть скорбный рыкающий голос Коэна, и поцеловала мать в щеку.

– Извини, сейчас выключу, – поспешно сказала Джуд. – Слушала, пока тебя ждала. Ты что-то задержалась.

– Сейчас всего десять минут первого, – быстро ответила Эмма.

– Да? И правда, а мне казалось, намного больше.

Почувствовав в своем голосе растущее раздражение, Джуд попыталась себя сдержать. Она вовсе не так планировала эту встречу. Она представляла, как они посидят вдвоем, поболтают за стаканчиком-другим вина, легко посмеются над какими-то общими, пусть даже самыми глупыми, шутками. Точно давние подружки. И вот тебе пожалуйста – она снова, как всегда, набрасывается на Эмму с упреками. Их общение как будто снова понеслось по старой истоптанной колее, разверзая между ними огромный зияющий провал.

Это разочарование мгновенно лишило ее всяких сил, и на какую-то секунду Джуд даже пожалела, что Эмма к ней приехала. Тем не менее она тут же вручила дочери подарок – книгу с биографией Дэвида Боуи, которую Джуд выбрала специально для нее.

– Ой, какая прелесть! Спасибо, – сказала Эмма, обнявшись с матерью.

Джуд на пару секунд задержала объятия и тут же почувствовала, как дочь первая отстранилась от нее.

– Я решила, что тебе понравится, – сказала Джуд, садясь на стул. – Помнишь тот постер с его фото, что висел у тебя в комнате? Ты еще целовала его перед сном, желая спокойной ночи. Помнишь?

– О да! – рассмеялась Эмма. – Моя первая любовь. У меня он, кстати, до сих пор хранится.

– Да что ты! Он же, наверно, весь уже расползся на кусочки!

– Ну да, без скотча, конечно, не обошлось, – согласилась дочь.

«Как это мило», – подумала Джуд и поднялась с места, чтобы достать из холодильника вино и налить им по бокалу.

– Давай, раз я встала, сразу подам ланч? – предложила она.

Эмма молча кивнула, разглядывая в книге фотографии.

В кухне Джуд разогрела уже подостывшую еду и разложила на две тарелки.

– Кассероль с чечевицей, – торжественно объявила она, принеся в комнату угощение. – Всегда была твоя любимая.

Эмма улыбнулась и пробормотала:

– Спасибо.

Наблюдая, как дочь размазывает запеканку по тарелке, перекладывая кусочки с места на место и делая вид, будто ест, Джуд подумала: «Опять эти твои старые штучки», – но решила все же ничего вслух не говорить.

Она уже хотела было завести беседу, как Эмма неожиданно спросила:

– Ты уже в курсе, что на Говард-стрит нашли скелет младенца?

– Да ты что! На Говард-стрит? Кто бы мог подумать?! Ну, надо же! А где его нашли? Готова поспорить, это сделал кто-нибудь из тех героинщиков, что обитали в конце улицы. Ты их помнишь?

– Нет, – покачала головой Эмма. – А, да. Это тот самый дом, у которого вечно были кучи мусора и пустые молочные бутылки?

– Он самый. А как ты вообще об этом узнала? – спросила Джуд, наливая себе второй бокал вина.

– В газете написали.

– Так что случилось-то там? Его убили?

– Никто пока не знает, – ответила Эмма и положила в рот немного чечевицы.

Джуд сделала то же самое. Прожевав и проглотив, она сказала:

– Ну, что ж поделать. Мы же не собираемся тут обсуждать погибших младенцев, правда? – И попыталась было перевести разговор на работу Эммы.

– А ты по-прежнему общаешься с Уиллом? – оборвала ее дочь на полуфразе.

– С Уиллом? – Этим вопросом Джуд была захвачена врасплох. – Ну, в общем… да. Периодически. На самом деле, он позвонил мне где-то две-три недели назад. Как гром среди ясного неба. Насчет какого-то университетского благотворительного мероприятия. Ну, мы поболтали с ним немного… – Она взглянула на Эмму в поисках подсказки, но лицо у той было непроницаемым. – А почему ты спрашиваешь про Уилла? – обеспокоенно заметила Джуд. Она никак не предполагала говорить Эмме, что они с Уиллом снова начали общаться. Эта тема была для них под запретом. Однако дочь сама, первая о нем упомянула.

– Просто полюбопытствовала, – ответила Эмма, и некоторое время за столом царила тишина, нарушаемая лишь тихим царапаньем ложек по тарелкам.

– Он почти десять лет был очень важной частью моей жизни, Эмма, – словно защищаясь, сказала Джуд, уже раскрасневшаяся от вина. – И точно так же важной частью твоей жизни. По крайней мере, те пару лет.

У Эммы застыло лицо.

– Ну, да, я знаю, что у тебя было иное мнение… – продолжала Джуд. – Но это было так давно! Уверена, ты уже не дуешься из-за того, что было.

Эмма подняла на нее взгляд от тарелки, но ничего не сказала.

«Она ревнует, – решила Джуд. – Она всегда была к нему неравнодушна».

Тему эту явно надо было закрывать, и досада Джуд как будто высосала в себя всю имевшуюся в комнате энергию. Эмма устало поднялась со стула, чтобы помочь помыть посуду. Обе они знали, что она уйдет, как только найдется приличный предлог.

Встав возле раковины, Эмма взялась вытирать все то, что мыла Джуд. Они включили радио, чтобы в комнате звучали хоть какие-то голоса.

– Мне уже пора домой. Пол должен скоро вернуться, – сказала Эмма позади матери. – Спасибо тебе за чудесную книгу и за ланч.

– Ты его и не попробовала, – ответила из-за плеча Джуд. – Не думай, что я не заметила. Тебе ничего не скрыть от меня, Эмма.

Та снова поцеловала мать в щеку и ушла, тихонько прикрыв за собой дверь. Джуд услышала лишь приглушенный щелчок дверного замка.

12

Воскресенье, 25 марта 2012 года

Эмма

Обратный путь до подземки кажется вдвое дольше, потому что иду я на трясущихся ногах.

Как же я промахнулась! Мысленно я так готовилась к разговору о младенце, уже заранее имея ответы на возможные расспросы, – и все же не смогла не задать ей этот последний вопрос. Об Уилле. Просто чтобы убедиться, что его нет больше и в помине. Но, разумеется, он есть! Как же могло быть иначе!

Я пытаюсь успокоиться, ровно и глубоко дыша, однако сердце все равно отчаянно колотится в ребра. Наконец оказываюсь в поезде Центральной линии. Сижу там будто в оцепенении. И между станциями вижу в окне напротив свое отражение.

Когда, уже спустя несколько часов, я добираюсь до дома, Пол успевает приготовить какой-то куриный полуфабрикат – уже за дверью ощущается его запах, запах дома – и терпеливо дожидается, когда же я проверну в замке ключ. Помнится, в дороге я позвонила ему сказать, что решила, пока я в городе, пробежаться по магазинам.

– Солнышко, вид у тебя какой-то замерзший, – говорит Пол. – Иди скорее грейся. Может, набрать тебе горячую ванну?

– Я в порядке, Пол, – устало говорю я и отвлекаю его рассказом о том, как прошел ланч с матерью.

– Джуд приготовила чечевичную кассероль, – говорю я, и Пол издает смешок. Он-то знает, что я всегда терпеть не могла это блюдо.

– Ну, как же без этого! И как тебе ее квартира?

Тут мне приходится задуматься и напрячь память.

– По стенам всякие драпировки, вокруг светильников тоже везде что-то болтается. Ей, наверное, мнится, будто это потертая роскошь старины, а на самом деле все это – задрипанное старье.

Пол улыбается.

– Далеко пришлось идти? – спрашивает и поднимает мои ступни себе на колени, чтобы отогреть.

– Да, там от метро, наверно, несколько миль. Район съемных берлог и сомнительных лавок с бэушными холодильниками. Пока шла по ее улице, холодок по коже пробегал. Не представляю, почему она решила там поселиться.

К северу от Темзы Джуд переехала уже много лет назад. Ее внезапно потянуло к переменам, как она мне это объяснила позднее, когда я решила наладить с ней отношения и сделала первый шаг к нашему примирению. Мы уже долгое время вообще никак с ней не общались, но, знаете, как все порой меняется, стоит принять радикальное решение. Окажись я предоставлена самой себе, весь мой гнев от того, что меня выперли из дома, наверное, довольно быстро бы развеялся. Но мне пришлось некоторое время жить у родителей Джуд, и бабушка при всякой возможности норовила доказать, какая из ее дочери плохая вышла мамаша. Заняв позицию полной враждебности, она всякий раз вешала трубку, когда звонила Джуд, чтобы та не могла со мной поговорить. «Это ради твоего же блага», – объясняла она мне. Так что к тому времени, когда я осталась на собственном попечении, между мной и матерью царило уже полное молчание.

Естественно, все эти годы я думала о Джуд, порой пытаясь даже вообразить наше примирение. Я думала, увижу ее, когда не стало бабушки, однако давний конфликт между ней и родителями, видимо, так глубоко укоренился, что даже это скорбное событие не могло ничего уладить. Она не пришла на бабушкины похороны – равно как и на дедушкины, через год. Она, вероятно, не знала, что родители завещали ей какие-то деньги, и мне было любопытно, почувствует ли Джуд какие-то угрызения совести, когда получит письмо от их душеприказчика.

Идею снова с ней связаться я временно оставила на потом. Несколько лет мне было просто не до матери, я то искала себе работу, то меняла жилье, перебиваясь как могла без малейшей поддержки. Потом был университет и Пол. Жизнь вроде бы вошла в нормальное русло. И я уже не представляла, что сказать Джуд при встрече.

Лишь мое сорокалетие подвигло меня выйти с ней на связь.

«Знаменательная дата, переломный рубеж», – сказал тогда Пол.

Я целую вечность сидела над листом бумаги, не зная, что ей написать, как сказать «Здравствуй!» после двадцати четырех лет молчания. В конце концов я написала: «Дорогая Джуд, как ты поживаешь? Я много думала о тебе – вернее, о нас – и хотела бы снова с тобой повидаться. Я замужем, живу в Пиннере. Я пойму, если ты не захочешь меня видеть, но если все же решишь со мной связаться, пожалуйста, напиши мне или позвони. С любовью, Эмма». Да, я по-прежнему с ней говорила как ребенок.

Я долго дожидалась ответа – поначалу питая обиду, потом злость. Наконец я запаниковала: а вдруг она умерла и я спохватилась слишком поздно?

Я позвонила по нашему старому номеру на Говард-стрит – впервые с тех пор, как мне было пятнадцать, – в ожидании переминаясь и дрожа перед телефонным аппаратом. Когда наконец трубку сняли, я услышала чужой женский голос.

– Кого? – переспросила незнакомка. – Ах, ее! Да она уже давным-давно переехала. Я, слава богу, сама тут уже лет десять живу. Забавно, что пару недель назад ей пришло сюда письмо.

– Это я послала, – сказала я. – Она моя мать. А вы не знаете, где она сейчас?

– Нет, я не знаю, куда она переехала. Очень сожалею, – печально, как показалось мне, ответила незнакомка. – А что мне сделать с письмом?

– Выбросьте.

На следующий день я позвонила в ее бывший офис, вновь наткнувшись на совершенно незнакомых людей. Там мне сказали, что, судя по их сведениям, Джуд жива, и даже согласились передать ей мои координаты.

Еще три месяца она продержала меня в неведении, и я уже начала думать, что больше никогда ее не услышу. И, если честно, я даже затруднялась сказать, что испытывала в связи с этим. Порой я чувствовала глубокую опустошенность, как будто меня снова бросили, а порой – облегчение. Я сделала свою попытку и теперь могла с чистой совестью забыть об этом и спокойно жить дальше.

А потом однажды мне в почтовый ящик кинули ее коротенькое послание. Я помню, как понюхала этот листок, словно пытаясь уловить ее запах. Тут же я позвонила по ее новому номеру и сказала, как же рада вновь ее услышать.

Не знаю, какой реакции я от нее ждала, но Джуд, поняв, что это звоню я, не издала особых криков радости. Это совсем не в ее стиле. И не выразила ни малейших сожалений ни о столь долгом разрыве между нами, ни о том, что меня выгнала, ни что предпочла мне Уилла.

– Мне необходимо было свыкнуться с переменами, – объяснила она. – Вновь найти себя. После того как Уилл меня бросил, я пережила очень трудные годы, Эмма. Но думаю, теперь мы можем все это оставить позади. Теперь мы с тобой совсем другие люди.

И я, конечно, с этим согласилась.

– Думаю, нам лучше встретиться где-нибудь на нейтральной территории, – предложила Джуд. – Посидеть где-нибудь, выпить чаю. Как ты насчет этого?

Время и место наших встреч я предоставила выбирать Джуд. Она так ни разу и не побывала у нас дома – «в доме у Пола», как она обычно говорит, – считая, что ей туда ехать слишком далеко. «Пиннер – это ж почти за чертой Лондона, Эмма».

Для первой нашей встречи она выбрала кафе у Ковент-Гардена. Со мною был Пол, и я все это время крепко держала его за руку. Джуд даже не попыталась скрыть, насколько шокирована нашей разницей в возрасте. Пока мы прикидывались, будто изучаем меню, за столиком повисло неловкое молчание, и у меня сжалось все внутри от ожидания неминуемого комментария на этот счет. Однако Джуд воздержалась от отзывов, так ничего и не сказав. И в конечном счете все прошло нормально. Воссоединение наше состоялось без особого душевного восторга, но все же и без скандала.

– Ну что, как будто бы прошло не так и плохо, – сказал Пол, когда мы вышли из кафе.

– И что ты себе купила? Какую-нибудь милую вещицу? – спрашивает муж, поднимаясь, чтобы накрыть на стол, и на какой-то миг я не могу понять, о чем он.

– А! Нет, ничего так и не купила, – отвечаю, чуть медля, на его вопрос. – Так, просто огляделась, что там есть.

И на мгновение замираю. Я вовсе не ходила по магазинам.

Чтоб попасть в Пиннер, мне надо было сесть на Центральной линии в западном направлении. Но я этого не сделала. Я поехала в противоположную сторону. При этом, помнится, все думала: «Я же еду не домой». Да, меня потянуло совсем другим путем. Спустя долгие годы я возвращалась на Говард-стрит.

Дорога туда была для меня точно в тумане, в который яркими вспышками врывались станции, тут же снова исчезая в темноте. Вот показались запруженные людьми бетонные ступени пешеходного перехода на Юбилейную линию, и вот на «Гринвиче» я наконец опять поднялась наружу, к свету дня. Очень долго пришлось дожидаться 472-го автобуса до Вулвича. «Сегодня воскресенье», – все время напоминала я себе. А потом, уже в автобусе, все смотрела на цифровой дисплей, отсчитывавший минуты до моей остановки. «Три мин. Одна мин. Прибытие».

Впрочем, как только я там оказалась, все это состояние прошло. Остатки снесенного 63-го дома по Говард-стрит были обнесены забором из металлической решетки, и, глядя на эту груду камней, я могла лишь мысленно воспроизвести наш дом. Пройдя подальше, я различила за вагончиками строителей то, что некогда являлось нашим садом. Увидела полицейскую оградительную ленту, оторванную с одного конца и трепыхающуюся на ветру, а за ней – пятачок рыхлой земли. Больше ничего там было не увидеть, и я двинулась прочь. Заметив, как в одном из окон дома напротив за мной следит чье-то лицо, я опустила голову пониже и сунула сжатые кулаки в карман пальто.

13

Понедельник, 26 марта 2012 года

Кейт

Был понедельник.

– Ну, с новой неделей – снова в забой! – провозгласил криминальный хроникер, ни к кому конкретно не обращаясь, когда Кейт с сильным опозданием явилась на работу. Да, не самое лучшее вышло начало недели.

Терри вскинул брови, намекая: «Который час, по-твоему?» – но Кейт решила это проигнорировать и никак не оправдываться. Вместо этого она уселась за свой «рабочий терминал», как теперь руководство именовало их рабочие столы.

Кейт быстро оглядела ньюсрум, чтобы узнать, кто еще есть на месте. Редактор отдела политики что-то увлеченно вещал их главному редактору Саймону. Раздался громкий, почти мальчишеский смех: «политик», надо думать, рассказал своему начальнику какую-то потрепанную байку об одном из членов кабинета министров, и шеф весело похлопал его по плечу. Главный казался очень довольным собой. «Властелин вселенной», – усмехнулась про себя Кейт.

Если не считать этого, вокруг было довольно тихо. Слышалась приглушенная трескотня множества клавиатур, виднелись скрюченные спины редакционных «интернет-рабов» – все это должно было, как рассчитывала Кейт, наполнять Терри чувством удовлетворения, отвлекая от нее. Она включила монитор, вошла в корпоративную сеть и проверила почту. По пути Кейт уже просматривала новые сообщения по телефону, но все же надеялась, что за те десять минут, что она туда не заглядывала, вдруг появится какой-то отклик на статью про младенца. Может, хоть какая-то новая информация, способная дать ей толчок к действиям. Но во «входящих» было пусто.

Голосовую почту она не стала и проверять. Раньше люди звонили ей с утра до вечера, рассказывая свои истории, осторожно делясь какой-то конфиденциальной информацией, излагая ей собственные соображения. Теперь все это делалось онлайн. И случалось, что за целый день Кейт ни разу не доводилось по-настоящему поговорить с другим человеком.

Кейт зевнула. «Криминальщик» компанейски зевнул ей в ответ из-за своего стола.

– Кстати, Нина сегодня имела разговор с Терри насчет последнего урезания расходов, – негромко сообщил он.

Нина, секретарь отдела новостей, являлась кладезем всевозможной информации и была любима всеми без исключения журналистами. В этом котле она варилась, по ее утверждению, «еще с тех пор, как Моисей писал свои заветы». Нина знала, как в обход шеф-редактора урвать местечко в четырехзвездочном отеле, как прикрыть «своих ребят», когда у них дома или на работе неприятности («Он, скорее всего, уже едет домой», – уверенно отвечала она по телефону разъяренной жене Терри). Еще ей по силам было, нимало не смущаясь, без всякой визы переправить репортера куда-либо в зону боевых действий и даже нанять ему там для передвижения авто.

– Она говорит, Терри сейчас обзванивает кафе и рестораны, пытаясь убедиться, что его сотрудники действительно там обедали и что их реальные счета соответствуют отчетам о расходах. Похоже, его цель в нынешнем месяце – смерть «пустым бланкам». Ну, не первый, не последний раз.

Эта война с рабочими расходами журналистов действительно разражалась время от времени. Причем обычно это случалось, когда иссякал бюджет отдела новостей. И главной целью борьбы обычно выступали «пустые бланки», как назывались незаполненные счета отелей и ресторанов, которые, точно банковский чек, мог заполнить своей рукой сам журналист. В былые дни изготовление таких квитков являлось целым искусством. Поговаривали даже, что некоторые деятели использовали детские печатные наборы «John Bull», производя такие счета целыми книжками, после чего туда добавлялись пятна кофе и высохшие насекомые, придавая им вид заграничных командировочных отчетов.

– О господи, – вздохнула Кейт.

Оба уставились в свои мониторы.

Кейт подумалось: как, интересно, воспринял бы эту сцену какой-нибудь инопланетянин? Десятки людей сидят изолированно друг от друга перед экранами компьютеров, не говоря между собой ни слова и даже не переглядываясь. Точно пропащие души в казино Лас-Вегаса, часами просиживающие перед «однорукими бандитами», с остекленевшим взглядом машинально нажимая на кнопки и все время надеясь на джекпот.

«Осторожно! Терри на подходе», – сказала она про себя.

У новостного редактора на лице сияла обаятельнейшая улыбка. Явно хотел попросить Кейт о каком-то одолжении. Она сразу сделала вид, будто полностью поглощена чем-то очень важным на экране.

– Вижу, ты до нас сегодня все-таки добралась, Кейт, – попытался легонько задеть ее Терри, однако его укол не достиг цели.

– Извини, Терри, ужасные пробки, – отозвалась Кейт, не отнимая пальцев от клавиатуры, точно застыв на середине фразы.

– Ну да, ну да, там ужас что творится… И все-таки…

«Вот оно, – мысленно приготовилась Кейт. – Смертельное задание».

– Кейт, главный присмотрел для нас одного молоденького журналиста и хочет, чтобы ты взяла его под свое крылышко.

Кейт, подняв бровь, взглянула на шефа.

– Под мое крылышко? – недоуменно переспросила она.

– Очень смышленый малый, – добавил Терри, и Кейт сразу пала духом. Это «очень смышленый» означало «чрезвычайно раздражающий». – А ты в нашей газете – самый лучший журналист.

Услышав это, «криминальщик» обиженно рыкнул, прочищая горло.

Кейт непроизвольно смягчилась. В последнее время ей не часто перепадали подобные комплименты. Ее ореол славы, засиявший после эксклюзива с вдовой Тейлора, уже заметно стал тускнеть. Два года минуло с тех пор, как она первой обнародовала историю Беллы Эллиот – двухлетней малышки, похищенной из сада возле собственного дома. Расследование того дела, со всеми его зигзагами и провалами, полностью поглотило Кейт Уотерс, и когда наконец вся правда была изложена в ее статье на нескольких страницах, Кейт в награду получила ланч с главным редактором, премию и повышение ставки.

Однако, как это обычно и случается, момент славы быстро ушел в прошлое. Фокус их газеты неумолимо сместился от журналистских расследований к разного рода сиюминутным сенсациям, что постоянно «кликало» и комментировало интернетное сообщество. И теперь в этом новом миропорядке она ощущала себя совершенно не у дел. Она могла, конечно, сочинять подписи под иллюстрациями к самым интересным событиям, однако это вряд ли можно было назвать работой для взрослого и опытного журналиста, как она говорила себе, пытаясь сохранить профессиональное достоинство.

И всякий раз, когда Терри вместо нее поручал интересный материал кому-то из «малолеток», Кейт испытывала нечто сродни паранойи, причем все время нагнетающейся.

– Берегу тебя для крупного дела, – отшучивался редактор, поймав ее взгляд. Однако это крупное дело так пока что не нарисовалось. А теперь еще решили вверить в ее руки редакционный «детский сад».

– Я и так достаточно загружена, Терри, чтобы заниматься чьей-то стажировкой.

– Да он вовсе не станет тебе мешать. Он будет постигать азы нашей работы, а тебе, Кейт, согласись, есть чем поделиться. Саймон говорит…

«Положите руки на голову…» – подумала Кейт, тут же почувствовав себя вновь на спортплощадке начальной школы.

– Ну, и где он? – спросила она вслух.

– Джо, можешь подойти? – позвал Терри через зал, и сразу низкорослый паренек с небрежно отпущенной челкой и в рубашке навыпуск подскочил с места и заторопился к ним.

– Здравствуйте, Кейт. Большая честь для меня, – сказал он без малейшего намека на сарказм.

«О господи, сейчас он скажет, что ему нравится то, как я работаю».

– Мне очень нравится, как вы работаете, – сказал Джо.

– Ну, я, пожалуй, оставлю вас вдвоем… – произнес Терри, очевидно, сделав свое дело.

– Но… – чуть не задохнулась от возмущения Кейт.

– Извини, Кейт, мне там звонят, – отозвался Терри и поспешно ретировался в безопасную гавань своего рабочего отсека.

Проглотив в его адрес крепкое ругательство, Кейт указала на соседний стул и постаралась не встречаться взглядом с «криминальщиком».

– Когда вы к нам пришли работать, Джо? – спросила она для начала.

– Месяц назад. Я прямо из универа. Всегда мечтал стать журналистом: это у меня в крови.

– Что вы имеете в виду?

– У меня мама журналист.

– О-о, в самом деле?

Джо назвал главного редактора газеты The Herald on Sunday – властной особы с репутацией дамы грубой и безжалостной. Этакого «тирана в панталонах», как назвал ее кое-кто из «старой гвардии». Мужской представитель «старой гвардии», напомнила себе Кейт. Вполне оценив это свое прозвище, Мэнди Джексон водрузила его перед собою как военный трофей и решительно двинулась по карьерной лестнице. По всеобщему разумению, если какой-то женщине удалось подняться выше должности редактора отдела, то она либо «отоспала» свой путь к успеху, либо упрямо и настойчиво перла напролом. Кейт не знала наверняка, какой именно маршрут себе выбрала Мэнди Джексон, однако та добралась-таки до самой верхушки. До королевы навозной кучи.

А это, стало быть, ее сыночек.

Кейт пристально вгляделась в Джо Джексона. Давая имя сыну, его матушка определенно уже думала о том, как будет оно смотреться в качестве автора статьи. Парнишка между тем был занят тем, что пристраивал свой ноутбук справа от Кейт. Судя по внешнему виду, у него еще даже не закончил ломаться голос. Впрочем, мальчик вполне мог оказаться ей полезен. Кейт была бы не прочь поработать на The Herald on Sunday.

– А над каким материалом вы сейчас работаете, Кейт? – спросил Джо, который выжидающе уселся рядом с ней с блокнотом в руке, готовый занести туда ее драгоценные слова.

– Я сейчас просматриваю электронную почту, Джо. Дайте мне, пожалуйста, минут десять. Можете пока сходить нам за кофе. – И, порывшись в сумочке, Кейт выдала пареньку целую горсть мелочи.

– Да уж, главный подгадил, – фыркнул «криминальщик», как только Джо скрылся в дверях.

– Молчи, Гордон. Ты просто завидуешь, что тебе такого не дали. Бог ты мой, и что мне теперь с ним делать?

– Ну, ты только с ним не спи, а то тебе Мэнди голову оторвет.

От такой пошлой бестактности Кейт про себя вскипела, однако вслух посмеялась с ним заодно – это была техника выживания, уже давно усвоенная ею в мире, где господствуют мужчины и выпивка.

«Просто подыгрывай. Ты вовсе не обязана иметь такое же мнение, – помнится, много лет назад наставляла ее старшая коллега. – Эти сексистские шуточки никогда не прекратятся. Ты просто должна показать, что ты не менее стоящий журналист, чем они. Только это и заставит их заткнуться».

К тому же далеко не все они были женоненавистиками. Кейт случалось порой работать с замечательнейшими мужчинами – однако то и дело из стоячего первобытного болота высовывались этакие дремучие динозавры. Один редактор вечерних новостей любил оборвать на полуслове собеседниц, обсуждавших с ним какую-то статью: «Ладно, хорош уже вязать по кругу». А другой его коллега из руководства, когда какая-нибудь женщина начинала с ним спорить, мог спросить: «У тебя чего там, месячные?» – и громко рассмеяться своей шутке, вероятно, видя себя новоявленным Оскаром Уайльдом.

«Криминальщик» был в этом смысле человеком совершенно безобидным, к тому же Кейт хорошо знала его жену. Дома Гордона держали на очень коротком поводке, так что Кейт позволяла ему время от времени ощутить свободу хотя бы на работе.

– А тебе довелось работать с Мэнди? – спросила она.

– Ну да. Чертовски требовательная баба.

В этот момент вернулся Джо, неся в руках кофе и пирожное для Кейт:

– Я подумал, вам оно придется по вкусу.

– Сам угощайся, – раздраженно проворчала она. – Ты быстрей меня сметешь этот маффин, еще и с двойным шоколадом.

Парнишка легко рассмеялся и стал разворачивать упаковку.

Тут у них за спиной возник главный редактор – Саймон Пирсон обладал поистине обескураживающей способностью внезапно материализовываться рядом. Кейт даже подозревала, что в прошлой своей жизни он был вором-домушником.

Саймон прихватил стажера за плечо, отчего на стол градом посыпались шоколадные крошки.

– Не давай сильно расслабляться нашему новенькому протеже, Кейт. Он ничего путного не напишет, если будет тут сидеть и объедаться маффинами. Его надо держать голодным и подальше от редакционной тиши.

Джо ошеломленно посмотрел на главного, который между тем продолжил свой бесшумный обход.

– Не обращай внимания, – сказала Кейт. – Он просто пытается вести себя по-дружески. А у тебя вообще слишком много привилегий, чтобы к тебе цеплялись с какими-то замечаниями. Но тем не менее сделаем вид, будто мы заняты делом. У тебя уже имеются какие-то идеи для статьи? Через полчаса будет новостная «летучка», и нам надо предложить три возможных материала.

На лице у парня возникла неопределенность, точно он раздумывал над ответом, в глазах же читалось ясное «нет».

– Ну что ж, почитай пока газеты, посмотри, вдруг там найдешь, на чем нам тоже можно оттоптаться. А я пока отзвонюсь тому, кто написал мне письма. Эти «летучки» на самом деле бред собачий. Повод повыпендриваться для специалистов, а для редакторов отделов – лишняя возможность дать нам понять, какое мы отребье. Добро пожаловать в журналистику, дружок!

14

Понедельник, 26 марта 2012 года

Эмма

Тренер по йоге показывает упражнения по постепенному расслаблению, и ее голос, сопровождаемый ритмическим позвякиванием «пальчиковых тарелочек», вводит нас в состояние ступора. Обычно я очень люблю эти занятия, но сегодня, лежа на коврике, никак не могу перестать думать о призраках с Говард-стрит. О ребенке. О профессоре Уилле.

Несмотря на все наставления Хлои, мое сознание напрочь отказывается очищаться, и образ Уилла, едва возникнув в голове, заполоняет все мысли.

В жизни нашей семьи он появился в восьмидесятых. Хотя «появился» – это на самом деле слабо сказано. Он ворвался в наш тихий замок и вскружил голову Джуд. Это было невероятное событие. Пока я росла, у матери практически не было мужчин. Она обычно говорила, что приняла нечто вроде целибата и живет как монашка. И смеялась при этом. Помнится, когда мне было двенадцать, я справилась в словаре, что такое «целибат», и была немало шокирована. Я решила, что Джуд имеет в виду религию, однако она говорила лишь о сексе. Естественно, ее подружки покатывались со смеху, называя ее «сестрой Джуд». Я же совершенно в эту шутку не въезжала. Я была совсем еще ребенком. И все же я чувствовала, что Джуд несчастлива с этим своим «целибатом». И для монашки она слишком много времени болтала о мужчинах. Но это были только разговоры, до дела у нее не доходило. Моя лучшая подружка Гарри сказала, что Джуд нужен мужчина, но я даже не стала это обсуждать. Это был «совершенно неуместный совет», как сказала бы мать.

Тем не менее, однажды вечером услышав, как мать поет в ванной, я поняла, что что-то переменилось. Пела она You Are the Sunshine of my Life Стиви Уандера, причем в полный голос, со всеми мелодичными переливами и этими характерными «yeah, yeah». Она настолько не похожа была на привычную мне Джуд, что я даже постучала в дверь и крикнула сквозь нее:

– Голос у тебя какой счастливый!

– Да, я так счастлива! – отозвалась мать. – Зайди-ка!

Мне совсем не улыбалось лицезреть Джуд голой – мне это казалось чем-то неправильным, – но она сказала, что я просто нелепая скромница, искренне подивившись, как это у нее выросло дитя, совершенно стесняющееся человеческого тела.

Помню, как я сидела на крышке унитаза, избегая прямо глядеть на Джуд, а она рассказывала, что в ее жизни вновь появился мужчина из ее прошлого – тот, кого она в более молодые годы по-настоящему любила. Меня словно окатило жаром, потому что я решила, что она имеет в виду моего отца. Человека, говорить о котором у нас не дозволялось.

Я не знала, кем был он, мой отец, и почему-то считала, что и Джуд этого не знает. Когда я была маленькая и в книжках, что мне читала Джуд, попадались «папы», я всякий раз об этом спрашивала. Я тыкала пальцем в картинку, говоря:

– А это мой папа?

– Нет, – смеясь, отвечала мать. – Тут папа из этой книжки.

– А где мой папа?

– У тебя его нет, Эмма. Мы с тобой живем вдвоем.

Мне кажется, она стала даже потом избавляться от этих книжек «с папами», потому что, насколько я помню, мы больше никогда не читали их еще раз.

Разумеется, когда я стала постарше, то осознала, что у каждого человека есть отец, однако по тому, как молчала на этот счет Джуд, я также поняла, что спрашивать ее об этом мне не следует. А потому я принялась о нем мечтать. В моих грезах он был высокий и симпатичный, веселый и умный. В моих грезах он то играл на гитаре, то писал книги и неизменно возил меня на каникулы в разные дальние края. Это было на самом деле очень забавно, потому что никто на свете не знал, что у меня есть такой папа. У Гарри, например, отец был уже старым, ходил в вязаном жакете и вообще напоминал капитана Маннеринга в ситкоме «Папашина Армия».

Но когда я с возрастом научилась перехватывать чужие разговоры, то стала собирать крохотные обрывки информации о своем отце. Я частенько вслушивалась во взрослые разговоры. И вот однажды за бутылкой вина Джуд стала рассказывать соседке, как нелегко ей было в одиночку растить дитя, зарабатывая на жизнь да еще и экзамены сдавая на адвоката.

– У меня столько лет вообще не было времени на мужчин, – посетовала «сестра Джуд». – Отец Эммы давно исчез из виду – он еле дождался момента, чтобы смыться. Чарли все же был еще слишком молод. Он сам-то, в сущности, был еще ребенок.

Я про себя припрятала услышанную информацию. Теперь я располагала именем и слишком юной внешностью – было чем подпитать воображение!

Между тем сидевшая в ванне Джуд сообщила мне, что в дом к нам явится мужчина, которого она снова встретила в своей жизни. Она увидела его в новостях по телевизору – он выступал на какой-то антиядерной демонстрации – и тотчас его узнала.

– За столько лет я ничуть его не позабыла, – уверяла меня Джуд.

Она все щебетала и щебетала, рассказывая, как они познакомились в университете. Она поступила тогда в Кембридж и занималась историей. Джуд всегда слыла очень умным человеком. Теперь она давно на пенсии, но в прежние годы как адвокат обычно специализировалась на делах о правах человека. Себя она всегда называла именно адвокатом, брезгливо морщась при слове «солиситор». «Солиситоры – это мужички в возрасте и с животиками, занимающиеся лишь подготовкой документов», – объясняла она мне. Впрочем, юридическое поприще не было первым ее выбором. Закончив университет, Джуд устроилась в одно издательство и увлеченно моталась по Лондону, встречаясь за ланчем с «прекрасными людьми»[9]. Вспоминала она о том всегда с такой величавой интонацией, будто выделяла эти слова курсивом.

Но тут в ее жизни появилась я, и нам какое-то время пришлось жить с бабушкой и дедушкой. Когда же мы от них уехали, мать решила, что теперь ей надо заняться чем-то более серьезным, а не просто отсиживать где-то с девяти до пяти. Она нашла себе работу в какой-то юридической конторе и пошла учиться на адвоката. Помню, она долгими часами занималась только книгами да судебными документами. У нее даже вся спальня пропиталась этим едким бумажно-чернильным духом. И когда я пыталась спросить у нее что-либо по домашнему заданию или рассказать, как важничал на собрании мистер Лоусон, Джуд всякий раз отвечала, что ей необходимо сосредоточиться. Мол, иначе она может упустить какую-то очень важную мелочь, что помогла бы ей вызволить своего клиента из-за решетки. А потому я возвращалась обратно в свою комнату, к Дэвиду Боуи, и разговаривала с его фото на стене.

Так что мне, в принципе, понравилась эта новая, преобразившаяся Джуд, которая счастливо пела в ванной. Ей вдруг о многом захотелось со мной поделиться, она как будто сделалась даже моложе и живей. И потому я осталась сидеть с ней в заплывшей паром ванной комнате, слушая ее и хихикая, пока у меня не отсырела от влажности одежда, а мать не собралась наконец выбираться из воды.

Я ни разу не произнесла слово «папа», зная, что это сразу погасит ее сияющее настроение. Я решила просто подождать и посмотреть.

Когда объект ее симпатий наконец явился в наш дом, я радушно ему улыбнулась, как и наставляла меня Джуд.

Все утро она нервничала и суетилась. И переодевалась как минимум раза три.

– Ты просто чудесно выглядишь, – говорила я всякий раз, как мать появлялась в комнате в очередном наряде, однако она все равно убегала наверх еще раз переодеться. Меня очень умилило, что по такому случаю она вдела в уши прелестные бирюзовые сережки, которые я купила ей на день рождения из своих карманных денег.

Когда же «профессор Уилл», как Джуд велела мне называть гостя, позвонил к нам в дверь, я даже опасалась, что она сейчас отключится от перевозбуждения.

– Иди, мой птенчик, открывай, – сказала она мне, в последний раз оглядывая себя в зеркале. – И улыбайся!

Мне нравилось, когда она называла меня «птенчиком» – тем уменьшительно-ласкательным прозвищем, что закрепилось за мной с самых малых лет. Когда я стала старше, Джуд категорически отказалась от этого слова, однако оно по-прежнему обладало способностью согревать мне душу.

Не успела я открыть дверь, как Джуд пронеслась мимо меня, выпорхнув к гостю.

– Привет, Уилл! Как же я рада тебя видеть! Вот, Уилл, познакомься с моей деточкой Эммой. Дорогая, это профессор Уилл, мой давний университетский друг.

Уилл одарил меня благосклонной улыбкой и протянул руку:

– Ну, не такая уж и деточка, Джуд. Совсем уже барышня.

Забавно, что порой ярче всего откладывается в памяти. Его ладонь показалась сухой и теплой, по костяшкам моей кисти легонько скользнуло золотое кольцо, сидевшее у него на большом пальце.

Я осмелилась взглянуть на него вблизи, чтобы увидеть, нет ли между нами какого-то родственного сходства. Однако этого не было и близко. Его облик оказался резким и угловатым. Острый нос, острые скулы. Ничего общего с моим пухлым и круглым лицом. Джуд нередко, когда мы с ней бывали наедине, говорила, что я хорошенькая. Но лично я так не считала – как не считаю и теперь. Симпатичными можно считать тех, у кого гладкие блестящие волосы, длинные ресницы, точеные розовые скулы – в общем, как у Джуд. У меня же были вьющиеся темно-каштановые волосы, которые никак было не уложить, и круглое лицо. Я терпеть не могла это свое лицо. Я, помнится, подолгу стояла перед зеркалом, вытягивая себе кожу, точно она была из пластилина, пока не начинали болеть щеки. Джуд говорила, что все девчонки-подростки через это проходят.

Уилл, должно быть, заметил, как я его разглядываю, и улыбнулся. Мать этого не видела, закрывая входную дверь, так что его улыбка осталась между нами, вызвав во мне легкий трепет. Он мог бы стать и моим другом, подумала я тогда. Или папой.

– Как насчет чая? – спросила Джуд, провожая его в гостиную.

– С удовольствием, – отозвался Уилл. – Как у тебя тут замечательно.

Я отправилась в кухню. Помнится, наливая чайник и подыскивая две одинаковые чашки, я задалась вопросом, что это за мужчины носят кольцо на большом пальце.

«Ему, вероятно, где-то около сорока, – подумала я, насыпая заварку в чайник. – Все равно что дедушка в ботинках на высокой платформе». Усмехнувшись такому сравнению, я понесла поднос в гостиную.

Профессор между тем успел скинуть сандалии и сидел по-турецки на софе. Его ступни на диванной обивке казались мягкими и белыми, точно хлеб.

– Поверить не могу, что ты здесь! – разливалась тем временем мать.

«Она сама на себя не похожа. Да и на адвоката тоже», – подумала я и раздраженно грохнула на столик поднос, выплеснув молоко прямо на сахар.

– Извините, – произнесла я без всякой искренности в голосе.

Джуд явно разозлилась, но Уилл дернулся вперед, едва не кувыркнувшись со своей позы гуру, чтобы помочь удержать стол в равновесии.

– Ничего страшного, – сказал профессор. – Просто перед употреблением смешали.

И они с Джуд рассмеялись.

Шутки его я не догнала, но, когда мать принялась вытирать то, что пролилось, Уилл мне быстро подмигнул.

15

Понедельник, 26 марта 2012 года

Джуд

Джуд взяла с сушилки тарелку, чтобы положить тост, и, увидев приставшие к ней следы чечевицы, сразу бросила в раковину.

Дочь вчера почти что не притронулась к еде. Обычно это было ее любимое блюдо – еще в давние времена, когда Эмме было лет восемь или девять и они только вселились в арендованный викторианский особняк на Говард-стрит. Конец семидесятых выдался для Джуд очень нелегкой порой: она пыталась продвинуться по своей новой карьерной лестнице, одновременно ухаживая за маленькой дочкой, – однако плата за жилье оказалась небольшой из-за его неудачного расположения. А Эмме, судя по всему, было не слишком важно, где жить. Она, в общем-то, всегда существовала в каком-то своем маленьком мире.

Закрыв глаза, Джуд почти физически ощутила тот запах, что царил в их доме на Говард-стрит, – этот вездесущий запах сырой штукатурки в сочетании с ее любимыми духами. Царскими хоромами то жилье, конечно, было не назвать, однако у него имелся свой особый стиль. В доме при входе был широкий холл, выложенный черно-белой потрескавшейся плиткой. «Это не старье, а антиквариат», – объяснила Джуд своей матери, когда та презрительно отворотила нос. А вот Уиллу это как раз сразу понравилось.

– Ох, Эмма, Эмма, – вслух сказала Джуд, гремя в шкафчике посудой в поисках другой тарелки. – И что тебе никак все не забыть! Ведь ты ж сама так рьяно настраивала против себя Уилла!

Джуд не собиралась рассказывать дочери все подробности их телефонного разговора, что случился точно гром среди ясного неба. Она сразу же узнала голос Уилла, хотя с тех пор, как слышала его последний раз, прошло уже больше десяти лет. Еще в 1992-м он сложил вещи и ушел, хлопнув дверью, бросив через плечо, что позвонит, когда Джуд успокоится. Но она понимала, что этого не будет. Слишком уж далеко зашла их ссора.

К тому времени Уилл снова стал искать романы на стороне. Джуд уже стукнуло пятьдесят, и он явно потерял к ней интерес, предпочитая в открытую заигрывать с официанточками во время их с Джуд якобы романтических ужинов.

– Ой, Джуд, – рассмеялся он, когда она решила наконец ему все высказать. – Мне просто нравятся смазливые личики – я всего лишь ими любуюсь.

Но это, естественно, было не так. Он не только любовался, но и действовал соответственно. И Джуд это чувствовала. Она все время обнюхивала его и частенько не могла уснуть, боясь, что он в любой день ее бросит. Джуд пыталась сохранять самообладание, все время внушая себе, что у него просто кризис среднего возраста и он эту пору потихоньку переживет. Но однажды, когда она застукала Уилла за тем, что тот откровенно обжимал на вечеринке одну из ее подружек, разразился ужасный скандал, и Уилл сложил свои манатки.

После этого между ними наступило полное молчание, даже при том, что Джуд первая решила сделать шаг навстречу. Его телефон сразу переключался в режим голосовой почты, и сам он никогда не перезванивал. Как не отвечал ни на ее электронные послания, ни на обычные письма. Так что постепенно ее попытки с ним связаться сошли на нет.

Однако в 2003 году, прочитав в Кембриджском бюллетене некролог ее отца, Уилл все же позвонил Джуд. Она, конечно, сразу узнала его голос, вот только интонации его были совсем чужими. С предельной вежливостью Уилл выразил ей свои соболезнования, но больше ни о чем не было произнесено ни слова. «Что ж, спасибо, что побеспокоился», – подумала она тогда. Ситуация для общения показалась ей тогда ужасно неловкой, а в дальнейшем между ними не было уже больше никаких контактов.

До нынешней поры. На этот раз Уилл назвал ее «моя прекрасная леди», как в старые добрые времена, и стал с нею любезничать. И Джуд сразу сделалось лучше на душе, она почувствовала себя моложе. Однако, сообщая Эмме о том, что после стольких лет снова хочет увидеться с Уиллом, Джуд сразу поняла, что нашла себе не того слушателя. Эми сидела перед ней с бледным оцепеневшим лицом, будто ее только что вывернуло прямо на стол.

«Как в тот день, когда я велела ей уйти», – подумала Джуд.

Все было совсем иначе, когда Уилл только появился в их доме на Говард-стрит. Эмме еще было тринадцать. «Тогда он явно ей понравился. Она души в нем не чаяла – в точности как я».

Когда Джуд познакомилась с Уиллом в Кембридже, он показался ей совершенно особенным человеком. Юношей, рожденным для успеха. И как уже позднее шутила Джуд, разговаривая с подружками, эта уникальная способность Уилла буквально сочилась у него из всех пор, так что, лизнув ему кожу, легко можно было ощутить ее на вкус.

Она тут же вспомнила, как однажды сказала это своей коллеге в конторе и как у той аж лицо передернуло от отвращения.

– Это просто омерзительно. Ты ему что, раба-прислужница?

Сама Эрика, старший клерк адвокатской конторы «Бауэн энд Бейли Солиситорс», прислужницей не была. Она была феминисткой. Об этом явственно гласила табличка на ее рабочем столе: «Сексизм – социальный недуг», и эта особа никогда не упускала возможности провозгласить свои взгляды. Подчиненные у нее – с длинными волосами и нелепыми, явно уже подержанными костюмчиками в тонкую полоску – как будто совершенно нормально к этому относились, но за глаза называли Эрику «мужланкой» и «лесбой». Та наверняка об этом знала, как знала, пожалуй, обо всем на свете – но не обращала внимания. Возможно, она просто считала это вполне справедливой платой за свое руководящее место.

Джуд со смехом отмахнулась от колкости с «прислужницей» и сделала вид, будто целиком погрузилась в работу, однако молоденькая Барбара Уолкер, младший секретарь в их конторе, так просто это не оставила: ей захотелось услышать обо всем поподробнее.

Весь этот разговор с Эммой о Говард-стрит разбередил у Джуд давние воспоминания, и она подумала: а где сейчас эта Барбара? Некогда она была ближайшей подружкой Джуд. Она сразу живо представила Барбару: раздражающе хорошенькую девчонку, но совершенно отчаявшуюся в деньгах. Та переехала на Говард-стрит («Если точнее, в комнату на средней площадке») в 1984 году. Джуд рассчитывала, что это поможет ей вовремя отдавать деньги за жилье, однако она все равно продолжала задалживать плату, и хозяин по-прежнему регулярно к ним наведывался.

Звали того типа Аль Соэмс, припомнила Джуд. Недавний школьник, что имел привычку заявляться без приглашения и усаживаться как у себя дома в кухне. Пытаясь их обворожить, он подолгу разливался обо всех именитых особах, которых только знал, и обо всех светских вечеринках, на которых сумел побывать. Когда Джуд только вселилась в его дом, на нее это производило впечатление, но потом она начала подозревать, что парень изрядно смахивает на Уолтера Митти[10]. А Барбара в его присутствии вообще становилась очень нервной. Впрочем, Уиллу этот Соэмс нравился: говорил, тот приятный собеседник.

Джуд лизнула палец и потыкала в тарелку, собирая крошки.

Бедняжка Барбара съехала от нее довольно быстро – и года не прошло. Джуд этот факт, конечно, огорчил, поскольку теперь ей требовалось каждый месяц где-то изыскивать больше денег на жилье, но Уилл был тому ужасно рад.

– Как же чудесно быть с тобой вдвоем без этой куклы-Барбары, что вечно ошивается рядом и строит мне глазки, – сказал он тогда.

Сама она ничего такого не замечала, однако Барбара по-любому уже отселилась, и Джуд очень надеялась, что Уилл теперь сочтет, что нашел наконец свою половину – и в интеллектуальном, и в интимном отношении – и наконец решит зажить семейной жизнью. В университете их роман длился всего три недели – но теперь-то все будет иначе! В тот раз в очереди за его благосклонностью было еще множество девиц, и все с превеликим нетерпением ждали своего часа. Однажды поздним утром в пятницу, когда Джуд продула лекцию, чтобы заглянуть к Уиллу, она застала его за обихаживанием уже новой подружки.

Все это у нее в памяти теперь изрядно смазалось. Как и то возмездие, что она устроила новой девушке Уилла: на следующий день Джуд проникла к той в комнату и перепачкала постель собачьим дерьмом. Уж чего-чего, а этого добра у людей хоть отбавляй! Впрочем, девица никому претензий не предъявляла – Джуд решила, что та просто отнесла постельное белье в прачечную. Уилл же этого так и не узнал. По крайней мере, ни разу об этом не обмолвился и, когда они, случайно столкнувшись на Королевском параде, пошли вместе выпить кофе, держался с ней очень даже дружески. Когда же Джуд закончила Кембридж, Уилл из ее жизни испарился уже совсем.

А она тогда встретила другого. «Полнейшего мерзавца», как теперь всегда именовала его Джуд. Звали его на самом деле Чарли – вплоть до того момента, как он бросил ее с Эммой, и Джуд вынуждена была вернуться с новорожденным младенцем домой к родителям, чтобы те могли вволю терзать ее своими укорами.

Даже после стольких лет от этих воспоминаний на душе сделалось горько и тоскливо. Осматривание старых ран для нее никогда ничем хорошим не кончалось. Говорят, не следует в себе все сдерживать, но Джуд никому не могла этого поведать. Люди сразу начинают делать скоропалительные выводы, выносить осуждения. Лучше уж держать все при себе. И тогда, в середине восьмидесятых, она слишком уж доверилась Уиллу – теперь Джуд это сознавала. Она дала ему понять, как отчаянно пыталась удержать его. Ради него она согласилась на все: сменить одежду, прическу, подружек – всё. Она даже послушалась его совета выпихнуть Эмму «прочь из гнезда», когда та сделалась чересчур невыносимой.

А ведь в его устах это звучало заботой и внушало доверие: «Такая жесткая любовь будет только ей на пользу, Джуд. Вот увидишь. Это как раз то, что ей и надо».

И она так и сделала. Сказала своему ребенку, что он должен уйти. Даже помогла дочери собрать вещи. И закрыла за ней дверь.

А когда рядом не стало Эммы, Джуд всю свою энергию направила на Уилла, всячески ублажая его и стараясь предвосхитить любое его желание. Поначалу ему это очень льстило. Ему нравилось каждый вечер видеть на столе какое-нибудь любимое блюдо, нравилось то сексапильное нижнее белье, что она покупала, дабы ему угодить, нравились ее звонки на работу – «просто сказать, как я тебя люблю».

Однако со временем Уилл стал воспринимать это как назойливость.

– А назойливости мужики не любят, – сказала себе Джуд, прибирая после завтрака со стола. – Их, мол, от этого дико воротит.

Именно так сказал Уилл в тот день, когда от нее ушел.

16

Среда, 28 марта 2012 года

Кейт

Прибыв утром на работу, Кейт уже на выходе из лифта чувствовала себя так, будто отпахала целый день. Отвратительное настроение, прочно овладевшее ею спозаранку, наверняка читалось и в угрюмом взгляде, и в прочертивших лоб морщинках, однако Джо Джексон явно еще не научился в подобном разбираться.

– Приветствую, Кейт! Ну, как нынче дела? – защебетал он, как болтливый попугайчик.

Кейт одарила его тяжелым взглядом – точно ротвейлер в момент последних колебаний – и, кинув на стол сумку, в которой нехорошо бумкнул ноутбук, отправилась в дамскую комнату, чтобы хоть немного побыть сама с собой.

Стив сегодня на полчаса раньше обычного принес ей в постель чай и застыл над Кейт, дожидаясь, пока она полностью очнется от сна.

– Уж извини, что сегодня так рано, милая, но в восемь мне уже выходить на работу – у меня с утра обход. А внизу уже ждет Джейк, – добавил он с упредительной ноткой в голосе. Они оба понимали, что в их жизни грядут беспокойства.

Накануне вечером, посреди учебного семестра, неожиданно приехал Джейк, их старший сын. Было слишком поздно о чем-то толковать – Стив, порядком вымотавшийся после приема раковых больных, уже лежал в кровати, а Кейт совсем не улыбалось в одиночку разбираться с очередными проблемами Джейка. А потому она просто приготовила сыну постель, обещав обо всем поговорить утром. И, судя по всему, этот момент как раз настал.

Кейт кое-как выбралась из спальни, и не успела она усесться в кухне за столом, как Джейк объявил, что бросает учиться на юриста и отправляется путешествовать.

Впрочем, «объявил», наверно, все же сильно сказано. На самом деле он в своей обычной раздражающей манере обронил это как бы между прочим, осторожно пошевеливая в кастрюльке с кипящей водой пару яиц без скорлупы. Судя по школьным отзывам, этому мальчишке все давалось без усилий. Кейт же эту его способность называла «прогибанием перед трудностями».

Стив всегда советовал ей не высказывать это сыну в открытую.

– Это только все усугубит, – говорил он. – Ему просто надо это перерасти.

Однако тот не перерос.

– Когда ему где-то надо потрудиться, попотеть – он просто это бросает, – возмутилась Кейт, когда Джейк уже через три месяца перестал играть на саксофоне, хотя до этого долго умолял его купить. – Он, конечно, очень умный парень, но палец о палец не ударит, чтобы чего-то добиться. Бедняга Фредди из кожи вон лезет, чтобы получить хорошие отметки, и представляю, как он бесится, когда братец просто пролистнет разочек книжку и получит высший балл.

Кейт это тоже изрядно бесило, поскольку сама она была такая же, как Фредди. И она никак не могла понять, откуда у Джейка такое полное отсутствие мотивации к учению. И она, и Стив на работе всегда трудились, всячески пробиваясь вверх, а Джейк просто остановился у самого подножия карьерной лестницы и, глядя наверх, лишь пожимал плечами при мысли куда-то взбираться.

Наконец Стив нарушил молчание, воцарившееся в кухне после того, как сын объявил свою последнюю новость:

– И куда ты намерен отправиться путешествовать?

По-доброму и без эмоций. «В этом весь Стив», – подумала Кейт.

– Ну, я еще толком не решил, – ответил Джейк, расплывшись в своей обаятельной улыбке. – Может быть, в Таиланд.

– А что, нельзя это отложить на «после универа»? – спросила Кейт, когда сын поставил на стол тарелку с едой. – Тебе же всего год до выпуска остался.

– Видишь ли, мам, я не уверен, что занимаюсь своим делом, – ответил Джейк и, перекинув через плечо маленькое чайное полотенце, с аппетитом взялся за завтрак.

– Но ты же всегда так хотел стать юристом, – сказала Кейт, поглубже усаживаясь на стуле. – Что вдруг изменилось?

– Наверное, изменился я сам, – отозвался сын, макая в тягучий желток кусочек хлеба. – Похоже, теперь мне хочется заняться другим.

Кейт со Стивом обменялись взглядами над его склоненной к тарелке головой.

– Все же не стоит, наверное, делать поспешных решений, Джейк, – молвил Стив. – Может, тебе лучше доучиться этот год и тогда еще раз подумать? Дать себе возможность все хорошенько взвесить?

– На самом деле я уже сказал в колледже, что не собираюсь возвращаться, – заявил Джейк. – Они совершенно нормально к этому отнеслись. Так что все уже решено и улажено.

На мгновение застыла напряженная тишина – и кухня взорвалась повышенными голосами (главным образом голосом Кейт, поскольку Джейк в основном терпеливо пережевывал свой завтрак) с мольбами, обвинениями и хлопаньем дверей. В общем, завтрак закончился отвратительным скандалом. Разозленный Стив умчался к себе в больницу, Джейк отправился в постель, а Кейт осталась стоять посреди кухни, кипя и ругаясь.

– Еще нет и восьми, а день уже – сущий кошмар!

Потом она ехала через весь Лондон к своей редакции, скрипя зубами и прокручивая в голове, что потом скажет Джейку, ругая водителей «черных кэбов» и белых фургонов[11], все время норовивших ее «подрезать».

Утренний стресс сделал свое дело. В туалете Кейт поглядела на себя в зеркало: под глазами мешки, тушь смазалась, из съехавшего вниз «хвоста» выбились пряди волос.

– Господи, ну и видок, – пробормотала она.

Выглядела она так, будто только вскарабкалась на железнодорожную насыпь после крушения поезда. Кейт стянула с волос резинку и вытащила из сумки расческу, чтобы поправить внешние повреждения.

– Возьми-ка себя в руки, – сказала она своему отражению.

«Ты все сумеешь, со всем справишься», – крутилось в голове у Кейт, пока она приглаживала расческой волосы. Это своего рода заклинание она усвоила от отца – человека, не дававшего в себе места никакому негативу.

– Давай, вперед, Кэтти, – говорил он, когда дочь училась кататься на велосипеде, или сдавала вступительные экзамены, или шла на собеседование по работе. – Ты все сумеешь.

Замечательно было, конечно, иметь своего собственного чирлидера, и все же это постоянное давление на пути к успеху порядком ее выматывало.

«Ладно, пап, я готова, я справлюсь», – подумала Кейт, схватившись пальцами за раковину, чтобы унять дрожащие пальцы.

17

Среда, 28 марта 2012 года

Кейт

Когда она вернулась наконец из дамской комнаты, в ньюсруме царила непривычная тишина. Никто ни с кем не разговаривал, не стучал по клавиатуре – даже их интернетная команда, – никто даже не переглядывался. Ее «Всем с добрым утром!» пронеслось по редакции, почти не встретив никакого отклика, – все сидели по местам с отсутствующим видом.

Кейт тоже села за свой стол.

– Что происходит? Что, кто-нибудь умер? – громким шепотом спросила она через стол криминального хроникера.

Тот поднял на нее отекшие, налитые кровью глаза:

– Пока нет.

– Господи, ты просто жуть как выглядишь. Чем ты занимался нынче ночью?

– Отрывался с Мажором. Он выглядит еще паршивей.

Кейт резко развернулась посмотреть на упомянутого корреспондента, которого сотрудники по работе и прозывали Мажором, и рассмеялась:

– Да он, поди, вообще вчера набрался по уши?

– Слушай, Кейт, займись-ка ты лучше своими делами, – огрызнулся Гордон. – Ты чего, еще к себе в почту не заглядывала?

– Нет, дома задержалась. А что?

– У нас тут новый виток сокращений. Снова эти чертовы крохоборы озверели. Говорят, надо в очередной раз сокращать себестоимость. По общему списку мы потеряем пятьдесят два сотрудника, причем семерых – из нашей редакции.

– Семерых?! Бог ты мой! Это ж половина наших журналистов!

Она оглядела редакцию, перебирая мысленно своих коллег.

– Глупости! Нас тут не меньше тридцати.

Кейт непонимающе посмотрела на «криминальщика».

– Еще же интернетные труженики, Кейт.

– Ах да, – кивнула она. – Хотя их-то как раз вряд ли выкинут из лодки. Вот черт! И кого из нас предположительно турнут?

Гордон помотал головой:

– Слышал про двоих младших редакторов, но из наших пока что никого на «прощальный кофеек» не приглашали. Так что сидим ждем.

Оба они понимали, что он как раз тут главный кандидат. Гордон Уиллис был уже очень старым сотрудником. Неповоротливым в делах и сущим луддитом по части новых технологий. И к тому же – что, наверное, и являлось самым важным фактором – он был довольно высокооплачиваемым кадром.

Кейт захотелось сказать ему что-то позитивное в поддержку.

– Я тут на днях разговаривала с Колином Стаббсом. Слал всем огромный привет.

«Криминальщик» кивнул, озабоченный своими мыслями.

– И говорит, лучшее, что он сделал в своей жизни, – это расстался с журналистикой, – добавила Кейт.

– В самом деле? Я его уж много месяцев не видел. Думал даже, ведьма-жена заперла его в чулане. Послушай, наведаюсь-ка я на ежедневный брифинг в Скотленд-Ярд. Не могу больше сидеть тут в ожидании скверных вестей. Свистни мне, если что случится.

– Естественно, – ответила Кейт. – Все будет отлично, не волнуйся. Ты для них слишком ценный работник.

Гордон попытался выдавить улыбку.

– Спасибо, Кейт. Увидимся.

Она проводила его взглядом до дверей: ворот куртки поднят, на затылке топорщатся от подушки волосы, из наружного кармана торчит блокнот. Проходя мимо новостного редактора, Гордон кивнул, поздоровавшись. Терри не удосужился ответить.

«Скверный знак, – отметила про себя Кейт. – Стая избавляется от больных и старых».

Она невольно оценила собственное положение в редакции, решив в итоге, что тоже значится где-то в том же списке: возраст Кейт и размеры ставки явно выступали против нее, – но тем не менее скрестила пальцы на то, что все же кто-то другой в этом безрадостном шоу вызовется «взять деньги» до того, как доберутся до ее имени. Ей совсем не хотелось уходить. Кейт не представляла, чем можно заняться другим – таким же, способным захватить все ее мысли, – и жизнь без работы она даже не рассматривала как вариант. Что ей тогда делать целый день? Смотреть с утра до вечера телик да решать судоку из толстых сборников головоломок? Да лучше умереть! Или же взяться писать всякий вздор про знаменитостей. В общем, ей сейчас как никогда был нужен громкий материал.

Тут к ее столу подошел Терри, и Кейт подняла на него взгляд.

– Все в порядке, Кейт? – спросил он. – Как-то ты ужасно выглядишь.

– Спасибо, Терри, как это мило от тебя слышать. Да нет, все нормально. Просто дома немного не слава богу. С нашим старшим.

– И чем у тебя Джейк там отличился? – поинтересовался Терри. – Лично меня дети уже замучили. То им денег дай, то до тусовки подбрось.

– А этот начал с университетом выкобениваться. Ладно, само как-нибудь рассосется.

Насчет судьбы «криминальщика» стало известно уже к половине седьмого. То есть достаточно поздно, чтобы можно было выпроводить его из здания редакции с минимумом скандала, если тот отреагирует не лучшим образом. Гордона вызвали в кабинет главного редактора и через пятнадцать минут выпустили оттуда уже в статусе «бывшего сотрудника газеты The Daily Post».

– Мне выписали на выход целую кучу денег, – сказал он Кейт, принявшись закидывать свои вещи со стола в черный пакет для мусора. – Все будет отлично. Видимо, настало время перемен. И впрямь, чего-то я тут задержался.

Оба они понимали, что больше ему работы не найти. Он уже слишком стар. И слишком уж старомоден.

– Самое скверное – как сказать об этом дома, – продолжал Гордон. – Даже не знаю, что лучше: сразу позвонить Мэгги или подождать с этой вестью, пока вернусь домой. Бог знает, чего она мне наговорит. Орать, наверно, будет на полную катушку.

– Да брось, Мэгги поймет, – успокоила его Кейт. Впрочем, на самом деле она вовсе не была уверена, что «железная леди», как прозвали эту даму у них в редакции, способна проникнуться каким-либо сочувствием. Во всяком случае, подобного за ней пока не наблюдалось. Но Кейт постаралась не задерживаться на негативных прогнозах.

– Ладно, посмотрим, – сказал Гордон, уныло покачав головой.

– Где собираешься устраивать отвальную? Думаю, все захотят прийти и проводить тебя, как полагается у нас на Флит-стрит, – сказала Кейт, поднимая с пола оброненный конверт.

– А, ну да, чего-нибудь соображу. Наверно, хорошо бы в «Чеширском сыре», где я, помнится, отмечал свой первый день в должности корреспондента национальной газеты. Обратно в наш каменный век. Обычно мы туда заглядывали, когда только начинали работать печатные станки. Тряслось аж целое здание. А шум был… – Голос у него стал надламываться, и Гордон умолк, сделав вид, будто обследует ящики стола. – Наверное, на пятницу намечу, – сказал он наконец. – Переживу, да и покончу с этим. Я свяжусь с Мажором, а он уже перешлет по «мылу» всем остальным.

Гордон обвел взглядом редакцию, и плечи у него поникли.

– Что ж, пойду уже, пожалуй.

К нему подошел Терри, другие журналисты тоже поднялись с мест.

– Удачи тебе, дружище, – сказал от своего стола Мажор, когда бывший криминальный хроникер поднял в руках мусорный пакет со свидетельствами своей долгой газетной карьеры.

Кейт подхватила свой блокнот и принялась стучать им по столу. То же самое стали делать и другие журналисты. Младшие редакторы и прочие «заднескамеечники» с готовностью поддержали эту какофонию, стуча по столам кулаками или тем, что попалось под руку. Как того требовала старинная традиция, уволенного сотрудника проводили дружным стуком. В бесстрастном новом мире это был целый гул эмоций, и Гордон, в последний раз покидая редакцию газеты, не выдержав, расплакался.

Когда за ним закрылась дверь и шум в ньюсруме поутих, вид у всех был потрясенный и растроганный.

– Пойду-ка я чего-нить жахну, – пробурчал Мажор. – Мне срочно надо выпить.

18

Пятница, 30 марта 2012 года

Кейт

Старый паб «Чеширский сыр» на Флит-стрит являл собою целый лабиринт из темных, обшитых деревянными панелями коридоров и укромных уголков. До тех пор, пока в девяностых центральная пресса не раскатилась по четырем разным углам столицы, это заведение неизменно служило прибежищем всей лондонской газетной братии – местом, где разворачивались скандалы и потасовки, где справлялись юбилеи и поминки. Теперь «Чеширский сыр» позиционировал себя как колоритный рудимент ушедших дней. Новые его хозяева любовно пересказывали туристам и новым работникам Сити истории появления канувших в историю сенсационных статей и анекдоты о некогда покровительствуемом товариществе. Как будто журналистика принадлежала уже совсем иной эпохе.

«И все же пахнет здесь по-прежнему», – сразу подумала Кейт, которая, стряхнув с зонтика капли нескончаемого дождя, стала пробиваться сквозь толпу здешних выпивох к лестнице на второй этаж, где располагался отдельный кабинет. Отовсюду несло застарелым духом пива и сушеных закусок.

По мере того как Кейт поднималась по лестнице к идущей наверху вечеринке, шум оттуда все сильнее возрастал, пока наконец не окатил ее гудящей волной. На первом плане в кабинете выделялся криминальщик, передающий пивные кружки над головами бывших коллег – раскрасневшихся, что-то громко друг другу говорящих и уже ругающихся.

«Так, и кто тут есть? – быстро огляделась она вокруг своим профессиональным сканирующим оком. – Есть кто мне интересный? Или кто-то, кого мне лучше сейчас избегать?»

В углу ее взор выхватил группу копов. Да тут было настоящее сборище из разных кланов! Кейт заметила там почти что в полном составе Отдел по связям с прессой Столичной полиции, даже Колина Стаббса и, похоже, полицейских детективов, что вели все громкие дела, освещавшиеся The Post.

– Боб! – прокричала Кейт сквозь царящий в кабинете шум и стала поскорее продираться сквозь толпу, поскольку Спаркс ее даже не услышал.

Детектив-инспектор Спаркс был всецело поглощен беседой с другим офицером полиции. Кейт не видела его с того дня, как Джин Тейлор предстала перед судом за свое пассивное соучастие в похищении Беллы Эллиот. Тогда они общались по телефону всякий раз, как Кейт писала про Джин – статьи, в первую очередь адресованные родителям других похищенных детей и тем, кто поддерживал в тюрьме отъявленных негодяев, – однако с тех пор ее работа ни разу не приводила Кейт к полицейскому отделению в Хэмпшире, где служил Боб.

Внезапно он заметил Кейт и улыбнулся. От волнения у нее сразу пробежали мурашки. «Ну, не смешно ли? Тебе сколько лет-то?» – раздраженно одернула она себя. И неожиданно засомневалась, как будет правильнее с ним поздороваться. Пожать руку или чмокнуть в щеку?

Впрочем, у детектива-инспектора Спаркса определенно не стояло такой дилеммы. Боб сразу же протянул ей руку, и Кейт тепло пожала его ладонь.

– Привет, Боб. Очень рада тебя видеть.

– Мне тоже очень приятно тебя видеть, Кейт, – ответил он, не расставаясь с улыбкой. – Должно быть, год как не встречались.

– Да уж больше двух, – поправила она, так и не выпустив его ладони, и напоследок еще раз крепко ее пожала.

– Это Кейт Уотерс, та самая журналистка, о которой я тебе рассказывал, – сообщил детектив-инспектор Спаркс своему молоденькому коллеге. – Кейт, это детектив-сержант Крис Батлер.

Сноски