Джо Наварро

Три минуты до судного дня

Может, ты наконец поймешь, почему меня так часто не было дома

Важно не что с тобой происходит, а как ты к этому относишься. Эпиктет[1]

Пролог

17 апреля 1961 года

Место действия – город Сьенфуэгос на берегу большого залива на южном побережье Кубы. Время – раннее утро. Мне семь лет, и я иду в соседний магазин, чтобы купить хлеба на завтрак. Небо вдруг взрывается ревом самолетов. Они стреляют. Мама кричит мне что-то, а я застыл на месте, завороженный происходящим над головой. Меня толкают на землю. Отец, запыхавшись, накрывает меня своим телом. Я лежу рядом с электрическим столбом, чувствую запах черной смолы, которой обмазано его основание, и рассматриваю царапины, оставленные «кошками» электриков.

Отец шепчет, чтобы я не шевелился и не поднимал голову, но я все равно пытаюсь разглядеть, что происходит в небе. Из самолетов выпадают какие-то блестящие металлические предметы – не снаряды (как я узнаю потом), а отстрелянные гильзы. После налета мы, ребятишки, будем часами искать их на земле. Мы пока не знаем, что в часе езды от нас, в заливе Свиней, началось американское вторжение.

На следующий день люди Кастро пришли за моим отцом.

Его удерживали девятнадцать дней – избивали, мучили угрозами, почти не кормили, как и тысячи других несчастных, которых без предъявления обвинений закрыли в местном спортивном комплексе. Потом другой узник отдал ему свое удостоверение личности. Тот человек знал, что мой отец ненавидит Кастро и в конце концов будет признан контрреволюционером.

Шанс был невелик, но в неразберихе отцу удалось выйти на волю. Он вернулся домой – к маме, ко мне и двум моим сестрам, – но только на пару часов. Он собрал немного вещей, не взял даже чемодана и сказал матери, что должен бежать, пока охранники не заметили ошибку и он не оказался вместе с другими контрреволюционерами у стены, в ожидании расстрела. Через несколько недель тысячи людей действительно были казнены или просто исчезли.

Куда ушел отец? Он не сказал. Он не хотел, чтобы мы это знали, ведь солдаты могли вернуться. Он обнял нас всех и поцеловал меня последним. Верный царящим на Кубе патриархальным обычаям, он сказал мне на прощание: «Теперь ты главный в семье. Ты должен стать мужчиной». Слезы покатились у меня по щекам, я еле держался на своих тощих ногах. Так закончилось мое детство.

Через неделю кубинские солдаты, которые тайно наблюдали за нашим домом, ворвались к нам среди ночи и обыскали все комнаты. Они ушли ни с чем, но сначала согнали нас в гостиную и погрозили винтовками. Намек был ясен: нужно бежать. Америка стала для нас землей надежды.

А теперь перенесемся в 1971 год, на десять лет позже операции в заливе Свиней. Место действия – Южная Флорида. Мне семнадцать лет, и я оканчиваю школу Хайалиа, где неплохо играл в бейсбол и уже получил более тридцати предложений стипендии. По вечерам я работаю кассиром в спортивном отделе универмага «Ричардс» на 103-й улице в Хайалиа. Я стою за кассой, когда управляющий звонит мне по внутреннему номеру: «Останови двух мужчин, которые идут по магазину. Они только что нас ограбили!»

Я бросаюсь за мужчинами, они скрываются за одежной стойкой. Я бегу вперед, блокирую выход, как вдруг один из них выскакивает из-за стойки и летит прямо на меня. В последний момент я замечаю нож. Я уклоняюсь, но этого оказывается недостаточно.

Хирурги наложили мне на левую руку 180 швов, внутренних и внешних. Они сшили бицепс и трицепс, восстановили разорванные артерии. Рассеченные мускулы сократились почти до самой груди, и докторам пришлось вытаскивать их обратно. Я провел в больнице двадцать один день и потерял много крови. В ране развилась инфекция, я почти не чувствовал пальцев и не мог пошевелить ими.

Я выздоровел, но моя спортивная карьера закончилась. Еще два года я не мог поднять руку над головой. Когда все лекарства, электростимуляция, пластические операции, профессиональная терапия и реабилитация остались в прошлом, я получил письмо от президента Ричарда Никсона, который благодарил меня за проявленный «героизм». Тяжелые времена для Никсона еще не настали – Уотергейтский скандал ждал его впереди. А пока я гордился, что американский президент нашел время поблагодарить какого-то иммигранта, который просто исполнил свой гражданский долг.

С самого детства три мощные силы задавали курс моей жизни. Любовь и благодарность Америке за гостеприимство, оказанное моей семье. Непреходящее чувство (оно со мной и сейчас), что я никогда не смогу в полной мере отплатить этой стране за все возможности, которые она нам предоставила. Убеждение, что, как сказал Эмерсон[2], «Когда долг тихо шепчет: “Ты должен”, – юность отвечает: “Я могу”».

Впоследствии Род Рамси подвергнет это чувство долга таким испытаниям, каких я не мог и представить. Будут моменты, когда я с ужасом поверю, что он нас переиграет. Его интеллект и интересы потрясут всех и каждого, но одновременно станет ясно, что его мало заботит то, что так важно для меня: государство, честь, патриотизм. Потому он и окажется так опасен не только для этой страны, но и для всего мира.

Глава 1

«Субъект Рамси был обнажен…»

23 августа 1988 года

Мне было тридцать пять, и я работал на ФБР с двадцати трех лет – большую часть своей взрослой жизни. Рекрутер в Бюро сказал, что они лишь однажды делали предложение человеку моложе меня. Не знаю, правда ли это. Интересно, что ФБР узнало обо мне благодаря футболу, хотя я уже не участвовал в серьезных матчах.

Пока я лежал в больнице в Майами, мой последний школьный год заканчивался и тридцать одно из тридцати двух предложений спортивной стипендии были отозваны. Осталось лишь одно – из Университета Бригама Янга. Тренер Лавелл Эдвардс позвонил мне и сказал, что все еще хочет видеть меня в команде. Почему бы не попробовать? Я попробовал, но через три дня рука, которую я перед этим чуть не потерял, распухла и стала в три раза толще. Врачи заговорили о тромбах и возможном повреждении нервов.

Так пришел конец моим мечтам о футбольной славе, но я остался в университете, перебиваясь на стипендии, кредитах и случайных заработках. Среди прочего я служил в полиции кампуса, куда мне порекомендовал устроиться мой преподаватель по криминологии. Когда Агентство национальной безопасности, ЦРУ и ФБР прислали сюда своих вербовщиков, которых они отправляют во многие учебные заведения, мой опыт показался им подходящим: полицейский в кампусе, выпускник Полицейской академии Юты, убежденный противник коммунизма и Кастро, кубинский эмигрант, беззаветно влюбленный в Америку. Может, я и правда был вторым по возрасту среди рекрутов. Разве Бюро могло отыскать в ком-то более удачное сочетание качеств?

Что до меня самого, я отчаянно нуждался в деньгах и потому согласился на месте, даже не думая.

Вскоре я узнал: в ФБР не бывает нормированного рабочего времени. По контракту я обязан был работать по десять с половиной часов в день, но меня постоянно просили делать все больше и давали на это все меньше времени. Людей постоянно не хватало, и на первый план выходили «нужды Бюро» – эта фраза возникала каждый раз, когда я собирался провести выходные с семьей, но в последний момент был вынужден все отменять.

Когда я жил в Пуэрто-Рико, там не хватало ребят в отрядах SWAT, которые занимались терроризмом. Мой начальник предложил меня «добровольцем» – точнее, в один прекрасный день я увидел свое имя среди записавшихся на четырехнедельный базовый SWAT-тренинг. Не то чтобы я сильно возражал. Тренироваться было здорово, да и кому не хочется иметь в своем багажнике пистолет-пулемет Heckler & Koch MP5 с глушителем? Теперь раз в несколько недель помимо обычной работы я принимал участие в операциях SWAT, которые порой растягивались на несколько дней. Заниматься приходилось всяким – от угонов самолетов до ликвидации террористов-мачетеро (вообще-то мачетеро означает «размахивающий мачете», но у этих ребят в ход обычно шли пистолеты, винтовки и даже бомбы).

Много времени отнимали перелеты. Изучив мою биографию, Бюро узнало, что в школе я получил лицензию пилота, и меня то и дело просили помочь с наблюдением с воздуха. Возражал ли я? Не особенно. Пересесть с примитивной «Сессны-150» на «Сессну-182» с убирающимся шасси и встроенным кондиционером было приятно, к тому же теперь мне платили за полеты, а не наоборот. Но работать приходилось на износ. Часто я заканчивал обычную смену, затем летал с шести вечера до полуночи – летать в это время одно удовольствие, ведь по вечерам ветер часто стихает, – так что рабочий день порой длился шестнадцать часов подряд. Иногда я засыпал, стоя в очереди в супермаркете.

В конце концов полеты и спецоперации уступили место тому, что мне нравилось больше всего: работе в контрразведке, или КР. Такая работа заставляет тебя постоянно чувствовать связь с внешним миром, ведь ты следишь за происходящим на другом краю земли. Любая страна может справиться с ограблениями банков, угонами автомобилей, изнасилованиями, даже бунтами, но шпионаж – это единственное преступление, которое грозит ей уничтожением. Правильно организовав разведку, можно полностью обезоружить другое государство и даже изменить ход истории. Потому я и люблю контрразведку, ведь она особенно важна.

Почти каждое утро я начинал с изучения ежедневной разведывательной сводки, которая приходила по трескучему телетайпу. Накануне я летал чуть не до полуночи, наматывая круги над заливом Тампа и помогая очередному отряду, в котором не хватало агентов наблюдения. И вот я уже путешествую по горячим точкам мира, разыскивая в ночной сводке то, что может нанести ущерб Центральной Флориде.

Вот пример: накануне полиция Лимы (Перу) провела облаву на типографию, где печаталась газета El Diario, которую считали голосом маоистской партизанской группы «Сендеро Луминосо», или «Сияющий путь». Согласен, это кажется натяжкой, но я обращал внимание на все волнения партизан-маоистов в Южной Америке. Ведь экстремизм в регионе спонсировало кубинское правительство, а бывшие марксисты-партизаны в Гаване порой и сами пускались в авантюры.

Кое-какие новости я пропускал. Конечно, печально, что сотни людей погибли и тысячи получили ранения в результате землетрясения на севере Индии и Непала. Но я не мог ничего поделать с движением литосферных плит на другом конце света. Другое дело – провозглашенное в Пакистане чрезвычайное положение. Несколько дней назад президент Зия погиб в авиакатастрофе после взрыва на борту самолета, где вместе с ним летели десять высокопоставленных генералов. Теперь преемник Зии Исхак Хан заявил репортерам, что «враг посягнул на внутренние эшелоны обороны страны». Имел ли он в виду Индию? Нестабильность на Индостане и вокруг могла легко распространиться дальше, а в Тампе с 1983 года базировалось Центральное командование ВС США, в зону ответственности которого входила Центральная Азия. Моими обязанностями было следить за действиями Центрального командования. Пакистано-индийский конфликт также грозил повлиять на вялотекущую войну Китая и СССР – и все могло быстро выйти из-под контроля.

Ближний Восток, как всегда, был полон жестокости и интриг. В Хайфе в открытое кафе швырнули ручную гранату – ранения получили двадцать пять человек, в том числе семеро членов одной семьи, которая рассматривала игрушки в витрине соседнего магазина.

Еще одна типичная история: ИРА[3] нанесла очередной удар в Северной Ирландии – восемь человек погибли и двадцать восемь получили ранения в результате взрыва бомбы в салоне автобуса, перевозившего британских солдат. Бомба, которую, по сообщениям ИРА, начинили почти центнером чешского «Семтекса»[4], оставила кратер двухметровой глубины. Эта история тоже не так далека от нас: в Тампе живут несколько спонсоров ИРА, и в то утро они наверняка ликовали.

Но в первую очередь контрразведка сосредоточена на самом крупном хищнике – Советском Союзе. У них больше всего шпионов и ресурсов, и за ними я следил с особенным вниманием. Не стоило сбрасывать со счетов и другие страны Варшавского договора. Восточная Германия гораздо меньше СССР, но ее разведку, возглавляемую легендарным Маркусом Вольфом, раскусить было сложнее, чем КГБ. Более того, она была даже лучше. И это очень пугало.

Я читал, что в Польше объявили забастовку семьдесят пять тысяч шахтеров, требовавших легализации незаконного профсоюза «Солидарность». Москву это наверняка не радовало. КГБ с удовольствием избавился бы от папы Иоанна Павла II, чтобы тот перестал вдохновлять своих соотечественников. Советы уже совершили на него одно покушение при помощи болгар. Теперь Москва недовольно наблюдала за тем, как папа влияет на власть, заставляя КГБ кусать локти.

Еще одна горячая точка – в Чехословакии, где сделали тот самый «Семтекс», что на кусочки разорвал британских полицейских в Северной Ирландии. На Вацлавской площади в Праге два дня назад собралась небольшая группа, исполнившая чешский государственный гимн в двадцатую годовщину вторжения двухсоттысячного войска стран Варшавского договора и пяти тысяч танков, подавивших так называемую Пражскую весну.

Само по себе ни одно из этих событий не было особенно тревожным. Даже семьдесят пять тысяч рассерженных шахтеров не представляли серьезной угрозы для второй сверхдержавы мира. СССР и раньше подавлял стремление людей к свободе, а значит, мог подавить и снова. Но все вместе эти сводки говорили: что-то назревает. За «железным занавесом» зарождалась смелость. Похоже, многочисленные провалы советской системы на всех уровнях – политическом, экономическом, моральном – наконец стало невозможно игнорировать и скрывать.

Но радоваться упадку Советов было рано. КГБ обладал стимулом и силой, чтобы подавлять и душить на корню. Помню, однажды я беседовал с советским дезертиром из КГБ. «Мы не можем просто уйти, – сказал он. – Все видели, как толпа терзала тело Муссолини, когда его правительство пало. То же самое произойдет и с нами, особенно в Восточной Европе, ведь там нас ненавидят».

Я размышлял о том, что нет ничего опаснее раненого русского медведя, когда к моему столу подошел мой начальник Джей Корнер.

Время: 7.57 утра. Дата: вторник, 23 августа 1988 года. Я еще не знал, что в эти минуты будет предопределена моя жизнь на ближайшие десять лет.

– Это тебе, – сказал Корнер, протягивая мне телетайп из штаб-квартиры ФБР. – Срочно.

– Мне?..

Весь мой день был уже распланирован, а вечером я опять вылетал для наблюдения с воздуха.

– Линн в отъезде. Через полчаса здесь будет человек из военной разведки.

Джей мне нравился. Он никогда не перебегал мне дорогу и был немногословен. Когда я начал читать, он был уже на полпути к своему кабинету.

Сообщение пришло из Отдела национальной безопасности и было составлено в типичном для Бюро стиле:

«В любое время после 0400 UTC 23/8/88 вам надлежит найти и допросить Родерика Джеймса РАМСИ, в последнее время проживающего в Тампе, Флорида, по поводу его связи с Клайдом Ли КОНРАДОМ в ходе службы в 8-й ПД, Бад-Кройцнах, Западная Германия: годы службы 1983–85. INSCOM (Разведывательное управление армии США) окажет содействие и помощь при задержании, допросе, составлении отчета».

В криминальных расследованиях знание – сила. Исходя из этого сравнения, документ, который я держал в руках, равнялся пятиваттной лампочке, которой едва под силу осветить бардачок в машине. И все же я был заинтригован. Сам факт участия INSCOM – Управления разведки и контрразведки Сухопутных войск США – означал, что здесь кое-что посерьезнее, чем торговля пайками на черном рынке. Когда в кабинет вошел коллега из военной разведки, мне уже не терпелось услышать подробности.

Эл Юэйс из INSCOM оказался хорошим парнем, но время поджимало, и он очень торопился. Наш собеседник Родерик Джеймс Рамси был лишь одним из тех, кого ему надлежало допросить в ближайшие дни.

Едва ли не с порога он сказал: «Давайте приступим», протянул мне адрес и добавил: «Мы считаем, он здесь». Полторы минуты спустя я уже сидел за рулем своего паршивого казенного седана. Эл на соседнем сиденье погрузился в изучение заметок – вероятно, это было досье на Рамси, но мне оставалось только гадать. Я вел машину, он читал. Я не имел права задавать вопросы.

КР работает по принципу необходимого знания. Эл мог изложить мне суть дела, но протокол гласил: если он не поделится со мной информацией, я должен оставаться в неведении, пока он не начнет допрос подозреваемого. Понимаю, это кажется нелогичным, но порой лучше всего наблюдать и выяснять все по ходу дела.

Найти адрес, который мне дали, оказалось не так-то легко. Я знал эту местность – огромный анклав небольших трейлеров к северо-западу от аэропорта Тампы, где некогда росли прекрасные апельсины. С месяц назад я летал там на самолете и следил за мелким наркоторговцем. Впрочем, я не сомневался, что мы найдем нужное место, поэтому стал думать о безопасности.

Где мы находимся? Где ближайшая больница? Кто здесь живет? Молодые люди или старые? Матери с колясками или безработные мужики, обивающие тротуары? Может, по улицам здесь бродят подростки?

Одновременно я присматривал место для парковки. Мне хотелось, чтобы водительское место оказалось дальше от дома и при возможности я мог укрыться за капотом и воспользоваться преимуществами дальней дистанции. Мы были уже близко, но я сделал еще несколько кругов, чтобы составить представление о местности, на случай если придется быстро уносить ноги или звать подкрепление.

И главная цель всего этого – сам допрос. О чем мы собирались говорить? Как нам заставить этого Рамси расслабиться? Люди рассказывают гораздо больше, когда находятся в зоне комфорта, чем когда держишь их на мушке.

Еще один момент: на мне лежала ответственность не только за нашу безопасность. Я принимал участие в допросе, поскольку Рамси, как гражданское лицо, не подлежал юрисдикции INSCOM. Я предоставил действовать и решать Элу, ведь он знал гораздо больше меня. Но если бы что-то пошло не так, отвечать пришлось бы мне.

Мы молча проехали мимо ухоженного односекционного трейлера с темно-зеленым резным крыльцом.

– Мы на месте, – несколько озадаченно сказал Эл, когда я миновал его и еще раз объехал квартал.

– Я понял, – ответил я. – Хочу удостовериться, что знаю местность.

Теперь Эл тоже смотрел по сторонам, и я был благодарен ему за это. Работа в контрразведке предполагает немало путешествий по темным переулкам. Мы в ФБР говорим, что рутинных моментов не бывает. Стоит ослабить бдительность – и тебе конец.

Однажды я помогал с арестом офису шерифа Юмы, Аризона. Подозреваемый схватил винтовку и открыл огонь с крыльца. Одна пуля задела голову помощника шерифа, который стоял рядом со мной. Год спустя в той же Юме я по телефону договаривался поиграть в баскетбол с ребятами из отделения в Эль-Сентро, Калифорния. В это время они ждали подозреваемого на допрос. Он появился и открыл огонь, пока я был на линии. Когда я добрался до их офиса, один из агентов был еще жив и корчился в луже крови. Он умер несколько минут спустя. Стрелок лежал рядом на полу – он наложил на себя руки. Такое не стирается из памяти, как и запах мертвого тела – это просто невозможно забыть.

На этот раз скандала, к счастью, не случилось. Когда мы постучали в дверь, оказалось, что в трейлере никого нет. Мы долго ездили по району, и все местные уже знали, что по их душу приехали какие-то незнакомцы. Один человек вышел к нам и спросил, чем он может помочь. Мы сказали, что ищем Рода Рамси.

– Это дом его матери, – ответил он. – Дом Рода немного дальше.

Мы с Элом так походили на полицейских, что наш собеседник даже не спросил, зачем мы приехали. Он любезно сообщил нам адрес и мотнул головой в ту сторону, куда нам следовало направиться.

Оказалось, что до нужного дома всего каких-то две минуты езды – он стоял среди небольших типовых зданий, построенных в начале шестидесятых. Прошло уже двадцать пять лет, и было очевидно, что эти дома знавали и лучшие дни. Когда я припарковался и заблокировал дверцу, в окне мелькнула какая-то тень. Если меня не подвело зрение, это был силуэт полностью обнаженного мужчины.

– Он что, голый? – спросил я, но Эл уже стоял перед дверью, ровно там, где никто стоять не хочет. В Бюро мы называем двери «воронками смерти». Напротив них ты так уязвим, что попасть в тебя сможет даже хлипкий очкарик с астигматизмом.

Сквозь открытые окна мы слышали в доме движение – открывались и закрывались шкафчики, шаркали чьи-то шаги, – но никто не открывал. Ожидание выводило меня из себя.

– Интересно, что там происходит, – сказал Эл.

К тому моменту мне уже было настолько интересно, что там происходит, что я откинул правую полу пиджака, чтобы достать «зиг-зауэр» P-226. Девяносто процентов перестрелок происходит на дистанции менее семи ярдов – многие гостиные и то шире. Чем раньше ты сумеешь выхватить пистолет, тем быстрее все закончится, поэтому я завел руку за бедро.

Эл тоже занервничал, но тут зашуршала цепочка и дверь отворилась. На пороге возник неуклюжий Род Рамси: два метра ростом, около 90 кг весом. Он был полностью одет – в джинсы и клетчатую рубашку без рукавов.

– Чем могу помочь? – спросил Род с легким бостонским акцентом.

Вместо ответа мы показали свои удостоверения – INSCOM и ФБР. Если он и встревожился, ему прекрасно удалось это скрыть. Род внимательно изучил оба удостоверения, но на моем его взгляд задержался чуть дольше. Я счел это поводом разбить лед.

– Вы Род Рамси? – Вопрос звучит глупо, но я лично знаком с агентами, которые через полчаса допроса выясняли, что говорят не с тем человеком.

Род кивнул.

– Вы не возражаете, если мы зайдем поговорить?

Тут я заметил в нем первый намек на волнение. Он поднял руку и коснулся шеи. Это наследие шестидесяти с лишним миллионов лет человеческой эволюции. В древности, когда главной угрозой для наших человекообразных предков были крупные кошачьи, они научились прикрывать горло при первых признаках опасности.

– В чем дело? – спросил Род и продемонстрировал еще один признак волнения: его кадык приподнялся.

– Не стоит переживать, – улыбнувшись, заверил его я, – мы пришли поговорить не о вас. Нам просто нужно расспросить вас о восьмой пехотной дивизии.

Я осторожно подбирал слова, потому что он вполне мог послать нас куда подальше, и мы остались бы ни с чем. Можно готовиться к беседе целыми днями, а затем запороть все за пару минут, если собеседник мгновенно занимает оборонительную позицию.

К счастью, Род заглотил наживку.

– Конечно, проходите, – с облегчением сказал он.

Когда мы вошли, мои глаза не сразу привыкли к темноте.

Чтобы удостовериться, что Род не считает меня одним из тех агентов, которые мелькают на телевидении, я улыбнулся ему, пока Эл раскладывал бумаги.

– Это вы ходили по комнате, когда мы приехали? – спросил я.

– Ага, – усмехнулся он. – Я только проснулся. Не успел одеться.

– Я просто хотел убедиться, что мне не почудилось и что в окне были именно вы, – объяснил я, пытаясь проверить, нет ли в доме еще кого-нибудь.

– Да, это был я. Простите, я забыл, что окна открыты.

Ребята из военной разведки учатся проводить допросы в одном месте и действуют по одной инструкции. Их техника разобрана по косточкам – они действуют как по учебнику, не отступая от него ни на шаг, – но это не мой стиль. Эти ребята – настоящие спецы, тут сомнений нет, но их допросы похожи на марш-броски от А до Я. Они редко отрываются от своих блокнотов и записных книжек, чтобы изучить невербальные реакции людей, которые с ними разговаривают – или просто молчат.

Эл ничем не отличался от остальных, но в тот момент я с радостью уступил ему инициативу, ведь это позволило мне изучить Рода Рамси. Не на предмет виновности или невиновности – насколько мне известно, преступлений он не совершал, – а в отношении того, как эффективнее иметь с ним дело наедине сегодня или при необходимости в будущем. Беседуя с людьми, я хочу знать, как они общаются, ведь все мы очень разные. Я должен понимать, как они обдумывают вопросы, как быстро дают ответы, в каком темпе говорят, какие слова используют, как скрывают свои грехи – и маленькие, и большие. В допросах главное – понимать людей. Чем больше я знаю об их особенностях, тем легче мне понимать, что они на самом деле говорят.

Пример: Эл задавал Рамси серию рутинных вопросов о его послужном списке: «Вас когда-нибудь держали на казарменном положении или понижали в звании?»… «Вам когда-нибудь предъявляли дисциплинарные взыскания?»… и все такое, – как вдруг Рамси холодно огрызнулся:

– Интересуетесь моими темными делишками, мистер Юэйс? Да? Решили покопаться в грязи?

– Вовсе нет, – вежливо ответил Эл, лишь на мгновение оторвавшись от своих заметок, чтобы улыбнуться и поднять руку в притворном извинении. – Я просто уточняю детали. Вы ведь знаете, какие порядки в армии.

Но Род не собирался так просто сдаваться.

– С этим справится и шимпанзе. Возможно, даже крыса, если настроить ящик Скиннера[5], чтобы он давал ей награду за любую попытку. – Его голос теперь звучал резко, словно он намеренно наносил удары. – Эл, я предлагаю перейти к более сложным вопросам. Тогда беседа выйдет гораздо интереснее.

Рамси одарил нас обоих понимающей улыбкой и кивнул Элу, чтобы тот продолжил свой скучный опрос. Я тем временем задумался, почему парень, который живет в простеньком трейлере вместе с матерью, так стремится доминировать над солидным человеком вроде Эла Юэйса.

Может, Рамси – нарцисс? Вполне вероятно. Он явно был о себе более высокого мнения, чем предполагали условия его жизни. Может быть, он к тому же хищник. Эл почти загнал его в угол, но Рамси все равно нанес удар. И еще: несмотря на показную грубость, Рамси был чертовски умен. Мы знали, что он не пошел дальше школы, но недоучки не бросаются фразами о ящиках Скиннера. Может, Род любил читать или занимался самообразованием – но, даже отвечая на вопросы Эла Юэйса, он не стеснялся прибегать к манипуляциям.

Разговор шел уже почти тридцать минут, и кое-что оставалось неизменным: Род казался таким же дерганым, как и в момент нашего прихода. Может, это его естественное состояние? Может, он принимает спиды?[6] Или же внезапное появление двух федеральных агентов вывело его из равновесия – но почему? Может, он просто был склонен к гиперкинетике? Такие люди встречаются.

Так или иначе, он продолжал дергаться, и я не мог не обращать на это внимания. Как и на курение. Он курил уже третью сигарету. Нервы? Никотиновая зависимость? В тот момент я не мог это выяснить, но запомнил на будущее.

Род привел нас на кухню, где нам пришлось стоять в клубах его сигаретного дыма – низкий потолок и отсутствие вентиляции лишь усугубляли ситуацию. Может, он не пригласил нас в гостиную, потому что ему недоставало социальных навыков, или выбрал кухню специально, чтобы не затягивать разговор.

Когда Эл сделал паузу, я воспользовался моментом.

– Вы слышали? – спросил я. – Кажется, здесь кто-то…

– Нет, нет, – ответил Род. – Я один. Хозяин вернется послезавтра.

Я все еще гадал, нет ли кого-то в доме. У нас не было правовых оснований на обыск, но меня удовлетворил ответ Рода – на этот раз он не коснулся ни шеи, ни губ. Еще пару минут я рассеянно слушал, как Эл с Родом обсуждают жизнь обычного солдата в Германии, а затем задал новый вопрос:

– В доме есть оружие?

Род (опустив голову и понизив голос):

– Да, в этой комнате лежит револьвер.

«Черт, Наварро, – сказал я себе, – вот так и получают дыру в груди». Теперь Эл смотрел на меня, рассчитывая, что я разберусь с ситуацией.

Я посмотрел на руки Рода. К счастью, одна из них была занята сигаретой, так что я сказал:

– Сделай одолжение, не сходя с места, скажи мне, чей это револьвер и где он лежит.

– Без проблем, – ответил он. – Револьвер принадлежит хозяину дома. Он держит его в шкафчике.

– В каком?

Род мотнул головой в сторону шкафчика над холодильником, до которого мог добраться за полсекунды. Теперь мне стало не по себе. У нас оставалось еще много вопросов. Кондиционера в доме не было, сквозь влажную рубашку я чувствовал собственный пистолет, а совсем рядом с нами лежал револьвер, возможно заряженный. Не слишком комфортная обстановка для разговора.

– Слушай, Род, – начал я, – я понимаю, ты здесь ни при чем, но мне не нравится соседство этого револьвера. К тому же здесь настоящее пекло – скоро все мои сперматозоиды передохнут. Может, мы втроем продолжим беседу на улице? Что скажешь?

– Без проблем, – снова сказал Род. – Почему бы и нет?

Когда мы вышли из дома, он почти сразу расслабился. Как знать, может, он подумал, что снаружи найдутся свидетели, если мы вдруг решим его поколотить.

Эл даже не сбился с ритма. Он пометил последний вопрос большим пальцем и продолжил разговор с того самого места, на котором остановился, как только мы устроились в тени запущенной пальмовой рощи у задней двери. Чтобы проверить слова Рода, я попросил у него разрешения сходить в туалет. Вернувшись в дом, я направился прямиком к тому шкафчику над холодильником. И правда – там лежал запылившийся револьвер 38-го калибра. Марка была мне незнакома, но ему все равно было под силу пробить в любом смертельную дырку.

Когда я вышел на улицу, Эл уже подобрался к сути дела. Я имел опыт криминальных расследований и работы в КР, но никогда не служил в армии. Ранги, аббревиатуры, армейский жаргон – все это я пропускал мимо ушей и решил вступать в беседу только по мере возможности.

– Где вы работали? – спросил Эл.

– В отделе планирования департамента операций [что бы это ни значило], – ответил Род.

– И демобилизовались в 1985-м?

– Да, провалил анализ мочи.

– Что еще за анализ мочи? – спросил я.

– Ну, иногда нам устраивали внеплановые проверки, и в моей моче, похоже, нашли каннабис, – улыбаясь, как Чеширский кот, объяснил Род.

– Боже, и как же он туда попал? – воскликнул я.

Род засмеялся.

Теперь я знал немного больше. Род не только принимал наркотики, но и был рисковым парнем, раз догадывался о внеплановых анализах мочи. Или же он просто не особо задумывался о последствиях своих действий. Ехидство, с которым он ввернул словечко «каннабис», кое-что сказало мне о его интеллекте, но по этому ответу я также понял, что он не хотел быть пойманным и не обрадовался, когда его выгнали из армии.

Пока я обдумывал это, Эл перешел к делу.

– Кажется, в то время в отделе планирования восьмой ПД работал еще и Клайд Конрад?

В этот момент в игру вступили все мои наблюдения, сделанные с начала встречи. До этого Род отвечал быстро, но тут замялся, словно пытаясь обратиться к глубинам своей памяти. В конце концов он сказал:

– Ах да, конечно, Клайд Конрад. Точно.

Меня заинтересовала его рука.

Сигарета задрожала – не прежней мелкой дрожью, которую я уже замечал, а сильно, как перо сейсмографа перед извержением вулкана Сент-Хеленс. До вопроса и через тридцать секунд после него дым поднимался плавно, ровной линией. Но между этим, ровно в тот момент, когда Эл Юэйс упомянул имя Клайда Конрада, прямая линия взломалась резкими зигзагами, которые Род не мог контролировать, как и собственное кровообращение.

Важно ли это? Еще как. Любое наше действие, таящее в себе потенциальную угрозу – скажем, когда мы обжигаем палец в духовке или совершаем преступление, – откладывается в глубине мозга, в гиппокампе. Все, что пробуждает эту угрозу – раскаленный обогреватель или упоминание имени сообщника, – мгновенно настораживает нас. Это случилось и с Родом: на миг он задрожал и замер, как любой из нас застыл бы, увидев за углом оскалившегося пса.

Почему же слова «Кайл Конрад» так испугали Рода Рамси?

– Род, – сказал я, когда Эл сделал паузу, – у тебя превосходная память. Я думал, разговор будет коротким, но теперь вижу, что ты можешь многое уточнить. У меня есть предложение: жара стоит адская, а нам не обойтись без твоей помощи. Может, продолжим беседу в соседнем отеле? Снимем номер, расположимся с комфортом, включим кондиционер. Если хочешь, даже закажем обед.

Род насторожился, и я это почувствовал. Я перенес свой вес назад и чуть подвинулся, чтобы оказаться на несколько ценнейших сантиметров дальше от него и встать под менее опасным углом. Эл строго посмотрел на меня, а я пожал плечами и улыбнулся, как бы говоря: «Что скажешь?» Род расслабился – дело было сделано. Если он и думал, что мы запихнем его в багажник моего седана и скормим аллигаторам, теперь эти страхи отступили.

– Кстати, – сказал я, – думаешь, твоя мама уже дома?

– Скорее всего, – ответил он.

– Так позвони ей. Скажи, что мы поехали в отель «Пикетт» на 60-й трассе, где сможем обсудить дела в спокойной обстановке. Спроси, не возражает ли она. Идет?

Отчасти мои действия были обусловлены прагматизмом. В этом густонаселенном трейлерном парке соседи вряд ли упустили случай сказать миссис Рамси, что ее сына искали федералы. Не хватало еще, чтобы мамаша в панике принялась звонить адвокату, когда мы только начали раскручивать простое дело. Но что-то подсказывало мне, что друзей у Рода немного. Возможно, из близких у него вообще была только мать.

– Идет, – ответил он с облегчением, и я подумал, что, скорее всего, прав.

Никогда не знаешь, что именно вызывает доверие. Порой это комбинация факторов: тон голоса, улыбка, легкий наклон назад, чтобы собеседнику не казалось, будто ты ему угрожаешь, или перспектива бесплатного обеда в прохладном гостиничном номере. Что бы здесь ни сыграло решающую роль, Род согласился поехать с нами, и мы получили больше времени на личный разговор. Через десять минут Эл уже снимал номер в отеле «Пикетт», выбрав люкс с просторной гостиной, где мы могли удобно рассесться на почтительном расстоянии друг от друга. Я не хотел, чтобы кто-то из нас находился слишком близко к Роду – это ведь не кино, здесь главное комфорт. К тому же так он мог спокойно курить. Пока Эл оформлялся, мы с Родом стояли в стороне.

– И как девчонки в Германии? – спросил я.

Род тотчас оживился.

Честно говоря, я применил дешевый прием, но допрос не получится, если стараешься в лоб добиться признания. Гораздо важнее разговор лицом к лицу. Чем больше разговариваешь, тем больше у тебя шансов выяснить все необходимое. Как я уже сказал, Род был немного неуклюж. Несмотря на молодость, он казался потрепанным: его лицо покрывали шрамы от акне и морщины от пристрастия к куреву. Вряд ли самые привлекательные женщины города по ночам представляли, как их касаются тонкие губы Рода Рамси. Но я готов был поспорить, что сам он считал себя дамским угодником. Если обращаться с ним соответствующе и подпитывать его нарциссизм, он захочет общаться со мной, чтобы я мог снова потешить его самолюбие. Улыбка Чеширского кота сказала мне, что я прав.

– Вы знали, что в Германии проституция легализована? – спросил он.

– Нет! Симпатичные девчата?

– О-о-о, – протянул он, – к одной я частенько заглядывал. Она была невероятно красива, сложена, как супермодель. Да я бы только ради нее записался добровольцем. Спустил на нее целое состояние.

– Сколько?

– Порой по паре сотен в неделю. Однажды я просадил за неделю аж тысячу двести долларов, но видит бог, она того стоила. Какое тело!

– А что там с марихуаной? – поинтересовался я, меняя тему. – Между нами, девочками, – почем тогда шел пакетик в Германии?

– Ну, – серьезно начал он, – трехграммовый пакетик продавали за двадцать два бакса. Мне такого на неделю хватало.

Когда Эл вернулся к нам с ключом от номера, я не только узнал, какую жизнь вел Род во время службы в Германии – травка и шлюхи, но и оценил его экономическое положение, которое меня озадачило. Может, я и не служил в вооруженных силах, но в Юме работал бок о бок с армейскими сержантами и знал, что они получают меньше 100 долларов в неделю. Одна марихуана съедала у Рода аж четверть этой суммы. Если у него не было трастового фонда, на отсутствие которого указывала его текущая ситуация, услуги проститутки даже в спокойную неделю быстро загнали бы его в долги. А этого (как и каннабис) в армии не любят. Либо Род жил в Германии не по средствам, либо у него были средства не по рангу. Если так, то откуда он их брал?

Чем больше я узнавал о Роде, тем более странной загадкой он казался. Но в Америке никто не запрещает быть загадкой… пока ты не преступаешь закон.

Отель оказал именно тот эффект, на который я надеялся. Кондиционер остудил нас после часа, проведенного на ногах внутри и снаружи раскаленного дома, а мягкий диван и два удобных кресла и вовсе были тем, что доктор прописал. Даже Эл позволил себе немного передохнуть, что дало мне возможность снова вклиниться со своими вопросами.

– Расскажи-ка мне об отделе планирования, – сказал я Роду. – О Восьмой пехотной дивизии я знаю разве что по песенке Джонни Мэтиса.

Рода и в проекте не было, когда Мэтис записал свою песню, но он коротко кивнул: ему пришелся по душе мой культурный экскурс.

– В отделе планирования разрабатываются и хранятся планы на случай войны.

– Войны?

– С Советами. Если ты не заметил, Джо, Варшавский договор начинается у восточной границы Западной Германии.

Меня заинтересовало это обращение по имени. Как только мы показали свои удостоверения, Род принялся склонять имя Эла на все лады, но меня не называл никак, даже «агентом Наварро». Я уже понимал, что почти все слова Род произносит с неким расчетом. Так к чему он клонит, называя меня «Джо»?

– Просвети меня, – сказал я. – Ликвидируй мою безграмотность.

И он не заставил просить себя дважды.

– В нашем противостоянии самое важное – как конкретная сторона реагирует, как она справляется с непредвиденными обстоятельствами. Все постоянно меняется, поэтому планы приходится обновлять едва ли не каждую неделю. Какова численность войск? Что будут делать военно-воздушные силы? Силы НАТО? Что случится, если космический шаттл приземлится в Сибири, а не в пустыне Мохаве? Помните, мы потеряли над Испанией три водородные бомбы? – (Я прекрасно это помнил. Январь 1966-го. В воздухе столкнулись американский бомбардировщик B-52 и самолет-топливозаправщик KCK-135. Я понимал, что Род проверяет меня этим вопросом.) – Что, если что-то подобное случится завтра, скажем, в Болгарии? Нужны планы на случай любой внештатной ситуации.

Отлично. Роду нравилось меня просвещать и кичиться своими знаниями. А знаний обо всем, что связано с отделом планирования, у него хватало – я был впечатлен. Он говорил так, как в моем представлении должен говорить старший офицер, дающий краткую справку. Он понимал вопросы стратегии и тактики на поразительно высоком уровне. Кроме того, он знал историю и понимал, какое влияние она оказывает на современность. Я был поражен его знаниями… и понял, что, если наши встречи продолжатся, расколоть Рода будет очень сложно.

Зачастую, когда я допрашиваю людей, обладающих специальными знаниям, к примеру докторов и юристов, они быстро задирают нос и забывают, что мы, агенты, можем обрушить на них всю мощь государственной власти. Род был не таким, в нем не было очевидной заносчивости, ведь он не мог похвастать дипломом. Но я задавал вопрос за вопросом и по его ответам чувствовал, что он подбирается к грани.

Скорее всего, Эл еще не понял, что Род уже не видел в нем угрозы. Он был достаточно умен, чтобы понять: он гражданское лицо, а следовательно, армия и INSCOM не имеют над ним юрисдикции. Пуф! В мыслях Рода Эла уже не было – он не представлял опасности. Теперь он пытался понять, как одолеть меня.

– Скажи, Джо, – покровительственно начал он, – насколько высокий у тебя уровень допуска?

– Достаточно высокий, – ответил я.

– Нет, Джо, скажи, какой именно. У тебя есть допуск к совершенно секретным материалам?

– Есть.

– А что насчет документов особого режима? – спросил он, имея в виду секретную информацию с особым режимом хранения.

– Тоже.

Очевидно, он собирался пойти дальше, но я начал уставать от его чванства и решил покончить с этим.

– Родерик, – сказал я, понижая голос, наклоняясь вперед и сохраняя зрительный контакт, – у меня есть допуск ко всему, понимаешь? В этой комнате ни у кого, включая мистера Юэйса, нет допуска более высокого уровня. Поэтому я здесь.

В этот момент замер даже Эл – в номере повеяло холодом, – но я еще не закончил. Я намеренно растянул неловкую тишину, повисшую в комнате, и угрожающе играл желваками. Через несколько секунд Род заерзал на диване и взглянул на меня виновато. Намек он понял.

Я говорил самым резким тоном с начала встречи, но специально не стал повышать голос: чтобы он почувствовал угрозу, но и не мог ощутить свое превосходство. Если бы Рода снова пришлось допрашивать по этому вопросу – каким бы ни был сам вопрос, – скорее всего, беседовать с ним пришлось бы мне, а я не допрашиваю людей, ощущающих превосходство. Это гиблое дело. Никто ни в чем не признается пятнадцатилетнему подростку, а именно такой расклад возникает, когда субъект чувствует себя выше.

Как ни странно, Роду я, похоже, понравился, потому что он спокойно отнесся к тому, что я поставил его на место. Его лицо смягчилось, он дружелюбно кивнул. Я сказал то, что должен был сказать, и пошел дальше – без всяких препирательств. Род быстро это понял. Мы оба остались в игре.

Загадкой для меня оставалась дрожащая сигарета. Она дрогнула дважды. Двадцатью минутами ранее мы впервые заговорили об отделе планирования, и Эл брякнул что-то вроде: «Разве Клайд Конрад не занимался теми же планами?» Эл не оторвался от своих заметок и не увидел ответ Рода, но его увидел я. Сигарета снова задрожала, и дым зигзагами поднялся к потолку.

Я заметил это два раза подряд. Теперь я хотел сам провести эксперимент – в контролируемой среде гостиничного номера. Чтобы подготовить его, мне нужно было успокоить Рода.

К счастью, нам как раз доставили обед: посыльный в фиолетовой форме с золотистым кантом вкатил в наш номер тележку с горой сэндвичей, картошки фри и маринованных огурчиков. Род тотчас приступил к еде. При его нынешнем образе жизни он не мог устоять перед угощением, но я вообще люблю угощать собеседников, даже если они живут на широкую ногу. Еда меняет динамику разговора; гораздо сложнее противостоять человеку, который только что тебя накормил. Чтобы поддержать настроение и дать Элу возможность поесть, я вернулся к своей шутливо заговорщицкой манере.

– Род, – сказал я, – как я понял, офицеры не слишком вас зажимали – ты говоришь, что низшие чины жили в свое удовольствие: нарушали устав, курили травку…

– Там была лафа, – ответил Род, снова улыбаясь. – Травку курили все, даже многие офицеры. Само собой, был и черный рынок – на улице толкали по дешевке кое-что из армейского магазина.

– Но ты-то, конечно, жил по совести? – спросил я.

Род лишь улыбнулся в ответ – и это стало еще одним подтверждением, что законы и правила в его представлении существуют, чтобы их нарушать.

– А что с вином? Дешевое оно было на базе?

– Очень дешевое.

– Тебе нравилось?

– О да, особенно рислинг. Там вечно все ходили пьяные. Больше ведь на базе заняться нечем.

Род уже в четвертый или в пятый раз произнес слово «все», которое свидетельствует о виновности. В его представлении «все» нарушали правила – так почему бы не нарушать и ему? Я задумался, платит ли он налоги (если зарабатывает достаточно, чтобы делиться с Дядей Сэмом) или же считает, что в этом нет необходимости, ведь «все» дурят систему.

Эл вернулся к вопросам о перемещениях служащих. Род ответил, что он часто гулял по окрестностям, как по выходным делают и многие немцы, но ничего не сказал о путешествиях за границу. Однако важнее, чем сам ответ, было то, что он заметно расслабился. Теперь он говорил с нормальной скоростью. Его руки больше не летали в отчаянной жестикуляции. Докурив очередную сигарету, следующую он вытащил из пустеющей пачки лишь через пятнадцать минут. Я подождал, пока он не раскурит ее и не сделает первую глубокую затяжку, а затем задал вопрос, к которому мы подбирались с самого начала.

– А что твои сослуживцы? Этот Клайд Конрад был хорошим парнем? Каким он был?

Род внимательно выслушал вопрос. Кожа прямо под его левым глазом, чуть выше скулы, немного дрогнула; обычно такое можно заметить лишь у блефующего игрока за покерным столом. Но я следил за сигаретой.

– Конрад очень умен, – наконец ответил он. – Он много читал – знал о планах больше многих офицеров.

Тут его сигарета дрогнула в третий раз, и я получил подтверждение, на которое рассчитывал.

Эти реакции называются автономными, и они проявляются лишь в ответ на определенные слова. К примеру, если убить кого-то мачете, слова «ледоруб» и «нож» не будут оказывать никакого эффекта. Рефлекс проявится только при упоминании слова или фразы, которые непосредственно ассоциируются с действием. Для Рода, как я только что убедился, таким было имя «Клайд Конрад», но почему? Имена собственные отследить не так-то легко. Может, Конрад и Род вместе зависали со шлюхами, а может, как он уже намекнул, толкали армейские сигареты на черном рынке. Но реакции повторялись снова и снова, а значит, между этими двумя существовала очень серьезная связь.

Само собой, это надлежало изучить внимательнее, но перед нами встал практический вопрос. У Эла заканчивалось время. Род мог сам вернуться домой – он приехал в «Пикетт» на своем обшарпанном «Додже Эриес», который маячил в моем зеркале заднего вида всю дорогу в отель. Но Эла нужно было через полчаса доставить в аэропорт, иначе он рисковал пропустить свой рейс.

– Может, позвонишь маме перед выходом? – предложил я Роду. – Чтобы не волновать ее понапрасну.

– Ничего, все нормально, – ответил Род. – Позвоню ей, когда вернусь.

Он снова улыбнулся – сейчас это была настоящая улыбка, а не кривая усмешка. Похоже, он был доволен своими ответами, а мы на него не давили. Будь вы тайным свидетелем этой встречи, вы бы задумались: «И чего они добились?» Со стороны все казалось пустым трепом и хвастовством с гарниром из рассказов о холодной войне и откровенной чуши. Но вы оказались бы очень и очень не правы.

Выслушав наши благодарности, Род направился к двери, явно радуясь, что все уже позади, – так он думал. Я же подождал, пока он возьмется за ручку, чтобы выстрелить в него последним вопросом.

– Кстати, – сказал я, – Конрад что-нибудь тебе давал?

В сфере дознания это называется конфронтацией у косяка. Допрос окончен; подозреваемый чувствует, что он в безопасности – до свободы остается один шаг, один поворот дверной ручки. Никогда не знаешь, что услышишь в этот момент.

– Нет, ничего особенного, – ответил Род. – Но он дал мне номер телефона.

Как ни в чем не бывало он вытащил из заднего кармана бумажник, вынул из него потрепанный клочок бумаги и протянул нам.

– Можно мне взять? – спросил я.

– Конечно, – сказал он. – Забирай.

Я взял его за уголок, осторожно перевернул и прочитал номер: 266–933. Девятка была написана на немецкий манер и напоминала строчную «g», а потому я решил, что писал не Род.

– Что это за номер? – спросил я.

– Телефон, наверное. Он сказал мне взять его на будущее, если у меня возникнет необходимость с ним связаться, – ответил Род и с этими словами вышел и закрыл за собой дверь.

Я аккуратно сложил бумажку в гостиничный конверт. Не важно, что там был за номер. Сама бумага – ее плотность, волокна, текстура – показалась мне весьма необычной.

Глава 2

Бытовые проблемы

Эл Юэйс оказался не таким молчаливым сфинксом, за какого я его принял. От отеля «Пикетт» до международного аэропорта Тампы было не больше десяти минут езды, но по дороге Эл вышел за рамки протокола (по моей наводке) и посвятил меня в дело Конрада.

Завербованный американской разведкой агент – Эл не мог или не хотел сказать большего – сообщил в INSCOM о шпионе, засевшем глубоко в рядах 250-тысячного американского гарнизона, развернутого в Германии. Этот неизвестный солдат воровал документы, которые впоследствии уплывали через Венгрию в Советский Союз. По словам Эла, Военная разведка и Региональное отделение ФБР в Вашингтоне вели это расследование много лет. Это было все равно что искать иголку в стоге сена, но в конце концов они вышли на Клайда Ли Конрада. На это было две причины: его долгая служба в Германии (большинство солдат через несколько лет получают приказ о переводе) и, что важнее, тот факт, что большую часть службы он отвечал за хранение именно тех планов, которые утекали к Советам.

История на этом не заканчивалась. Присмотревшись к Конраду и используя действующего под прикрытием армейского агента по имени Дэнни Уильямс, следователи установили личность Золтана Сабо, венгерского эмигранта в США, который получил Серебряную звезду за героизм, проявленный во Вьетнаме. Затем он отправился служить в Германию, где был разоблачен как предатель. Именно Сабо изначально осуществлял связь с Венгрией. Через своих бывших соотечественников он переправлял документы Советам, а выйдя в отставку, завербовал Конрада, чтобы тот сменил его на посту хранителя документов Восьмой пехотной дивизии.

Агент под прикрытием также помог следователям выйти на двух врачей венгерского происхождения, братьев Имре и Сандора Керцик. Они использовали свои неприкосновенные санитарные сумки для перевозки украденных документов из Германии, где служил Конрад, в Венгрию. Братьев задержали в Швеции, где они жили. На допросах у шведов, которых консультировали немцы, братья быстро сознались в своей роли в шпионской сети Конрада. Эл сказал, что теперь их держат под арестом в Стокгольме. Все это, конечно, было прекрасно, но я никак не мог понять, какую роль в этом расследовании сыграли американские следователи – INSCOM и ФБР.

– А что с Родом Рамси? – спросил я, когда мы свернули в терминал. – Где его место?

– Скорее всего, нигде, – ответил Эл. – За это время через Восьмую ПД прошли десятки тысяч людей, из них около тысячи работали или пересекались с Клайдом Конрадом. Мы допрашиваем их, потому что так положено, но в целом дело закрыто.

– Закрыто? – переспросил я. Эл уже вышел из машины и вытаскивал из багажника сумку.

– Ага, – бросил он через плечо, торопясь на самолет неизвестно куда. – Сабо живет в Австрии. Братьев Керцик арестовали в Швеции. Поскольку обе страны расценивают шпионаж как государственное преступление, мы не можем просить об экстрадиции. Самого Конрада одиннадцать часов назад арестовали немецкие власти – это и есть 0400 UTC из твоего телетайпа. Его подняли прямо с постели. Теперь дело за немцами. Мы вне игры.

К краткой сводке Эла было не придраться, но что-то меня все-таки встревожило – хоть я и не понял, что именно.

Мы договорились связаться, если всплывет что-то новое, и Эл побежал к своему выходу. Мне же нужно было возвращаться в офис. Мне и думать не хотелось, сколько там накопилось бумажной работы. Но вместо этого я трижды объехал терминал аэропорта, пытаясь осмыслить новые сведения.

Первое. В этой шпионской сети было по меньшей мере два поколения. Почему все так уверены, что Конрад не завербовал третьего (или четвертого, или пятого) человека, готового продолжить дело после него?

Второе. Если INSCOM и Вашингтонское региональное отделение уже лет пять распутывали это дело, почему бы не потратить на расспросы еще пару месяцев, пока Клайд Конрад привыкает к жизни за решеткой?

Но вот что я никак не мог уяснить: (а) почему арест Конрада вообще производили немцы и (б) почему, если верить Элу, немцы теперь правили бал? Когда жертвой преступления становятся Соединенные Штаты, когда именно Штаты выступают пострадавшей, оскорбленной стороной, сотрудники Бюро считают своим долгом добиться, чтобы обвинение нарушителю предъявляли тоже США. Пусть даже для этого приходится повозиться с возвращением преступника на американскую землю. Обычно этот трюк удается провернуть даже с прожженными нарушителями закона.

Я вспомнил операцию, в которой участвовал четыре года назад. Мексиканцы обратились к нам за помощью для ареста бывшего начальника полиции Мехико Артуро Дуразо, которого разыскивали по обвинению в коррупции. К тому времени Дуразо переезжал из одной страны Латинской Америки в другую, надеясь найти тихую гавань. Мы безуспешно преследовали его, пока по каналам Бюро не установили личность его подружки и не убедили ее сагитировать любовника переселиться на один из островов Карибского моря. Там для преступников царил настоящий рай, ведь местное правительство не заключило соглашений об экстрадиции ни с Мексикой, ни с США.

Казалось бы, достать его было невозможно. Но его подружка оказалась так настойчива, что Дуразо добровольно поднялся на борт принадлежащего ФБР двухмоторного самолета, взяв с собой лишь девушку, телохранителя и миллион долларов наличными. К несчастью для него, мы улетели на другой остров, находящийся под американской юрисдикцией, – Пуэрто-Рико. Там мы сразу взяли Дуразо под стражу, арестовали украденные деньги по международному ордеру, после чего переправили преступника домой, где он предстал перед судом. Если мы смогли провернуть такое для другой страны, то Вашингтонское региональное отделение должно было горы свернуть, чтобы вернуть Конрада в США.

Почему его отдали немцам? Было здесь дело в недосмотре или в недостатке желания? А может, кому-то просто было слабó? Сказать наверняка я не мог, но фактор слабó сбрасывать со счетов не собирался.

В очередной раз обогнув терминал, я съехал на шоссе в сторону центра Тампы. Мои мысли все еще крутились вокруг недавнего разговора. Эл сказал, что Конрад был иголкой в стоге сена, состоящем из четверти миллиона военных, которые прошли через главное управление Восьмой ПД в Бад-Кройцнахе, Западная Германия, в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов. Но если отбросить всю шелуху, Клайд Конрад был блестящей иголкой под тонким слоем соломы. Время совпадало. У него был доступ к указанным документам. Возможность манила, чуть не умоляла его.

Найти сообщника среди десяти с лишним тысяч человек, с которыми беседовали я, Эл и многие другие агенты, – вот что было бы настоящей удачей. Подъезжая к отделению ФБР на Зак-стрит в центре Тампы, я начал подозревать, что живущий у меня под боком тщедушный прыщавый торчок с непомерным умом был вполне подходящим кандидатом на эту роль.

Меня пригласили в ФБР, потому что я служил полицейским в студенческом городке, но сам я остался в Бюро из-за контрразведки. На моем первом месте службы, в Финиксе, она была лишь одной из огромного множества задач. Там были наркотики, пограничные проблемы, отмывание денег, почти вся преступность на границах штатов – настоящий винегрет федеральных преступлений. Но мое следующее отделение, в Нью-Йорке, занималось контрразведкой с утра до вечера: там руководили операциями двойных агентов, разрабатывали источники развединформации и нейтрализовали в штаб-квартире ООН шпионов, из которых состояла почти вся советская делегация.

Отчасти именно поэтому мне нравилось в Нью-Йорке – шпионских дел было хоть отбавляй. Кроме того, меня устраивала работа под началом специального агента Дона Мак-Горти. Он руководил самой крупной контрразведывательной программой в стране и не позволял штаб-квартире указывать ему, что делать. Ни одно отделение не знало и не делало в этой сфере больше, чем его собственное. Вскоре я перенял его двойственный подход к отношениям со штаб-квартирой ФБР: «Лучше извиняться, чем спрашивать разрешения» и «Никто в штаб-квартире не знает о твоей цели больше тебя».

Потом меня отправили в Пуэрто-Рико, где я познакомился еще с одним легендарным спецагентом – Диком Хельдом. Дик поделился со мной своими взглядами на отношения с Вашингтоном: «Не принимай отказов, особенно от штаб-квартиры». Но я всегда хотел оказаться в Тампе. Отделение в Тампе не только обрабатывало огромное количество дел о шпионаже, но и находилось гораздо ближе к клану Наварро, раскиданному по всей Южной Флориде.

В Тампе было еще одно преимущество: мой непосредственный начальник Джей Корнер, который вскоре тоже стал легендой контрразведки. Такого начальника надо было еще поискать, ведь в бюрократических структурах высокопоставленные чины всегда стремятся съесть новобранцев. Джей пользовался уважением штаб-квартиры, хотя никогда там не служил. Более того, он не сбивался с ног, чтобы влиться в толпу карьеристов, слетающихся в Вашингтон, как пчелы в улей.

К сожалению, Джей не всегда ценил меня так же высоко, как я его. Вот и в тот день, когда я вошел к нему в кабинет, он говорил по телефону и пронзил меня взглядом, который означал: «Ты что, не видишь, что я разговариваю?» Я подошел к его заваленному столу – Джей был редкостным неряхой – и принялся ходить из стороны в сторону, чтобы он догадался, что дело у меня важное.

Наконец он понял мой намек и положил трубку.

– Что? – спросил он с сильным нью-йоркским акцентом, всем своим видом говоря: «Эй, Наварро, отвали, будь добр».

– Я только что подбросил Юэйса в аэропорт, – ответил я, садясь и ослабляя галстук.

– И ты топтался у меня под носом, чтобы сообщить мне об этом?

– Не совсем.

– Ладно, рассказывай, как прошло? – вздохнув, спросил он, приготовившись к новостям.

– Я хочу начать полномасштабное расследование в отношении этого Рамси.

– Зачем? Что он сказал?

– Ничего особенного, – ответил я.

– Ничего особенного?

– Ну, он неплохо шел на контакт.

– И какие тогда основания для расследования? Его контактность?

– Нет, его сигарета.

– Сигарета? Курение уже стало федеральным преступлением? Я пропустил этот акт Конгресса.

– У Рамси дрожала сигарета.

Корнер улыбнулся. Он знал, что я долго изучал язык тела. Еще он подозревал, что я немного двинутый.

– Ты что, блин, издеваешься?

– Вовсе нет, – ответил я. – Она дрогнула трижды.

– Наварро, поясни-ка. Ты хочешь инициировать полномасштабное расследование в соответствии с рекомендациями генпрокурора на основании того, что допрашиваемый махал сигаретой?

Я ждал этого. Рекомендации генерального прокурора вступили в силу десять лет назад, чтобы сгладить перегибы эпохи Дж. Эдгара Гувера[7]. Они определяют, когда может быть инициировано «полномасштабное» расследование и сколько оно может продолжаться, причем требования довольно строги.

Чтобы начать расследование, необходимо иметь достаточно оснований, чтобы полагать, что совершено преступление или ведется разведка. Дрожащую сигарету, пусть даже она дрогнула три раза, сложно назвать достаточным основанием для расследования, но никогда нельзя закрывать глаза на мелочи.

– Да, – ответил я и по-хозяйски положил руки на подлокотники кресла. – Именно поэтому мы должны начать расследование.

– Ты хочешь, чтобы нас всех уволили? – Корнер покачал головой.

– Я считаю, что Рамси замешан в этом деле.

– Господи, в каком еще деле?

Я совсем об этом забыл. Прочитав лишь телетайп, Джей знал о деле не больше чем я семь часов назад. Пока я быстро пересказывал то, что услышал от Эла Юэйса по завершении допроса, Джей вытащил из верхнего ящика стола большую банку с антацидами[8]. Не знаю, как в других местах, но в Тампе защита интересов США прочно базировалась на лекарствах от изжоги.

– Вот оно что, – сказал Корнер, когда я закончил. – Сначала это дело было у военных, а теперь им занимаются в Германии, но ты хочешь открыть собственное расследование здесь, в Тампе?

– Верно.

– А что с Вашингтонским региональным отделением? У них дело открыто?

Это был важный вопрос, ведь нам грозили споры о юрисдикции, а в ФБР они порой бывают ожесточеннее, чем схватка двух хорьков.

– По словам Юэйса, – начал я, – Вашингтон много лет помогал с этим делом, но теперь предъявить им нечего. К тому же дело уже передано немцам.

– Что значит – нечего?

– Ты видел утреннее извещение. Если Вашингтону что-то известно, с нами они делиться не собираются. Но Рамси как-то связан с тем парнем, которого арестовали в Германии, и я хочу это доказать.

– Откуда ты знаешь?

– Каждый раз, когда всплывало имя Клайда Ли Конрада, у него дрожала сигарета.

– Конрада?

– Этот тот парень, которого немцы арестовали с помощью военных. Рамси работал под его началом.

– И ты хочешь начать расследование просто потому, что Рамси работал под началом Конрада и у него дрожала сигарета?

– Верно. Ты все правильно понял. Поздравляю. – Я поднялся, готовый приступить к оформлению необходимых бумаг, но Джей еще колебался.

– Ты и правда чокнутый? Я уже представляю это слушание. «Да, мадам сенатор, я санкционировал расследование в отношении этого американского гражданина на основании совместной работы и нервного тика при курении». Господи, Наварро, подумай головой!

Я улыбнулся, представив, как Корнер потеет на допросе.

– Может, я и чокнутый, – сказал я. – Ты и раньше так считал. Но я действительно хочу начать это расследование, Джей. – Я специально назвал его «Джей». Я прибегал к его имени в тех случаях, когда хотел донести важную мысль. – Пока мы беседовали, Рамси был весь на нервах, хотя мы сказали, что он нас не интересует. У него достаточно антисоциальных черт и бытовых проблем, из-за которых я хочу изучить его внимательнее.

– Отлично, в таком случае, прежде чем отправиться в тюрьму, я успею добавить в свои показания Сенату еще одну фразу: «Сенатор, у него были бытовые проблемы». Наварро, бытовые проблемы возникают у половины земного шара. Ты тоже не исключение.

Тут мы оба замолчали.

– Слушай, – сказал он после долгой паузы, – извини. Я погорячился. Нанес удар ниже пояса.

Корнер был стройным блондином, метр девяносто ростом и носил густые усы, какие в начале семидесятых любили питчеры[9] «Окленд Атлетикс». В нашем отделении, да и во всем Бюро прекрасно знали, что ему палец в рот не клади. Но у него было золотое сердце, и сейчас я лишний раз в этом убедился.

Моя жена Лусиана родилась и выросла в Бразилии. Она до сих пор не привыкла к жизни в Америке. За последние семь лет мы переезжали три раза, что тоже не помогало наладить социальные связи. Джей знал, что у меня дома есть и другие проблемы.

В беседах с ним я редко отклонялся от рабочих тем, но Джей был моим начальником и имел право задавать вопросы. Он знал, что у Лусианы неважно со здоровьем, что, по ее мнению, я редко бываю дома, а когда прихожу, не уделяю достаточно внимания ей и нашей дочери Стефани. Спросите любого агента: это характерно для всех, кто не работает от звонка до звонка.

– Не стоит извиняться, – сказал я. – Лусиана права. Я с этим разберусь. Но, Джей, я бы не поднял этот вопрос, если бы не был уверен, что здесь дело серьезное. Я проверил Рамси. Я трижды упоминал о Клайде Ли Конраде, и трижды его сигарета дрожала, как игла полиграфа.

– Да брось! – Джей откинулся на спинку кресла и воздел глаза к небесам, словно надеясь получить там совет.

– Я не шучу. Разреши мне вернуться и еще пару раз поговорить с ним. Посмотрим, что он скажет. Что, если он действительно был в этом замешан? Что, если он…

– Слишком много «что, если», – отрезал Корнер. – Рекомендации генпрокурора предельно конкретны. Что говорит Юэйс?

– Почти ничего. Рамси провалил анализ мочи – и все. Кроме работы под началом Конрада, у них ничего на него нет.

– Господи боже, Наварро! – Похоже, Джей устал ждать небесного совета и раздраженно закатил глаза.

– Есть еще кое-что. Когда Рамси собирался уходить, я спросил, давал ли ему что-нибудь Конрад. Он сказал да, вытащил бумажник и вынул оттуда вот эту штуку. – Я показал Джею содержимое гостиничного конверта, но не позволил к нему прикоснуться.

– Что это?

– Пока не знаю. Рамси сказал, что это номер телефона.

– И он носит его в кошельке?

– Да, но дело не в этом. В номере не хватает цифр.

– Ты ведь знаешь, нет ничего криминального в том, чтобы носить с собой чей-то номер, даже если он неполный.

– Джей, послушай. С Рамси что-то нечисто. Я знаю. Я хочу изучить этот номер, проверить отпечатки пальцев, сравнить почерк, хочу изучить бумагу и понять, откуда она, и хочу узнать, связывался ли Рамси с Конрадом и как. Если он замешан, я добьюсь признания за десять бесед. Гарантирую.

– Десять?

– Ладно, за пять. – Обещать такое было опрометчиво, но у меня заканчивалось время. Точнее, его уже совсем не было.

– Вон, – сказал Джей. – Вон из моего кабинета. У меня полно дел. К счастью, в этом отделении еще остались вменяемые агенты.

Джей принялся перекладывать бумаги на столе, разрушая аккуратные стопки, которые я сложил пятнадцать минут назад, лишь бы не смотреть мне в глаза.

– Дай мне подумать, – наконец сказал он, но не успел я закрыть дверь, как он уже набирал номер штаб-квартиры ФБР.

Когда Джей наконец выглянул из кабинета, большая стрелка указывала на девять, а маленькая приближалась к шести.

По моим подсчетам, за четыре прошедших часа он принял четыре звонка и сделал пять. Я слышал, как он уговаривал собеседников, умолял их, иногда даже срывался на крик.

Джей подошел к моему столу.

– Оформляй бумаги, – сказал он. – Открывай дело, но не пиши ничего о языке тела и дрожащих сигаретах. Допроси его завтра же. У тебя девяносто дней. После этого я сверну расследование.

– Спасибо, Корнер, – ответил я, но Джей уже направился к двери, покачивая головой, как лось, который только что сбросил рога.

На следующее утро, в четверг, 24 августа 1988 года, я приехал в офис в шесть утра. Меня, как всегда, встретили заканчивающий свою смену ночной агент и специалист по коммуникациям, который протянул мне мой конверт, выходя из хранилища. В 6.02 я уже знал, что с делом возникнут трудности. Нет, это неправильное слово; я знал, что с делом будут проблемы, и возможно, очень серьезные.

Прежде чем покинуть офис накануне, я отправил ночной почтой все документы, необходимые для начала полномасштабного расследования. Кроме того, я послал клочок бумаги Рамси в лабораторию ФБР, в подразделение, которое занимается шпионской экипировкой. Мои инструкции были просты и незатейливы: изучить бумагу и чернила и их происхождение и сфотографировать цифры, чтобы сравнить их с имеющимися образцами почерка. Я также хотел, чтобы бумагу проверили на наличие отпечатков пальцев и следы наркотиков. Как настоящий следователь, я предусмотрел все до мелочей. Но я никак не мог ожидать, что Вашингтонское региональное отделение ФБР (ВРО) будет мешать нам работать. Однако именно так они поступили.

Я снова и снова изучал извещение под грифом «Секретно/ORCON» [то есть «распространение контролируется отправителем»], надеясь, что я чего-то не понимаю, или при наборе случайно выпало слово, или в текст вкралась опечатка. В конце концов, я прочитал извещение задом наперед – кстати, это отличный способ находить опечатки, – но смысл остался неизменным. Нас официально информировали, что совместное расследование ФБР и военной разведки INSCOM под кодовым названием «Игрок в канасту[10]» имеет приоритет над всеми сопутствующими расследованиями, а следовательно, все связанное с ним должно согласовываться с ВРО. Кроме того, наши расследования не должны были препятствовать работе ВРО.

«Ого, – подумал я, – вчера я был им нужен, а сегодня уже не очень». Точнее, совсем не нужен. Запрет на «препятствование» весьма обширен; столь обширен, что единственный безопасный курс – уйти с дороги и делать, как они велят. Но с чего мне так поступать? У нас было полное право начать расследование, если мы могли обосновать его необходимость, а я сделал это в соответствии с рекомендациями генерального прокурора. К тому же Конрад уже находился под стражей в Германии – чем я мог им помешать, пытаясь разузнать больше правды?

Чтобы успокоиться, я инстинктивно потянулся к верхнему ящику стола, но нашел там лишь пустую упаковку «Тамса». Корнер еще не пришел, но огромная банка «Ролейдса»[11] никогда не покидала его стола, а ящики он держал незапертыми. Я нашел ее на обычном месте, между таким же большим пузырьком «Адвила» и набором для чистки обуви. Корнер принадлежал к старой школе. Во времена Дж. Эдгара все держали набор для чистки обуви под рукой – и храни Бог того агента, у которого не блестели туфли.

Возможно, позже мне стоило заглянуть и за «Адвилом», но пока я взял три таблетки «Ролейдса» и вернулся за свой стол, чтобы еще раз перечитать вашингтонскую фиг-вам-грамму. Накануне я лег спать, предвкушая чудесный день. Помимо прочего, я с нетерпением ждал возможности поработать вместе со следователем Линн Тремэйн, которую ждало прекрасное будущее. Именно она должна была поехать на первый допрос вместе с Юэйсом, но ее не оказалось в городе.

Честно говоря, я сомневался, что Линн обратила бы внимание на те зацепки, которые заметил я. Она была молода – кажется, не старше двадцати шести – и неопытна в шпионских делах. Но мы работали вместе над делом на мысе Канаверал, и я открыл в ней огромное рвение, бесшабашное чувство юмора и поразительную трудовую дисциплину. Я также заметил, что она была на короткой ноге с молодыми ребятами из офиса – бегала с ними, играла в дворовый футбол, пила пиво после работы. Хотя я мало что успел узнать о Рамси, мне казалось, что Линн сможет заставить его увидеть в ней младшую сестренку, с которой всегда весело.

Что до меня самого, я рассматривал это дело как возможность скрасить рабочие будни и в то же время поучить подрастающее поколение. Но теперь складывалось ощущение, что нам придется всю дорогу бороться с ВРО и, скорее всего, со стоящей за ним штаб-квартирой. Неудивительно, что через полчаса, когда дверь открылась и вошли Линн и Джей, у меня из ушей уже валил пар.

Волосы Корнера все еще блестели после тренировки в спортзале. Схватив кофейник, он зашел в свой кабинет и быстро скрылся за горой бумаг, которые доставили ему за ночь. Минуты через две к нему пришел хранитель совершенно секретных сообщений, за которые Джею необходимо было расписываться лично. Когда хранитель ушел, из кабинета Корнера донесся его громкий голос.

– Наварро, ты копался у меня в столе?

– Да, сэр. Взял «Ролейдс».

– Может, свой купишь?

– Я бы купил, но твой дешевле.

– Не стоит благодарности, – крикнул он и захлопнул нижний ящик.

Я никак не мог понять: я обращался с его банкой «Ролейдса» так, словно в ней был нитроглицерин, но он всегда замечал, когда я приходил за добавкой.

Линн тоже решила выпить кофе, но не того дерьмового пойла, которое варится в офисе. Мы дошли до маленькой кубинской кофейни «Перрера», где подавали лучший café con leche[12] и пекли самый вкусный кубинский хлеб в округе.

Я приготовился обрушиться на Вашингтон, но Линн была настроена куда оптимистичнее.

– Расскажи мне об этом деле, – сказала она, пока мы ждали свой заказ за угловым столиком, сидя спиной к стене.

И я рассказал ей все – от телетайпа, который попал бы к ней, если бы она не взяла выходной, до попыток разыскать Рамси, его обнаженного променада и двух бесед, одна из которых состоялась у него дома, а другая в отеле.

Линн поверила, что дрожащая сигарета что-то означает, хотя в ФБР ее не учили читать язык тела. Она не меньше моего обрадовалась клочку бумаги, который Рамси передал нам, и сама заметила, что девятка написана на немецкий манер, как буква «g». Я и забыл, что Линн училась в Германии и бегло говорила по-немецки, что могло стать дополнительным преимуществом для этого дела.

Когда мы пошли обратно в офис, я уже почти успокоился. Вашингтон оставался занозой в заднице, но мне нравился подход Линн – она хотела учиться и была готова помочь. Мы оба понимали, что нам нужно как можно скорее побеседовать с Рамси, но здесь возникла и другая сложность: Рамси не был обязан с нами говорить. Чтобы застопорить расследование, ему достаточно было сказать: «Я требую адвоката».

По дороге в офис я все думал, как бы подступиться к нему, но оказалось, что наш штатный секретарь Шэрон Вудс уже решила проблему. «Звонил Родерик Рамси, – сказала она. – Он просил вас ему перезвонить».

Само собой, Род ответил после первого же гудка. Этот звонок был ему важен – он ждал у телефона. Сначала он сказал, что хочет прояснить кое-что из своих вчерашних показаний: назвать пару имен, точнее определить время. Он боялся, что у меня сложилось о нем неверное представление из-за условий его жизни.

– В этом доме жили не слишком хорошие ребята, – объяснил он.

– Это как-то связано с револьвером в шкафчике?

– Да, – сказал он. – И еще кое с чем.

В итоге он не рассказал ничего существенного. Я обещал ему передать информацию агенту Юэйсу. Затем он спросил, не слышно ли чего из Германии.

И тут я вспомнил о двух вещах. Во-первых, хотя свидетели и жертвы делают такие звонки постоянно, подозреваемый звонил мне лишь однажды за всю мою службу. Во-вторых, тот подозреваемый пытался выяснить, как именно протекает расследование, и вытянуть из меня информацию. Возможно, Род делал то же самое. А может, ему просто стало одиноко и он захотел еще немного потрепаться о немецких проститутках.

– Знаешь что, – сказал я, – у меня остались к тебе кое-какие вопросы. Юэйс уже улетел, но можно мы заглянем к тебе с моей напарницей Линн?

– Конечно, – ответил он. – Приезжайте.

Я у мамы.

– Будем через сорок минут, – сказал я, зная, что мы приедем через двадцать пять.

Если Род завлекал нас в ловушку, я хотел сам контролировать время. По дороге мы с Линн обсуждали, какие предосторожности предпринять, на случай если он действительно выкинет фортель. Кроме того, я попросил ее дать мне руководить ситуацией и не показывать, что она тоже работает агентом. Не предъявлять удостоверение, когда мы приедем. Не доставать блокнот, когда мы войдем внутрь. Если будет сказано что-то важное, я хотел, чтобы Род сам дал нам бумагу, на которой мы сможем это записать. Поскольку я надеялся на новую встречу с Рамси, сегодня я надел брюки цвета хаки и рубашку поло, которые сильно отличались от моего офисного костюма. Линн тоже оделась проще обычного, думая, что весь день будет разбирать накопившиеся бумаги.

Все это должно было притупить бдительность Рамси. Ефрем Цимбалист-младший[13] даже галстук ни разу не ослабил за все годы сериала «ФБР». (Поверьте, я знаю. Я смотрел этот сериал не отрываясь, еще даже не понимая английского!) Но в реальном мире тончайших эмоций, сталкиваясь с жетонами и накрахмаленными рубашками, допрашиваемые закрываются наглухо, как и сделал Род, когда мы с Элом переступили порог его дома.

Любопытно, что Род уже ждал нас возле маминого трейлера, хотя мы приехали на пятнадцать минут раньше. Он казался взволнованным, но не слишком, и быстро провел нас в односекционный мобильный дом, где работал кондиционер и царил уют. Повсюду была заметна женская рука: на стенах висели фотографии, в центре маленького, безукоризненно чистого столика на кухне стояла красивая ваза.

– У твоей матери очень уютно, – сказал я.

– Да. За домом она следить умеет, – ответил Рамси.

– Это точно, – добавила Линн, и Рамси провел нас в гостиную, что шло вразрез с его поведением накануне.

Как я и ожидал, Линн тотчас нашла подход к Роду. По дороге я попросил ее вести себя раскованно. У многих агентов-мужчин с этим проблемы – они сразу хотят быть сержантами Джо Фрайди[14]. Но Линн была не такой. Она бойко болтала с Родом о путешествиях по Европе и прочей ерунде, не задевая тему, которая интересовала нас на самом деле.

Неудивительно, что Род был гораздо спокойнее и расслабленнее, чем у себя дома. Он без нажима рассказывал, откуда он и где успел пожить, к примеру в Японии и на Гавайях. Теперь нам предстояло изучить и эти места его службы.

По моей подсказке Линн, как и я накануне, делала вид, что не разбирается в армейских вопросах, поэтому я многое услышал по второму разу. Это и было моей целью: по тому, как Рамси пересказывал и излагал свои армейские байки, можно было составить представление о его памяти и честности. Кроме того, я хотел чуть больше разузнать о записке, которую, по его уверениям, дал ему Конрад, но сильно давить не планировал. Если Рамси был – или оставался – задействован в шпионаже, то стоило лишь немного перегнуть палку, как он побежал бы к адвокату и, возможно, запорол бы все расследование в Европе.

Собирать доказательства по делам национальной безопасности очень сложно – на это тратится много времени и сил, но все может рухнуть в мгновение ока. Чем медленнее следователь движется к финишной черте, вместо того чтобы бежать сломя голову, тем больше у него шансов довести дело до конца.

Тем временем Линн практически убедила Рода, что они на свидании, а меня пригласили за компанию. Развалившись на диване и положив ноги на журнальный столик, Рамси рассказывал о своей матери. Дороти переехала в Тампу после выхода на пенсию и устроилась на работу архивистом в местную компанию. Он говорил, что унаследовал от матери любовь к чтению, а после школы отправился сразу в армию.

– Почему не в колледж? – спросила Линн. – Раз уж ты так любишь книги…

– Это не мое, – оборвал ее Род.

Краткость его ответа подсказала мне, что здесь скрывается еще что-то, возможно важное. Но я не собирался вести его туда, куда он идти не хотел, ведь он и без давления рассказывал нам достаточно много. Например, что у него есть брат (Стюарт), что его родители развелись и он много лет почти не общался с отцом. Было и без того ясно, что семейство Рамси не сошло с картины Нормана Роквелла[15], но, судя по обстановке трейлера, мама Рода старалась обеспечить нормальную жизнь и себе, и безработному сыну.

Линн быстро оценила высокий интеллект Рода, его обширные познания в истории и беглый немецкий, и это, конечно же, невероятно польстило ему. Он посмеялся над немецким Линн, в котором явно слышался среднезападный акцент. Сам я знал по-немецки разве что дюжину слов, но выговор Рода напомнил мне об одетых в длинные кожаные пальто полковниках СС из старых фильмов о Второй мировой. Они даже отпустили на немецком несколько шуточек – видимо, в мой адрес, потому что я заметил на себе их хитрые взгляды.

Вскоре Род принялся охотно рассказывать о неприглядной стороне своей жизни в Бад-Кройцнахе – беспробудном пьянстве, визитах к проституткам (но при упоминании об этом он постарался не смотреть Линн в глаза) и доступных наркотиках, включая кислоту, марихуану и закись азота, которую, похоже, можно было купить прямо на базе.

Все это подтверждало моральную апатию Рода – ему явно недоставало самоконтроля и он легко попадал под влияние окружающих. Однако он снова с очевидной гордостью рассказывал о своей работе в Восьмой ПД и объяснял, какое влияние она оказывала на 5-й корпус и американские стратегические интересы в Европе. Словно чтобы подчеркнуть свой либеральный настрой, Рамси заметил, что вскоре после его отъезда из Германии командование 5-м корпусом принял чернокожий генерал Колин Пауэлл. Правда, он не стал упоминать, что сам не смог приветствовать нового командующего, потому что провалил уже известный мне «анализ мочи». Это в очередной раз подтвердило, что действия и их последствия в психике Рода были связаны довольно слабо.

Дальше он перешел к описанию документооборота, который был полон уязвимостей.

– Куча сейфов, куча процедур, – рассказывал он, – но если кому-то нужно было что-то забрать, так достаточно было положить документ в мешок для сжигания, а потом забрать его оттуда, пока мешок не отправился на переработку.

– Что еще за мешок для сжигания? – спросил я.

– Тут такое дело, – ответил Род, – нельзя было жечь документы там, где мы их хранили. Сжигание производилось в отдельном здании – два квартала нужно было пройти прямо и еще один в сторону. В конце дня мы упаковывали в мешок все документы, которые подлежали уничтожению, и несли их на сжигание. Когда мы покидали здание, никто не задавал вопросов и не проверял потом, все ли вынесенные документы мы сожгли.

– Серьезный прокол, – заметил я.

– Еще какой, – согласился он.

Я не понимал – то ли Род бросает мне наживку, то ли просто пребывает в приподнятом настроении. Но в более непринужденной обстановке он явно меньше курил, а разговор велся свободно, особенно с его стороны. Более того, Род не пытался перещеголять нас умом, хотя накануне играл в эти игры сначала с Элом Юэйсом, а затем и со мной. Все это было прекрасно, но где-то через час я решил, что пора сузить круг тем и повернуть разговор к Клайду Конраду и загадочной бумажке с шестью цифрами.

– А друзья у тебя в Германии были? – спросил я. – С кем ты там зависал?

– Да в основном с ребятами своего возраста, – ответил он. – Выпивали вместе и все такое.

Вопрос явно не расстроил его, поэтому я продолжил:

– Катались, наверное, по окрестностям? Смотрели города?

– Это конечно. Но за пределами базы многие из них цеплялись за меня. Я единственный говорил по-немецки и едва ли не единственный имел там паспорт.

Звучало все это невинно, но я узнал кое-что ценное. Большинство солдат путешествовали лишь с военным билетом, то есть имели право посещать только те страны, с которыми было заключено соглашение о статусе вооруженных сил. А у Рода был паспорт, и значит, он мог поехать куда угодно, даже не сообщая, что служит в армии.

Род тем временем сказал, что не все его приятели были холостыми. Некоторым даже позволили привезти с собой семьи. Само собой, эти ребята ночами не бегали по проституткам, а их жены частенько кормили солдат домашней едой.

– А что твой начальник Конрад? – спросил я. Род в это время не курил, но момент я выбрал не случайно. Я хотел проверить его иначе.

– Он женился на немке и жил за пределами базы, – ответил Род и дважды потянул воротник рубашки, словно пытаясь дать доступ воздуху. Это сказало мне ничуть не меньше, чем дрожащая сигарета.

– Ты и к нему на ужин заглядывал?

– Бывало. У него хорошая жена, Аня. И готовит она превосходно. Лучше ее шницелей не найти. – При этих словах он взглянул на Линн, будто только она могла понять, насколько прекрасны бывают шницели.

– Сложно было сводить концы с концами? – спросил я.

Мы уже проходили это накануне, но я хотел, чтобы Род вернулся в свою стихию, прежде чем я спрошу его о бумажке, которую он вытащил из своего кошелька. К тому же мне было интересно, изменится ли на этот раз его ответ.

Рамси рассмеялся и сказал:

– Сначала доллар был крепок, но потом курс упал. Кое-кто из солдат даже приторговывал своими пайками.

– Что продавали?

– Сигареты, «Джек Дэниэлс», талоны на бензин – всякое такое.

– Ты тоже торговал? – Я шутливо закатил глаза.

– Возможно, – протянул Рамси и стал похож на маленького шкодника, прямо как накануне.

Я рассмеялся в ответ.

– Сочту это за да.

Тут мы все ухмыльнулись. На допросах с Элом Юэйсом такие общие смешки были невозможны. Род так расслабился, что встал и предложил нам лимонада. Я подождал, пока он принесет три стакана, прежде чем перейти к следующему интересующему меня вопросу.

– Кстати говоря, – сказал я, – бумага у вчерашней записки какая-то странная.

Рамси аккуратно поставил свой стакан на столик, поправил очки, чтобы они сидели точно на переносице, снова потянул себя за воротник и только потом ответил:

– Мы с Клайдом вместе купили ее в магазине приколов.

– Вот оно что. Тогда понятно. В офисе такую обычно не встретишь.

– Нет, нет, она другая, – сказал Рамси и кашлянул. – Это воспламеняющаяся бумага. Такую используют фокусники – они мочат руки в воде, и бумага растворяется.

– Точно, я о таком слыхал, – ответил я, понимая, что Род только что навесил мне лапшу на уши.

Накануне я видел, как ловко Род манипулировал Элом Юэйсом, но это не гарантировало, что он не ошибется в ходе следующего допроса, и Рамси действительно ошибся. Фактически он сам загнал себя в угол, откуда я не собирался его выпускать. Но сначала я хотел дождаться результатов экспертизы, чтобы узнать истинную историю этой бумаги.

Пока что было достаточно знать, что описанные накануне формальные отношения Рамси с Клайдом Конрадом на самом деле были гораздо более близкими. Род бывал в гостях у Конрада и ценил кулинарные таланты его жены. Они вместе ходили за покупками, и не куда-нибудь, а в магазин приколов. Некоторые дознаватели слетают с катушек, когда собеседник им врет. Но я не из таких. Я знаю, что чем больше лжи я слышу, тем ближе подбираюсь к истине.

Похоже, Род понял, что пора сменить тему, потому что ни с того ни с сего он спросил у Линн, какой у нее с собой пистолет.

– Никакого, – ответила она (что, кстати, было неправдой), – но мне выдали револьвер «смит-вессон» модели десять-шесть.

Восторг Рамси напомнил мне тот гул, который поднимается в классе, когда мы показываем школьникам свое оружие в день профориентации.

– А у тебя? – спросил он, повернувшись ко мне.

– «Зиг-зауэр-226».

– Ого, клевые у вас пушки, – сказал Рамси, изгибая брови. – Сделаны в Швейцарии, да?

– Ага, – ответил я. – И стоят немало.

– Ты специально такой выбрал? Ей вон, – он кивнул в сторону Линн, – приходится «смит-вессоном» обходиться.

– Я же специальный агент – я все делаю специально, – сострил я, растягивая слова.

– Не такой уж он и специальный, поверь. Просто он в отряде SWAT, потому и носит «зиг-зауэр».

– Круто, – бросил Рамси, и я понял, что только что существенно поднялся в его глазах.

– Слушай, нам уже пора, – сказал я, немало удивив Линн, – но, пока мы не ушли, скажи-ка, зачем Конрад дал тебе тот номер? – Я говорил непринужденно, словно ответ меня не особо интересовал.

– Да не знаю, – ответил Рамси, – просто дал, и все.

– Но это ведь не его домашний номер в Германии?

– Нет, я знаю его номер. Я частенько ему звонил.

– Тогда, может, он собирался в отпуск и решил дать тебе номер, по которому его можно будет найти? – предположил я.

Род лишь пожал плечами, и я отнес свой пустой стакан на кухню.

Мы с Линн поблагодарили его за уделенное нам время, за лимонад и за помощь.

– Да не стоит благодарности, – сказал он. – Звоните в любое время.

Похоже, он говорил вполне искренне. В завершение нашего веселого утра Линн и Род отпустили еще одну немецкую шуточку, скорее всего опять обо мне, и в один голос захохотали.

– Что это было? – спросила Линн, пока мы пристегивали ремни. – Почему мы так рано ушли? Он ведь готов был и дальше говорить.

– Определенно. Он тот еще балабол – не хочу, чтобы он вдруг закрылся.

Линн по-прежнему не понимала моего решения, поэтому я продолжил объяснять, когда мы выехали из трейлерного парка.

– Всему свое время. Не стоит слишком давить, нужно двигаться плавно. Уехав сейчас, мы убедили его, что поверили его словам, даже откровенной ереси. На первом этапе важнее проявлять безразличие, чем выпытывать подробности. Для этого пока слишком рано. Род дает нам все, что нужно.

– А что нам нужно?

– Причина вернуться.

– И где же была ересь?

– Ни в какой магазин за бумагой для фокусов они с Конрадом не ходили – это полный бред.

– Откуда ты знаешь?

– После этого ответа его кадык подпрыгнул, как ребенок на батуте.

Глава 3

На нервах

В плохую ночь при наблюдении с воздуха приходится смотреть на маленький объект на земле, часами не сводя с него глаз. Одновременно нужно держать высоту, избегать столкновения с другими самолетами, корректировать курс с поправкой на ветер, кружить вокруг хаотично передвигающегося автомобиля, координировать действия с наблюдателем, работающим с тобой в паре, и стараться не заблудиться в собственных мыслях. Поверьте мне, это нелегко. Хотя в самолете работал кондиционер, спина у меня частенько промокала насквозь.

Этот вечер был не таким. Со мной летел второй пилот, который помогал вести наблюдение, когда мы наматывали трехмильные круги над Аполло-Бич немного южнее Тампы.

Пока мой напарник следил за транспортом, въезжающим в международный аэропорт Тампы и выезжающим оттуда, я не сводил глаз с дома мелкого наркобарона на берегу Мексиканского залива.

Мы ждали, когда он заведет свой «кэдди», стоявший на подъездной дорожке, и отправится на ночную вылазку, но этого так и не произошло. Может, он просто не мог оторваться от повтора «Чудесных лет»[16]. В девять вечера диспетчер велел нам возвращаться на базу, но это не означало, что рабочий день закончен. Пока мы приземлились, поставили самолет на стоянку, заправили его и заполнили все бумаги, прошло еще около часа, а мне еще сорок минут предстояло ехать домой.

Около одиннадцати я на цыпочках вошел в дом, быстро принял душ, погладил по голове спящую Стефани – я всегда так делал, как бы поздно ни было, – и лег в постель рядом с женой. Лусиане исполнилось тридцать, она была на пять лет младше меня, стройная и очень хрупкая. Среди ночи я не раз восхищался, как прекрасно совпадают наши тела, когда Лусиана придвигалась ко мне и спиной прижималась к моей груди. Я обожал такие моменты и молился о здоровье Лусианы – в последнее время ее мучили медицинские проблемы.

На моей тумбочке стояла фотография в рамке: мы с Лусианой и Стефани (тогда ей было три, а теперь уже восемь) на пляже на маленьком острове Кулебра к востоку от Пуэрто-Рико. Солнце сияет, вода блестит, на наших лицах пляшут улыбки. Эта фотография напоминала мне не об идиллии прошлого, а о том, что мы с Лусианой хотели оставить позади, когда меня перевели из Сан-Хуана в Тампу.

В Пуэрто-Рико было немало прекрасных моментов – походы на пляж по выходным, прогулки в парке со Стефани, когда ее маленькая ручка лежала в моей руке. Но там ФБР охотилось на террористов, тех самых мачетеро, о которых я упоминал раньше, а они, в свою очередь, охотились на ФБР. Большинство агентов носили с собой не один пистолет, а два. Мы каждый день проверяли свои машины, чтобы туда не подложили бомбу. Многие посыпали ручки дверей, капот и багажник тонким слоем талька, чтобы заметить следы, если кто-то приближался к ним по ночам. Лусиана поняла, насколько все серьезно, когда Бюро оплатило установку противоосколочных металлических дверей и решеток в нашем доме. Еще ощутимее стала опасность, когда офис выдал Лусиане и другим женам рации, на случай если их окружат, когда они будут дома одни. Поверьте, в Пуэрто-Рико жизнь была не сахар как для самих агентов, так и для их жен.

Тампа обещала стать нашей наградой за эти лишения – не курортом, конечно, но и не тяжелым ярмом. Некоторое время так и было. Никто никуда не спешил. Довольно часто я приходил домой к ужину и почти всегда успевал прочесть Стефани сказку на ночь. Но вскоре я понял, что офис в Тампе, как и сама Флорида, был местом, куда стекались стареющие агенты перед выходом в отставку. Мало кто из них мог пройти медицинское освидетельствование для службы в отряде SWAT, да никто и не хотел этого делать. То же и с наблюдением с воздуха – плохое зрение, слишком много лекарств и тому подобное. Эти обязанности неизбежно ложились на плечи тех, кому было под силу с ними справляться, а потому количество домашних ужинов и сказок на ночь неуклонно сокращалось. Теперь, приходя домой, я чаще всего хотел лишь упасть головой на подушку. Но в этот вечер, как частенько бывало, я пришел весь на нервах. Как я ни пытался, выкинуть Рода Рамси из головы у меня не получалось.

Проблема по большей части заключалась в моем стиле работы. Когда я веду допрос, никто не делает заметок, если только собеседник не дает нам бумагу. Опустив голову и записывая услышанное, слишком многое упускаешь. Кроме того, блокноты создают стену между твоим собеседником и тобой. То же относится и к диктофонам. Они как бы говорят: «Это важное дело» – и человек начинает внимательно следить за своими словами. Я же предпочитаю наладить контакт, а не повысить чье-то кровяное давление, но в моем подходе есть и минус: форма FD-302.

Агенты используют эту форму – мы называли ее просто «302-я» – для записи всего, что может быть каким-то образом использовано в суде. Можно всю жизнь проработать в контрразведке и ни разу не заполнить 302-ю, ведь многие дела никогда не предаются гласности и уж тем более не рассматриваются ни судьями, ни присяжными. Но если Род Рамси действительно сотрудничал с Клайдом Конрадом, ему вполне могли предъявить уголовное обвинение. В этом случае формы FD-302, которые мы с Линн обязаны были заполнять после каждого допроса, стали бы нашими показаниями в суде – официальными документами, предоставленными для ознакомления как стороне обвинения, так и стороне защиты.

Вывод: нам нужно было, по всем правилам, заполнять 302-е, а если не делать заметок или не вести другую запись многочасовых интервью, для этого нужна блестящая память. За годы я разработал множество мнемонических приемов – воображаемые каталоги, кодовые слова, которые восстанавливают в памяти полчаса разговора так же точно, как если бы его записывал судебный стенографист. Если допрос приходилось вести за пределами Тампы, по дороге обратно я надиктовывал все ключевые моменты на кассету, потом просил одного из секретарей Бюро заполнить форму FD-302 и на следующий день принести ее мне на подпись. По-настоящему тяжело мне приходилось, когда я возвращался в офис, надеясь разгрузить свою память, но вместо этого на меня обрушивалось какое-нибудь новое дерьмо. В этом случае мне оставалось ставить память на паузу и молиться, чтобы она меня не подвела.

Накануне, когда мы возвращались со встречи с Родом, я рассказал об этом Линн. Я объяснил, как работать с 302-ми, и предложил несколько простых приемов, которые она могла начать использовать сразу. Джей хотел, чтобы по ходу этого расследования я поделился с Линн опытом, и первым делом мне нужно было показать ей, как не засыпаться на 302-х.

Однако кое-чего я ей все-таки не сказал: память – не водопроводный кран. Ее нельзя открыть или закрыть по собственной воле. Когда информация так прочно обосновалась в твоей голове, что даже внезапная операция SWAT ей уже не помеха, она никуда не исчезает неделями, порой месяцами, а иногда и годами. И это не только слова – это все, что с ними связано и придает им смысл: взгляды, интонации, костлявые пальцы, поправляющие очки на носу, дрожащий сигаретный дым. Это тоже никуда не исчезает. Именно поэтому в ту ночь я лежал в кровати, безуспешно пытаясь дышать в унисон со спящей женой. Род Рамси жил у меня в голове.

Боже, думал я, если все так серьезно сейчас, когда мы встретились с ним лишь дважды, что же будет, если эта канитель затянется еще на полгода, а то и больше? В меня ведь вселится демон!

Вскоре к нашему хору присоединился еще один голос – более спокойный, но не беззаботный: Эл Юэйс.

Эл был рад услышать меня, когда я позвонил ему, прежде чем отправиться в аэропорт на вечернюю смену воздушного наблюдения. Хотя он не хотел сообщать подробности по незащищенной линии, но сумел объяснить мне, что Конрад не заговорил и что не стоит ничего ждать от братьев Керцик. Что до Сабо, с которого и началась вся история, вряд ли можно было рассчитывать, что его когда-нибудь поймают.

Эл сказал еще кое-что: при обыске в доме Конрада в Германии обнаружили коротковолновый передатчик, кое-какие камеры и видеооборудование. Эл считал это важным, но я сильно сомневался, что суд примет эти улики. Если брать под стражу любого немца, который владеет коротковолновым радиоприемником «Грюндиг» или фотокамерой «Лейка» с макрообъективом, на всех не хватит тюрем. Кроме того, немцы славились своей терпимостью к шпионам. Средний срок наказания за шпионаж измерялся месяцами, а не годами. Обещание скостить шесть недель из шестимесячного срока вряд ли стало бы стимулом к сотрудничеству для такого человека, как Конрад.

Но одна мысль не давала мне покоя: зачем они вообще взяли Конрада? Если против него готовилось дело, почему американские власти отдали все в руки немцам? Дело было даже не в той неловкости, которая возникает, когда позволяешь другой стране работать за тебя, хотя такого в Бюро не любят. Дело в том, что теперь, когда Конрад знал, что мы вышли на него, и не собирался болтать, когда братья Керцик держали язык за зубами, а Сабо и след простыл, мы могли и не узнать, сколько документов было украдено и насколько пострадала наша национальная безопасность. Оставалось лишь надеяться, что отыщется другая лазейка. Кто-то вроде Рода Рамси. Но арест Конрада, вероятно, насторожил и его.

Трындец – именно это слово крутилось у меня в голове, когда я наконец заснул. Все летело в тартарары. Неудивительно, что я не выспался. Электронные часы у меня на тумбочке показывали 00.35, а будильник был поставлен, как обычно, на 4.55.

Глава 4

Пояснения и отговорки

25 августа 1988 года

В 4:55 будильник вырвал меня из мерзкого, повторяющегося сна. Мне снилось, что я забыл подготовиться к решающему экзамену в Академии ФБР в Куантико и не мог найти нужную аудиторию в здании, полном лестниц и тупиковых коридоров. Звонок будильника совпал с последним звонком в Академии, который означал: «Экзаменационные аудитории закрыты и опечатаны».

К половине шестого я уже побрился, оделся (не слишком официально, так как ожидал очередной встречи с Рамси) и сел за стол. Меня ждали чашка с йогуртом, большая миска флоридских фруктов, домашний кофе по-кубински, балансирующий на грани между жидким и твердым, и список дел, составленный моей женой. При взгляде на предстоящие мероприятия Стефани у меня сжалось сердце: я понимал, что наверняка их пропущу, и заранее жалел об этом.

Незадолго до шести я выехал из дома. Когда впереди показалось здание отделения в Тампе, я снова почувствовал прилив оптимизма. Да, Вашингтонское региональное отделение пыталось нас задвинуть.

В этом не было ничего удивительного, ведь ВРО находилось гораздо ближе к штаб-квартире, чем мы в своих субтропиках. Более того, от расследования, проводившегося до настоящего момента, разило, как от раздавленного броненосца, три дня провалявшегося на обочине трассы. Но, как поет в фильме Энни: «Завтра будет новый день».

Запасшись пригоршней «Тамса» (я опустошил домашнюю аптечку, чтобы не навлекать на себя гнев Корнера), я в приподнятом настроении вошел в офис в половине седьмого, а к 7.05 все уже полетело ко всем чертям.

Похоже, у Линн тоже выдалось прекрасное утро, потому что в 7:05 она одновременно со мной заглянула в отдел корреспонденции и тоже расстроилась. Никому из нас не пришло никаких известий по поводу Конрада, таинственного обрывка бумаги, который я отправил на экспертизу, загадочного шестизначного номера, записанного на этом обрывке, и вообще чего-либо, что могло помочь нам выпытать из Рода Рамси какое-то подобие правды.

Корнер не успел сесть за стол, когда мы с Линн ворвались к нему в кабинет.

– Мы ни черта не получили от ВРО.

– Боже, Наварро, я даже кофе еще не выпил!

– Сегодня новый допрос, а у нас полный голяк.

– Дайте им пару дней, ребят, – сказал Корнер. – Вы ведь знаете, как все делается. У них таких запросов по три, четыре, пять тысяч в неделю – и приоритеты понятны: изнасилования, убийства, дела, которые вот-вот отправятся в суд. А здесь, черт возьми, главный подозреваемый уже за решеткой.

– Но…

– Но? – Корнер странно посмотрел на меня – в кино так обычно смотрят на тикающие бомбы. Неужто готов был взорваться? – Выкладывай уже, Наварро.

– Знаю, у нас маленькое отделение и наверху нас вечно игнорируют, но это ведь не какой-то смазанный отпечаток пальца с ограбления банка. Это дело о шпионаже, а ты всегда говорил, что шпионаж важнее всего. Более того, если никто не заметил, в этом деле замешаны уже три страны. Если верить Юэйсу, под угрозой оборона Западной Европы. Разумеется, я вне себя, – тут я повернулся к Линн, которая согласно кивнула, – мы вне себя из-за того, что экспертиза так затягивается.

– Ты закончил?

– Господи, Джей, да ты ведь знаешь, что я прав!

Джей поднял глаза к небу, то ли надеясь на божественное вмешательство, то ли мечтая, чтобы меня поразила одна из знаменитых флоридских молний, которые время от времени попадают в людей.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты заставил их пошевелить задницей и поставить это дело в приоритет, как сделали мы. Мы с Линн стараемся изо всех сил. Мы просто просим их помочь.

Корнер с минуту подумал, сцепив пальцы под подбородком, а затем сказал начальственным тоном:

– Посмотрим, что вы разузнаете сегодня. Надеюсь, завтра мы получим ответ из Вашингтона или от военных. Как знать? Может, оба сразу!

– Ты им позвонишь?

– Позвоню. А теперь вон из моего кабинета.

Честно говоря, на его месте я, скорее всего, ответил бы так же, но его реакция меня огорчила. Я предпочитаю, чтобы все делалось сейчас, а не через десять минут. Понимаю, это моя слабость, но я чувствовал, что это дело не терпит отлагательств, и «посмотрим» Корнера лишь подлило масла в огонь.

Мы с Линн разобрали бумаги, заглянули в «Перреру» и за чашкой неизменно прекрасного кофе решили, что на этот раз она позвонит Рамси и назначит встречу. Но он опередил нас второй раз подряд. Когда мы вернулись, секретарь передал нам его просьбу выйти на связь. Линн хотела позвонить сразу, но я велел ей подождать. Во-первых, не надо, чтобы Рамси почувствовал наш интерес. Во-вторых, что важнее, раз он позвонил нам снова, он либо сходит с ума от одиночества, либо сильно о чем-то переживает. Я склонялся ко второму варианту. Спешить не стоило – пусть еще немного поварится в собственном соку.

Следующие пятнадцать минут Линн ходила туда-сюда перед моим столом, как я сам недавно маячил у стола Корнера. Наконец я дал ей отмашку, и она набрала номер. Как я и ожидал, Рамси поднял трубку после второго или третьего гудка. Вскоре они с Линн вернулись к тому, чем закончили накануне: перешли на немецкий и принялись травить шутки о моей неповоротливости. Что бы ни сказал ей Род, Линн покатывалась со смеха – и смеялась, похоже, искренне. Повесив трубку, она показала мне большой палец.

– Юэйс спрашивал его о чем-то, и он хочет пояснить свой ответ. Я сказала, что мы приедем в течение часа.

– Идет, – сказал я. – Но по дороге заедем в «Перреру».

– Еще кофе? – удивилась Линн.

– Нет, возьмем с собой сэндвичи. Путь к сердцу шпиона лежит через желудок.

Когда мы добрались до трейлера матери Рода, я протянул ему пакет с тремя еще теплыми кубинскими сэндвичами. Гостиную заполнил божественный аромат жареной свинины и ветчины. Было видно, что Род обрадовался угощению; но еще больше он был рад банке холодной диетической «колы», которую Линн достала из сумочки. В свой прошлый визит мы заметили несколько пустых банок в мусорном ведре.

– Как мама, Род? – спросил я, по-свойски садясь на диван.

– Нормально, – ответил он, доставая бумажные тарелки, но при этом прикусил угол нижней губы, что дало мне повод предположить обратное. – Боится, что я попал в переплет.

Безупречно играя свою роль, Линн бросила на Рода недоуменный взгляд, словно говоря: «С чего ей вообще такое думать?» Я откусил большой кусок сэндвича, хорошенько пережевал его и кивнул.

– Род, уверяю тебя, бояться нечего. Ты ведь помогаешь нам и немцам. Матери всегда волнуются, но можешь сказать своей маме, чтобы она мне позвонила, я ее успокою. Если у нее есть вопросы, – добавил я, доставая визитку и записывая на обороте еще пару номеров, – пусть звонит мне в любое время дня и ночи. Или пусть звонит Линн. Это наши прямые номера.

Пока я не слишком волновался по поводу миссис Рамси. Род казался маменькиным сынком, и я подозревал, что он не стал бы приглашать нас к себе, если бы его мама действительно переживала. Однако мы без промедления (пусть и не слишком искренне) разобрались с ситуацией, и Род вздохнул с облегчением.

– Вкуснотища, – сказал он, откусывая сэндвич.

– Ты раньше такого не ел? – спросила Линн.

– Нет, это первый раз.

– Да ладно? – удивился я. – Так давно здесь живешь и до сих пор не пробовал кубинский сэндвич? Это же кощунство! Неуважение к моему народу!

Род улыбнулся, откусил еще несколько кусков и перешел к делу.

– От Эла что-нибудь слышно? – спросил он, устраиваясь поудобнее.

Интересно, подумал я. Он задавал вопросы, но при этом чувствовал себя скованно. Точно так же он описывал беспокойство матери – ерзал, закусывал губы.

Получив ответ на первый вопрос, он перешел ко второму, скорее всего более важному. Может, Род тоже, как и я, полночи обдумывал то немногое, что ему было известно об аресте Конрада, и искал способы проникнуть в наши мысли? Ему казалось, что я слишком быстро заканчиваю наши встречи, и я собирался продолжать в том же духе.

– Нет, ничего особенного, – наконец ответил я. – Военные уже свернули расследование – теперь им занимаются в Германии.

Рамси откинулся на спинку стула, доел остаток сэндвича и допил свою «колу».

– Род, так что ты хотел сказать мистеру Юэйсу? – вступила Линн.

– Он спрашивал, видел ли я что-нибудь подозрительное.

Помню, этот вопрос мне сразу не понравился. «Подозрительным» можно назвать что угодно. Полицейские, агенты контрразведки, жены, подозревающие мужей в измене, школьные учителя, девчонки-подростки – все трактуют это слово в соответствии со своим жизненным опытом. Наверное, Роду тоже показалось «подозрительным», когда два дня назад мы с Элом вдруг возникли у него на пороге. Честно говоря, с тех пор мне казался «подозрительным» сам Род. Это одно из тех слов, которые могут ничего не значить, а могут значить все, но Род явно обдумал этот вопрос и теперь хотел нам что-то выложить. Вот только его челюсть подсказывала мне, что он был к этому еще не готов.

Чтобы отвлечь его, я показал на лакированную куклу, сидящую на журнальном столике.

– Настоящая?

– Да, – сказал он. – Привез в подарок маме из Японии, – он глубоко вздохнул, и я понял, что он пытается успокоиться. – Симпатичная, правда?

– Симпатичная? – удивилась Линн. – Да она прекрасна!

– Очень красивая, – добавил я.

– Теперь такие дорого стоят, – не без гордости сказал Рамси.

Линн заметила, что он расслабился, и пошла дальше.

– Так что ты хотел прояснить для мистера Юэйса? – спросила она, пока я отошел, якобы чтобы выкинуть крошки в мусорное ведро на кухне. Пусть Рамси думает, будто мне вообще не интересно, что он может сказать. В детективных телесериалах все иначе: сыщики смотрят во все глаза на подозреваемого, когда у него на лбу выступает пот. Но на реальном допросе главное в такой момент – отступить, уменьшить психологическое давление на подозреваемого и позволить ему говорить свободно.

– В Германии служила одна девушка, Кэролайн. Я очень хотел с ней встречаться. Но у нее ко мне душа не лежала.

Говоря это, Род смотрел на меня, а не на Линн, так что я одними глазами спросил его, какой была из себя эта Кэролайн.

– Настоящая красавица, – ответил он, прекрасно поняв меня без слов.

– И что случилось? – спросил я.

– Я хотел почаще с ней видеться. Ну, я намекнул ей, что кое-чем занимаюсь, и спросил, не хочет ли она присоединиться.

Тут мы с Линн не смогли сдержаться и оба подались вперед, но потом одернули себя и расслабились.

– И? – спросила Линн.

– Она отказалась.

– И все?

– Мы толкали талоны на бензин на черном рынке. Я хотел узнать, не отдаст ли она свои.

Род изучал нас, пытаясь определить, насколько мы ему верим.

– Истинная правда, не вру, – сказал он, пытаясь нас убедить, но его слова имели обратный эффект: искренние люди говорят, неискренние – пытаются убедить в своей честности.

– Понимаю, – ответила Линн.

– Может, тебе не только время нужно было от этой Кэролайн? – спросил я, возвращаясь к шутливому тону.

– Возможно, – протянул Рамси, смущенно переплетая пальцы.

– Сочту это за да, – сказал я, и он улыбнулся.

Десять баллов Наварро за то, что сумел успокоить и разговорить собеседника.

– Так почему ты вспомнил о Кэролайн? – спросила Линн, возвращая нас, мальчишек, к сути дела.

– Я ведь знаю, Юэйс с ней свяжется. Мало ли, что она расскажет о том времени. Не хочу, чтобы Юэйс подумал, будто я пытался втянуть Кэролайн в то, за что арестовали Конрада. Я просто пытался привлечь ее внимание, вот и все.

– Так она с тобой хоть раз сотрудничала? – спросила Линн.

– Нет.

– Полагаю, встречаться с тобой она тоже не стала? – с сомнением в голосе спросил я.

– Мы дружили, но не более. Я понимаю, на что ты намекаешь, но ответ – нет. Я не затащил ее в постель.

– Я просто спросил.

– Мы были друзьями.

Теперь настала очередь Линн вмешаться:

– Слушайте, вы двое препираетесь, как школьники.

– В нашем деле важна точность, – сказал я, и Рамси согласно кивнул.

– Мальчишки!

– Думаю, тебе не стоит волноваться. Ты ведь не просил ее воровать документы и все такое, – заметил я, действуя как можно осторожнее.

– Нет, ничего подобного, – ответил Рамси, и в уголках его рта на миг появились морщины – верный признак стресса.

– То есть ты просто хотел проводить с ней больше времени и всего лишь позвал ее на черный рынок?

– Да, ни с Конрадом, ни с продажей данных это не связано, – сказал Рамси.

Он уже второй раз избегал слова «шпионаж». Интересно, Линн заметила это?

– Бензин стоил дорого. Многие солдаты зарабатывали, продавая свои талоны. Еще были сигареты. На черном рынке на американских «Мальборо» можно было нажить себе состояние. В них другая табачная смесь, чем у тех, что продаются в Европе.

– Какие были цены? – спросил я.

– В магазине на базе блок «Мальборо» стоил долларов восемь, а продавали их по двадцать и даже по двадцать пять. Немцы любят настоящие американские сигареты, а не ту фигню, которая лежит у них в магазинах.

Линн присвистнула, услышав процент наценки.

– Были еще CD-плееры. В магазине хороший плеер, скажем «Сони», можно было купить где-то за сотню баксов, а на рынке их толкали по триста, и немцы в очередь выстраивались.

– Ого!

– Точно говорю.

– Похоже, ты настоящий спец, – заметил я.

– Ну, типа того, – ответил Рамси.

– Сочту это очередным да. Кстати, Конрад торговал на черном рынке? – спросил я.

Такая внезапная смена темы не испугала Рода.

– Когда я туда попал, у меня не было машины, так что он попросил у меня талоны и мы вместе их толкнули.

– Они ведь все равно тебе были без надобности?

– Именно. Все так делали, – согласился Рамси.

– И на всех базах одно и то же? – спросил я.

– Ага.

Важнее было другое: мы с Рамси нашли общий язык. Я уже упоминал, что все люди общаются по-разному. Одни прямо говорят, что думают, другие ходят вокруг да около, третьи предпочитают, чтобы ты сам за них все сказал, а четвертые и вовсе не хотят ничего говорить. Чем быстрее найдешь общий язык с собеседником, тем лучше. В дальнейшем при возникновении трудностей (а они возникают всегда) ты можешь поднять интересующую вас тему и вернуть разговор в нужное русло. Я не возражал, чтобы Рамси прикидывался шлангом, лишь бы он продолжал болтать.

На этот раз мы получили более полное представление о том, что творилось на базе в Германии, насколько там ценились деньги и как Рамси и Конрад относились к нарушениям закона. Отношение Рода в целом описывалось фразой: «Все нарушали, чем я хуже?» Большим вопросом оставалось, в каких еще схемах они принимали участие. Стала ли для Рода торговля «Мальборо» на черном рынке первым шагом на пути к шпионажу?

На первый взгляд все казалось довольно прозрачным. Конрад больше десяти лет служил в Германии, так что знал там всех и каждого. Рамси же, похоже, умел нашкодить в любом месте – он был любитель острых ощущений. Стоило добавить к этому бордели, проституток и наркотики – и все стрелки указывали в нужном направлении. И все же солдаты испокон веков гонялись за юбками, а наркозависимость была типична для многих служащих за границей еще с печальных вьетнамских времен. Но лишь единицы отваживались продать родину.

Конечно, проще всего нам с Линн было пойти напрямик. Подыграть Роду, поболтать с ним о пустяках, а затем, в самый неожиданный момент, задать ему главный вопрос: «Ты участвовал в шпионаже?» о у него было три возможных ответа – или четыре, если добавить: «Что ты подразумеваешь под шпионажем?» – и ни один нас не устраивал. Он мог сказать: «Нет, и я требую адвоката», – и тем самым поставить на всем крест. Не было бы ни допросов, ни дела, ведь все доказательства лежали в Москве. Или же он мог сказать «нет», но не попросить адвоката. Мы продолжили бы играть в нашу игру, но он бы понял, где финишная черта, и начал бы дозировать информацию (или не давать ее совсем).

Он мог воскликнуть «да!», посыпать голову пеплом в горьком раскаянии и закатить истерику, к которым он, кажется, склонен не был. Но и в этом случае – даже если бы он поклялся на стопке Библий, что предал родину, и взмолился, чтобы судья отправил его на виселицу, – мы все равно должны были бы найти доказательства его вины. Нам нужно было подтверждение, что Род действительно находился там, где утверждает, что он действительно встречался с Дмитрием Шпионовым или другим секретным агентом и действительно передавал заклятым врагам Америки те документы, в передаче которых его обвиняют. С ума сойти, да? Но в такое положение нас поставили следственные злоупотребления шестидесятых и семидесятых, а Род Рамси был слишком умен, чтобы об этом не знать.

Лучше уж было до поры до времени ходить вокруг да около того, что мы на самом деле хотели узнать, и говорить о еде, бензине, сигаретах, такси, шоколадках, кино, CD-дисках, ресторанах, вине, хлебе, проститутках, марихуане, героине. О чем угодно, только – не дай бог! – не о шпионаже. К тому же каждое новое откровение помогало нам лучше понять, кто такой Род Рамси и на что он способен.

В тот день я поставил задачу разузнать немного больше, ни в коем случае не удовлетворяя информационный голод Рода. Часа через два я решил, что эту задачу мы выполнили. Пока этого было достаточно. Маленький трейлерный парк загудел бы, как улей, если бы Род продолжал каждый день просиживать часы в компании двух посетителей, которые хоть и были одеты как можно неприметнее, все равно привлекали к себе внимание.

Само собой, когда мы пошли к машине, поливавший лужайку сосед уставился на нас с недоумением. В ответ на его безмолвный вопрос мы помахали и широко улыбнулись Роду, словно знали друг друга всю жизнь, и Род помахал нам, улыбнувшись такой же широкой улыбкой.

Глава 5

Триумф и отчаяние

26 августа 1988 года

– Просыпайся!

От моего крика проснулся бы и мертвый. Корнер поднял голову и выглянул из-за кипы бумаги у себя в кабинете. Вздрогнула даже Линн, а она видела, как я набираю номер.

Но мне как раз и нужно было разбудить мертвого, потому что Род на другом конце провода, похоже, еще не продрал глаза. Может, он был с похмелья или просто плохо спал (совесть замучила?), но когда он наконец-то снял трубку, его голос звучал на октаву ниже обычного. Его: «В чем дело?» прозвучало, как из склепа.

Я ответил как можно оживленнее:

– Утром пришло кое-что из Германии. Мы с Линн хотели узнать, сможешь ли ты сегодня найти для нас время?

– Конечно, – чуть взбодрившись, ответил Род. – Только дайте мне немного…

– Понял. Не договаривай. Приедем через час. Кофе хочешь?

Он даже не стал отвечать.

Мое оживление было несколько вымученным. Наблюдение накануне вечером затянулось. Была уже полночь, когда мы наконец получили приказ возвращаться на базу, и половина второго, когда я погладил дочку по голове. Переставив будильник на 6.00, я лег в постель, но Род Рамси стоял на пороге, закрывая мне путь в страну сновидений.

Отдел корреспонденции нас снова не порадовал. Мы ничего не получили ни из штаб-квартиры, ни из Вашингтонского регионального отделения, ни от военных, ни от атташе по правовым вопросам из Бонна, который (предположительно) помогал немецкой стороне расследовать дело.

Первые несколько часов рабочего дня я потратил на заполнение формы FD-302 для проведенного накануне допроса и проверку фактов с Линн. К 9:30 мы оба устали бездействовать и решили перейти в наступление. Тогда-то я и позвонил Роду: оглушительное «Просыпайся!» стало чистой импровизацией. И, похоже, сработало.

Все соседи Рода стояли возле своих почтовых ящиков в ожидании, что меня очень удивило, пока не вспомнил, что сегодня день выплаты социальных пособий. В богатом на пенсионеров Солнечном штате он давно считался едва ли не государственным праздником. Мы с Линн уже примелькались всем, кто жил по соседству с Родом, и многие нас приветствовали. Линн царственно махала им в ответ, прямо как королева Елизавета, пока я (дитя привычки) проверял, не держат ли они в руках оружие. К счастью, оружия у них не было, а изрядно помятый Род с зачесанными назад волосами уже ждал нас возле своего трейлера.

Я протянул ему кофе и пакет с кубинскими тостами (смазанный маслом кубинский хлеб, поджаренный на гриле), и мы оба приступили к еде. Линн поела по дороге, но я решил позавтракать вместе с Рамси.

– Мы не хотели тебя беспокоить, – наконец сказал я, чувствуя, как масло течет по подбородку, – но наш атташе в Германии прислал один вопрос.

Линн ничем не выдала себя, хотя знала, что я несу полнейшую чепуху.

Род оторвался от еды, жадно глотнул кофе с молоком и наконец сказал:

– Валяй.

– Он спрашивает, посещал ли Конрад Соединенные Штаты после выхода в отставку.

– Посещал. Тогда я еще жил в Бостоне, не в Тампе.

– Я думал, ты здесь прямо после армии поселился.

– Нет, я некоторое время жил в Бостоне, а потом мама сюда переехала.

– Понятно. – Интересно, почему это раньше не всплыло? – И что Конрад делал в Штатах?

– Навещал своих родственников в Огайо.

– А тебя навестил? Заехал в Бостон?

– Да, но это был просто визит вежливости.

– Визит вежливости?

– Он сам его так назвал. Точно помню, именно так он и выразился.

– И что же это был за визит?

– Да обычная встреча. Он рассказал мне, что творится в Германии и на базе. Потом уехал. У него была пересадка.

– То есть просто поболтали?

– Ага. Вспомнили старые времена.

Новый вопрос: знали ли в ВРО об этом визите? Если знали, собирались ли они нам о нем рассказать? Впрочем, пока они не рассказали нам вообще ни черта.

– И когда это было? – спросил я.

– Точно не скажу, но уж точно после того, как я провалил анализ мочи [тот же ироничный тон], и до того, как мама сюда переехала. Может, весной 86-го?

К тому времени Конрад уже несколько лет был на примете у ВРО. Какая прекрасная возможность арестовать его на американской территории, чтобы судить в американском суде! Вот черт…

– Он один приезжал?

– Кажется, да. По крайней мере, ко мне на встречу он пришел без семьи.

– А подарки привез какие-нибудь?

– Подарил мне маленький колокольчик – в Германии такие часто продаются в аэропортах и сувенирных лавках.

– Колокольчик? Странный выбор.

– Да нет. Из Франции привозят маленькие Эйфелевы башни. Из Германии – колокольчики. Ничего особенного.

Линн сказала что-то по-немецки, и я предположил, что это было нечто вроде: «Точно, у меня их целая полка». Я различил лишь три слова – da, mein и glocke – и решил, что последнее как-то связано с глокеншпилем из школьного оркестра. Впрочем, что бы Линн ни сказала, это помогло разрядить обстановку и поднять нам всем настроение.

– Вот видишь? – улыбнувшись, спросил Род. – Линн знает. Она мир повидала.

Судя по его тону, он полагал, что мои знания о мире ограничиваются центром Тампы.

– Ладно, ладно, сдаюсь, – сказал я, поднимая руки. – И куда ты дел этот колокольчик?

– Да он до сих пор у меня. Хотите взглянуть?

– Ага, – раньше меня ответила Линн.

– Сейчас принесу.

– У тебя ведь там пистолета не припрятано? – спросил я, понимая, что он мне ни за что в этом не признается.

– Не, – ответил Род. – Я свой «зиг-зауэр» в бардачке оставил.

Ха-ха.

Как бы то ни было, через тридцать секунд он вернулся с кривоватым маленьким колокольчиком из латуни, который Конрад, скорее всего, купил с приличной скидкой в магазине на базе.

– Просто безделушка или со смыслом? – спросил я, осторожно позвонив в колокольчик.

– Просто, – ответил Род и наклонил голову влево, хрустнув суставами шеи.

– Можно я возьму его на пару дней, чтобы послать фотографию нашим ребятам из Бонна? Никогда не знаешь, что окажется важным, – даже (хоть я этого и не сказал) если речь идет о дерьмовом сувенире.

– Да пожалуйста. Мне он не нужен. Оставьте себе.

– Спасибо, – сказал я и передал колокольчик Линн.

– А навестив тебя, Конрад поехал в Огайо?

– Так он сказал.

– А конкретнее? В Кливленд? Толидо? Цинциннати? Не помнишь, в какой аэропорт он летел?

– Я не спрашивал, а он не говорил, так что не помню.

– Ты после этого с ним общался?

Род казался мне любопытным. Неужели он не спросил, куда летит Конрад?

– Нет, больше он на связь не выходил.

– Ни писем, ни открыток?

– Не-а, ничего, – ответил Род и снова хрустнул шеей.

Кому-то это могло бы показаться обычной растяжкой, но я видел, как ему не хочется отвечать. Я не знал почему, но понимал, что Рамси и Конрад общались гораздо ближе, чем мне показалось на первом допросе. Неужели военные и ВРО не знали и об этом?

Но вернемся к беседе.

– Я еще вчера хотел спросить: в какие игры вы там играли?

– В видеоигры. «Донки Конг» был хитом. – Линн застонала. – И «Хайдлайд». – Линн застонала громче. – Глупости всякие.

– А еще в какие?

– «Подземелья и драконы».

– Это еще что?

– Слушай, ну ты и отстой, – бросила Линн.

– Да ладно, я в жизни не слышал о «Подземельях и драконах», – сказал я уязвленно (отстой? я?). – Что это?

Следующие двадцать семь минут Рамси в мельчайших, умопомрачительных подробностях описывал эту фэнтези-игру, которая, очевидно, была на пике популярности, но каким-то образом прошла мимо меня.

– Конрад тоже играл? – спросил я, когда Род наконец решил перевести дух.

– Не, он был как ты – старомодный.

– Ладно, ладно! Кто еще играл?

– Да все ребята в бараках. Мы играли часами, иногда даже целыми днями.

– Иди ты!

– Не, она правда затягивает. Как начнешь, уже не остановишься. У меня целая книга есть о ней. Хочешь взглянуть?

– Конечно, – сказал я, – давай.

Я решил, что после лекции Рода об игре нам уже не узнать ничего нового. Вскоре он вернулся из спальни с толстой книгой, полной иллюстраций. Пока я листал ее, Линн и Род обменивались своими историями о «Подземельях и драконах», но я все равно не понимал их восхищения. Неужели этим и занимается молодежь от скуки или под кайфом? (Я не мог представить Линн ни под кайфом, ни скучающей.) Или я просто чего-то не понимаю? Может, для разгадки тайных сообщений нужен был какой-нибудь «Ключ к Ребекке»? Лучшие шифровальные книги обычно лежат на виду – поэтому шпионы и прибегают к Библии не реже священников. Как бы то ни было, я решил, что мне стоит получше все это изучить.

– Можно я возьму ее почитать? – спросил я Рода.

– Конечно, – ответил он. – Я хочу, чтобы ты ее прочитал.

Вот так у меня появился еще один кусочек мозаики. Зачем он давал мне все эти вещи? Может, он просто был щедрым или, скорее, импульсивным, но возможно, он устраивал мне проверку, смысл которой я пока не раскусил. Как бы то ни было, я понял, что пора менять тон нашей встречи.

– Ты читаешь исторические книги? – спросил я.

– Геродота читал, конечно. Наполеона тоже.

– А Клаузевица?

– Ага.

– Сунь-цзы?

– Да, он был почти современником Геродота.

Правда? Лучше мне было проверить.

– Макиавелли?

– А ты как думаешь? Само собой. А что?

– Я просто подумал, что ты читаешь одну фигню – вроде этих «Подземелий и драконов».

Я намеренно ответил резко, потому что Род снова начинал задаваться, но сразу понял, что перегнул палку. На миг мне показалось, что я действительно его задел. Но Род, похоже, решил, что игра продолжается.

– Ты когда-нибудь слышал о Феодоре? – спросил он, словно желая поставить меня на место.

– Жене Юстиниана?

– Жене Юстиниана Первого, – уточнил он. – Удивительно, что ты о ней знаешь.

– Не так уж много я и знаю, – сказал я, хотя кое-что мне было известно.

– Прежде чем стать женой императора, она была шлюхой, – пояснил Род и взглянул на Линн, рассчитывая на шок, но она лишь пожала плечами.

– Насколько я знаю, это мать распустила о ней злые слухи, – заметил я. – А потом она и вовсе стала актрисой.

– Она была шлюхой.

– Да какая разница? В итоге она все равно стала женой императора, – процедил я. – А Юстиниан Второй…

– Ринотмет?[17]

Род зашел уже слишком далеко. Наверное, я тоже.

– Мальчики, мальчики, – вовремя прервала нас Линн и пригрозила нам пальцем. – Ну что мне с вами делать?

– В следующий раз обсудим, – сказал я.

– Обязательно.

Род так и сиял от удовольствия. Очевидно, он обожал такие перепалки. Я же решил, что мне стоит освежить в памяти историю Византийской империи. Как я уже говорил, главное в нашем деле – личное общение, а если ради него нужно добавить в свой график пару ночных уроков истории, то так тому и быть.

– Что ж, – сказал я, поднимаясь на ноги, – Бонн уже заждался. Не будем их томить. Который там сейчас час?

– Четыре сорок два, – подсказал Род, даже не дав мне закончить. Часов нигде не было видно. – Пополудни, – добавил Род, на случай если я совсем тупой.

На полпути к двери я вспомнил о вежливости.

– Спасибо за книгу, – сказал я, подняв свой учебник по «Подземельям и драконам».

– И за колокольчик, – добавила Линн и встряхнула его.

– Не за что, – небрежно бросил Род как филантроп, которого благодарят за помощь бедным.

Почти дойдя до машины, я вспомнил о матери Рода.

– Ты уже поговорил с мамой? Передал ей мои слова? Сказал, что она может в любое время звонить нам с Линн?

– Да.

– Все в порядке?

– Все хорошо.

– Тогда до скорого.

На этот раз поливавший лужайку сосед даже не оторвал глаз от своего шланга.

– Чуть не сорвался, Наварро? – спросила Линн, когда мы отъехали.

– Это было спланировано, агент Тремейн.

– С какой целью?

– С целью вывести Рамси из зоны комфорта.

– Кстати, откуда ты знаешь об этой Феодоре?

– Юстиниан I был великим разведчиком. Именно он тайком послал двух монахов в Китай, чтобы разузнать секрет производства шелка. Они вернулись с шелкопрядами и семенами белой шелковицы, спрятанными в посохи, и таким образом навсегда переместили производство шелка из Китая в Византийскую империю и ослабили китайский торговый баланс.

– А это-то тебе откуда известно?

– Я тоже люблю книги, прямо как Род.

Если забыть о моей вспышке, я был доволен утренней встречей. Перехватив инициативу, мы смогли сделать из дерьмово начавшегося дня настоящую конфетку. Я еще не знал, что в офисе нас ждала целая коробка шоколадных конфет.

Когда мы вошли, Корнер едва держал себя в руках.

– Быстро в мой кабинет, – взволнованно сказал он, схватил нас обоих за локти, втолкнул в дверь и чуть не силой усадил в два кресла. – Взгляните на это, – он схватил по листу для каждого из нас и сунул их нам в руки. – Пришло двадцать минут назад.

– Вот черт! – только и смог выдохнуть я, читая документ.

Линн выразилась чуть мягче:

– Проклятье!

– Должен признать, Джо, – сказал Корнер, который называл меня по имени не чаще, чем я его, – ты с самого начала был прав. Это все меняет.

В самом деле.

Сообщение пришло из штаб-квартиры ФБР, причем копии были отправлены нашему атташе по правовым вопросам в Бонне и, само собой, в Вашингтонское региональное отделение. Лаборатория ФБР изучила записку, которую дал мне Рамси. Согласно результатам экспертизы, бумага была «аналогична используемой восточноевропейскими разведывательными службами» и представляла собой «водорастворимую бумагу, мгновенно растворяющуюся при контакте с водой или слюной». Такая бумага была полезна, к примеру, шпионам, которые хотели быстро избавиться от информации, смыв документ в унитаз или засунув его в рот. Не совсем то же самое, что бумага для фокусов, историю о которой Рамси явно сочинил на ходу.

Но дальше – больше. Написанный на бумаге номер принадлежал венгерской разведке в Будапеште. Такой номер есть в любой шпионской сети. Когда звонишь по нему, кто-нибудь отвечает: «Алло». После этого ты произносишь зашифрованное сообщение. К примеру, фраза «Это аптека?» может означать, что операция сорвалась или что кто-то из агентов скомпрометирован. Такие номера распространены в шпионском деле, но зачем один из них Роду Рамси? Зачем Клайд Конрад дал ему эту записку – если, конечно, Род не врал?

Что же до шести цифр, таковы были реалии стран Варшавского договора. Венгрия сильно отставала в технологическом отношении и только собиралась перейти на стандартную для Западной Европы систему семизначных телефонных номеров.

– Что ты намерен делать? – наконец спросил Корнер.

– Теперь ВРО придется пошевелиться и помочь нам. Они не могут и дальше нас игнорировать, – сказал я. – Нужно сесть и составить список всех зацепок и дальнейших действий. Шила в мешке уже не утаишь – пора подумать о привлечении Рамси к ответственности.

Корнер согласился со мной. Он никак не мог осознать, что все так быстро встало на свои места.

– Дел очень много, – продолжил я. – Я хочу назначить встречу и слетать в Вашингтон, чтобы скоординировать действия и обсудить ситуацию с ребятами, которые занимаются делом Конрада, включая подразделение внутренней безопасности. У нас есть зацепки, которыми нужно было заняться еще вчера, но есть и другие, они могут подождать. Нам нужно расставить приоритеты, проанализировать все имеющиеся данные и понять, куда двигаться дальше, – Линн с поразительной скоростью делала заметки.

– С Рамси будем снова встречаться? – спросил Корнер.

– Конечно, но придется подождать денек, пока мы все не согласуем, – ответил я. – Надо заручиться поддержкой со стороны военных, немцев и шведов. Если братья Керцик смогут рассказать еще кое-что, мы сумеем ближе подобраться к Рамси. Знание – сила. Мы не можем вечно ходить вокруг да около. Мне нужно узнать больше. Мне нужно изучить все дело – от начала и до конца.

– Не забывай, – напомнила мне Линн, – завтра суббота. До понедельника никто ничего не сделает.

Может, и так, но я понимал, что покоя до понедельника мне тоже не видать. Плакали мои планы на длинные, сонные выходные и долгожданное воссоединение с семьей. Не стоило и сомневаться, что оба дня я буду погружен в лихорадочные размышления.

У вас бывали моменты, когда вы обожали свою работу? Когда вы просыпались окрыленным и окрыленным ложились спать? Когда вам казалось, что вы работаете не напрасно, что ваша жизнь и ваш труд имеют истинный смысл? Не то чтобы работа была легкой – вовсе нет, – но перед вами открывались новые горизонты. В жизни была цель. Был вектор. В конце тоннеля маячил огонек.

Именно так началась для меня следующая неделя – я достиг нирваны трудоголика. Мы с Линн набросали десятки зацепок. Мы разработали стратегию, наметили график. Мы оба перечитали заполненные формы FD-302. У каждого из нас появился длиннющий список вопросов, которые необходимо было прояснить, и множество схем с возможными вариантами ответов и дальнейших шагов.

Мы снова встретились с Родом – и снова пришли по его приглашению. За те несколько дней, что мы не появлялись, он, похоже, успел по нам соскучиться, но мы не говорили ни о чем серьезном, просто болтали о пустяках, пока проверялись наши зацепки.

А затем, уже в разгар работы, начались пробуксовки. Я хотел назначить встречу с представителями ВРО, чтобы обменяться информацией и определить все белые пятна, но мне прямым текстом приказали не высовываться и знать свое место.

Я напомнил всем инстанциям, что у нас происходит. Род Рамси косвенным образом сотрудничает со следствием, но нам нужно больше знать о деле, чтобы задавать ему верные вопросы. Однако мне велели притормозить.

Затем я совершил ужасную ошибку и спросил о месте преступления. «Какое еще место преступления?» – спросили меня. Я ответил: «То самое, откуда украли документы». Но оказалось, что ВРО не проводило осмотр места. Тут я понял, что все не так плохо, как мне казалось, – все гораздо хуже.

Тридцать первого августа 1988 года мне позвонила мама Рода Рамси и спросила, не провинился ли в чем-то ее сын. Меня тронул этот звонок, и мы говорили довольно долго. Я заверил ее, что виноват только Конрад, а ее сын Род помогает мне и немцам в расследовании. Знакомый адвокат сказал ей, что Роду лучше ни с кем не говорить. Так бы и следовало поступить, ответил я, если бы Род был главным подозреваемым. Но дело ведется против Конрада, а не против него. Она поблагодарила меня за поддержку, и я с тяжелым сердцем повесил трубку. Кем надо быть, чтобы солгать испуганной матери? Прокрутив в голове наш разговор, я пришел к выводу, что порой ложь бывает оправдана. И все же мне претило водить маму Рода за нос. Может, виной было мое католическое воспитание – я подозревал, что монахини не одобрили бы моего притворства.

На следующий день, 1 сентября, приписанный к делу агент Вашингтонского регионального отделения Билл Брэй связался со мной и попросил перестать общаться с Рамси.

– Перестать? – удивился я. – Я только начал расследование. Это полный бред.

Через несколько минут мне позвонили с той же просьбой из штаб-квартиры. Я ответил точно так же: мы начали расследование в соответствии с рекомендациями ФБР и Министерства юстиции и собираемся вести его со всей тщательностью.

Около двух часов дня я получил телетайп от большого начальника из штаб-квартиры: период дознания завершен. Всего через девять дней после первого допроса Рода Рамси, когда мы не без труда нашли с ним общий язык, нам приказали больше не говорить с Рамси ни при каких обстоятельствах.

Сноски