Читать онлайн книгу «Поденка» автора Джеймс Хэйзел

Декабрь. Рождественские праздники остались позади. Мерзлую землю покрывал тонкий слой снега, похрустывающий под ботинками старшего инспектора сыскной полиции Тиффа Роулинсона. Стоящая посреди прогалины в лесу бревенчатая хижина с высокой каменной дымовой трубой и резьбой в виде сердечек над дверью словно явилась сюда из какой-то волшебной сказки. Шестьдесят лет назад ее построил для своей дочери в качестве летнего домика один из местных землевладельцев, но жилье уже давным-давно было заброшено, и теперь его стены сплошь опутаны вьющимися растениями и облеплены мхом. Уединенное пристанище, возведенное из соображений бесхитростной отцовской любви и так чудовищно оскверненное.

Роулинсон медленно обошел вокруг небольшой бревенчатой постройки, заложив руки за спину и подняв воротник куртки, поверх которой был надет белый синтетический комбинезон. Поблизости с нерешительным видом перемещались эксперты-криминалисты, стараясь ничего ненароком не затоптать. По периметру прогалины, огораживая ее, была натянута бело-голубая лента. Роулинсон слишком часто наблюдал подобные картины, видел слишком много трупов и плачущих близких, однако редко был свидетелем того, как убийц привлекали к ответу. Теперь, глядя на такие сцены, он почти ничего не чувствовал. Все это до того знакомо, что он перестал ощущать боль.

В этом лесу чувства вернулись, и ему снова стало не по себе. Инспектор приблизился к входу в хижину и, пригнувшись, вошел внутрь. Воздух здесь был затхлый и спертый. Он поискал в кармане куртки ингалятор и почувствовал некоторое облегчение, нащупав знакомую пластиковую трубку и наконечник металлического контейнера. Роулинсон больше не ощущал царящего повсюду пронизывающего холода.

В комнате не было никого, кроме потерпевшего. И мясных мух, вьющихся вокруг того, что от него осталось. Его запрокинутая голова свисала назад со спинки деревянного стула, глаза и рот были широко раскрыты. Кожа пожелтела и сморщилась – как объяснили Роулинсону, это реакция на яд, и теперь он понял реплику одного из экспертов: «Бедный ублюдок выглядит так, будто из него высосали душу».

Убитый был совершенно наг, и его руки покрывали глубокие рваные раны, но это было ничто по сравнению с тем, как выглядела его грудь. Содранный верхний слой плоти висел, обнажая темно-красное переплетение сосудов и мышц. На нижней части тела виднелись такие же раны, но его покрывала такая толстая корка крови, что трудно точно сказать, где плоть содрана, а где нет.

– Господи Иисусе, – потрясенно выговорил кто-то за спиной Роулинсона.

Он обернулся и увидел Хардвика. Тот стоял в дверях, прижав ладонь ко рту.

Сержант Хардвик был на целый фут ниже своего начальника, но его дородное тело все равно словно заполняло собой небольшое пространство хижины. Типичный городской парень, любит поважничать, но, несмотря на полное отсутствие обаяния, полицейский вполне неплохой.

– Все эти повреждения он нанес себе сам, – тихо пояснил Роулинсон.

Роулинсон еще внимательнее вгляделся в убитого. Гиперсаливация – повышенное отделение похожей на пену слюны, такое сильное, что покойный оказался не в состоянии остановить этот процесс и просто глотал ее. В какой-то момент он засунул в рот кулак, пытаясь вызвать рвоту, но вместо этого в конечном итоге едва не откусил себе руку.

– Содержащийся в яде алкалоид вызывал невообразимую боль, и это продолжалось много часов. Чтобы покончить с ней, потерпевший попытался разодрать свою плоть.

– Затем, чтобы добраться до сердца, Хардвик. Это был единственный способ прекратить муки.

Тремя часами ранее сэр Филип Рен сидел в кабинете своего дома в Кенте, его желудок переваривал куриное мясо и портвейн, а в мозгу теснились фразы прочувствованной речи, которую предстояло произнести, когда королева будет вручать ему орден Британской империи. Ему позвонили только вчера и совершенно конфиденциально сообщили, что Комитет по присуждению почетных званий решил в своем новогоднем списке награждений отметить заслуги нынешнего генерального прокурора как на ниве юриспруденции, так и на службе правительству ее величества. Наконец-то его общественное служение, которому он посвятил всю свою жизнь, будет соответствующим образом вознаграждено, подумал тогда Рен и последние двадцать четыре часа провел в состоянии эйфории.

Но его ликованию не суждено было продлиться долго – теперь он находился в Южном Уэльсе, озябший, встревоженный, страдающий от головной боли.

Все было именно так, как он и ожидал: поляна в лесу, оккупированная бригадой криминалистов. Голубой свет мигалок на крышах полицейских машин. Витающее в воздухе чувство неопределенности. И посреди всего этого – маленькая бревенчатая хижина с вырезанными над дверью сердечками.

Ему сказали, что детектив, который ведет дело, – человек компетентный. Он нисколько не сомневался, что так оно и есть, но если опасения Рена подтвердятся, это убийство недолго останется в ведении какого-то местного детектива. Когда он увидел Роулинсона, тот вместе с еще одним полицейским стоял возле двери хижины, глядя на генерального прокурора с такой же тревогой, какую он за последние годы видел на лицах всех детективов, расследовавших подобные дела. Он их не винил. Если бы он мог, он предоставил бы им делать свою работу и дальше, не вмешиваясь в процесс, – но он не мог этого сделать. Только не в этом деле.

Он пересек поляну и подошел к двери хижины, ощущая на себе вопросительные взгляды.

– Филип Рен. – Он протянул руку, и детектив крепко ее пожал.

– Старший инспектор Роулинсон. Мы не ожидали, что к нам сюда приедет сам генеральный прокурор, сэр. Если это дело изымается из нашей юрисдикции, то я…

– Нет, вовсе нет. Никто не собирается наступать ни на чью-то мозоль, старший инспектор, и не покушается на ваши полномочия.

Это была неправда. Существовала особая оперативная группа, специально созданное подразделение Отдела по борьбе с внутренним экстремизмом, которому предстоит взять расследование этого дела на себя. Подразделение секретного специализированного отдела столичной полиции.

– Могу ли я осмотреть тело, инспектор Роулинсон?

Роулинсон переступил с ноги на ногу. Генеральный прокурор прибыл на ягуаре XJ в сопровождении небольшой группы мужчин, одетых в темные костюмы. Сейчас, собрав вокруг себя всех членов криминалистической бригады, они раздавали им на подпись соглашения о неразглашении конфиденциальной информации. Криминалисты были явно озадачены. Секунду поколебавшись, инспектор отступил в сторону.

Прежде чем войти в хижину, Рен жадно вдохнул морозный воздух. Его уже мутило. Совершенно не хотелось видеть это зрелище вновь.

Роулинсон остался стоять в дверях, засунув руки в карманы и с любопытством наблюдая за генеральным прокурором.

– Яд поступил в организм жертвы через катетер, введенный в вену на запястье, когда покойный, вероятно, был без сознания. Этот яд проникает во все ткани тела, захватывая каждый нерв. Он вызывает нестерпимую боль, но мозг при этом так перегружается, что не может отключиться. По-видимому, эта боль длится несколько часов, и за это время потерпевший, как вы можете видеть, изувечил сам себя.

– Есть ли у него что-то во рту, главный инспектор?

Рен почувствовал, как у него в горле встает ком, мешающий дышать.

– У него во рту, главный инспектор. Есть ли у него что-то во рту?

Роулинсон обернулся, словно полагая, что это может быть какой-то проверкой, и лишь после этого прошелся по половицам, пока не приблизился к убитому вплотную. Пена вокруг его рта уже начала подсыхать, но все еще стекала каплями по щекам, напоминая белок сырого яйца. Рен молча смотрел, как Роулинсон, наклонившись, заглянул в его раскрытый рот.

Роулинсон наклонился над телом еще ниже и вгляделся снова. Рен сжал руки в кулаки. Возможно, Роулинсон прав. Возможно, там действительно ничего нет.

– Погодите, – нахмурился полицейский, доставая из кармана комбинезона пару голубых резиновых перчаток и ручку. – Там и правда что-то есть…

Рен почувствовал, как напряжение в его теле спало, когда Роулинсон снова нагнулся, засунул ручку в рот убитого и осторожно потянул ее обратно.

– Бог ты мой, что это? – Он поднял маленький темный предмет так, чтобы на него упал свет.

Стоявший за его спиной Филип Рен стремительно вышел вон.

Глава 2

Концентрационный лагерь Бухенвальд, Германия

Капитан Эйнсуорт стоял перед главными воротами лагеря, и со стороны могло показаться, что сигарета, приклеившаяся к его нижней губе, вот-вот упадет. За последний час проливной дождь успел прекратиться, и из-за пелены туч несмело выглянуло солнце.

Восемьдесят девятая пехотная дивизия прибыла сюда два дня назад. Они были готовы сражаться, но оказалось, что лагерь уже находится в руках восставших узников. Весть о приближении британских и американских войск дошла сюда несколькими днями ранее, и немцы начали спешно отступать. Система управления лагерем распалась, большинство охранников либо разбежались, либо покончили с собой, и группе узников удалось захватить сторожевые вышки. Эти отважные люди – в основном коммунисты – годами прятали раздобытое оружие и теперь наконец смогли пустить его в ход. Им хватило смелости даже захватить пленных, проявив милосердие к своим надзирателям-нацистам, от которых они не видели ничего, кроме бесчеловечной жестокости.

Люди Эйнсуорта были совершенно не готовы к тому, что ждало их в Бухенвальде. Конечно, они что-то слышали о концентрационных лагерях, и до них доходили слухи о том, что там людей массово травят газом. Адвокат Лемкин, польский еврей, даже придумал для этого новое слово. Геноцид. Но слова – это просто слова. Так что Эйнсуорт был не готов, совсем не готов к тому, что на его глазах одного из узников лагеря охватит такое невероятное облегчение от освобождения из этого ада на земле, что он рухнет замертво прямо у его ног.

Сначала они увидели чехов. Тысячи человек были втиснуты в бараки, предназначенные всего для нескольких сот узников. Раздетые почти донага, в одних набедренных повязках, они замерзали и медленно умирали. От постоянного недоедания их тела были так истощены, что почти утратили человеческий облик. Ходячие мертвецы с изжелта-бледной кожей, которая рвалась, как бумага, и так туго обтягивала их кости, что Эйнсуорт ясно видел каждое ребро.

Собрав последние силы, узники приветствовали солдат и офицеров восемьдесят девятой пехотной дивизии как героев. Они были до того слабы, что едва могли ходить, и все же каким-то образом ухитрились поднять нескольких пехотинцев на руки – хотя эти крепкие парни весили немало – и с триумфом пронести их вокруг лагеря. Смущаясь, но ни за что не желая обидеть узников, солдаты нехотя позволили им нести себя, хотя некоторые из тех, кто их нес, падали наземь, не выдерживая таких усилий.

Узников свезли сюда из многих стран – кроме чехов, здесь были поляки, граждане Советского Союза, французы, хорваты. Среди них были и женщины, многих из которых принуждали удовлетворять похоть немцев в лагерном борделе. Эйнсуорт испытал особое удовлетворение, обнаружив среди освобожденных нескольких своих: американских летчиков, а также летчиков-британцев, сбитых над территорией оккупированной Франции. Фальшивые документы, которыми их снабдили перед вылетом и которые, как предполагалось, должны были облегчить им передвижение по оккупированной территории, сослужили летчикам плохую службу. При захвате в плен нацисты обошлись с ними не как с военнопленными, а как со шпионами и отправили в Бухенвальд вместе с евреями.

Евреи. Целый народ, всех представителей которого нацисты объявили «дармоедами».

За спиной Эйнсуорта кто-то вежливо кашлянул. Капитан был так поглощен собственными мыслями, что не заметил, как сзади к нему приблизился капрал Хендерсон. Хендерсон был хорошим солдатом и к тому же весьма сообразительным малым для пехотинца, но, как и весь остальной личный состав, сейчас был бледен и выглядел больным.

– Это первая часть списка, сэр. – Хендерсон протянул Эйнсуорту несколько листов бумаги.

Тот взял их, но читать не стал. Вместо этого он оглядел горизонт, потом перевел взгляд на поваленные лагерные ворота и наконец на то место территории лагеря, где лежала табличка, сорванная со стены и втоптанная в грязь. «Arbeit macht frei». «Труд делает свободным».

– У нас не хватает лекарств для этих людей, сэр. Они умирают, и мы никак не можем этому помешать.

– Даже если не получается остановить кровотечение, это еще не значит, что надо оставить попытки это сделать, – угрюмо заметил капитан. Его мутило – таблетки хлора, которые все они добавляли в питьевую воду, явно не шли ему впрок. Немного помолчав, он сказал: – Все это не имело никакого смысла, верно, Хендерсон?

– Гитлер уже много месяцев назад знал, что проигрывает войну. Его вторжение в Россию обернулось для него крахом. Ему нужны были силы и средства, но он приказывал в первую очередь пропускать поезда, везущие евреев в лагеря смерти, а вовсе не военные эшелоны. Эшелоны, перевозящие танки, солдат, оружие и боеприпасы, – хотя они могли бы существенно изменить расклад. Это не имело абсолютно никакого смысла.

– Ходят слухи, что они приносили человеческие жертвы старым скандинавским богам, сэр.

«Дору» бросили немцы при отступлении, но хотя при ней и не было орудийного расчета, солдаты восемьдесят девятой дивизии испытывали немалые опасения, приближаясь к этому огромному орудию на железнодорожной платформе. Оно весило 1350 тонн, и чтобы повернуть его гигантский ствол в нужную сторону, требовался двухколейный путь. Дивизионные техники сомневались, что пушка и впрямь готова к бою, однако, по их оценкам, дальность ее стрельбы превышала сорок пять километров.

– Неужели вы думаете, что нация, способная произвести столь совершенное оружие, и впрямь верит, что человеческими жертвоприношениями можно воскресить древних богов?

Хендерсон не ответил, поскольку повернулся на звук автомобильного мотора. Вдалеке показалась легковая машина, она ехала в сторону лагеря, поднимая колесами грязь и пыль. Капрал молча посмотрел на капитана, который громко отдал несколько приказов ближайшим из солдат. Те сразу же рассыпались вдоль линии ворот, стараясь по возможности найти укрытие и взять винтовки на изготовку.

Эйнсуорт остался стоять неподвижно на том же месте, совершенно не пытаясь укрыться, чувствуя тяжесть кобуры с револьвером, висящей на бедре. Он здорово сомневался, что нацисты могут вернуться в лагерь, дабы попытаться забрать оставленное тут имущество, да и в любом случае вряд ли бы они приехали на «роллс-ройсе».

Машина остановилась так, что к Эйнсуорту был обращен ее капот. Нижнюю часть кузова покрывали грязные брызги, но судя по тем участкам, на которые грязь не попала, она явно содержалась в превосходном состоянии. Машина явно не гражданская. Эйнсуорт вскинул руку, давая Хендерсону и солдатам знак расслабиться. Те опустили винтовки.

Из задней двери машины вылез высокий мужчина с волнистыми светлыми волосами. Он надел шляпу, потом поверх своего костюма в тонкую полоску накинул свободный плащ с поясом и погончиками, фалды которого тут же затрепетали на ветру. Для человека, который разъезжает по вражеской территории на автомобиле с шофером, он выглядел слишком молодо.

Американец вскинул бровь, прежде чем пожать гостю руку. Явно англичанин, но какого черта его сюда занесло? Пожатие оказалось крепким. Похоже, не репортер и не политик.

– Добро пожаловать в Бухенвальд, – буркнул Эйнсуорт. – Мистер…

Гость протянул Эйнсуорту свои бумаги, и на сей раз капитан тщательно изучил их. Закончив, он устремил на вновь прибывшего скептический взгляд:

– Она самая. Собственно говоря, я представляю военную разведку, пятый отдел. – Рак любезно улыбнулся, и его тонкие усики изогнулись, словно вторые губы. Голос у него был такой же вкрадчивый, как и манеры.

– Ну и чем же я могу помочь вам, полковник Рак?

– Во-первых, капитан, могу ли я поздравить вас со столь блестяще проведенной операцией?

– А как же. Явись мы сюда несколькими годами раньше, от нас, пожалуй, и впрямь был бы прок.

– Прошу вас, капитан, не преуменьшайте своих заслуг. Одно ваше появление здесь заставило фрицев драпать со всех ног, разве не так? Насколько я понимаю, вы одержали весьма убедительную победу.

Эйнсуорт удержался от искушения сказать: «Ближе к делу». Этот человек был бюрократом. Канцелярской крысой. На поле боя ему бы не выжить.

– Едва ли это можно назвать победой. Прошу прощения, полковник Рак, но что конкретно вы здесь делаете?

Рак показал рукой на бумаги, которые отдал Эйнсуорту:

– Внизу этой стопки вы найдете письмо, где объясняется моя задача.

Эйнсуорт вытащил письмо и внимательно прочитал его от начала до конца.

– Я никогда ничего не слышал об этих людях, – заявил он.

– Может, вы все-таки будете так любезны навести справки, капитан?

Эйнсуорт повернулся и посмотрел на Хендерсона. Тот встретил его взгляд с каменным лицом. Письмо было подписано адмиралом флота Лихи, председателем объединенного комитета начальника штаба президента Рузвельта. Печать на нем выглядела подлинной, подпись тоже. Затем капитан впервые взглянул на стоящий за спиной гостя «роллс-ройс» и застывших по обе стороны его сверкающего капота двух солдат-янки с красными погонами, имеющими форму наконечников копья. Черные дьяволы. Американо-канадская группа войск специального назначения. Спецназовцы. И они сопровождают сотрудника британской разведки, имеющего при себе письмо от самого высокопоставленного офицера вооруженных сил США после президента, являющегося главнокомандующим. Письмо, в котором Эйнсуорту предписывалось передать этому сотруднику нескольких людей, если они будут найдены в Бухенвальде.

Эйнсуорт заколебался. Пора немного поднапрячь мозги.

– У нас пока еще нет полного списка узников, сэр, – объяснил он, возвращая Раку бумаги. – На поиски этих людей может уйти несколько дней.

– Прочтите это письмо внимательнее, капитан. Те люди, которых я разыскиваю, – это не евреи, а нацисты. И они, как это ни странно, врачи.

– Врачи? – Эйнсуорт не смог сдержать усмешку. – Тут нет никаких врачей, полковник Рак. Это место не предназначалось для продления человеческих жизней. Здесь находится – вернее находился – лагерь, созданный для истребления. За этими стенами десятки тысяч людей содержались в условиях куда худших, чем те, в которых содержится птица на птицефабрике, и даже в тех из них, которые еще не умерли, сейчас едва теплится жизнь. Так что здесь нет никаких врачей.

Рак пожал плечами и закурил сигарету, достав ее из небольшой пачки, которую вынул из кармана плаща. Один из стоящих у его машины спецназовцев нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

– Не находили ли вы здесь кабинета врача-хирурга? – спросил Рак.

– Кабинет хирурга? Не заметил ничего подобного. Мы видели только огромные камеры, в которые нацисты набивали сотни перепуганных людей и убивали их с помощью ядовитого газа. А затем заставляли тех, кого еще не отравили газом, стаскивать трупы к огромным ямам и сбрасывать их вниз. Вот что мы нашли. Если вы рассчитываете обнаружить здесь уютную врачебную приемную с аквариумом, где плавают рыбки, и номером «Панча» [1] на журнальном столике, то напрасно, полковник.

Рак втянул носом воздух, и на мгновение Эйнсуорту показалось, что он вдруг стал похож на хищного зверя, почуявшего запах добычи.

– А помимо этих камер, в которые пускали газ, вы не находили здесь помещений поменьше, с хирургическими инструментами? С пилами, скальпелями, марлевыми масками – в общем, с чем-то в этом духе?

– Простите, сэр, – перебил его Хендерсон и нервно кашлянул. Рак и Эйнсуорт повернулись к нему: – А как насчет тех Адских Камер?

Глава 3

Пока что у него это получалось плохо. Сковорода перегрелась, и кипящее сливочное масло сильно пенилось. Края рыбы загибались вверх и прямо на глазах ссыхались, подобно съеживающейся в пламени бумаге.

– Слишком сильный жар, – пробормотал Прист.

Он выбросил результат своего неудавшегося эксперимента в мусорное ведро, где уже покоилось то, что осталось от двух предыдущих попыток, потом швырнул сковороду в раковину, и она сердито зашипела. Похоже, его бесплодные усилия на ниве стряпни вызывают отвращение даже у кухонной утвари.

«Лучше бы заказал ужин на дом», – подумал Прист, но в эту минуту в дверь позвонили.

В прихожей был установлен небольшой монитор системы безопасности, какими оснащены все современные пентхаусы. Глазком в двери лучше не пользоваться, ведь если кого одолеет такая охота, через него легче легкого воткнуть в глаз вязальную спицу. Прист посмотрел на монитор. Великолепно. Вечер с каждой минутой становится все интереснее.

Отодвинув задвижку, он открыл дверь и вздохнул:

Посетитель улыбнулся. При этом уголки его рта приподнялись, но все остальные лицевые мышцы остались совершенно неподвижны.

Полицейский держал в руке коробку. Обыкновенную картонную коробку, размером чуть больше коробки для обуви. Он был примерно того же возраста, что и Прист, может, на пару лет старше, из-под форменного шлема выбивалось несколько прядей сальных черных волос. В свете, льющемся в коридор из квартиры, украшающая шлем семиконечная звезда с зубцами, окружающими вензель королевы, ярко блестела.

– А в этой коробке случайно не найдется какой-нибудь еды? Я просто умираю от голода.

Прист пожал плечами и отступил в сторону. Почему бы и нет? На лице посетителя опять мелькнула деланая улыбка. Прист провел гостя через прихожую в кухню. Полицейский осторожно положил коробку на бок. Его форма была в идеальном порядке. Должно быть, на службе совсем недавно.

– Красивая у вас кухня, – заметил он, оглядевшись по сторонам.

Кухню Приста и впрямь можно было бы выставить в демонстрационном зале мебельного магазина, торгующего жильем под ключ. Мебель из светлого дерева, столешницы из черного гранита. Салатовые прожилки, украшающие стену над встроенной техникой, отражались в полированных поверхностях высоких табуретов, стоящих вдоль барной стойки. В воздухе все еще витал запах горелой рыбы.

– Чем это пахнет? – принюхался полицейский.

– Не совсем так. Вообще-то, ее довольно трудно испоганить.

Полицейский попытался изобразить сочувственную улыбку, но и на этот раз улыбнулись только его губы.

– Меня послал к вам наш комиссар. Сейчас у нас идет чистка архивов, и кто-то наткнулся там на какие-то вещи, которые вы оставили, когда ушли. По правде говоря, я до этого ничего о вас не слышал, но комиссар сказал, что в свое время вы были в лондонской полиции человеком известным и что я должен доставить вам эту коробку лично.

– В самом деле? Видимо, вы произвели сильное впечатление.

– Похоже на то. Правда, я не припоминаю, чтобы что-то оставил там десять лет назад.

– Что ж, тогда давайте посмотрим, что у нас тут есть.

Полицейский протянул руку к коробке, быстро снял с нее крышку и достал длинный металлический предмет.

– Американская полицейская дубинка со второй боковой рукояткой, – прокомментировал Прист. – Такими пользовались в девяностые. У меня никогда не было такой штуки.

– В самом деле? – Полицейский взглянул на дубинку, всем своим видом выражая удивление.

Потом изучающим взглядом посмотрел на нее снова, словно ожидая, что она сейчас откроет ему какой-то доселе скрытый секрет. Прикинув ее вес в руке, он покачал головой.

– Так вы говорите, вас послал ко мне комиссар? – уточнил Прист.

Прист упал, приложившись головой о край барной стойки. Ему пришлось пострадать дважды. Первый удар был с размаху нанесен концом дубинки и угодил в висок – ему не хватило какой-то доли секунды, чтобы увернуться. А во второй раз он задел головой угол гранитной столешницы, когда уже падал. От этого второго удара Прист и вырубился.

Чарли открыл глаза и поначалу не почувствовал ничего, кроме пульсации крови в ушах.

Причард ушел в отставку три года назад. Полицейская форма была настоящей, но одетый в нее человек – не полицейский. Следовало догадаться об этом раньше. Ведь визитер нацепил шлем. До ближайшего полицейского участка отсюда три мили. Шлемы носят только те полицейские, которые патрулируют пешком, те же, кто патрулирует на машинах, носят форменные фуражки. Этот малый никак не мог пройти три мили пешком со шлемом на голове, якобы неся старые вещи Приста.

Какой же я идиот. Сначала сгоревшая рыба, а теперь еще и это…

Вначале Прист не ощущал чужого присутствия, хотя и понимал, что этот липовый полицейский наверняка все еще где-то здесь. Тот посадил его на стул и обрывками кабельных хомутов прикрутил запястья к подлокотникам, а лодыжки – к ножкам. Кабель больно впивался в кожу. Пока Прист был без сознания, видимо, непроизвольно двигал ногами, и хомуты оставили глубокие рваные борозды. Туловище на уровне груди было примотано к спинке стула скотчем. Он мог разве что слегка подвигать головой, и все.

Сама же голова была обмотана мокрым полотенцем, закрывающим глаза. По сути, Прист мог находиться где угодно, но запах горелой рыбы ясно говорил о том, что он по-прежнему в своей кухне.

Чарли напряг мышцы, пытаясь освободить запястья, и руки пронзила острая боль. Похоже, в ближайшее время он вряд ли сможет отсюда уйти. Пока что хозяин положения – человек в синей полицейской форме. Чтобы попытаться изменить ход игры, у Приста есть максимум несколько минут. Если бы они дрались на равных, исход мог бы быть только один. Ведь в этом типе от силы шесть футов, и под этой своей формой он довольно тщедушен, а у Приста рост – шесть футов три дюйма [2], а весит он двести семнадцать фунтов [3], просто гора мышц. То, что этому малому удалось вырубить хозяина дома, – скорее результат везения, чем большого ума.

Возникло такое чувство, что он сидит тут, не имея возможности пошевелиться, целую вечность, хотя совершенно очевидно, что прошло всего лишь несколько минут. Несколько минут, в течение которых не удалось подумать ни о чем, кроме шума в ушах и резкого запаха горелой рыбы.

Внезапно полотенце сорвали, и взору Приста вновь предстала его кухня. Однако вид портила фигура лжеполицейского, ухмыляющегося во весь рот.

Прист промолчал, стараясь придать своему лицу безучастное выражение.

– Что ты так расстроился? Жалеешь, что вовремя меня не раскусил? – Визитер отбросил полотенце в сторону и, отступив на несколько шагов, сложил руки на груди, не переставая ухмыляться. – Мне пришлось выложить за эту форму две тысячи фунтов. Так что не ругай себя, что сразу не смекнул, в чем дело.

Насчет цены скорее всего чистая правда. Раздобыть хорошую копию полицейской формы – не такая уж трудная задача, но это и впрямь стоит очень дорого. Прист начал прикидывать в уме свои шансы на реванш.

– Но это было не зря. Я понимал, что ты откроешь дверь только полицейскому. И консьерж внизу тоже охотно меня пропустил.

– Пока – просто поговорить. Чуточку поболтать. Чтобы ты смог узнать меня получше.

– Ты Чарльз Прист, но все называют тебя Чарли. Ты разведен. Детей нет. Тебе сорок три года. Закончил Кембридж, получив степень бакалавра с отличием первого класса. Поступил в лондонскую полицию в девяносто четвертом году, пару лет работал в патруле. В Скотленд-Ярде быстро дослужился до сержанта сыскной полиции, получив это звание уже в девяносто седьмом, затем в две тысячи первом стал инспектором. В две тысячи четвертом ушел из полиции при довольно сомнительных обстоятельствах и переучился на адвоката. Какое-то время проработал в департаменте судебного арбитража одной транснациональной юридической фирмы, затем открыл в Сити собственную юридическую контору, специализирующуюся на расследовании мошеннических схем. Теперь ты зарабатываешь по полмиллиона фунтов в год, и твоя организация занимает довольно высокое место в списке пятисот лучших юридических фирм Соединенного Королевства, тебя считают одним из наиболее уважаемых солиситоров [4] страны. Родители умерли, но у тебя есть сестра Сара Ботман. Ей тридцать девять, и она является совладелицей агентства по связям с общественностью. Также есть брат Уильям Прист. Ему сорок шесть, в настоящее время он находится в закрытой психиатрической лечебнице, расположенной за пределами Лондона, и будет оставаться там неопределенно долго, поскольку пять лет назад его признали душевнобольным преступником, то есть невменяемым. Ты сам страдаешь от диссоциативного расстройства. Это означает, что ты нередко чувствуешь себя отстраненным от реальности, периодически у тебя случаются припадки, в момент которых ты полностью утрачиваешь ощущение собственного тела. Что-то вроде того, что рассказывают о клинической смерти, когда душа на время покидает тело. Ну что, мне продолжить?

Чарли фыркнул. В прошлом году он заработал более полумиллиона фунтов, но в остальном все верно.

Бледное лицо и расширенные зрачки непрошеного гостя явно говорили о том, что он усилил свое природное нахальство, нанюхавшись кокаина, но в его глазах Прист видел не только кокаин. Он видел в них нечто такое, что беспокоило его куда больше, чем хомут для кабеля, который удерживал его на стуле. Что-то мертвое.

Фальшивый полицейский начал перебирать стопку бумаг, лежащих на кухонном столе. Ничего важного – счета, ведомости, кассовые чеки. Инструкция к дорогой кофе-машине, которую сестра Приста, Сара, подарила ему на Рождество и которой он пользовался всего пару раз. Пусть все это не столь серьезно, но это его бумаги.

– «Прист и компания», – пробормотал мужчина, рассматривая визитную карточку. – Наверняка он переслал это тебе… – Положив карточку в карман, гость опять повернулся к хозяину дома.

– Может, все-таки объяснишь наконец, чего тебе от меня надо? – Прист сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос, несмотря на волну ярости, которая поднималась в груди.

– В твои руки попало кое-что принадлежащее мне, – медленно проговорил человек в полицейской форме. – Кое-что имеющее для меня большое значение.

– Уж не адрес ли твоего дерматолога? Тебе следовало бы подать в суд на этого ублюдка.

– Нет, мистер Прист. Кое-что неизмеримо более ценное.

Прист постарался пожать плечами, насколько это возможно, когда ты намертво пристегнут к стулу.

Так и не дождавшись ответа, гость заговорил вновь:

– Ну что ж, я тебе немного помогу. Я ищу флеш-карту. Флешку. Он наверняка отдал ее тебе. Я хочу получить ее обратно. А после я подожгу ваш дом, мистер Прист. От того, отдадите ли вы мне эту флешку добровольно или нет, зависит, будете ли вы все еще пристегнуты к этому стулу, когда я чиркну спичкой.

Прист ничего на это не сказал, безмолвно глядя на собеседника. Тот подошел к ящику, стоящему на кухонном столе, порылся в нем и достал электродрель.

– Ты пришел, чтобы повесить в моей квартире дополнительные полки? – съязвил Прист.

На этот раз человек в полицейской форме не улыбнулся.

– У меня в распоряжении весь вечер и вся ночь, мистер Прист. И все это время вы никуда от меня не денетесь. Знаете, сколько дырок я смогу проделать в вас этой дрелью, прежде чем вы потеряете сознание?

– Мне это тоже неизвестно. Возможно, мы сумеем выяснить это вместе.

Лжеполицейский достал из ящика сверло и ввернул его в патрон дрели. Потом несколько раз включил ее, наблюдая, как вращается патрон. Прист почувствовал, как его захлестывает волна паники. Я бездарно растратил эти несколько драгоценных минут. Он сглотнул, но сухость в горле осталась. Он начал дергать локтями, пытаясь привести руки в движение, но был совершенно беспомощен.

Незваный гость прижал патрон дрели к уху пленника. Тот, по-прежнему молча, изо всех сил старался сдержать участившееся дыхание, из-за которого в его организм поступало слишком много кислорода. До этой минуты все происходящее казалось каким-то нереальным. Но теперь он явственно ощутил, что это реально. Надо избежать перенасыщения легких кислородом, иначе он потеряет сознание. Пока он в сознании, у него еще остается хоть какой-то шанс выбраться. Хотя такая перспектива с каждой секундой становилась все более призрачной.

Гость нажал «пуск». Прист резко отклонил голову вбок и поморщился, когда бешено вращающийся патрон дрели обжег его щеку. Он услышал, как маньяк в полицейской форме смеется. Этот говнюк явно наслаждается происходящим! Присту так и не пришло в голову ни одной стоящей мысли, и он решил просто потянуть время.

– Ладно, ладно. Вся информация вон там. – И он кивнул в сторону тускло освещенной гостиной.

– Я скачал все данные на компьютер, стоящий в углу комнаты, и уничтожил флешку.

Фальшивый полицейский посмотрел на хозяина квартиры. Провел рукой по дрели. Потом наклонился к самому уху, так что Чарли почуял исходящий от него запах несвежего табачного дыма и перегара.

– Если ты мне соврал, я сначала высверлю твои гребаные глаза.

Глава 4

По расчетам Приста выходило, что липовому полицейскому понадобится по меньшей мере три минуты, чтобы понять, что он блефовал. В мире Чарли вторые шансы ценились на вес золота. Спросите хотя бы мою бывшую жену. И этот свой шанс он не упустит.

Прист не мог наклониться вперед, но мог наклонить голову. Причем достаточно низко, чтобы добраться до верхнего кармана рубашки, в котором лежала его зажигалка. Он напряг мышцы живота и начал горбить спину, пока не услышал, как что-то треснуло. Теперь он сумел дотянуться языком до металлического наконечника зажигалки и, осторожно вытащив из кармана, втянуть ее в рот. Когда она оказалась во рту, Чарли поднял голову. Потом с усилием дернул правое запястье в сторону и по касательной, так чтобы кисть легла ладонью вверх. Хомут для кабеля располосовал запястье, будто струнный резак для сыра. Прист крепко сжал зажигалку зубами, чтобы подавить боль. Затем заставил себя максимально успокоиться и плюнул.

Ему почудилось, что красная пластиковая зажигалка на миг повисла в воздухе, словно попав в невидимую паутину. Траектория казалась ему неправильной. Гравитация была слишком сильна. Зажигалка не сможет долететь до его ладони. Прист моргнул, и за эту долю секунды все изменилось.

Пальцы схватили пластиковый цилиндр, но держали его некрепко. Чарли затаил дыхание, потом стал потихоньку передвигать зажигалку, пока та не оказалась между его большим и указательным пальцами и не встала вертикально. Он с шумом выдохнул воздух. Прошло двадцать пять секунд, может быть, тридцать.

Прист поставил переключатель зажигалки в положение «плюс» и крутанул колесико, высекающее искру. Оно чиркнуло по кремню, и наполняющий корпус цилиндра газ загорелся. Сначала пламя неуверенно заплясало, потом выровнялось. Чарли снова зажал зажигалку пальцами и стал двигать ее по ладони в сторону запястья, потом аккуратно наклонил ее верхний конец указательным пальцем и положил пластиковый корпус на ладонь, так что пламя лениво поползло по ней к запястью.

Он сразу же почувствовал, как оно обжигает кожу. Вся рука от кончиков пальцев до плеча напряглась. Тело пронзила боль, посылая в мозг сигнал, требуя сбросить с руки зажигалку. Боль была невыносимой, но он продолжал терпеть.

Наконец пламя лизнуло пластик. Прист крепко прикусил нижнюю губу, позволяя себе только изредка судорожно вздыхать. Рука болела все сильнее. Поначалу пластик вроде бы не желал плавиться. Пламя просто окружило его со всех сторон и продолжало жечь кожу. Верхняя часть руки начала дрожать, и эта дрожь быстро перекинулась и на запястье. Прист понял, что не сможет долго противостоять тремору и боли. Он принялся тихо ругаться, брызгая слюной; похоже, его плоть скоро одержит верх над духом, ведь инстинкт, требующий убрать с руки огонь, становился непреодолимым. В нос ударил запах мяса, медленно поджаривающегося на решетке для барбекю.

Мелькнула мысль, что, возможно, придется отказаться от своего плана спасения, но когда он совсем уже было решил, что больше не сможет терпеть эту муку, то ощутил, что пластик начал разлагаться. Кабельная стяжка размягчалась мучительно долго. Из глаз текли слезы; у Приста было такое чувство, будто вместе с пластиком плавится и все его тело.

Нет, он больше не сможет терпеть. Рукав рубашки уже начал тлеть. Если рубашка загорится, будет мало шансов потушить огонь, который его охватит. Теперь я знаю, каково было той рыбе, которую я жарил…

Наконец пластик развалился, и хомут для кабеля упал на пол. Его концы продолжали тлеть, и от них вверх поднималась тонкая струйка дыма. Прист не решался смотреть на то, во что превратилось его запястье. Ощущение было такое, будто в нем засел нож.

Зажигалка тоже упала на пол, но теперь это было уже неважно. Свободной рукой Прист смог дотянуться до небольшого выдвижного ящика в кухонном столе и достать оттуда нож для разрезания конвертов. Когда-то он принадлежал его покойному отцу – прямой клинок с отцовскими инициалами «ФП», вырезанными на изогнутом костяном черенке.

Недавний пленник просунул нож между левым запястьем и хомутом для кабеля и быстро разрезал пластик. Затем освободил ноги и рассек клейкую ленту, обматывавшую грудь. Избавившись от своих пут, он, шатаясь, встал со стула, задыхаясь и хрипя, и тут же был вынужден наклониться над кухонным столом, тяжело опираясь на него обеими руками. Прошло две минуты, а может, и меньше. Неплохо, Гудини. Хотя теперь ты, пожалуй, уже никогда больше не сможешь играть на пианино. Время в запасе еще есть. Прист зажмурился. Кружилась голова. Видимо, еще и сотрясение мозга заработал. Возникло такое чувство, будто он находится не в собственной кухне, а где-то далеко. Правда, в этом не было ничего нового. Пятнадцать секунд. Он позволит себе размеренно и глубоко подышать пятнадцать секунд, прежде чем снова что-то предпримет.

Пятнадцать секунд спустя Чарли уже двигался.

Картонная коробка все еще лежала на столе, как и полицейская дубинка с двумя рукоятками. Прист взял ее. Когда пальцы сомкнулись на палке, всю руку до самого плеча пронзила острая боль, но он не разжал хватку. Мелькнула мысль воспользоваться отцовским ножом с костяным черенком или каким-нибудь ножом побольше из ящика для столовых приборов. Нет. От ножей бывает слишком много крови, к тому же с помощью ножа редко удается сразу вывести противника из строя, если он настроен решительно. А если использовать дубинку, его можно будет уложить одним метким ударом.

Прист держал дубинку за боковую рукоятку, так что основная прикрывала его предплечье, а та часть дубинки, которой бьют, смотрела вперед. Таким образом, удар получится вернее, к тому же основная рукоятка будет играть роль щита. Если держать дубинку за основную рукоять, то она является всего лишь простым ударным оружием. А сейчас, когда кулак сжимает боковой отросток, она превратилась в естественное продолжение его собственной руки.

Мгновение хозяин дома стоял неподвижно, прислушиваясь. Из-за двери гостиной не доносилось ни стука пальцев по клавиатуре, ни щелканья мыши. И вентилятор внутри его старого компьютера не гудел. Там ли все еще незваный гость?

Чтобы подойти к двери беззвучно, Прист снял ботинки. От них много шума, даже если ступать осторожно. Дверь гостиной была чуть приоткрыта. Прист мог видеть небольшую часть комнаты через щель между створкой и косяком, но она была слишком узка, чтобы видеть письменный стол, на котором стоял компьютер. Так что нельзя было понять, продолжает ли лжеполицейский там сидеть. Прист напряг слух, но так ничего и не услышал.

Дверь не скрипнула, когда он легонько толкнул ее концом дубинки. Обзор немного увеличился. Вот красный кожаный диван с откидной спинкой, огибающий стеклянный журнальный столик. На стене над электрическим камином висит пятидесятидвухдюймовый плазменный телевизор. Вдоль одной стены с пола до потолка тянутся книжные полки, заполненные всевозможными книгами. Триллеры, ужастики, произведения классиков. Научная литература по психологии, гипнозу и военному делу. Биографии великих лидеров и немногочисленные романы-комиксы. Разнородный набор книг, на первый взгляд кажущийся случайным.

Свет в гостиной исходил только от потолочных точечных светильников, находящихся над диваном и аквариумом с рыбками, – они были предназначены для того, чтобы создавать настроение, а не для того, чтобы освещать. Стена напротив книжных полок целиком состояла из стекла. Шторы задернуты, а потому открывающаяся из окна панорама города не видна. Здесь находились двери, ведущие в остальные комнаты квартиры. Две спальни, гардеробная, кабинет и лестница, выходящая в частный сад на крыше, из которого виден весь район Ковент-Гарден. Этот липовый полицейский может сейчас быть где угодно.

Прист приоткрыл дверь еще немного. Все его тело напряглось, каждый мускул напоминал сжатую пружину, готовую мгновенно распрямиться, чтобы ударом дубинки проломить этому ублюдку череп. Стук сердца отдавался в ушах, словно грохот сапог наступающей армии, идущей в ногу по утоптанной земле. Но Прист улавливал и другие звуки. Даже армированное стекло не могло полностью заглушить шумы, доносящиеся с улицы, от которой квартиру отделяло девять этажей. Это была смесь из шагов толп людей, входящих и выходящих из универмагов и кафе, рокота дорожного движения и нестройной мелодии, которую играли уличные музыканты. Вечерами Прист часто сидел в своем саду на крыше, слушая эти сливающиеся воедино звуки, похожие на ровный гул какой-то гигантской машины, ни на секунду не прекращающей свою деятельность там, внизу.

За столом никого не было. Компьютер не работал. Незваного гостя нигде не наблюдалось. Несколько секунд Присту казалось, будто вокруг него вакуум. Он вошел в гостиную и чуть углубился, продолжая держать перед собой полицейскую дубинку на случай внезапного нападения. Все двери были закрыты. Минуло уже много лет с тех пор, как он патрулировал улицы Лондона пешком, одетый в полицейскую форму, однако переход из патрульных в детективы, а затем в адвокаты никак не сказался на его физической форме. Прист по-прежнему оставался прирожденным атлетом, широкоплечим и поджарым. Но сейчас он страдал от сотрясения мозга, а правую руку терзала такая боль, что приходилось напрягать все силы, чтобы продолжать крепко стискивать дубинку. Поэтому он не удивился, когда уже во второй раз за этот вечер среагировал на нападение на долю секунды позже, чем следовало.

Пытаясь защитить лицо, Прист поднял дубинку, но мерзавец запрыгнул ему на спину и набросил на шею удавку. Он попытался вдохнуть воздух и с ужасом почувствовал, что горло пережато. Когда в легкие перестал поступать кислород, Прист ощутил приближение паники. От удушья сработал рвотный рефлекс. Это не помогло делу, и все стало еще хуже. Намного, намного хуже. Они кружили по комнате в смертельном объятии, и Прист изо всех сил старался сбросить с себя противника. Они врезались в книжные полки, и Прист с размаху впечатал в них врага, но тот только усилил свою удушающую хватку.

Прист ощущал на шее его жаркое дыхание, слышал, как он торжествующе кряхтит прямо в его ухо. Перед глазами замелькали вспышки света, по мере того как его утомленный и страдающий от нехватки кислорода мозг начал мало-помалу отключаться. Сопротивление слабело, потому что мышцы начинали капитулировать одна за другой. На мгновение Присту показалось, что он видит перед собой отца. Видит белозубую улыбку и темно-голубые глаза. Такие же голубые, как его собственные. Они смотрели на него с вызовом, призывая не сдаваться. Никогда не отступай. Никогда не прогибайся. Никогда никому не давай помыкать тобой, Чарли. Чего бы тебе это ни стоило.

Собрав оставшиеся силы, Прист ткнул противника рукояткой дубинки в ребра. И почувствовал, как металл проник в плоть и липовый полицейский на миг отпустил удавку. Этого было достаточно, чтобы Прист смог глотнуть воздуха. Он еще раз двинул врага в то же самое место. На сей раз тот завопил от боли и попытался отклониться в сторону и снова затянуть удавку, но теперь Чарли умудрился с размаху всадить дубинку ему в бок и наконец с удовлетворением услышал, как хрустнула кость.

Одним ловким движением Прист повернулся к противнику лицом и, всем весом надавив на дубинку, заставил его опустить руки, так что голова незваного гостя осталась незащищенной. Прист со всей мощи всадил в его висок кулак. Потом подбросил дубинку и тут же подхватил ее снова, на сей раз взяв за основную рукоять. Теперь нужда в каких-то хитростях отпала, и он двинул дубинкой по лицу. Потом на секунду застыл, глядя на обливающегося кровью врага – последний удар превратил его лицо в месиво. Прикончить его не составило бы труда, обрушив дубинку на череп, чтобы тот раскололся, как арбуз. Прист снова поднял дубинку, но что-то его остановило. Он заколебался.

«Хватит, Чарли, – сказал отец. – Ведь ты не такой, как твой брат». Уильям Прист не колебался бы ни секунды – Уильям раскроил бы голову этого незваного гостя, чтобы посмотреть на его мозги.

Поэтому-то Уильям никогда и не выйдет за стены закрытой психиатрической лечебницы «Фен марш».

– Черт! – Липовый полицейский закашлялся, выплюнув сгусток окрашенной кровью слюны. – Он сказал, что она здесь.

Когда человек в синей полицейской форме промолчал, Прист шагнул к нему, намереваясь поднять его с пола и прислонить к стене, чтобы выбить из него ответы на некоторые вопросы. Но ничего не вышло; оказалось, что незваный гость вовсе не собирается сдаваться. Когда Прист сделал еще один шаг, противник бросился вперед, вцепился в его ногу и вонзился зубами в лодыжку. На миг Присту показалось, что он прокусил ее насквозь, настолько острой была нахлынувшая волна боли. Он потерял равновесие и, уже упав на пол, увидел, как липовый полицейский удирает через кухню, а через несколько мгновений услышал, как хлопнула входная дверь. Внизу уличные музыканты продолжали играть все ту же мелодию в стиле блюз.

Глава 5

Нацистского мясника усадили за стол напротив Рака. Двое британских солдат с висящими на плечах ручными пулеметами Льюиса заставили его опуститься на деревянный стул. Сковав за спиной наручниками запястья, сорвали мешок с головы. И отступили назад, словно их пленник страдал заразной болезнью.

Рак смотрел, как тот оглядывает сарай, имеющий двадцать пять футов в длину, из которого убрали некогда хранившиеся здесь плуги и сельскохозяйственные машины. Хорошо охраняемое помещение без мебели, если не считать стола, за которым сейчас сидели Рак и его пленник, и свисающих с балок цепей, зловеще покачивающихся от дуновения ветерка, проникающего внутрь сквозь трещины в стенах.

Рак рукой откинул волосы, упавшие на глаза. У него была идеальная стрижка, хотя иногда отдельные светлые пряди все-таки падали на лицо. Его безупречный костюм был явно сшит на заказ на Севил-роу [5]. В этом ветхом сарае с полосками света, пробивающегося из щелей в стенах, он выглядел совершенно неуместно.

Нацист, одетый в лохмотья военнопленного, больше походящие на мешок, чем на одежду, сидел на стуле абсолютно прямо, гордо задрав голову, что мало соответствовало его положению. При этом он неотрывно смотрел прямо на Рака. «Интересно, – подумал тот, – сколько людей когда-то заглядывали в эти голубые глаза, моля о пощаде?» Он хорошо знал, какое отчаяние было написано на их лицах, – сам такое видел не раз.

Курт Шнайдер был выше Рака, но отличался крайней худобой. Нет, он ничуть не напоминал те живые скелеты, которых американские солдаты освободили из концлагеря Бухенвальд, но Рак уже несколько недель не давал ему ни есть, ни спать, и теперь напряжение буквально сочилось из его побледневшей кожи. И все-таки он еще не сломался. Глубокие вертикальные морщины, избороздившие лицо, и седые космы, линия роста которых начиналась далеко от такого же морщинистого лба, состарили его, но это не походило на обычное естественное старение. Один его глаз с вызовом смотрел на Рака, в то время как другой косил в сторону и блуждал. Рак закурил сигарету. «Я вижу перед собой безумие», – подумал он. Он избегал продолжительных зрительных контактов со Шнайдером, поскольку тот мог решить, что оппонент испытывает беспокойство, когда перестает смотреть ему в глаза. Полковник протянул хирургу пачку сигарет, потом посмотрел на его руки, скованные за спиной, и, пожав плечами, убрал ее. Он немного посидит и подождет – вдруг Шнайдер заговорит первым. Но подозревал, что тот не захочет сам начать разговор.

Однако Рак ошибся. Шнайдер внезапно поднялся со стула и тяжело опустился на него опять. Нет, это не было попыткой к бегству. Это была досада на собственное бессилие. Гнев. И, возможно, выражение протеста. Рак вскинул бровь.

– Думаешь, притащив меня в этот сарай, ты сумеешь меня запугать, свинья? – резко спросил Шнайдер.

Как Рак и предполагал, он хорошо говорил по-английски, но с отчетливым немецким акцентом.

Рак молчал, позволяя паузе, последовавшей за вопросом немца, затянуться.

– Где мы находимся? – вновь подал голос Шнайдер.

– На ферме. Далеко-далеко от Лондона. И еще дальше от Берлина.

– Мне никогда не нравился ни один из этих городов.

– Вот и хорошо. Оба они сейчас так разрушены, что ни тот, ни другой не узнать. Хотя Лондон освещен чуть ярче, чем Берлин. – Рак уловил во взгляде Шнайдера интерес. – Разве вы не знали, доктор? Война закончилась. Гитлер мертв. А Россия остается коммунистическим государством, изолированным от внешнего мира.

– Это не имеет значения. Если вы лжете и в ближайшее время не начнется вторжение германских войск в Англию, меня убьют. Если же вы говорите правду, то меня убьют все равно.

Рак отметил, что смотрящий в сторону глаз Шнайдера едва уловимо блеснул, когда он сказал, что Гитлер мертв. Похоже, этот немец каким-то образом научил один свой глаз косить. Ведь он виновен и в более странных извращениях.

– Почему вы не бежали из Бухенвальда вместе с остальным персоналом лагеря, доктор Шнайдер, когда у вас была такая возможность? Вы же знали, что в ваш концлагерь скоро явятся американцы, знали еще за несколько дней до появления там Эйнсуорта и его ребят. Почему же вы не… спаслись бегством?

– Если бы я это сделал, то лишил бы себя удовольствия познакомиться с вами. – Один глаз по-прежнему неотрывно смотрел на Рака.

Похоже, хирург натренировал этот свой чертов глаз не моргать.

Полковник откинулся на спинку стула и еще раз затянулся сигаретой. Он два года проработал в тайной тюрьме в Кенсингтоне, известной как Клетка, где взятых в плен нацистов пытали, чтобы получить информацию. Тогда он напрямую подчинялся начальнику отдела допросов военнопленных – подразделения Управления военной разведки, о существовании которого широкая публика и не подозревала. Рак считался специалистом по добыванию нужной информации за кратчайшие сроки. Когда война закончилась, он со своими талантами перешел в МИ-5, чтобы попытаться отыскать на опустошенном войной континенте те крупицы полезных сведений, которые там еще остались. Вдруг среди пепла войны обнаружатся спрятанные в нем сокровища.

– Моя фамилия Рак. Я работаю на британское правительство, Управление военной разведки, МИ-5. Имею звание полковника, хотя редко так представляюсь. Я специалист по ведению допросов, тайному сбору разведывательных данных и шпионажу. Нигде не останется никаких упоминаний о том, что эта наша беседа вообще имела место, кроме того отчета, который составлю я и который прочтут только немногие избранные, после чего он сразу же будет уничтожен. Если во время суда над вами или на каком-то другом этапе вы расскажете о наших встречах, мы будем это отрицать. Вы меня поняли?

Шнайдер немного помолчал, обдумывая то, что сказал ему Рак.

– Я внимательно вас слушаю, герр Рак. По крайней мере, пока.

Дверь сарая за спиной Шнайдера открылась, и в дверной проем хлынул свет. Рак смотрел, как в сарай входит женщина в сопровождении двух солдат. Двое других военных внесли внутрь небольшой письменный стол и стул и поставили их возле двери сарая, в десяти футах от стола Рака. Солдаты водрузили на стол стенографическую машинку. Женщина села за нее. Пока все это происходило, Шнайдер сидел совершенно неподвижно.

– Духи, – сказал немецкий врач, шумно втянув носом воздух и закрыв глаза. – Французские. – Он открыл глаза и посмотрел на Рака. На его лице читалось возбуждение. – Это наша личная стенографистка. Чтобы вы смогли составить свой отчет, герр Рак! Я прав, да?

Рак не ответил. Женщина подняла взгляд. Она оказалась значительно моложе, чем ожидал Рак, – лет двадцати, не старше. Он просил, чтобы к нему прислали кого-нибудь неприметного, но сейчас невольно взглянул на нее еще раз, желая убедиться, что первое впечатление его не обмануло. Блестящие темно-русые волосы, очки в темной широкой оправе. Маленькое личико, имеющее форму сердечка. Хорошенькая девушка с жемчужным ожерельем на шее, одетая в юбку прямого покроя. Абсолютно неподготовленная, впрочем, как и все, кого направляли ему в помощь. Судя по виду, ей следовало бы гордо цокать каблучками по Оксфорд-стрит, следуя в банк, а не стенографировать тайный допрос, проходящий в сарае.

– Какова была ваша функция в Бухенвальде, доктор Шнайдер?

– Я работал врачом в тамошней больнице и жил при ней.

– Державы-победительницы учредили особый суд, доктор Шнайдер. В Нюрнберге. Его называют первым настоящим международным трибуналом. В октябре этого года будет опубликовано обвинительное заключение. В нем упомянуто и ваше имя. Что вы об этом думаете?

– В Нюрнберге? Вы видели, как сейчас выглядит Нюрнберг, герр Рак? Он похож на свалку. Его разрушили бомбардировщики Черчилля.

– Американцы отстроили его заново. Вам стоило бы посмотреть, какой там теперь Дворец правосудия.

– Я не совершал никаких преступлений. Мне нечего бояться.

– Чтобы вам вынесли смертный приговор, достаточно и того, что вы состояли в СС.

– Можете говорить все, что вам угодно, доктор. Меня не особенно интересуют ваши политические пристрастия. Но, между прочим, СС объявлены преступной организацией. Так что, возможно, вы правильно делаете, отрицая свое членство в ней, хотя американцам не составит большого труда прошнуровать несколько бумаг, дабы возбудить против вас дело.

Шнайдер ненадолго задумался, а может, он просто давал стенографистке время, чтобы она смогла наверстать то, что упустила. Следующие несколько мгновений в сарае слышался только стук клавиш ее стенографической машинки. Затем немецкий доктор посмотрел на Рака с возросшим интересом:

– Если вы сейчас говорите с человеком, обреченным на смерть, герр Рак, тогда почему бы вам не исполнить его последнюю просьбу и не объяснить, что вам от него нужно на самом деле?

Рак кивнул и позволил себе чуть приподнять уголки губ в улыбке. Нацист явно выбит из колеи. Это уже неплохо, за это утро Раку удалось кое-чего достичь. Он достал из портфеля несколько бумаг и положил на стол.

– Хотя вы, доктор Шнайдер, и утверждаете, будто работали врачом в больнице, мы с вами оба знаем, что вы ставили различные опыты на людях. Хотите возразить?

Рак аккуратно разложил перед собеседником вынутые из портфеля фотографии. На них под разными углами было изображено помещение в черно-белых тонах. В центре стоял металлический операционный стол, с его краев свисали кожаные ремни. Вокруг были разбросаны различные инструменты, а пол покрывали темные пятна.

– Это был ваш врачебный кабинет. Хотите возразить?

– Здесь запечатлена одна из Адских Камер. Во всяком случае, так их называли американцы. По-моему, это название подходит как нельзя лучше. Никто из ваших жертв не давал согласие на те истязания, которым вы их там подвергали. Кстати, что вы будете говорить судьям Нюрнбергского трибунала? Что работали во благо человечества?

– Как вы думаете, герр Рак, на этом вашем суде у меня будет адвокат? И какие доказательства сможет предъявить сторона обвинения?

– Вы уничтожили все отчеты об экспериментах на людях, проведенных вами в Бухенвальде, доктор. Вы остались там по приказу Гиммлера, чтобы уничтожить документацию, когда остальные сотрудники администрации лагеря сбежали. Полагаю, именно поэтому вы все еще и находились там, когда лагерь был освобожден. Я прав?

От сильного порыва ветра дверь сарая затряслась. Рак заметил, как стенографистка запахнула на груди лацканы жакета. В ней было что-то странное, но он не мог сказать, что именно. Возможно, дело в ее позе или в сосредоточенном выражении лица. Отчего-то, глядя на нее, он начинал испытывать неловкость.

– В лагере было три Адских Камеры, – продолжил полковник. Лицо Шнайдера по-прежнему сохраняло бесстрастность. – В первых двух мы обнаружили улики, свидетельствующие о хирургических операциях, которые проводили над узниками, – в основном их проводили вы сами, но это делали и другие хирурги, работавшие под вашим руководством. Вы ампутировали конечности, хотя я так и не смог установить, в каких целях. Мы также нашли доказательства того, что одной из женщин-узниц выстрелили в упор в бедро, чтобы вы смогли определить, какие методы лечения пулевых ранений наиболее эффективны. Большинство людей, которых приводили в эти камеры, так и не вышли оттуда живыми.

– От ваших разговоров мне становится скучно, герр Рак.

– Вам так не хочется говорить о своей работе, доктор? Не кажется ли вам, что для такого первопроходца, как вы, это несколько странно?

Немец мотнул головой, будто отгоняя надоедливую муху.

– С какой стати мне потакать вашим прихотям, герр Рак? Ведь американцы все равно предадут меня суду и приговорят к смерти. Но мои открытия будут жить в веках. Я не знаю, в каком качестве я войду в историю. Как убийца? Как ученый? Как революционер от медицины? Полагаю, это будет зависеть от того, кто напишет тот или иной учебник. Но мои деяния все-таки войдут в историю, и меня запомнят. А что останется в истории от вас, герр Рак? Ваше имя? Номер? Звание? Или же вообще ничего? Всего-навсего пылинка на одной из страниц, посвященных мне. И все. Так что продолжайте высказываться, пока у вас есть такая возможность. Устройте себе звездный час. Если вам так хочется, можете подвергнуть меня всем тем процедурам, которые производил я сам. Повторите их одну за другой. Мне это безразлично. А через несколько лет это станет безразлично и всем остальным.

Последовала недолгая пауза, во время которой в сарае слышался только стук клавиш. Рак задумчиво погладил подбородок.

– Как я уже заметил, доктор, в лагере было три Адских Камеры.

Шнайдер открыл было рот, но, по-видимому, передумал говорить то, что хотел сказать.

Однако Рак сразу же заметил, что поза нациста несколько изменилась.

– Знаете что, герр Рак? – Шнайдер подался вперед, насколько позволяли заведенные за спинку стула и скованные наручниками запястья. – Мне сейчас вспоминается один из тех дней, когда я рассматривал стоявших в шеренгах узников, которых недавно привезли в лагерь. Им казалось, что мне все равно, кого из них взять в работу. Что я не считаю их людьми. Но это было не так. Я педантично вглядывался в каждого из них. Вглядывался в каждый их шрам, каждое родимое пятно, каждый изгиб тела. Я выбирал своих пациентов очень тщательно. Можно даже сказать, что я подходил к этому любовно. Они, разумеется, знали, чем я занимаюсь. Я позволял слухам о моей работе распространяться по лагерю, подобно кругам, идущим от камня, брошенного в пруд. Они съеживались от одного моего вида, когда я ходил вдоль их шеренг, приказывая нескольким избранным выйти вперед.

Рак стряхнул пепел с сигареты и сделал глубокую затяжку. Он заметил, что стенографистка замедлила темп работы. Интересно, о чем она сейчас думает? Что именно его в ней беспокоит? И тут он понял, что с ней не так. Ей явно не страшно. А если и страшно, то гораздо меньше, чем следовало бы ожидать.

– Расскажите мне о ваших экспериментах с ядом, доктор Шнайдер. Ведь это и была ваша специализация, не так ли? – попросил Рак, оторвав глаза от женщины, сидящей в углу.

– До нас дошли весьма интригующие слухи. Слухи о том, что вы экспериментировали с применением яда, настолько сильного, что ваши жертвы разрывали собственную плоть, пытаясь прекратить распространение по телу той боли, которую он у них вызывал.

Шнайдер ничего на это не сказал и просто смотрел на Рака с выражением терпеливого безразличия на лице.

– Нам также стало известно, что другие офицеры СС и лагерные надзиратели нередко собирались у вас, чтобы понаблюдать за тем, как вы используете этот яд. Зачем?

– А вы попробуйте объяснить, и тогда посмотрим.

– Герр Рак, вы себе льстите. Как вы можете постичь то, чего никогда не видели своими глазами?

– Так в чем же было дело, доктор? – не позволил сбить себя с толку Рак. – Что вашей аудитории давало присутствие при этих экспериментах? Удовольствие? Возможность поразвлечься? Дополнительную информацию?

– Вы хотите узнать, как приготовить этот яд, герр Рак? Что ж, я вам покажу. Дайте мне вашу ручку. И мне потребуется от нашей писарши лист бумаги.

Шнайдер повернул голову, насколько ему позволяли наручники, и попытался сделать женщине знак. Рак мгновение подождал, затягиваясь сигаретой. Прежде чем снимать с этого малого оковы и вооружать его ручкой, надо все тщательно обдумать. Наконец он кивком приказал двум солдатам, охраняющим пленника, выполнить его просьбу. Один солдат направил на Шнайдера свой ручной пулемет, а другой расстегнул наручники и положил на стол лист бумаги. Немец выжидательно посмотрел на Рака, и тот, снова поколебавшись, бросил ему ручку. Шнайдер взял ее, нацарапал что-то на листке, затем швырнул ручку обратно Раку.

Тот взял листок и внимательно прочел написанное.

– Вы работали над модификациями формулы стрихнина. Но зачем? Ведь это и так достаточно смертоносный яд.

Рак поморщился. Он уже имел несчастье наблюдать за тем, как человек умирает от отравления стрихнином, природным алкалоидом, добываемым из коры стрихнинового дерева, которое растет в Индии. Этот яд действовал быстро, но смерть от отравления им была мучительна: прежде чем умереть, жертвы бились в жутких конвульсиях, словно одержимые бесами.

– С какой целью вы создавали эти модификации?

– О, все довольно просто – чтобы держать смерть под дверью, но при этом не открывать эту дверь и не давать ей войти.

– Это неэффективный метод ведения допросов, – заметил Рак. – Разумеется, если вы создавали ваш яд именно для этого.

– Тогда для чего же? Какой во всем этом был смысл?

Шнайдера, похоже, эти вопросы слегка позабавили.

– Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в него не погиб, но имел жизнь вечную.

– Евангелие от Иоанна, глава третья, шестнадцатый стих.

– Вы хорошо знаете Библию, герр Рак. Надо же.

– Мой отец был приходским священником. Он был добрым и честным человеком и оставался таким, пока рядом с ним не взорвалась немецкая бомба и не убила его.

Немец пожал плечами. Его лицо выглядело неподвижным, словно маска. Кожа вокруг глаз и губ, казалось, обтягивала череп так туго, что оставалось мало места для смены выражений лица.

– Насколько хорошо вы знакомы с ним, герр Рак? – Он ткнул пальцем вверх.

– Достаточно хорошо, чтобы понимать, что во время вашего правления в Бухенвальде Его там не было.

– Это не так. – Шнайдер многозначительно покачал головой. – Ваше утверждение наивно. Мое открытие дало возможность тем, кто верит в Его существование, на время покинуть этот мир и узреть Святую Троицу.

– Вам удалось увидеть Бога? С помощью истязаний, которым вы подвергли людей?

Рак задумчиво откинулся на спинку стула. Потом взглянул на стенографистку. В первый раз за все время допроса ее пальцы сползли с клавиш. Солдаты переминались с ноги на ногу. Сильный порыв ветра опять сотряс дверь сарая, и она застучала по косяку. Приближалась гроза.

Глава 6

Офисы юридической фирмы «Прист энд компани» занимали четыре этажа узкого сегмента старинного здания, находящегося под охраной государства и стоящего менее чем в пятнадцати минутах ходьбы от Королевского суда Лондона на улочке с говорящим названием Нук [6]. Это был всего-навсего небольшой придаток Стрэнда [7], и интерес здесь представляли только офисы компании Чарли Приста и до смешного маленькое кафе напротив, известное как «Кафе Пикколо», где Прист был постоянным клиентом. Правда, он обычно заказывал только чай, к великому неудовольствию здешнего бармена.

Прист торопливо прошагал мимо бронзовой таблички на стене здания, на которой были перечислены все расположенные в нем организации, и, перескакивая через ступеньку, взбежал в роскошную приемную своей фирмы. Воздух здесь пропитался ароматом натуральной кожи, вся мебель была выполнена из темного красного дерева или дуба. Одну стену сплошь увешивали выполненные тушью карикатуры на известных адвокатов и судей, другую от пола до потолка занимал старинный книжный шкаф, заполненный сборниками судебных решений.

У Чарли вызывало отвращение абсолютно все – вплоть до искусственных цветов на каминной полке, но здешний интерьер предназначался для того, чтобы производить впечатление на клиентов, а вовсе не для того, чтобы соответствовать его собственному вкусу.

Сидящая за столом секретарша Морин подняла глаза и посмотрела на него, словно спрашивая: «Где, черт возьми, вас носит?» У Приста на сегодняшнее утро была назначена деловая встреча с менеджером банка, который вел счета его фирмы, но он попросил Морин перенести ее на другое время. Похоже, банку это не понравилось. Однако Прист не имел перед ним долгов, поскольку не брал кредитов под залог своей части офисного здания, никогда не допускал перерасхода денег на текущем счете фирмы, а ее клиентский счет был весьма небольшим. Так что едва ли банк мог питать к нему какой-то особый интерес.

Он бросил на Морин взгляд, подразумевающий: «Извините, но утро у меня сегодня выдалось непростым», и, прежде чем она успела заговорить, быстро поднялся по лестнице в кабинет и закрыл за собой дверь.

Кабинет Приста занимал самое большое помещение, но это не потому, что он так хотел, а просто потому, что на его долю приходилось наибольшее количество папок с материалами дел, которые следовало хранить. Чарли повалился в кресло, стоящее за просторным современным письменным столом, на котором располагались два компьютерных монитора и ворох бумаг. На стене слева от стола висел плоский телеэкран, показывающий новостной выпуск канала «Скай-ньюз» с выключенным звуком. Прист взял чайную чашку, прятавшуюся между мониторами, и обнаружил, что ее дно успело покрыться слоем какой-то пушистой плесени.

Надо будет поговорить с уборщицей. И, возможно, внедрить систему оплаты труда в зависимости от качества работы.

Он щелкнул мышью, оба монитора включились, тихо загудели, и на них появились окна блокировки. Чарли набрал пароль, пальцы действовали на автопилоте. Ему требовалось время, чтобы как следует все обдумать.

Минувшей ночью какой-то малый приложил прорву усилий, пытаясь убить его, чтобы вернуть некую флешку, которой у него не было и нет. Или же она у него все-таки есть, но он пока об этом не знает. Так что ночью ему пришлось несладко. К тому же напавший на него тип все еще прячется где-то в городе, дожидаясь своего часа. Приста пробрала дрожь. Он едва мог двигать своим обожженным запястьем.

Конечно, необходимо обратиться в полицию. Он это знал. Но не станет этого делать. Он провел восемь лет своей жизни, служа в полиции и добиваясь на этом поприще превосходных успехов, прежде чем совершить то, что прежние коллеги сочли самым худшим из предательств, – стать адвокатом. И как будто естественного недоверия между теми, кто следит за соблюдением законов, и теми, кто ими манипулирует, недостаточно, Прист еще и сыпал соль на раны бывших коллег, вдобавок ко всему прочему зарабатывая на адвокатском поприще прорву денег.

К счастью, мне плевать, что обо мне думают люди. Во всяком случае, те из них, которые не пытаются меня убить.

Прист сомневался, что регистрация совершенного против него преступления и открытие уголовного дела могут хоть как-то помочь. К тому же в его распоряжении имелись такие ресурсы, которые значительно превосходили возможности местной полиции. Если ему понадобится кого-то разыскать, он сделает это сам.

Вот только решению этого вопроса сильно мешает боль в моей голове, хотя горячий чай, выпитый из чистой чашки, мог бы стать хорошей отправной точкой, чтобы начать его решать.

Послышался короткий стук в дверь, после чего она сразу же открылась. Дверной проем заполнил огромный темнокожий мужчина. Переливающийся на свету серый костюм, галстука нет. Сшитая на заказ салатовая рубашка и такого же цвета носовой платок, слегка выглядывающий из нагрудного кармана пиджака. На левой руке великана поблескивал «ролекс».

Карьера Винсента Окоро, штатного юриста, представляющего в судах фирму «Прист и компания» и занимающегося защитой ее интересов, производила такое же внушительное впечатление, как и он сам. Этот родившийся в Нигерии барристер [8], принятый в английскую адвокатуру в 1995 году, как и Прист, стал юристом довольно поздно, лишь после того, как в течение десяти лет возглавлял свою собственную строительную компанию. Затем, оставив бизнес, он поменял квалификацию и в конце концов стал преуспевающим членом одной из лондонских корпораций барристеров. Специализируясь на хозяйственных спорах, он заработал репутацию блестящего мастера беспощадных перекрестных допросов и выдающегося тактика.

Окоро закрыл за собой дверь и уселся напротив Приста. Стул жалобно заскрипел под его крупным телом, состоящим не из жира, а из мышц – горы мышц. Чарли часто казалось, что Винсент представляет собой один огромный мощный мускул. И сегодня утром у этого огромного мускула был мрачный вид.

– Весь последний час я провел, общаясь по телефону с Монро, – сказал Окоро.

Его голос был таким же роскошным, как и его костюм, – величественный бас, четко произносящий каждое слово с мягким нигерийским акцентом.

– С Монро. Это менеджер, занимающийся нашими делами в банке.

– Они хотят получить от вас другой прогноз движения наших денежных средств.

– А чем был плох последний прогноз, который я для них сделал?

– Вы его не делали, Прист. По правде говоря, за все те годы, что я вас знаю, вы не составили ни одного такого прогноза.

– Тогда банк хочет получить от нашей фирмы не другой прогноз движения денежных средств на счетах, а просто… хоть какой-то.

Окоро улыбнулся и медленно кивнул, словно прислушиваясь к какой-то тихой музыке, ласкающей его слух.

– И это в буднее-то время? Ничего себе. Как же вы дошли до жизни такой?

– Уже есть двенадцать часов? – спросил Прист и, взглянув на свое правое запястье, в очередной раз увидел покрывающие его жуткие ожоги.

Прист пошарил в нижнем ящике стола и в конце концов нашел бутылку купажного шотландского виски. Он точно не знал, как она там оказалась: возможно, ее подарил какой-то благодарный клиент, но Чарли был рад, что вспомнил о ее наличии. Он плеснул виски в два бокала и пододвинул один из них к Окоро. Потом залпом осушил свой собственный и налил себе опять. Снова залпом проглотил виски, после чего выжидающе взглянул на собеседника.

Окоро подозрительно посмотрел на свой бокал:

– Это что, новая политика фирмы? Пьянство в разгар рабочего дня?

Прист налил себе еще бокал и выпил и его. У него не было пристрастия к спиртному, и его могла бы с легкостью перепить и тринадцатилетняя девчонка, но сейчас он чувствовал, что ему необходимо выпить, чтобы притупить гложущую его тревогу.

Чарли покачал головой, но не перестал сжимать в руке горлышко бутылки.

– Ничего особенного. Посмотрел по телевизору повтор нескольких серий «Святого», заказал ужин из «Бургер-кинг», покормил рыбок, поиграл на пианино. Затем какой-то тип попытался раскроить мне череп. Я вырубился, а когда пришел в себя, оказалось, что я пристегнут к своему собственному гребаному стулу и он машет перед моим лицом электродрелью.

Последовала недолгая пауза. Прист потер затылок, на который пришелся удар дубинкой. На голове торчало две шишки величиной с мячик для гольфа – чудо, что она вообще осталась цела.

– Может быть, вместо этого невразумительного лепета я услышу связный и подробный рассказ? Ведь на следующей неделе меня здесь уже не будет, я проведу ее в суде.

Прист вздохнул и выпил еще виски. Янтарная жидкость обожгла горло, и его вдруг осенило: «Я ненавижу виски». Он выбросил из головы эту мысль и начал эпизод за эпизодом рассказывать о том, что произошло, стараясь не упустить ни одной детали. Когда он завершил свой рассказ, возникла еще одна пауза.

– Ясно. А почему он думал, что она у вас? – Окоро потер свою лысую макушку, как будто его мучила головная боль.

– Он промямлил что-то насчет того, что ему кто-то об этом сказал, но не сообщил, кто именно.

Звездный час Окоро настал в 2003 году. Ему предложили занять должность заместителя прокурора в недавно созданном Международном уголовном суде, который был учрежден в Гааге для рассмотрения дел о геноциде, военных преступлениях и преступлениях против человечности в тех случаях, когда национальные суды не обладали соответствующей юрисдикцией или же, что больше походило на правду, просто не решались рассматривать их. Тогда Окоро оказался среди элиты мирового юридического сообщества, поставившего себе задачу обеспечивать верховенство права на территориях, где этот принцип не признавался, и привлекать к ответственности тех субъектов, которые не питали ко всему остальному человечеству никаких чувств, кроме глубочайшего презрения.

Так что в своей практике он не раз сталкивался с жестокостью.

– Я почти не могу согнуть правое запястье, и у меня раскалывается голова. Еще болят глаза, а кроме того, сегодня утром у меня было два носовых кровотечения. И нарушены вкусовые ощущения.

Прист несколько секунд молча смотрел на него. За полуулыбкой нигерийца скрывалось искреннее беспокойство – Прист видел это по его глазам. Окоро пытался скрыть свои чувства: он казался спокойным, все время пристально смотрел на хозяина кабинета и продолжал сидеть почти неподвижно. Прист всегда находил общество этого кроткого гиганта до странности успокаивающим, а сегодня был особенно благодарен ему за поддержку.

– Да, я в порядке, – ответил он. – Только немного зол на себя самого из-за того, что не смог сразу понять ситуацию. Ведь его предлог для визита ко мне был полнейшей лажей. Правда, его полицейская форма выглядела совсем как настоящая. Интересно, где он ее раздобыл.

– Если знаешь нужных людей, можно раздобыть все, что угодно, Прист. Уж кто-кто, а вы должны это знать. Но это говорит о том, что напавший на вас тип – человек со связями. А стало быть, вам следует соблюдать осторожность. Может, все-таки передумаете и обратитесь в полицию?

– Откуда вам известно, что я решил к ним не обращаться?

– Просто я знаю великого Чарли Приста лучше, чем он знает себя сам.

– Хм. – Прист сделал вид, что обдумывает это предложение, но на самом деле он вовсе не собирался менять своего решения. – Я над этим поразмыслю.

Компьютер выдал отрывистый звуковой сигнал – значит на электронную почту пришло очередное письмо. К счастью, эта неделя выдалась спокойной. Юридическая фирма «Прист энд компани» работала только с теми немногочисленными избранными клиентами, которые могли хорошо платить: с транснациональными корпорациями, желающими выявить случаи коррупции среди своих менеджеров среднего звена, с интернет-компаниями, в которых имелись жуликоватые директора, берущие взятки, с фирмами, обвиняющими своих конкурентов в незаконных приемах ведения бизнеса, подкупе и создании картелей, подрывающих конкуренцию. Время от времени объектами расследований становились и коррумпированные парламентарии.

Главным в работе фирмы была нацеленность на результат. Ее юристы неизменно добивались того, что обещали своим клиентам, и делали это в обещанные сроки. А ключом к успеху во всех ста процентах случаев являлся тщательный отбор дел, за которые фирма бралась. Основное правило – вести не более двух дел одновременно, и вопрос правильного распределения ресурсов играл в практике важнейшую роль. Поэтому Прист брался только за те дела, которые, по его мнению, его компания могла выиграть.

Прист считал, что в каком-то смысле ему повезло. Визит липового полицейского в квартиру совпал с затишьем, которое всегда наступает после того, как проведены все процедуры, вытекающие из успешного завершения судебного процесса по крупному иску, а следующий подобный процесс еще не начался. Так сказать, время, чтобы набрать в легкие воздуха перед очередным погружением на глубину.

Последним успехом фирмы было удовлетворение исковых требований акционерной компании «Тирамир интернешнл», входящей в лондонский биржевой индекс. Она занималась продажей комплексов услуг, таких как катание по известным гоночным трассам, путешествия на воздушных шарах, ужины, приготовленные знаменитыми поварами. Бизнес компании рос и видоизменялся так быстро, что на каком-то этапе ее учредители совершили кадровую ошибку, переманив у конкурента и назначив на должность президента жулика, а потом начали гадать, почему его богатство значительно превышает ту сумму, которую выплатили ему они. За три недели рассмотрения этого уголовного дела в Высоком суде Англии и Уэльса барристеры фирмы «Прист энд компани» сумели доказать следующее. Причиной быстрого обогащения этого менеджера высшего звена было то, что, занимая должность президента «Тирамир интернешнл», он одновременно контролировал три другие компании, предлагающие аналогичные услуги в Марокко, Германии и Голландии, и стравливал их друг с другом ради собственной корысти. Теперь он должен вернуть «Тирамир интернешнл» все тайно полученные доходы, так что ему придется платить им всю оставшуюся жизнь.

Окоро пошевелился на стуле, и под его немалым весом тот опять жалобно заскрипел.

– Стало быть, этот малый потратил кучу денег и времени, – задумчиво проговорил он, – на подготовку операции, целью которой было забрать у вас электронный носитель с какими-то не известными вам данными. И он осуществил свой план, но так и не получил того, чего хотел…

– Вот именно, – закончил за Окоро Прист. – Значит, он попытается снова.

– Нам надо будет вести себя осторожно, – поправил нигерийца Прист.

– Он много знает обо мне, Окоро. Вероятно, ему известно что-то и о вас.

– Я могу о себе позаботиться. Но я беспокоюсь о вас. Вы собираетесь рассказать об этой истории остальным?

Прист ответил не сразу. Под остальными Окоро подразумевал еще двух сотрудников фирмы: Саймона Соломона, которого все звали Солли, и Джорджи Самдей. Прист уже решил, что расскажет обо всем Джорджи. Ей было всего двадцать пять лет – самый молодой член команды, но этот ее недостаток – молодость с лихвой искупался присущей ей живостью ума. Чарли редко доводилось встречать столь блестящих юристов.

Говорить или не говорить Солли, штатному бухгалтеру фирмы, – это более сложный вопрос. Беспомощный в социальном плане, безнадежно слабый собеседник и, вполне вероятно, аутист, Солли отлично справлялся с цифрами. В редкие моменты просветления он любил повторять: «Люди – это вам не цифры, Прист». И хорошо, что так оно и есть, потому что Солли мог проследить за всеми передвижениями любой, пусть самой незначительной суммы денег, между восемью различными банковскими счетами, находящимися в четырех юрисдикциях, даже если сведения о ней были спрятаны в недрах аудиторского заключения, занимающего шестьсот страниц.

Если бы люди все-таки были цифрами, Саймон Соломон был бы самым великим психологом на Земле, но поскольку они ими не были, Прист предпочитал не беспокоить его такими вещами, как история с маньяком, вооруженным электродрелью.

– Я скажу Джорджи. А стоит ли говорить Солли, мы решим потом.

– Просто скажете? Так, словно речь идет о новом рецепте лимонного торта, который пришел вам на ум?

Прист пожал плечами. Окоро встал на ноги, напоминая огромную грозовую тучу, вдруг заполнившую кабинет.

– Я сейчас же начну наводить справки и постараюсь выяснить, что к чему. А пока, если вы решите на время съехать с вашей квартиры, то можете поселиться у меня.

– Нет-нет. Со мной все будет в порядке. К тому же ваша жена меня ненавидит.

– Она ненавидит ваше неумение нормально общаться и вести себя за столом, а также ваше интеллектуальное высокомерие. Но она не испытывает ненависти к вам лично.

– Как бы то ни было, перечень всего того, что она во мне ненавидит, несколько длинноват.

– У меня он такой же. Будьте предельно осмотрительны, Прист. – И Окоро, широко шагая, вышел из кабинета.

Чарли повернулся к находящемуся за спиной окну и уставился на дверь кафе Пикколо. Все это утро он думал о том, что ему нужно уехать куда-нибудь в отпуск. Куда-нибудь, где тепло, но нет чрезмерной жары. Золотой пляж, кристально чистый океан. Коктейли, подаваемые полуголыми красотками. Возможно, после того как Чарли каким-то образом удастся сделать так, чтобы ночной посетитель не явился к нему опять, он заскочит в туристическое агентство и прихватит несколько буклетов. Так всегда бывает после того, как едва не погиб. Начинаешь думать обо всех тех вещах, которые ты в своей жизни пропустил.

Голова кружилась от виски. Он не чувствовал такого раздрая в сознании с тех самых пор, как развелся с Ди Окленд. Теперь ему казалось, что после этого минула целая вечность и развод пошел ему на пользу. В основном потому, что он не умеет вести себя в компании, а она вообще чокнутая.

Не сказать, что в кабинете холодно, но Прист вдруг ощутил дрожь во всем теле.

Из-под кипы бумаг, лежащих в том же ящике стола, в котором была припрятана бутылка, он вытащил старую фотографию с надорванными краями и помятой серединой. Надо бы осторожнее с ней обращаться. На снимке были изображены все трое Пристов: Уильям, сам Чарли и Сара. Такой огромный потенциал, молодые лица, полные простодушного любопытства: что принесет им жизнь? Всему этому пришел конец, когда Уильям признался в серии убийств и на следующий день после суда над ним Чарли с Сарой прочли заголовки газет: «Брат офицера полиции – новый Джек-потрошитель».

Потом последовали вопросы. Как вышло, что Уильям со своей докторской степенью по психологии превратился в жестокого серийного убийцу? Каким образом ему удавалось так долго избегать разоблачения? Почему он убивал своих жертв? Почему не подходил ни под один из возможных профилей, составленных специалистами по созданию психологических портретов серийных убийц? Что именно довело его до безумия? Может быть, с ним жестоко обращались в детстве? Или он получил серьезную травму головы?

Прист посмотрел на свое обожженное запястье. Черное, гноящееся, покрытое волдырями, оно начинало болеть еще сильнее всякий раз, когда он двигал рукой. Но под ожогами располагалась сетка вен, по которым текла кровь – та же самая кровь, что и…

В дверь постучали опять, и Прист тут же убрал фотографию обратно в ящик стола. В кабинет просунулась лысая голова Окоро.

– Прист, к вам посетитель, он желает с вами поговорить.

– Не знаю, как его зовут, но он показал мне полицейский жетон.

Глава 7

Невил МакЮэн стал еще толще с тех пор, когда Прист видел его в последний раз. Жирное тело этого рыжеволосого шотландца так и распирало его плохо сидящий костюм. И он постарел – из-за многолетнего злоупотребления алкоголем и табаком его лицо приобрело темно-багровый оттенок.

Окоро проводил его до стула, стоящего напротив Приста, а сам уселся в углу. Прист поморщился, когда МакЮэн тяжело сел. Если так пойдет и дальше, этот стул скоро развалится на куски.

Хотя шотландец здорово растолстел, Прист сразу его узнал. Он служил сержантом уголовной полиции, когда Приста повысили в звании и он стал инспектором. Ни для кого не было секретом, что МакЮэн сам метил на это место и ожидание повышения в звании для него затянулось. Наверняка он сильно расстроился, когда его обошел по карьерной лестнице человек, который на десять лет моложе его и к тому же прослужил в полиции вчетверо меньше, чем он сам. Так что Прист ожидал от гостя враждебного отношения – ведь благодаря ему карьерный рост этого жирного ублюдка, вероятно, замедлился лет на пять-шесть.

– Чарли Прист, – пробормотал МакЮэн. – Надо же.

Прист подался вперед, чтобы лучше его слышать. От бессонной ночи, выпитого виски и полученного, по всей видимости, сотрясения мозга у него все больше кружилась голова, к тому же МакЮэн так и не избавился от неприятной привычки нечетко произносить слова.

– Сколько времени мы не виделись? – буркнул МакЮэн.

– Чем мы можем вам помочь, инспектор уголовной полиции МакЮэн? – спросил сидящий за спиной полицейского Окоро.

– Я пришел сюда, чтобы поговорить с шарманщиком, а не с его обезьяной.

Винсент явно отметил про себя эти нарочито оскорбительные слова. Прист подумал, что лет двадцать назад нигериец бы, пожалуй, отреагировал, но с тех пор он наверняка слышал нечто подобное не раз. В воцарившемся после выпада полицейского недолгом молчании Прист неодобрительно цокнул языком.

– У тебя неважный вид, – сказал МакЮэн. – Поздно лег спать?

– Просто у меня бледная кожа. Из-за этого я иногда выгляжу усталым.

– Вот-вот. Усталым. Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, Прист. Где ты был минувшей ночью?

– Тебя не сопровождает сержант, – заметил Прист.

– Да нет, ничего. Просто мне это кажется странным.

МакЮэн сделал глубокий вдох, издав такой звук, будто где-то рядом включился ветряк.

– А в чем собственно дело, инспектор? – вмешался Окоро.

– Ты когда-нибудь слышал об «Эллиндер фармасютикалз интернешнл»?

– Точно. Ее название говорит само за себя, да? Председатель ее правления – Кеннет Эллиндер – ты когда-нибудь о нем слышал?

– Ночью его сын, Майлз, был обнаружен мертвым в помещении одного из складов компании.

– Имя Майлз Эллиндер что-нибудь тебе говорит?

– Хм. – МакЮэн громко шмыгнул носом и вытерся рукавом. Затем откашлялся, так что на губах появился сгусток слизи, который он благополучно проглотил. И наконец положил на стол фотографию мужчины за тридцать с прилизанными волосами и безжизненными глазами.

Прист напрягся. Мужчина на снимке не носил полицейскую форму, но весьма напоминал ночного гостя.

– Это Майлз Эллиндер. Его лицо тебе о чем-нибудь говорит?

– Вряд ли. Тело Майлза сегодня рано утром обнаружил сторож. Чисто случайно. Он увидел, что дверь в подвал открыта, спустился вниз и наткнулся на Майлза. Его смерть кажется нам подозрительной.

– А знаешь, почему его смерть кажется нам подозрительной?

Из внутреннего кармана пиджака МакЮэн извлек еще одну фотографию и припечатал ее к столу. Прист смотрел на нее долго, не отрывая глаз. Сначала он решил, что в ней есть какой-то скрытый смысл, как в стереокартинке, которая на первый взгляд кажется всего лишь случайным набором символов, и только потом на ней проступает поначалу неразличимое трехмерное изображение. Но в конце концов до него дошло – никакого скрытого смысла нет, и на фотографии изображено именно то, о чем он подумал сразу. Господи Иисусе. Прист смутно осознавал, что Окоро встал со своего места в углу кабинета и, наклонившись над столом, тоже рассматривает этот снимок. Ему хотелось, чтобы картинка изменилась, но чем больше он смотрел, тем больше убеждался – все обстоит именно так, и от этого никуда не уйти. На мгновение к горлу подкатила тошнота.

– Ну и что ты на это скажешь? – ухмыльнулся МакЮэн.

– Ни один человек не заслуживает такой смерти, – тихо сказал Окоро.

МакЮэн убрал фотографию. Она пролежала на столе недолго, но этого времени хватило, чтобы изображенная на ней сцена намертво впечаталась в сознание

– А это точно Майлз Эллиндер? – спросил Прист.

Снимок был четким, но когда его сделали, тело находилось в добрых десяти футах от фотоаппарата, к тому же голова была слегка повернута. Прист не смог бы сказать, действительно ли этот труп принадлежит давешнему липовому полицейскому, он даже не смог бы утверждать, что это тот же самый человек, что и на первом снимке, который показал ему МакЮэн.

– Покойного опознали члены семьи, так что сомнений нет, – пробурчал МакЮэн. – Его посадили на кол. К полу склада специально для этой цели приварили металлический штырь. Металл вошел в прямую кишку и пронзил тело до самого затылка, хотя тот или те, кто это сделал, вероятно, только частично опустили его на этот штырь, который они предварительно смазали маслом. Остальное сделала сила тяжести. Он мог бы умереть быстро, если бы ему повезло. Но ему не повезло. Патологоанатом сказал, что он, по всей видимости, долго мучился – может быть, около часа. Бо́льшую часть жизненно важных органов штырь не задел. Так что все было спланировано очень тщательно. Получился целый спектакль.

МакЮэн наклонился над столом так низко, насколько позволяло объемистое брюхо, и впился в Приста взглядом:

– Ну так как, его лицо знакомо тебе? А? А может, тебе знаком штырь в его заднице? Этот штырь тебе знаком?

Инспектор продолжал все так же сверлить его взглядом.

– Если ты не знал мистера Эллиндера, то, может быть, ты сможешь объяснить мне, откуда у него оказалась одна из твоих визиток?

Он достал из кармана прозрачный пластиковый пакет для вещественных доказательств и швырнул его Присту. Тому хватило одного взгляда на синий шрифт на визитной карточке, чтобы понять – это его визитка. Он помнил, что липовый полицейский взял одну из его визитных карточек и положил ее в карман, прежде чем схватиться за дрель.

– У меня большая практика, инспектор. Я раздаю множество визиток.

– Может, он был одним из твоих клиентов? Или сотрудников?

– Я знаю всех клиентов фирмы, и этот человек не из их числа.

– Похоже, тебе не очень-то хочется помогать полиции.

– Я просто отвечаю на твои вопросы. А откуда тебе известно, что эта карточка вообще у него была?

– Его одежда валялась кучей в углу. Похоже, он был одет в форму полицейского, патрулирующего улицы пешком. Судя по всему, это хорошая копия. Больше там не нашлось ничего – ни бумажника, ни телефона. Но складской сторож его опознал. Так что сейчас у меня есть только одна зацепка – это ты.

– Простите, инспектор, но я ничем не могу вам помочь.

– Знаешь, мне же не понадобится много времени, чтобы получить ордер на обыск этой конторы, Прист. Такой маленький листочек бумаги, который позволит мне просмотреть здесь каждую папку, каждый ящик, каждый сейф и каждый унитаз. Будет жаль, если придется это сделать. Ведь тогда здесь всё перевернут вверх дном.

– Бросьте, инспектор, мы же с вами знаем, что вы просто зря теряете время, – вмешался Окоро. – Пока что вы на коне, но как вы думаете – сколько времени нужно для того, чтобы об этой истории проведали средства массовой информации? Вероятно, считаные часы. Может, вам стоит попробовать направить расследование по какому-нибудь более правдоподобному пути?

– Интересный совет. – МакЮэн впервые повернулся к Окоро. – Но новый заместитель комиссара полиции очень хочет, чтобы я вел расследование именно по этому пути.

– МакЮэн, уверяю тебя, заместителя комиссара полиции я не заинтересую.

– Это зависит от того, кто сейчас занимает этот пост. – Лицо МакЮэна скривилось в подобии полуулыбки.

Неприятное зрелище – в его тонких губах было что-то рептильное.

– Я не слежу за тем, кто есть кто в Скотленд-Ярде, уже десять лет. И я не знаю, кто сейчас занимает пост заместителя комиссара.

– Зато она очень хорошо знает тебя, Прист. Вообще-то говоря, она лично приказала мне явиться сюда и допросить тебя с пристрастием. Думаю, последнее, что ты о ней слышал, – это то, что она служит в Манчестере. Но теперь она вернулась. Получила повышение по службе, и, готов поспорить, она по-прежнему не питает к тебе особой любви. Ди Окленд.

У Приста внезапно возникло такое ощущение, словно в горло попал какой-то инородный предмет.

Это представляло проблему. Когда в деле была замешана его бывшая жена, исход редко оказывался позитивным.

– Ага. А уж она как счастлива, что вернулась. У нее к этому делу личный интерес. Разумеется, из соображений пиара. Уверен, ты понимаешь.

– Ну ладно. – Инспектор встал со стула. – Мне пора. Надо повидать судью, чтобы получить ордер на обыск. А вы, ребята, берегите себя.

Окоро тоже поднялся на ноги, и когда МакЮэн повернулся, чтобы выйти, эти два тяжеловеса на миг уставились друг на друга, потом Винсент открыл дверь и сделал знак инспектору протиснуться через дверной проем.

– Спасибо, что уделили нам время, МакЮэн, – любезно сказал он.

Прист продолжал неподвижно сидеть в своем кресле. Он чувствовал – если он встанет, у него могут подогнуться колени.

Уже в дверях МакЮэн обернулся к бывшему коллеге:

– Это вроде бы какие-то мелкие насекомые, да?

Стоит реагировать или нет? Пожалуй, это замечание слишком таинственно, чтобы оставить его без внимания.

– Почему ты вдруг заговорил о поденках? – нехотя спросил Прист.

Толстое лицо МакЮэна снова расплылось в самодовольной жабьей ухмылке.

– Те, кто его убил, засунули ему в горло поденку, прежде чем посадить на кол.

Глядя в окно, Прист наблюдал, как МакЮэн залезает в свое «вольво» и едет по улочке в сторону реки. Со Стрэнда доносился быстро нарастающий шум дорожного движения – урчание двигателей, работающих на холостом ходу, перемежаемое нетерпеливыми гудками раздраженных пробкой лондонцев и воем полицейских сирен. Прист ощутил, что начинает куда-то уходить из реального мира. Как будто все призраки, живущие в сознании, объединились, чтобы унести его к себе, и их вопли гулко отдавались в образовавшейся пустоте. Я всего лишь один из этих призраков. Я не принадлежу к реальному миру. Он попытался заставить себя опуститься на землю, но у него слишком болела голова.

Окоро вновь сел на стул, стоящий через стол от Приста.

– Вы ему так ничего и не рассказали, – заметил он.

– Вас могут обвинить в том, что вы препятствовали осуществлению правосудия.

– Мм. Зато это позволило выиграть время. МакЮэну не удастся получить ордер на обыск в обход местного судьи, так что у нас, возможно, есть несколько дней форы.

– Для того чтобы разобраться, в чем же тут дело.

– Вам, наверное, будет приятно вновь встретиться с бывшей женой.

Прист кивнул. Он уже учел фактор слежки. Он чувствовал себя измотанным до предела. И беспокоился о Саре. Непонятно, почему, но у него возникло такое чувство, что ему надо непременно ее повидать. Хотя бы для того, чтобы предупредить, что эта психопатка, его бывшая жена, вернулась в Лондон. Неудивительно, что ее повысили и опять перевели. Интересно, кого она достала на этот раз?

Еще несколько минут назад он полагал, что Ди все еще занимает пост комиссара полиции Манчестера, ради которого и оставила мужа. С тех пор прошло уже пять лет. Тогда она заявила, что он «душевнобольной». Прист и не спорил. Ведь у него в самом деле диссоциативный синдром, а это патология. Он много раз пытался объяснить ей, что это такое – чувство отстраненности, которое может накатить в любой момент. При наилучшем раскладе это походило на искажение окружающей обстановки, и у него еще оставалась какая-то связь с реальностью, пусть она была деформирована и ущербна. Как сон, во время которого ты все-таки понимаешь, что спишь. В наихудшем же случае наступала полная дереализация. Некая сила словно выбрасывала его из собственного тела в странный чуждый мир, из которого он смотрел на себя самого или на искаженную пародию себя самого, безуспешно пытаясь восстановить связь с тем, что его окружало. Хотя такое состояние охватывало его редко, оно могло длиться от пары секунд до нескольких часов, напоминая кошмар, во время которого Прист понятия не имел, спит он или бодрствует и жив ли он вообще.

Нелегко существовать в мире, который часто кажется тебе не совсем реальным, а иногда и полностью нереальным. Понятно, что его поведение кажется другим неподобающим, непочтительным, а иногда и просто грубым. На самом деле Чарли вовсе не желает никого задевать. Большие куски жизни порой проплывали перед его глазами, словно размытые движущиеся картинки из какой-то давней, почти забытой слайдовой презентации; иногда только реакции, которые его поведение вызывало у окружающих, заставляли его по-настоящему чувствовать себя человеком.

Но Ди никогда этого не понимала. Пожалуй, у иных уховерток и то больше способности сопереживать.

Ее последняя ядовитая насмешка: «Да ты просто душевнобольной!» – застряла в сознании и заставила его признаться себе в том, что в глубине души он уже знал: из мужчин с диссоциативным расстройством получаются плохие мужья, но из социопаток, желающих командовать абсолютно всем, получаются еще худшие жены.

Вежливое покашливание вывело Приста из раздумья, и он увидел стоящую в дверях Джорджи. Сколько времени она здесь находится? Судя по выражению лица Окоро, который давно привык к тому, что Прист иногда на время замолкает, погружаясь в себя, и покорно это терпит, она ждет по меньшей мере несколько минут. На Джорджи была юбка в складку и белая блузка, а рыжие волосы она собрала в конский хвост. Она нерешительно замерла на пороге.

– Простите, – сказала девушка. – Я постучала, но так и не поняла, пригласили вы меня войти или…

– Все в порядке, Джорджи, – отозвался Окоро. – Входи. Прист просто снова мечтал о чем-то своем.

– Спасибо. – Она вошла в кабинет и посмотрела на начальника. – О, Чарли, что с вами? У вас неважный вид.

Прист медленно кивнул. Конечно, она права. Утром он не принял душ. Костюм измят, и он не надел галстук. Вероятно, он сейчас похож на актера массовки из фильма про оживших мертвецов.

– Да, что есть, то есть. Утро выдалось непростым. Итак, Джорджи, тебе известно, что ты умеешь быстро схватывать большие объемы неприятной информации? Ну так вот, это умение весьма пригодится тебе в следующие пять минут.

– Отлично. – Она приготовила ручку и адвокатский блокнот и с нетерпением посмотрела на начальника.

В ней слишком много энтузиазма. Прист рассказал Джорджи немного отредактированную версию событий, включив в свой рассказ электродрель и визит МакЮэна, но исключив из него способ, которым был умерщвлен Майлз Эллиндер. Некоторые детали ей пока лучше не знать. Когда он закончил, последовала короткая пауза, во время которой Чарли был уже не в состоянии провести различие между шумом уличного движения, доносящимся из окна, и биением крови в собственных ушах.

Девушка явно была потрясена, но в то же время не могла скрыть воодушевления и острого интереса.

Чарли посмотрел на нее и впервые за последние несколько дней улыбнулся. Джорджи была на голову выше всех остальных кандидатов на место юриста в его фирме, с которыми он проводил собеседование год назад. Если бы он судил только по представленным ею документам, она бы мало чем отличалась от прочих. С отличием окончила Оксфорд, получила степень магистра философии в Королевском колледже Лондонского университета – так же как Прист. В деле Джорджи показала себя изобретательной и целеустремленной, но было в ней еще кое-что отличающее ее от других, и Прист сразу это уловил: за ее изумрудными глазами таился неиссякаемый запас энергии.

– По понятным причинам, Джорджи, вся эта информация в данный момент является закрытой. Это понятно?

– Само собой! Совершенно секретно. – Девушка на секунду замолчала, и было видно, что ей очень хочется задать вопрос. Наконец она решилась. – Но как же вам удалось освободиться от пут, которыми вы были привязаны к стулу?

– Я прожег их с помощью зажигалки. – И Прист вытянул правую руку, запястье которой напоминало пережаренный шашлык.

– Болит? – с искренним участием спросила Джорджи.

– Болит охрененно, Джорджи. Думаю, ты можешь себе представить.

Джорджи кивнула и сделала еще какую-то запись в своем блокноте. Надо полагать, «болит охрененно».

– Итак, теперь, когда мы установили, что жечь свою собственную кожу, чтобы спастись от вооруженного электродрелью безумца, – это испытание не для слабонервных, перейдем к делу. Что нам известно о компании «Эллиндер фармасютикалз интернешнл»?

– Она специализируется на антидепрессантах, – сообщил Окоро. – Насколько я знаю, производство лекарств приносит большую прибыль, у членов семейства Эллиндер куча денег. Вы, наверное, уже и сами догадались.

– Эллиндер, – задумчиво произнесла Джорджи. – Эллиндер. – Она достала из кармана айфон и принялась водить пальцем по экрану.

Прист терпеливо ждал, когда она найдет то, что ищет. У него по-прежнему раскалывалась голова, но сейчас мысли хотя бы начали приходить в порядок.

Наконец Джорджи подняла голову, явно довольная результатом своих поисков.

– В две тысячи одиннадцатом году в Апелляционном суде по вопросам конкуренции слушалось дело, в котором ответчиком выступал концерн «Эллиндер Груп». Они разработали, запатентовали и выпускали под своим брендом антидепрессант «Мейлопейн», получив за него от Государственной службы здравоохранения десятки миллионов фунтов. По истечении пятнадцатилетнего срока действие патента на «Мейлопейн» должно было прекратиться, после чего другие фармацевтические компании смогли бы производить свои собственные дженерики этого препарата и продавать их значительно дешевле. Это обычная практика, поскольку лекарственный препарат – это просто определенная химическая формула, и «Мейлопейн», производимый концерном «Эллиндер», ничем не лучше, чем его более дешевые аналоги, просто стоит в шесть раз дороже. Если бы другие фармацевтические компании выпустили на рынок свои дешевые версии «Мейлопейна», падение прибыли «Эллиндера» могло бы достичь семидесяти пяти процентов. Поэтому материнская компания концерна «Эллиндер Груп» заплатила остальным игрокам на рынке за то, чтобы они на несколько лет отсрочили выпуск дженериков и «Эллиндер» мог бы доить службу здравоохранения и дальше.

– И каков исход дела? – поинтересовался Прист.

– «Эллиндер» оштрафовали на пятнадцать миллионов фунтов.

– А в деле фигурировали члены семьи Эллиндеров?

– Не знаю. У меня тут есть копия судебного протокола, я ее просмотрю и все выясню.

– Хорошо. «Тирамир» нам уже заплатил? – обратился Чарли к Винсенту.

– Вчера мы получили от них транш в сто тысяч фунтов, а в конце месяца они выплатят нам последние двести пятьдесят тысяч.

Общая сумма гонораров от «Тирамир интернешнл» приближалась к миллиону. Весьма неплохая плата за двухлетний труд. Оплату большей части судебных издержек компании «Тирамир» суд возложил на ее бывшего президента, оказавшегося мошенником, но по условиям договора об оказании юридических услуг фирма «Прист энд компани» могла получать свои гонорары от самой «Тирамир». В планы Приста отнюдь не входило пытаться взыскать плату за труды с человека, активы которого спрятаны в офшорах.

– Да. Кстати, Джорджи, МакЮэн что-то говорил о поденках.

– Они играют в этом деле какую-то роль. Но пока неясно. Пожалуйста, изучи эту тему в общих чертах.

– Хорошо. Я поняла. – Девушка широко улыбнулась.

Прист подождал, пока она выйдет, после чего тяжело выдохнул из легких воздух, пахнущий спиртным. Я могу ей доверять. Он посмотрел на Окоро, который тоже встал и стоял, сложив руки на груди и нависая над столом.

Прист махнул рукой, словно отметая все сомнения.

– Ну, конечно. Так каким будет ваш следующий ход?

Чарли откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. Ему чудилось, что тот медленно кружится.

– Предположим, МакЮэн говорил правду. Что в таком случае мы имеем? Ко мне приходил ненормальный тип, готовый на крайние меры и полагающий, что в моих руках находится флеш-карта с какими-то данными, характер которых мне неизвестен. Затем этого ненормального типа пытают и убивают, причем жутким способом, от которого веет театральщиной. Спрашивается, почему он был убит?

– Может, потому, что ему не удалось заполучить у вас флешку с этими данными? Или же это было наказание за то, что он вообще ее потерял?

– Обе догадки превосходны, Окоро, но я чувствую, что за всем этим кроется более хитроумный замысел.

Прист открыл было рот, но вдруг обнаружил, что не в состоянии вымолвить ни слова. Взглянул на свою руку, и ему показалось, что она ему не принадлежит. Началось. Он знал, что Винсент рядом, но фигура нигерийца была нечеткой, размытой. В голове Приста разыгрывался хорошо знакомый ему диалог.

– Сомневаюсь. Ты мой брат, моя кровь. Когда ты смотришь в зеркало отсутствующим взглядом, я знаю – это не потому, что ты грезишь наяву.

– Мы с тобой одинаковые, Чарли. Я знаю, о чем ты думаешь, когда смотришь в зеркало.

– Ты думаешь: кто это на меня из него смотрит, черт возьми?

Прист прекрасно понимал, что именно с ним не так. Большую часть времени он функционировал как нормальный человек, но остальное время его жизни проходило в совершенно ином мире. Когда с ним случались приступы дереализации – проявление диссоциативного расстройства, то восприятие искажалось, и он видел все в искривленном виде и словно сквозь туман. Подобные состояния могли длиться от нескольких секунд до нескольких дней.

– Прист? – Он вдруг осознал, что на лице Окоро написано беспокойство. – У вас сейчас один из этих ваших… особых моментов?

– Ваше неумение лгать, как всегда, бросается в глаза. – Окоро тяжело вздохнул. – Я осторожно наведу для вас справки, а вы сейчас идите домой и постарайтесь прийти в себя, хорошо?

Чарли кивнул, и Винсент вышел. Послышался звук падающих капель, как будто тек кран. Прист посмотрел вниз и увидел на столешнице перед собой маленькую лужицу темной липкой жидкости.

Глава 8

На улице по-прежнему было холодно. Туман стал гуще – в воздухе висела пропитанная влагой пелена, – но это не помешало Присту пешком пройти две с половиной мили до дома Сары. Мимо него сновали любители бега трусцой – фанаты здорового образа жизни, вдыхающие лондонский смог и тем самым причиняющие своим легким такой вред, который в разы превосходил пользу от физических нагрузок. Прист внимательно вглядывался в их лица. То, что Майлз Эллиндер убит, отнюдь не значило, что теперь ему больше ничего не грозит. Свежий воздух помог немного проветрить мозги, и все же он не получал от прогулки никакого удовольствия.

Фотография Майлза Эллиндера, посаженного на кол, напоминала ночной кошмар. Прист не сумел разглядеть все детали, но в памяти осталась канатно-блочная оснастка на потолке складского подвала, которой, по всей видимости, воспользовались убийцы, чтобы связать и поднять в воздух Эллиндера, когда они насаживали его извивающееся тело на смазанный маслом штырь. Прист содрогнулся.

И все же его беспокоило в фотографии и что-то помимо жуткой картинки, но он не смог бы сказать, что именно.

Чарли попытался мыслить рационально, разбив возникшие сложные вопросы на несколько совсем простых. Что за данные были записаны на флешке, которую искал Майлз Эллиндер? Они явно очень важны. Настолько важны, что ради них можно и убить. Кто внушил ему, что эта флешка у Приста? Эллиндер сказал: «Он наверняка отправил ее тебе». Но кто именно наверняка послал ее мне и зачем? Почему Эллиндера потом умертвили мучительным способом, похожим на ритуальное убийство? Почему этот способ был таким изощренным? Что убийцы пытались этим сказать? Кто они такие? Их наверняка было по меньшей мере двое, один человек просто не смог бы провернуть такой трюк. И последнее – почему его бывшая жена вдруг появилась именно теперь?

Прист завернул за угол и оказался в жилом квартале с припаркованными машинами. По обе стороны улицы стояли ряды стандартных домиков, построенных в викторианском стиле, с черными чугунными оградами и стенами, уходящими вниз от уровня тротуара на пол-этажа. Дом, в котором жила Сара, она арендовала, и его владелец был кровососом самого гнусного пошиба. Прист много раз предлагал ей оплатить страховой депозит, чтобы снять жилье где-нибудь еще, но сестра неизменно отказывалась. Вроде бы с признательностью, но и с немалой толикой чувства собственного достоинства. Ситуация осложнялась из-за мужа Сары. Райан Ботман по-прежнему был безработным и, похоже, таковым останется в обозримом будущем. Его последний план быстрого обогащения с треском провалился, как и предсказывал Прист. В общем и целом он питал к своему зятю любви не больше, чем, например, к язве желудка, и хотя Чарли надеялся, что неприязнь не сказывается на его отношениях с сестрой, в глубине души он знал, что это не так.

Прист постучал, и вскоре дверь открыла сама Сара. В ее таких же, как у всех Пристов, голубых глазах блеснули удивление и радость.

– Для тебя это немного спонтанно, – заметила она.

– Тебе отлично известно, что я хочу сказать. Тебе что, деньги нужны? – Она засмеялась и поцеловала брата в щеку.

Он вошел в прихожую. Этот дом, слишком тесный, по мнению Чарли, содержался в идеальном порядке. Все пары обуви были аккуратно поставлены под верхней одеждой, висящей на крючках, над каждым из которых красовалась табличка с именем члена семьи, ковер недавно пропылесосили, но в воздухе витал запах какой-то химии. Может быть, он нужен для того, чтобы замаскировать запах ее мужа-идиота.

– А, понятно. Очередное затянувшееся заседание совета директоров?

– Это было недостойно с твоей стороны, – поморщилась Сара, проводив брата на кухню, где в углу булькала кофеварка. – Боюсь, у меня не осталось этого странного чая с бергамотом, который ты пьешь.

Он взял у нее кружку и уселся за барную стойку. Несколько секунд наблюдал за тем, как Сара убирает со столешницы рисунки Тилли и кладет их в папку, где она хранила все творения своей дочки. Мысленно Чарли улыбнулся – в мире его сестры у каждой вещи есть свое строго определенное место. Он всегда восхищался ее чувством стиля, элегантными костюмами и прической из коротких, нарочно взъерошенных светлых волос. Сара была соруководителем недавно учрежденного городского пиар-агентства, которое специализировалось на предупреждении чрезвычайных ситуаций и ликвидации их последствий. Сфера ее деятельности охватывала широкий диапазон: от написания текста очередного заявления для печати, которое должен сделать какой-нибудь уличенный в супружеской измене участник бойз-бэнда, до ведения кампаний по восстановлению репутации дискредитировавших себя фирм. Высокое положение давало ей, кроме всего прочего, возможность работать дистанционно, не выходя из дома.

– Так чем же вызван твой импровизированный визит? – поинтересовалась Сара, садясь напротив Приста.

– Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Великий Чарли Прист не заглядывает к людям, просто чтобы убедиться, что с ними все в порядке. Даже если это его сестра. Как бы то ни было, это здорово, что неженатый старший брат нанес мне визит именно сегодня. – Сара озорно улыбнулась.

Чарли не ответил, только вскинул одну бровь, изобразив любопытство. Он отлично знал, что она сейчас скажет.

– Я уверена, тебе это понравится. Она правда в твоем вкусе. – Знакомая песня, которая обычно заканчивалась тем, что Прист говорил сестре, что ему хорошо и так, ей не надо о нем беспокоиться, но сейчас он был слишком вымотан, чтобы вступать в спор.

– Так вот, – продолжала Сара, несмотря на его умоляющий взгляд, – ей тридцать шесть, и она, как ты понимаешь, не замужем. Пару лет назад она пережила тяжелый развод. Она бухгалтер, совладелица хорошей фирмы. Любит теннис, кино, инди-рок и театр. Очень культурная. Как ты, честное слово.

– Я совсем не культурен. Мне нравятся фильмы про зомби.

– Вот именно. Вы могли бы отлично дополнить друг друга.

– Я мог бы смотреть фильмы про зомби, пока она будет готовить ужин.

– Похоже, ты просто не хочешь настраиваться на позитивный лад, да?

Он сделал попытку улыбнуться, но не смог скрыть снедающей его тревоги.

– Что тебя беспокоит, Чарли? – спросила сестра, прищурившись.

Она видела его насквозь, как и их покойная мать.

– Я все думаю об этой твоей идее создания сайта знакомств. Почему бы тебе не воплотить ее в жизнь?

– Когда мы говорили в прошлый раз, ты заявил – дай вспомнить, – что все это плохо продуманная романтическая чепуха.

Прист почувствовал себя неловко. Неужели я так сказал?

Сара заговорила с ним о создании нового сайта знакомств несколько месяцев назад. В этом деле имелась какая-то загвоздка, но, к своему стыду, Прист уже не помнил, какая именно. Он помнил только, что отнесся тогда к ее замыслу без энтузиазма. Но в свете последних событий он чувствовал, что должен попытаться все исправить. Еще одна реакция на то, что вчера я был на волосок от смерти. Сначала было потакание своим желаниям, а теперь стремление искупить грехи. Возможно, есть и третья стадия – просветление, хотя в данный момент это понятие кажется трудно постижимым.

– Ты сказал, что нельзя пытаться превратить хобби в бизнес, – заметила Сара.

– Ну хорошо, возможно, я немного поспешил с выводами.

– Может, и так. Но что ты там говорила? Десять процентов всех отношений начинается с онлайн-знакомств?

– Хорошо, двадцать. Итак, есть рынок, на котором у тебя будет мало конкурентов, поскольку ты собираешься предложить людям индивидуальный подход. И у тебя есть ты сама.

– Надо же, ты делаешь мне комплименты. Ты часом не заболел?

Сара вздохнула и встала, чтобы налить себе и брату еще кофе. Со второго этажа доносились звуки какого-то мультика. Значит, Тилли сейчас там.

– Ты следишь за собой, Чарли? Знаешь, что случится, если…

– Я профинансирую этот проект, – перебил он.

– Нет, правда, я его профинансирую. Сайт ты сможешь создать сама, но тебе понадобится помощь для его кодирования и поисковой оптимизации. Еще тебе необходим маркетолог. Всеми юридическими вопросами займемся мы. Тебе придется снять небольшой офис. Хватит ста тысяч фунтов на первый год?

– Чарли, я тебе очень благодарна, поверь. Но это очень большие деньги.

Сестра опустила глаза и положила руку Чарли на плечо. Внезапно она снова стала похожей на их мать.

– Ну и что? То, что мы всегда принимаем подобные решения вместе. – Сара сложила руки на груди, словно защищаясь.

– Но ведь кормильцем в вашей семье являешься ты. Так что тебе и командовать.

– Отношения между мужем и женой не могут строиться по такому принципу, Чарли. Тебе ли этого не знать. Ведь именно по этой причине и развалился твой брак.

Они замолчали. У Приста по-прежнему раскалывалась голова. Мелькнула мысль рассказать обо всем Саре и отвести душу, но он тут же одернул себя – по отношению к ней это будет несправедливо. И вместо этого он направил всю свою злость на Райана. Прист понимал, почему муж Сары не желает, чтобы она оставила свою нынешнюю высокооплачиваемую работу. Ведь деньги, которые она приносит в дом, он тратит на так называемые мероприятия по развитию отношений с сотрудниками. На самом деле эти его «мероприятия» сводятся к пьянству и игре на тотализаторе в компании недоумков-дружков. Ясное дело, ему совсем не хочется, чтобы стабильный доход жены оказался под угрозой из-за рисков, связанных с открытием нового дела.

– Знаешь, что, Сара? Тут дело не в нем, а в тебе самой.

– Дело в нас обоих. Мы приняли это решение вместе, – возразила она.

– Это из-за его глупого желания все контролировать.

– Нет… – Сара запнулась. – Просто… просто давай оставим эту тему, Чарли. Пожалуйста.

– Думаю, если бы он не нуждался в твоих деньгах, чтобы продолжать играть на тотализаторе…

– Я просто хочу, чтобы у тебя все было в порядке.

– Вот это твое: «Я хочу, чтобы у тебя все было в порядке».

– Все ты понимаешь. Я не нуждаюсь ни в чьем покровительстве, и твоя откровенная неприязнь к Райану – я говорю серьезно – очень меня огорчает. Ты когда-нибудь об этом думал? Каково мне слушать, как мой брат постоянно поливает грязью моего мужа?

– Он заботится только о самом себе, Сара. И так было всегда.

– Я и не пытаюсь. Я просто говорю, что твой муж – кретин.

Сара со стуком опустила свою чашку на барную стойку и воззрилась на брата с изумлением и гневом. Потом мотнула головой в сторону открытой двери. Прист посмотрел туда и тут же пожалел о своих словах. В дверях, уставившись на него, стояла Тилли. Выражение ее личика под копной спутанных непокорных волос было растерянным.

Прист попытался что-то сказать, но сумел выдавить из себя только невнятное мычание. Хорошо хоть это звучало так, словно он извинялся.

– К нам пришел дядя Чарли, солнышко. – Сара заставила себя улыбнуться. – Обычно он не приходит в будни, верно? Поздоровайся с дядей.

– Привет, Тилли. Как у тебя прошел день в школе, хорошо?

Она подбежала к нему и положила перед ним на стол несколько рисунков. Прист взял их осторожно, словно они могли рассыпаться в пыль в его руке.

– Ух ты, как здорово, – сказал он, помогая Тилли забраться к нему на колени.

Сара пробормотала что-то насчет того, что ей надо посмотреть, как идет стирка белья, и вышла из кухни. Прист надеялся, что она ушла ненадолго. Надо бы перед ней извиниться. Он вдруг почувствовал себя полным дураком.

– Это мама. – Тилли показала пальчиком на то, что выглядело как палитра цветов, наложенных один на другой.

– Да, я вижу, что это мама. Правда, она красивая?

– Мм. Да. – Тилли достала из ярко раскрашенного пенала набор фломастеров и начала добавлять к своему рисунку новые детали, тихо напевая себе под нос.

Он был рад, что здесь нет Райана. Тот бы ни за что не позволил Тилли сесть к нему на колени. Тут же сгреб бы ее в охапку и вынес из кухни, как будто дядя представлял для нее какую-то угрозу. Очевидно, давая шурину понять, что он не умеет обращаться с детьми, Райан пытался показать, что имеет над ним хоть какую-то власть. А может, все дело в том, что он не понимает природу диссоциативного синдрома. «У него та же самая штука, что и у Уильяма-Потрошителя», – любил повторять Райан.

Племянница хихикнула, и Чарли тоже рассмеялся.

– Мне нравятся мамины волосы, – сказал он. – Можно я помогу тебе раскрасить этот рисунок?

Тилли кивнула и сунула дяде в руку голубой мелок, жестом показав, что ему надо раскрасить небо.

– Мама говорит, нам всем нужно голубое небо над головой, – нараспев произнесла Тилли, начав рисовать красные яблоки на одном из деревьев.

– Мама права, солнышко, – прошептал Прист, вспомнив, что именно так говорила и его собственная мать. Значит, Сара тоже запомнила эту фразу.

– А где твое голубое небо, дядя Чарли? – после недолгого молчания спросила Тилли.

Прист сжал губы, продолжая водить мелком. «Куда же подевалось мое голубое небо?» — подумал он, глядя, как Тилли начинает раскрашивать другую часть своего рисунка.

– Думаю, сейчас оно прячется за парой-тройкой темных туч, – сказал он. – Может быть, я увижу его завтра.

Глава 9

Уже начало смеркаться. Прист, щелкнув стенным выключателем, включил отопление. Пусть поработает часок, чтобы в квартире стало немного теплее. Затем запер входную дверь. Несколько раз дернул за ручку, чтобы убедиться, что дверь надежно заперта. Его рука снова показалась ему чужой, но на сей раз это его не обеспокоило.

Нынешнее состояние, которое психиатр назвал дереализацией, было ему хорошо знакомо. Когда оно приходит, мир заволакивал туман. Предметы при этом могли менять свои размеры и формы, а люди – превращаться в карикатуры на себя самих или, что еще хуже, казаться чем-то вроде роботов. «По сравнению с этим мигрень – сущие пустяки», – сказал психиатр. Это расстройство неизлечимо, и невозможно предугадать, когда начнется очередной приступ.

Прист был на приеме у психиатра только один раз. С него хватило и этого.

Он сконфуженно извинился перед Сарой, когда та наконец вышла из прачечной комнаты. Сестра приняла извинения, поцеловала его и пообещала не говорить со своей подругой-бухгалтером о свидании с ним, если он еще не готов. Что бы это ни подразумевало.

Прист не знал, что его злит больше, – собственная склонность расстраивать Сару или ее способность прощать его опять и опять. Он не заслуживал ни ее прощения, ни ее любви, неиссякающей, несмотря на все его недостатки. Но с тех пор как сестра выбросила из своей жизни Уильяма – просто взяла и удалила его, – она, похоже, не могла долго сердиться на своего брата Чарли, даже когда он вел себя отвратительно.

По дороге домой ему пришло в голову, что, пожалуй, зря он отверг предложение Сары познакомиться с ее подругой. Он жил один уже пять лет, но отнюдь не утратил полового влечения. К тому же потенциальная партнерша, которую выбрала для него Сара, наверняка подойдет ему куда лучше, чем если выбор сделает он сам. Ведь она изначально была убеждена, что Ди ему не пара. Тогда почему же он отказался? Из-за боязни, что ничего не выйдет? Вряд ли. Его отношения с женщинами заходили в тупик уже столько раз, что он к этому привык.

Нет, все куда сложнее. Я боюсь самого себя. Боюсь призраков, живущих у меня в голове.

Родители Приста погибли в 2002 году. Их вылет из Берлина задержали, а им надо было срочно возвращаться в Англию. В конце концов они сели на частный самолет, чтобы полететь за счет одного из своих знакомых, с которым их связывали дела. Этот небольшой самолетик попал в бурю над Ла-Маншем и потерпел крушение. Его обломки и сейчас лежат где-то на морском дне. С тех пор Прист пытался заполнить ту пустоту, которая из-за гибели родителей образовалась в жизни Сары, но это у него получалось плохо.

Уильям предстал перед судом в 2010 году, через год после рождения Тилли. От его рук погибли восемь человек. Восемь, о которых стало известно. Суд решил, что он не несет ответственности за свои преступления вследствие психического расстройства, и признал его невменяемым. С тех пор Уильям находится в закрытой психиатрической лечебнице. Для Сары он умер – ведь он поставил мерзкое пятно на доброе имя их семьи. Неудивительно, что она постаралась избавиться от всякой памяти об этом брате. Тилли никогда не слышала о своем дяде Уильяме, и так останется впредь. Сара вычеркнула его из своей жизни – разорвала фотографии, не открывая, сжигала те письма, которые он ей писал, выбросила все его подарки и вообще все, что хоть как-то напоминало о нем.

Она ожидала, что ее брат Чарли сделает то же самое, и ее можно понять. Но он не мог так поступить. То, что он узнал об Уильяме, заронило в его душу отравляющее зерно сомнения. Сомнения в себе самом, ведь у него было такое же психическое расстройство, что и у брата, который стал убийцей. Его преследовали призраки и опасения.

Нет, я не готов пойти на свидание с женщиной. И не буду готов, пока не изгоню этих призраков.

Прист достал из буфета банку консервированной кукурузы и открыл. Хотел было что-то из нее приготовить, но решил, что это слишком большая морока, и съел всю кукурузу прямо из банки.

Потом включил новости. Там говорили о смерти Майлза Эллиндера, Чарли сделал звук громче, и комнату наполнил голос ведущего программы новостей телеканала «Скай-ньюз».

– Сегодня на рассвете Майлз Эллиндер, сын бизнесмена-миллионера Кеннета Эллиндера, считавшийся одним из тех, кто унаследует группу компаний «Эллиндер Груп», был найден мертвым на складе в южной части Лондона, предположительно принадлежащем одной из компаний его отца. Полиция не сообщила деталей, касающихся его смерти, заявив только, что считает ее подозрительной. Несколько часов назад Кеннет Эллиндер, председатель правления «Эллиндер интернешнл», распространил заявление, в котором говорится, что Майлз был любимым сыном и известным предпринимателем. Кеннет просит общественность уважать желание семьи оплакать его смерть с достоинством. Об обстоятельствах смерти Майлза известно очень мало, но из источников, близких к семье, поступают сведения о том, что его поведение доставляло массу проблем, и уже больше года он не появлялся на людях…

Прист выключил звук. Слушать дальше не хотелось. Он включил электрический чайник, залил кипятком пакетик «эрл грея» в кружке и, оставив чай завариваться, прошел в свою спальню, где вытащил из-под кровати коробку из-под обуви. Сняв с нее крышку, пошарил в упаковочной бумаге, достал из нее свой «глок» и, вынув обойму, удостоверился, что она полная. Взвел курок и поставил пистолет на предохранитель, после чего проверил, стоит ли он на предохранителе, еще три раза. Оставив коробку на кровати, вернулся на кухню, взял кружку с дымящимся чаем, выбросил пакетик в мусорное ведро и, пройдя в гостиную, начал бродить по ней взад-вперед. Комната двигалась. Не кружилась, а тихонько качалась из стороны в сторону, словно идущий по морю корабль. Он отхлебнул чаю, и горячая жидкость пошла ему на пользу: от ощущения жжения все снова стало реальным, пусть и всего лишь на миг. Чарли покормил рыбок, затем ему вдруг захотелось сесть.

Он с трудом повернул обитое красной кожей кресло спинкой к плазменному экрану, поставив его так, чтобы можно было, сидя в нем, смотреть на открытую дверь в кухню. Потом тяжело сел. Теперь комната быстро кружилась. Чарли положил пистолет себе на колени. И час спустя провалился в сон без сновидений.

Он проснулся от звуков, которые издавал мобильный телефон. Сначала Прист не узнал мелодию звонка, но через несколько секунд до него дошло, что это звонит его собственный телефон. Он нашарил его на полу у своих ног, поднял и ответил.

– Возможно. А который сейчас час? – Прист встал, и пистолет со стуком упал на пол.

Прист напрягся, но выстрела не последовало – сработал предохранитель. Он с шумом выдохнул воздух.

– Девять тридцать, – сказал Окоро. – Так придете вы в офис или нет?

– К вам явились двое посетителей. И у них важный вид.

– Хорошо, приду, только приму душ. Буду через час.

– Я скажу им, что вы будете через двадцать минут.

Прист мельком взглянул на людей, ожидающих в приемной. Старик и женщина за сорок. Он мысленно застонал. Когда Чарли вошел в приемную, старик уже встал, чтобы поздороваться. Оба посетителя имели элегантный вид, скорее всего они из банка.

Он постарался притвориться, будто не заметил, что старик поднялся. Когда Чарли поспешно прошел мимо Морин, она бросила на него неодобрительный взгляд, но Прист сделал вид, будто не заметил и его, и, подумав, что в обоих случаях получилось неубедительно, не задерживаясь, поднялся по лестнице к себе в кабинет.

– Доброе утро! – ответил он ей с лестницы и захлопнул за собой дверь.

Разблокировав компьютер, бегло просмотрел почту. Сто семь непрочитанных сообщений. Новый рекорд. Чарли принялся пересылать их на почту Солли, хотя и понимал, что это немного нечестно, поскольку Солли наверняка не оставит без внимания ни одно из них, чтобы не перегружать свой почтовый ящик. Затем запустит на своем компьютере проверку на вирусы восемь раз подряд, после чего проведет полную дефрагментацию данных и, наконец, извлечет из компьютера карту оперативной памяти и протрет ее дезинфицирующей салфеткой. Но тут уж ничего не поделаешь.

Прист набрал номер Джорджи и попросил ее зайти. Девушка появилась в дверях почти сразу. Волосы у нее сегодня были распущены и свободно ниспадали на плечи; Чарли поймал себя на мысли, что предпочел бы видеть их собранными в конский хвост.

– Есть один тип по имени Райан Ботман, – сказал он прежде, чем Джорджи успела поздороваться. И продиктовал адрес. – Выясни о нем все, что сможешь.

Джорджи выглядела озадаченной. Прист опустил голову и уткнулся носом в какие-то бумаги, чтобы избежать дальнейших расспросов. Когда он снова поднял глаза, девушка уже ушла.

Зазвонил телефон. Прист посмотрел, кто звонит, подождал несколько гудков и взял трубку.

– Знаю. – Он отключился и сразу же набрал номер из памяти своего айфона.

Какое-то время слышались длинные гудки, потом наконец раздалось ворчание:

– Джайлс, мне нужна одна услуга, – как бы между прочим сказал Прист.

– Тебе нужна услуга от меня? – с подозрением в голосе спросил Джайлс.

– Совесть? Когда я оказал тебе услугу в прошлый раз, ты бросил меня на произвол судьбы, и я три месяца оттрубил в русской тюрьме, – процедил сквозь зубы собеседник.

– Это был обезьянник в русском полицейском участке, и ты провел в нем самое большее несколько дней.

– В таком случае вряд ли это были тяжелые дни. Ну так как?

Последовало недолгое молчание. Интересно, тихое жужжание в трубке – это помехи на линии или звук от работы шестеренок в голове Джайлса?

– Вот и хорошо. Вчера ночью в Лондоне был убит некто Майлз Эллиндер. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Ходили слухи. Похоже на работу каких-то извращенцев. А что?

– Мне нужны копии всех документов, касающихся этого расследования, которые удастся добыть. Показания свидетелей, заключение патологоанатомов, записи в деле. Абсолютно все.

– Что? Ты же знаешь, я не могу достать их даже для тебя.

Джайлс служил в SO15 – Управлении по борьбе с терроризмом в системе полиции Лондона. Когда Прист познакомился с ним двадцать лет назад, он был мелким торговцем героином. Подумать только, теперь он принадлежит к той горстке хороших парней, которая стоит между Лондоном и ИГИЛ. С Пристом его связывало общее прошлое, и Прист был уверен на все сто, что Джайлс перед ним в неоплатном долгу.

– Просто посмотри, что ты можешь для меня сделать, хорошо?

– Прист! – В голосе Джайлса звучало раздражение. – Назови мне хотя бы одну причину, почему…

– Потому что я все еще могу рассказать русским правду, – перебил его Чарли.

Трубка какое-то время молчала, прежде чем Джайлс наконец сдался.

На экране компьютера появилось сообщение от Морин с темой: «К вам посетители!» Прист не стал читать остальное. Банк может и подождать. Все, мать их, могут подождать. Он нашел в ящике стола болеутоляющее и выпил три таблетки. Вполне вероятно, его произвела компания Эллиндера. Сегодня он чувствовал себя еще хуже, чем вчера, к тому же ему пока не удалось выпить даже чашки чаю. Но для человека, который за последние двое суток не проспал и восьми часов, он был на удивление собран и полон энергии. Чарли не понимал, как это происходит, но что-то в его сознании отодвигало на второй план адскую и все усиливающуюся боль, которая раскалывала его затылок. Все, хватит сидеть сложа руки и жалеть себя.

Телефон зазвонил опять. На сей раз это был Солли. В его голосе звучала паника, но Солли паниковал всегда.

– Прист! Вы переслали мне такую уйму сообщений!

– Я знаю, Солли, простите. – Прист старался проявить максимум терпения.

– Не могли бы вы хотя бы рассортировать их? Может быть, тогда я смогу просмотреть их по одному и при необходимости ответить.

Прист положил трубку и снова отправил Солли все электронные сообщения скопом. Потом стал ждать, когда телефон зазвонит опять, но он так и не зазвонил. Вот и хорошо. Теперь у Солли есть дело на весь день.

– Алло? – она ответила сразу, едва зазвучал первый гудок.

– Джорджи, – как бы невзначай сказал Чарли, – речь о том малом, которого убили вчера, о Майлзе Эллиндере, – я говорил тебе, что его посадили на кол?

– В самом деле? – Ее голос, как ни странно, был полон энтузиазма. – И вы хотите, чтобы я выяснила, что это может означать?

Прист несколько секунд смотрел на телефонную трубку, прежде чем положить ее. Джорджи явно воодушевлена. Пожалуй, это хорошо.

Внезапно он увидел сидящего напротив него Окоро. От неожиданности Прист вздрогнул. Он не видел и не слышал, как нигериец вошел в кабинет.

– Вы хотите спросить, постучал ли я? Да, я стучал с тех самых пор, как вы здесь находитесь. В итоге мне это надоело, и я просто вошел.

– Вы хотели позвать меня выпить с вами чаю или…

– Насколько я понимаю, это из банка. Послушайте, Окоро, мы не брали никаких кредитов по текущему счету. Наш наличный резерв превышает миллион фунтов, и это здание находится в нашей собственности. Так в чем проблема?

– Это насчет страхования профессиональной ответственности?

Прист потер подбородок. И тут же вспомнил, что уже несколько дней не брился. К тому же если он ужасно выглядел вчера, то вряд ли сегодня его вид стал хоть сколько-нибудь лучше.

Отец и сестра Майлза Эллиндера. Явились сюда, чтобы поговорить со мной. Весьма неожиданный поворот событий. Черт. Не забыл ли я покормить рыбок, перед тем как выйти из дома?

– Скажите же что-нибудь, – воззвал к нему Окоро.

– Пока что мне удалось убедить их, что поскольку вы никого не ждали, то сейчас заняты переносом деловых встреч, чтобы вскоре принять гостей, но надолго они не задержатся. Я сильно подозреваю, что Кеннету Эллиндеру еще никого не приходилось так долго караулить.

– Да. Надо полагать, это как-то связано с тем, что у него куча денег.

– Скорее всего. – Окоро потянулся. – Я сейчас встаю. А потом приведу их сюда и закрою за ними дверь. Так что у вас есть примерно полминуты, и за это время вам придется каким-то образом сделать так, чтобы вы стали хоть немного походить на человека, который не был одним из последних, кто видел сына Эллиндера живым.

Глава 10

Кеннет куда больше напоминал какого-нибудь университетского профессора, чем бизнесмена. Жидкие растрепанные седые волосы спадали ниже плеч, и одет он был в твидовый пиджак с декоративными заплатками на локтях. Для полного сходства не хватало только очков в круглой оправе.

Сопровождающая Эллиндера высокая элегантная женщина на миг встретилась с Пристом взглядом, после чего, не дожидаясь приглашения, уселась напротив него. При этом у нее был такой вид, будто она не просто вошла в комнату, а стала здесь хозяйкой, настолько царственной была ее манера подавать себя. Прист не заметил в ней особого фамильного сходства с Майлзом Эллиндером. Роскошные темно-рыжие локоны обрамляли аскетичное лицо – на нем читалось неудовольствие женщины, которую заставили слишком долго ждать. Она явно была дочерью своего отца.

Джорджи села слева от Приста, положив ногу на ногу. Прист не желал выглядеть слишком жестким и потому пригласил к себе Джорджи, в то время как Окоро ушел в свой кабинет.

– Спасибо, что в конце концов вы все-таки приняли нас, мистер Прист, – сказал старик. – Это моя дочь Джессика.

Она не улыбнулась – похоже, она вообще не умела это делать, хотя, несомненно, обладала привлекательной внешностью, несмотря на кислое выражение лица.

Прист неловко кашлянул и хотел было выдавить из себя слова соболезнования, но они застряли в горле.

– Добро пожаловать, – сказал он вместо этого. – Хочу представить юриста моей фирмы, мисс Самдей. Надеюсь, вы не будете возражать, если она останется с нами.

Джорджи улыбнулась, но ни Эллиндер, ни его дочь не ответили на ее улыбку.

– Если вы не против, я сразу перейду к делу, – начал Эллиндер. – Так сложилось, что с моим сыном произошел несчастный случай, мистер Прист. Это вам, несомненно, уже известно.

Прист медленно кивнул. Несчастный случай. Кеннет Эллиндер явно был мастером по части преуменьшений.

– Мне очень жаль, что так получилось. Это просто шокирует. Должно быть, сейчас вы испытываете все муки ада. – На секунду Присту показалось, что в комнате есть кто-то еще, и только потом до него дошло, что эти слова произнес он сам.

– В аду, мистер Прист, тебя хоть немного утешает осознание того, что вокруг есть и другие погибшие души, а значит, ты страдаешь не один, – возразил Эллиндер.

– Да, я… Да. – Развивать эту тему было бы нелегко, так что Прист не стал и пытаться.

Понятно, что Кеннету и Джессике Эллиндер рассказали, какой жуткой смертью умер Майлз, но знают ли они, что Прист тоже в курсе? Пока что я буду исходить из предположения, что нет.

– И очень неприятно, когда приходится копаться в своем грязном белье на людях, – продолжал Эллиндер.

Он выжидающе посмотрел на Приста, хотя тот не понял, чего именно он ожидает.

– В моем кабинете вам нет нужды беспокоиться об этом, мистер Эллиндер, – тихо сказал Прист.

– Нам сообщили, что вчера к вам приходила полиция, мистер Прист.

Прист прислушался к ощущениям, которые вызвали у него слова Джессики Эллиндер, и подумал, что в тоне, которым они были произнесены, пожалуй, таится угроза. У нее на редкость скрипучий голос.

– Этот визит был связан с убийством моего брата?

– Вашу визитную карточку нашли во внутреннем кармане его пиджака.

– Нет, мне сказали, что ее нашли среди его одежды, которая была свалена в кучу в углу склада.

Джессика Эллиндер нахмурила брови. Похоже, МакЮэн солгал, говоря о том, где именно лежала визитка. Очевидно, для того, чтобы факт ее обнаружения показался более значимым, чем это было на самом деле. Прист скорее почувствовал, чем услышал, как сидящая недалеко от него Джорджи заерзала на стуле.

– Инспектор сыскной полиции МакЮэн сказал, что вы не очень-то ему помогли, – заметила Джессика Эллиндер.

Понять, о чем она сейчас думает, было трудно, но все же не настолько, чтобы Прист не сообразил – она тщательно оценивает его самого.

– Я предпочитаю выразиться иначе – я был лаконичен.

– Полиция называет подобные ответы уклончивыми.

– Из вас вышел бы отличный детектив, мисс Эллиндер.

Отсутствие на ее тонком безымянном пальце обручального конца означало, что она именно мисс Эллиндер, и, действительно, она не стала его поправлять.

– Вполне вероятно, так оно и есть, – согласился Эллиндер. – Моя дочь – мой самый доверенный помощник. Глаза и уши слабеющего старика. Я уверен, что оставлю «Эллиндер груп» в надежных руках.

– Можно сказать и так, мистер Прист. Но эта отставка вызвана не моим желанием уйти на покой, а велением обстоятельств. Если мои врачи не ошиблись, – а они ошибаются редко, – мне осталось жить полгода, в лучшем случае год.

Джорджи шумно втянула в себя воздух. Прист устремил на Кеннета пристальный взгляд. Тот не выглядел больным, но по внешнему виду много не скажешь. Слезящиеся глаза горели решимостью. Похоже, он говорил правду.

– Очень жаль это слышать, мистер Эллиндер, – сказал Прист.

– Здесь не о чем жалеть. Я устал от жизни, а мои дела, в общем-то, в полном порядке. Так что вплоть до вчерашнего дня я мог бы сказать, что умираю, относительно довольный тем, как прошла моя жизнь. Но мир не стоит на месте. Меняются приоритеты, меняются люди. Возможно, учитывая то, как я жил, не стоит удивляться, что под конец Бог счел нужным сдать мне именно эти карты.

– Наверное, смерть Майлза стала для вас большой утратой.

Эллиндер отмел это предположение решительным взмахом руки:

– Вовсе нет. Начнем с того, что Майлз мне не сын. Он мой пасынок. Сын моей жены от мужчины, с которым она жила до меня; цена, которую я заплатил за ее любовь. Он проваливал почти все, за что брался. Я мог доверить ему самую стабильную из моих компаний, и он за считаные недели ее разрушал. Он был ходячей катастрофой.

– Мы с Майлзом не были близки, мистер Прист, – уточнила Джессика.

– За последние полгода, – Кеннет тяжело вздохнул, – я не видел Майлза ни разу. Джессика тоже. От него не было ни слуху ни духу. Мы предполагали, что он умер.

– И у вас нет никаких догадок относительно того, где он все это время был?

– Мой сводный брат был замешан в каких-то сомнительных делах, мистер Прист, – ответила Джессика. – Мы не знаем, в чем именно. Однако это было опасно. Из-за этого его и убили.

– Майлз был не способен долго сосредотачиваться на чем-то одном, – пояснил Эллиндер. – Он нередко неделями безвылазно сидел в своем доме, изолировав себя от остального мира. Он употреблял наркотики, и я отлично осознаю всю парадоксальность этого факта: сын главы фармацевтического холдинга – наркоман. Но потом дело осложнилось еще больше. Несколько лет назад с ним произошла фундаментальная перемена.

Прист вспомнил ухмыляющегося психа, наклонившегося над ним и тыкающего в ухо патроном включенной электродрели. Пустые мертвые глаза. Глаза наркомана. Все сходится.

– Сколько времени он был наркозависимым? – спросил Прист.

– С восемнадцати лет, – сказал Эллиндер, потирая голову. – Он просто был не создан для того, чтобы правильно распорядиться тем привилегированным положением, которое подарила ему жизнь. Некоторым людям это не дано. Деньги развращают, и на молодые умы они действуют намного более разрушительно, чем на умы тех, кто уже пожил. Я пытался отучить его от наркотиков, потратил целое состояние, чтобы вылечить его от зависимости, практически построил реабилитационный центр для него одного. Но он не хотел лечиться. Его интересовали только деньги, женщины, выпивка и наркотики. Вот что представлял собой Майлз.

Примечания

1

Английский сатирический журнал.

2

Около 190 сантиметров.

3

Около 95 килограммов.

4

Солиситор – адвокат, ведущий дела в судах низшей инстанции и подготавливающий материалы для барристеров, а также выполняющий функции юрисконсульта.

5

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

6

The Nook – букв. «укромный уголок» (англ.).

7

Одна из главных улиц Лондона.

8

Барристер – более высокий, по сравнению с солиситорами, ранг адвокатов в Великобритании; ведут дела в высших судах.

«Поденка» » Джеймс Хэйзел » Детектив

Джеймс Хэйзел
Поденка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

«Поденка» » Джеймс Хэйзел » Детектив

Джеймс Хэйзел Поденка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

Джеймс Хэйзел
Поденка