Читать онлайн книгу «Ты поймешь, когда повзрослеешь» автора Виржини Гримальди

* * *

Пролог

Был обычный субботний вечер. Ничто не предвещало, что я буду вспоминать его всю оставшуюся жизнь, секунда за секундой. Наверное, так со всеми трагическими моментами – их переживаешь снова и снова, как будто перед тобой бесконечно прокручивается сцена из знакомого фильма.

Моя голова лежала на животе Марка. Мы смотрели девятую серию третьего сезона «Игры престолов» и ели суши, доставленные на дом. Мирно жужжал вентилятор, и мне было так хорошо, что будь я кошкой, я бы замурлыкала.

Когда зазвонил телефон, я вздохнула с досадой: кому пришло в голову беспокоить меня в такое время?

На экране высветилось: «мама». Я еще больше разозлилась: она ведь знает, что меня пугают поздние звонки! Да уж, лучше бы мне никогда в жизни не приходилось отвечать на них, а еще лучше – чтобы их вообще не было.

Но звонок был. Он пронесся ураганом по моей жизни полгода назад, и до сих пор у меня внутри все переворачивается при этом воспоминании.

Февраль

чтобы каждый раз подниматься. Ральф Уолдо Эмерсон[1]

Понедельник, середина февраля. Дождь. Все сошлось одно к одному, чтобы этот день стал, мягко говоря, не самым веселым в моей жизни. Чем ближе я подъезжаю к месту будущей работы, тем сильнее мне хочется повернуть назад. Но табличка, прибитая к дереву, сообщает, что я уже у цели. А что если развернуться и поскорее уехать отсюда? Вряд ли кто-то заметит мой маневр…

Тем временем передо мной открывается вид на заросшую травой парковку. Я объезжаю ее и ставлю машину напротив здания, на котором красуется вывеска:

Дом пре….лых «Тамариск»

Даже буквам из кованого железа здесь невмоготу, и они стараются убраться подобру-поздорову. Может, и мне последовать их примеру? А вдруг в объявление о приеме на работу вкралась ошибка и это на самом деле дом каких-то «прелых», с которыми мне будет приятнее общаться, чем со стариками? Эта мысль меня слегка взбодрила.

Несколько шагов до входной двери показались вечностью. Первая ступенька – я все еще могу повернуть назад. Вторая – надо только добежать до машины… третья – и никто не узнает…

Я даже не успела протянуть руку – дверь открылась и в проеме показалась высокая, плотно сбитая женщина с шапкой мелко вьющихся густых волос. Похоже, прическа служила ей держателем для авторучек – одна из них торчала в завитках. Мысленно я продолжала искать запасной выход или повод спастись бегством, но обратной дороги не было. И тогда я с вежливой улыбкой протянула руку женщине и тем восьми месяцам, которые мне предстоит здесь пробыть.

Она широко и уверенно шагала по белым плиткам пола, ее высокие каблуки громко стучали, а я семенила следом, соблюдая необходимую дистанцию. Вот нас разделяют две плитки – нет, это слишком близко. Я замедлила шаг – четыре плитки, теперь я в безопасности.

Мне хотелось одновременно стать невидимкой, умереть, раствориться в воздухе, развернуться на 180 градусов или отмотать все назад. Да, самое правильное – отмотать назад. Если бы это было возможно! Если бы мы встретились год или полтора тому назад! Тогда моя жизнь еще не напоминала фильм ужасов, в котором я, главная героиня, была девочкой для битья, пытающейся подняться после каждого нового удара… Тогда все было бы по-другому. Если бы мы встретились до того, как моя жизнь рухнула, придавив меня обломками, и раньше, чем мне пришла в голову безумная идея выбрать из всех предложений о работе именно это…

Мы остановились перед белой дверью с табличкой:

Директор

Анн-Мари Руйо

Так вот с кем я несколько раз беседовала по телефону.

Директор прошла к своему письменному столу и сказала тоном, не допускающим возражений:

Я озиралась по сторонам, пока она изучала мои документы. Кактус возле компьютера был единственным ярким пятном, оживлявшим обстановку. Секунды, которые отсчитывал будильник, казались часами, или просто сердце мое билось слишком быстро. Собравшись с духом, я пустилась в объяснения:

– Извиняюсь за опоздание. Я не знала, что при въезде в Биарриц ведутся дорожные работы, пришлось долго искать объезд…

Она вытащила ручку из волос, что-то написала на чистом листе бумаги и произнесла:

– На этот раз прощается, но, надеюсь, такое больше не повторится. Вы же понимаете: мы не можем заставлять ждать наших постояльцев.

– Это утро – вам на обустройство. Познакомьтесь с нашим заведением, осмотритесь, постарайтесь запомнить, где что находится. Во второй половине дня вы встретитесь с Леа Марнон, которую вы замените. Учитывая ее состояние, вы, я думаю, извините ее за то, что она не сможет уделить вам много времени. Но она постарается сообщить вам максимум информации за несколько часов. Думаю, этого достаточно, тем более что у нас мало пациентов, всего двадцать один, среди которых есть семейная пара. Они живут в одной студии.

– Да, так мы называем маленькие квартирки, – ответила она, вставая. – В каждой – небольшая спальня, общая комната с кухонькой и ванная. Итак, если у вас нет вопросов, я вас больше не задерживаю, у меня еще одна деловая встреча. Пройдите на ресепш к Изабелль, она вам покажет вашу студию.

– Добро пожаловать в «Тамариск», – произнесла директор с улыбкой, вставляя ручку в свои кудряшки. – Пока вам трудно это осознать, но уверена: вам здесь понравится!

Я подумала, что легче подружиться с единорогом, чем ощутить радость жизни в хосписе. Очевидно, у этой дамы не все в порядке с головой.

Что ж, главное – не терять самообладания. Но какого черта я здесь делаю?..

Изабелль[2] идеально подходит вторая часть ее имени. У нее длинные черные ресницы, обрамляющие зеленые глаза. Даже будь у нее сплошь гнилые зубы, они не испортили бы красоты и очарования ее улыбки. Наверное, феям, склонившимся в момент ее рождения над колыбелью, перепало много хорошего, раз они так постарались. Когда я назвала себя, она тут же вышла из-за стойки и запечатлела поцелуй на моей щеке.

– Давай на «ты», ладно? – спросила она, не дожидаясь ответа. – Мы здесь все на «ты», кроме Анн-Мари и пациентов. Но мы их зовем по именам, мне кажется, так им приятнее. Так ты – Джулия?

– Пойдем, покажу тебе твою студию, это во флигеле.

Она за руку потащила меня к центральному входу. Над вымощенной плиткой парковкой возвышались деревья, вокруг стояли скамейки. На одной из них сидела старая дама. Казалось, она ждет воображаемый автобус. В руках у нее была трость, через плечо висела черная сумочка, а губы были покрашены в тон с розовыми мокасинами.

– Все хорошо, Люсьенна? – спросила Изабелль, когда мы поравнялись со старушкой.

Старая дама повернулась на звук и, сфокусировав на нас свой взгляд сквозь затемненные очки, изобразила на лице улыбку.

– Все хорошо, милочка. Жду сына, мы собираемся пробежаться по магазинам. Вы знаете, я сегодня наконец сходила в туалет по-большому!

– Отличная новость! – воскликнула Изабелль. – Вы же знаете поговорку: стул с утра – весь день пройдет на «ура»!

Пока они разговаривали, я подумала, что сейчас им не до меня, а моя машина стоит в нескольких метрах отсюда. Я в два прыжка доберусь до нее, и они даже не заметят, что я позорно сбежала. Но чувство обреченности сковало меня по рукам и ногам, и я покорно поплелась за Изабелль.

Флигель представлял собой небольшое двухэтажное строение в нескольких десятках метров от главного здания. Вдоль фасада шли окна с белыми рамами и резные балконы.

– Здесь всего семь студий. Четыре нижних предназначены для родственников постояльцев, если они приезжают на несколько дней, и для пожилых людей, которые хотят познакомиться с нашим заведением, прежде чем поселиться здесь. А в трех студиях на втором этаже проживает персонал. Пойдем, я покажу тебе твою студию.

– Две из них уже заняты? – спросила я, поднимаясь по лестнице.

– Да, в одной живет Марин, в другой – Грег. Марин – это наша санитарка, она переехала сюда, когда рассталась со своим парнем. Марин – забавная, любит пошутить, хотя, между нами говоря, я нахожу ее немного развязной. А Грег – аниматор, он живет здесь, потому что в его квартире ремонт. Грег – красавец, но есть в нем кое-что, что мешает нам всем за ним приударить. Когда увидишь его, сама поймешь. Вот твой новый дом!

Изабелль открыла белую дверь и устремилась внутрь помещения. Детальный осмотр не занял у нас много времени, потому что студия состояла из темной ванной комнаты, оборудованной для людей с ограниченными возможностями, и спальни-салона, залитой светом. Судя по обстановке, тот, кто ею занимался, давным-давно отошел в лучший из миров. Здесь стоял доисторический буфет, древний телевизор, круглый стол, покрытый скатеркой, и двухместный диван с велюровой обивкой горчичного цвета. У стены примостилась маленькая кроватка. Довершали картину моего нового жилища бордовые шторы под велюр с претензией на роскошь. Мне хотелось заплакать, но совсем не от радости.

– А сейчас гвоздь программы! – вскликнула Изабелль, открывая балконную дверь. – Ты только посмотри, какой вид! Дух захватывает!

На десятки метров передо мной расстилался парк дома престарелых. Среди деревьев вилась тропинка, вымощенная белым булыжником, дальше – огород и заросли кустарника. Кое-где виднелись скамейки. Трава казалась неестественно зеленой, какой она бывает только в Стране Басков. За изгородью, служившей границей парка, шел пустырь, а ниже – безбрежный океан до самого горизонта.

– Ну, что скажешь? Правда, великолепно? – не скрывая гордости за свой край, спросила Изабелль.

– Да, это действительно очень красиво, – искренне ответила я, только сейчас осознав, как мне не хватало океанского простора в Париже.

– А что я тебе говорила? Это рай на земле. Не буду тебе мешать, устраивайся. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

Поглощенная своими мыслями, я даже не слышала, как захлопнулась входная дверь. Вид действительно потрясающий, с этим не поспоришь, но считать раем последнее прибежище людей, где они живут в ожидании смерти, мне кажется, мягко говоря, слишком оптимистичным. В сотый раз я спросила себя, зачем я сюда приехала и что собираюсь здесь делать. Как будто я этого не знала…

Все рухнуло в субботу вечером, когда умер мой отец.

Я сняла трубку и услышала тишину. Это всегда плохой признак, когда тишина выступает в роли собеседника в телефонном разговоре.

У меня задрожали губы, как будто они первыми осознали всю глубину трагедии. Марк поставил телевизор на паузу. Я положила трубку. Одно из двух: или телефон матери не ловил сеть, или она случайно нажала на мой номер. Наверное, так и было. Но все равно я должна ей перезвонить и убедиться, что у нее все хорошо.

Когда она сняла трубку, в ее голосе слышались слезы.

– Девочка моя, у твоего отца был сердечный приступ.

– Мама, не молчи, скажи: ему лучше?! – прокричала я.

И она начала сбивчиво рассказывать, что произошло, но до меня доходили лишь обрывки фраз. Кухня, собирались ужинать, жаркое, он упал, «скорая помощь», массаж сердца, все безрезультатно, сожаления…

Шли нескончаемые минуты, а мы продолжали плакать. Я сжимала телефон в руке, но больше всего мне хотелось сейчас сжать в объятиях свою мать. Потом я повесила трубку и сказала Марку, своему будущему мужу, что он может смотреть фильм дальше. Я легла на диван и положила голову ему на живот, как будто ничего не случилось. Каждая частичка моего тела отказывалась верить в реальность происходящего.

И только когда я зашла в ванную и увидела свой помертвелый от ужаса взгляд, реальность обрушилась на меня со всей силой. Мой отец умер, его больше нет, его больше никогда не будет. Он не ущипнет меня за щеку и не назовет «Жужу», не будет ворчать по поводу моих поздних возвращений, не сядет в зеленое кресло почитать свой любимый журнал, не поведет меня к алтарю, не откусит кусочек от багета, прежде чем сесть за стол, не оставит своих туфель перед входной дверью… Мы с ним не будем подшучивать над стряпней мамы, я не скорчу смешную рожицу, дотронувшись щекой до его щетины, и я никому уже не скажу «папа». Один из самых больших моих страхов стал реальностью. Моя жизнь рухнула, и ничего уже не будет как прежде.

Зеркало отражало обезумевшее от горя лицо. Животный крик вырвался из моего горла, затем второй, третий, и еще много, много других. Я вопила без остановки, стоя на коленях в маленькой ванной, пока не сорвала дыхание.

В голове крутилась одна мысль: поскорее встретиться со своими, прижаться к груди матери, быть рядом с ней. Но я была в Париже, а они – в Биаррице, и мне нужно было дождаться утра, чтобы сесть в поезд. В эту ночь я впервые узнала, что такое настоящее горе.

Иногда я на несколько секунд отключалась и забывала, что произошло, но реальность снова и снова грубо вторгалась в мою жизнь. Мой отец умер. Я представляла себе, как наслаждаюсь жизнью, лежа не песчаном пляже, но волна со всей яростью обрушивается на меня.

В следующие месяцы череда тягостных событий – сначала отец, потом мой парень, затем бабушка – накатила на меня такой же яростной волной, и я до сих пор не понимаю, почему не утопилась. Но неделю назад для меня мелькнул свет надежды: дом престарелых в Биаррице срочно искал квалифицированного психолога на время отпуска по беременности их сотрудницы. Возможно проживание. Перспектива работать со стариками привлекала меня так же мало, как объятья с пауками, но речь шла о выживании.

Холодный ветер пробирал до костей. В последний раз я окинула взглядом свое новое пристанище и пошла к машине за чемоданами. Вдруг луч солнца пронзил облака и коснулся океана. Как утопающий, который цепляется за соломинку, я увидела в этом хороший знак и указание свыше, что я сделала правильный выбор. Но я недолго утешалась надеждой – из парка донесся крик Изабелль:

Психолог укладывала свои вещи в небольшую коробку, когда я вошла в ее кабинет. Она протянула мне навстречу руку и свой живот.

– А, ты, наверное, Джулия! А я – Леа, рада знакомству!

– Мне тоже очень приятно. Могу я чем-то помочь?

– Спасибо, я уже заканчиваю, – сказала она, складывая книги в стопку. – Анн-Мари тебе объяснила, почему я уезжаю?

– Меня наняли на время отпуска по беременности. Полагаю, что ты беременна.

– Всего четыре месяца, но у меня бывают схватки, поэтому я должна насколько возможно избегать стрессов. Мой гинеколог прописала мне длительный отпуск. У тебя есть дети?

– А мы пытались забеременеть целых два года, и вот теперь, когда это произошло, я не собираюсь терять ребенка из-за работы. Честно говоря, вроде бы и делать здесь особенно нечего, но устаешь как собака. Ты раньше где работала?

– В клинике эстетической хирургии в Париже.

– Гениально! Ты, наверное, на халяву много чего себе переделала?

Она выдержала паузу, старясь сдержать ухмылку.

Надо же! Она приняла всерьез мою шутку. Я решила воздержаться от описания операции по удалению пениса, чтобы, не дай бог, не вызвать у нее схватки.

– Я пошутила. Я действительно могла бесплатно сделать себе кучу операций, но я столько всего насмотрелась, что ни за какие деньги не легла бы под нож хирурга.

– Меня это не удивляет… Здесь приблизительно то же самое. Когда целый день общаешься со стариками, рано или поздно появляется желание умереть молодой. Ну, ладно, поболтали, пора за работу!

Мы подошли к письменному столу, и я открыла блокнот.

– Все личные дела постояльцев находятся в компьютере, – объясняла Леа, кликнув мышкой на несколько иконок. – Сюда мы заносим информацию, собранную за день, но в принципе у меня мало работы в кабинете. Как минимум раз в неделю я провожу беседы с каждым из пансионеров. Мы беседуем у них в студиях, поскольку их легче разговорить в привычной обстановке. Ты уже работала с пожилыми людьми?

– По окончании учебы я проходила стажировку в гериатрической клинике, но это было так давно, что и не вспомнить.

– Это не совсем то. У нас есть свои особенности, ты потом поймешь, о чем речь. Нашим старикам кажется, будто мы ничего не делаем для них, поэтому они не всегда готовы откровенничать. Я довольствуюсь тем, что спрашиваю, какое у них сегодня настроение. Обычно они чувствуют себя более или менее сносно. Если что-то не так, я прописываю им антидепрессанты. И не нужно себя корить за это: с учетом их возраста мы мало что можем сделать.

Хорош психолог! Судя по всему, она с ними не церемонится.

– Неужели? А мне кажется, что старики как никто нуждаются в том, чтобы излить душу.

– Посмотрим. Может быть, у тебя получится лучше, чем у меня, хотя я сомневаюсь. С ними ох как непросто. Я тебе больше скажу: я безумно рада, что ухожу в досрочный отпуск. И если ты продержишься до моего возвращения, с твоей стороны это будет подвиг. Пойдем, я тебя быстренько представлю им и поеду домой.

Леа, в буквальном смысле, как на крыльях полетела в общий зал. Я едва поспевала за ней. И я ее понимаю: будь моя воля, я бы тоже во всю прыть помчалась к выходу. Ее мрачный прогноз уничтожил последние следы энтузиазма в моей душе. У меня оставалась слабая надежда, что обитатели дома престарелых окажутся очаровательными и любезными людьми и помогут мне изменить отношение к старости. Но не стоило себя обманывать: этому не бывать.

Я не люблю пожилых людей. Вернее, я даже не знаю, люблю я их или нет, – просто они меня пугают. Они уже на «ты» со смертью, а мне бы хотелось как можно дольше оставаться с ней на «вы». Всю жизнь я так старательно избегала любого упоминания о смерти, что в школе даже невзлюбила историю, потому что в ней идет речь о давно умерших людях. И что греха таить: все старики на одно лицо, как младенцы или абрикосовые пудели. У всех одни и те же волосы – будь они свои или синтетические, – те же согбенные спины, дрожащие руки, очки и одни и те же нотки сожаления в голосе.

Двустворчатая дверь была закрыта, Леа нажала на ручку и толкнула ее. Я крепче прижала к груди блокнот, как последнюю преграду между мной и стариками, и проследовала за ней в общий зал.

Напротив двери полукругом сидели около двадцати постояльцев с морщинистыми, как печеные яблоки, лицами. Увидев меня, они хором воскликнули:

Изобразив самую профессиональную из всех возможных улыбок психолога, я наклеила ее на лицо. Неужели я когда-нибудь научусь отличать их друг от друга?

Леа умчалась домой, вручив мне ключи от своего кабинета и произнеся нараспев «до свидания». Она так быстро уехала, что ее спешка внушила мне некоторое беспокойство. Отныне психологом дома престарелых «Тамариск» буду я.

Видимо, в моих глазах мелькал такой ужас, что высокий брюнет – ручаюсь, он не относился к числу постояльцев – подошел ко мне, широко улыбаясь.

– Привет! Я Грег, аниматор. Ну, что, первый шаг всегда труден?

– Я просто немного растерялась, но это пройдет, спасибо!

– Не волнуйся, ты справишься. Представляю, какую мрачную картину нарисовала тебе Леа, ведь она – воплощение пессимизма. Пойдем, добавим ярких красок в ее мазню!

Он взял меня под руку и потащил к постояльцам, которые сидели молча, не сводя с меня глаз.

Грег представил меня. Каждому я пожала руку, стараясь запомнить их имена, но быстро отказалась от этой идеи. В памяти удержалось только пять: Люсьенна, дама с черной сумочкой, которая утром ждала сына на скамейке, Леон, который даже не соизволил оторвать взгляд от своего смартфона, Мэрилин с шарфом «Мисс Бабушка-2004», Луиза, сжимавшая мою руку немного дольше остальных, и Густав. Он спросил: «Собираетесь примирить нас со старостью? Спасибо, Ливия», – и громко расхохотался в ответ на мое замечание, что меня зовут Джулия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это всего лишь игра слов[3]. Этот же Густав, когда я пожимала руку последнему обитателю дома престарелых, вдруг принялся хлопать в ладоши и скандировать: «Речь, речь, хотим речь». Его примеру последовали остальные. Грег кивком дал мне понять, что выбора у меня нет. Я откашлялась, еще крепче вцепилась в свой блокнот и голосом диктора аэропорта начала говорить:

– Всем здравствуйте, меня зовут Джулия, и с сегодняшнего дня я ваш новый психолог. Раз в неделю я буду приходить к каждому из вас, чтобы расставить все точки над i в таких деликатных вопросах, как ваше самочувствие и настроение. Разумеется, если я вам понадоблюсь, я всегда к вашим услугам. Я рада, что мне довелось работать в «Тамариске», и сделаю все от меня зависящее, чтобы повседневная жизнь не казалась вам мрачной.

В ответ раздалось несколько жидких аплодисментов. Пока постояльцы покидали зал, кто с тросточкой или в инвалидном кресле, а некоторые – опираясь на ходунки, ко мне подошел Грег.

– В следующий раз говори громче, многие из них плохо слышат. А вообще ты легко отделалась, даже Леон не стал устраивать пакость.

– Леон – это тот, что не выпускал из рук телефон и постоянно барабанил по нему?

– Да, именно он. Помешан на компьютерах, настоящий гик. Отрывается от своего телефона только в двух случаях: когда хрипит от бешенства или жалуется и проклинает все на свете. Уже два года я пытаюсь отыскать в нем хотя бы одно хорошее качество, но все напрасно. Скорее обнаружишь на лице Мадонны зону без ботокса, чем в нем – хоть каплю человечности.

Впервые за время пребывания здесь я рассмеялась. Наверное, я смеялась чуть громче и дольше, чем следовало, но я не могла себя сдержать, и мне казалось, что этим смехом я по каплям выдавливаю из себя тревогу и тоску.

– У меня есть немного времени до того, как мы начнем играть в бинго. Хочешь, я покажу тебе наш центр? – спросил Грег.

Я охотно согласилась, и не только потому, что его улыбку можно приравнять к одному из семи чудес света. Я чувствовала себя как новенькая в классе, и мне было приятно, что нашелся человек, который протянул мне руку помощи. Я последовала за ним, держа наготове ручку и блокнот, и услышала за спиной шепот:

– Эта посимпатичнее предыдущей, хотя у нее такой вид, будто она делает нам одолжение.

Когда поздней ночью я оказалась в парке «Тамариска» и до меня вдруг донеслись голоса, меня охватил такой ужас, что я чуть не потеряла сознание.

Я всегда была пугливой. Одно время домашние называли меня в шутку «тварью дрожащей», и, должна признаться, это прозвище мне подходит гораздо больше, чем имя Джулия. Например, я каждый раз подпрыгиваю на месте, если сталкиваюсь с человеком, которого не ожидала увидеть. Спуск «плугом» на лыжах по трассам среднего уровня сложности для меня сродни экстремальным видам спорта, и я воплю как пожарная сирена, завидев незнакомую собаку.

Однажды – мне тогда было лет пятнадцать – я услышала из кухни крик матери. Не раздумывая, я бросилась на помощь. Она пыталась сбить пламя, полыхавшее на сковороде. В голове у меня тотчас же возник план: схватить тряпку, намочить ее водой из-под крана и, соблюдая меры предосторожности, бросить на сковороду. Но все это происходило лишь в моей голове, а на деле у меня хватило духа лишь пробормотать: «Прощай, мама», и с криком броситься наутек.

В другой раз, когда я ждала Марка возле его офиса, какой-то мужчина настойчиво постучал в окно моей машины. Было уже темно, на футболке у незнакомца был изображен котенок, что мне показалось подозрительным. Объятая страхом, я открыла окно и брызнула ему в лицо из баллончика со слезоточивым газом. Оказалось, это был коллега Марка, который взял на себя труд предупредить меня, что Марк задерживается.

Итак, когда в эту ночь до меня донеслись голоса, мои ноги подкосились, горло пересохло и сердце забилось в ритмах Дэвида Гетта[4].

Мне не удалось заснуть: слишком много впечатлений и мыслей теснились в голове. Подходящий момент, чтобы выкурить сигарету. У меня была пачка в машине, и я не нашла ничего лучше, как спуститься за ней, а оказавшись в парке, решила прогуляться. Но в свете луны я не заметила, что увлеклась и удалилась от флигеля. Услышав чей-то разговор, я вдруг поняла, что нахожусь в глубине парка, и, сколько бы я ни кричала, никто меня здесь не услышит. Справедливости ради надо сказать, что в этот вечер я устала так, что была готова на любое безрассудство.

Я велела себе глубоко подышать и успокоиться. Уже далеко за полночь, и, принимая во внимание холод (мой нос заледенел, а температура на улице была как в брикете мороженого «Haagen-Dazs»), вряд ли кому-то еще могла придти в голову идея отправиться на прогулку. Скорее всего, голоса мне послышались. Сейчас я дойду до флигеля, поднимусь в свою студию, запрусь на ключ и спокойно усну. И это все, что может со мной произойти сегодня ночью.

В несколько прыжков я добежала до флигеля и уже собралась открыть дверь, когда услышала шаги возле главного здания. Тщетно пытаясь засунуть ключ в замок, я дрожала как осиновый лист и озиралась по сторонам, пытаясь понять, откуда идут звуки. И вдруг я увидела тень, мелькнувшую за огородом! Ужас сковал меня: я различила фигуру человека, выросшую как из-под земли. Она повернулась и двинулась прямо на меня, становясь все больше. Боже, меня обнаружили! Скорее, я должна подняться в студию! Этот чертов ключ когда-нибудь попадет в скважину? Я не хочу умереть от рук маньяка в парке дома престарелых, да еще в бумазейной розовой пижаме, пуховике и тапочках с кошачьими мордами!

Я нажала на ключ из последних сил, взывая к богам, ломающим запоры на дверях. Но все бесполезно – дверь не поддается и отказывает мне в возможности спасти свою жизнь. За спиной я слышу медленно приближающиеся шаги. Сердце колотится уже не только в груди, его биение раздается повсюду: в шее, в глазах и пальцах, в ушах, в моих волосах и даже в усах кошачьих рожиц на моих ногах.

Так вот до какого состояния доходят люди, когда чувствуют, что конец близок!

Меня и моего убийцу разделяют всего несколько метров, и я уже чувствую его руки на своей шее. Глупо, конечно, умереть в тридцать два года. В неотвратимости своей кончины я не сомневалась, учитывая, что ему нужно сделать всего пару шагов, чтобы расправиться с жертвой. В момент истины на грани небытия я вдруг сообразила, что пытаюсь открыть дверь ключом от студии, а не от флигеля. У меня перехватило дыхание и я вскрикнула от облегчения, когда увидела перед собой зияющий проем. Захлопнув дверь, я взлетела по лестнице и заперлась в студии, чутко прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

Минут через сорок пришлось признать, что только мертвая тишина следовала за мной по пятам. Но только через два часа мои мышцы расслабились, зубы перестали выбивать чечетку и сердце застучало в нормальном ритме.

Со мной иногда бывает, что я завожусь с пол-оборота и не могу успокоиться…

Луиза была первой пациенткой моего первого рабочего дня. Она что-то вязала, сидя в кресле спиной к широкому окну, когда я взяла стул и села напротив. У нее немного подрагивали руки и голова, и это было проявлением старости. Я тоже вся тряслась, но от волнения и страха.

Комната была явно перегружена вещами. Разрозненные предметы мебели, безделушки, фотокарточки в рамках, книги, вязаные изделия… Видимо, для хозяйки каждая вещь имела особое значение, и она тщательно отбирала те, что останутся с ней до последнего дня жизни.

– С каждым днем все лучше, – ответила она, отложив в сторону вязание, пока я заносила в блокнот ее ответы. – Вы ведь знаете, что я здесь недавно?

– Да, я читала ваше досье. Если не ошибаюсь, вы поселились здесь три месяца назад?

– Вы не ошиблись, скоро три месяца. Сначала я пять недель провела в клинике после этого дурацкого удара, а потом врачи объявили, что я не могу обходиться без посторонней помощи и мне нельзя вернуться домой. Мои дети определили меня сюда. Кажется, это лучшее заведение во всем регионе. На самом деле, мне здесь не так уж и плохо…

– Луиза, вы хотите, чтобы мы поговорили об этом инциденте?

– Да мне, собственно, нечего вам сказать. Я пошла в магазин и вдруг – бах, лежу без сознания на полу. А когда через несколько дней я пришла в себя, оказалось, у меня выпали из памяти целых сорок лет моей жизни. Только представьте себе! Сорок лет испарились за несколько секунд!

– Это был кромешный ад. В год моего тридцатилетия в доме, где жили мы с мужем и детьми, вспыхнул пожар. Огонь уничтожил все, абсолютно все. Мы потеряли наш дом, мебель, документы, одежду… Но больше всего меня опечалила утрата воспоминаний: фотографии детей, когда они были маленькими, слайды, их рисунки, стихи, письма, которые они писали из летних лагерей, фотографии моих родителей и нашей свадьбы…

Когда нет всех этих вещей, – продолжала она, – память не имеет права нам изменять, потому что у нее нет дублеров… Ой, какая же я идиотка, ничего не предложила вам выпить. Что вы предпочитаете: чай, кофе, шоколад? Дочь подарила мне очень умную машину: вкладываешь капсулу – и она сама готовит горячий напиток.

Лучше бы вы догадались предложить мне виски.

– Если можно, шоколад, спасибо! Итак, мы говорили о вашей памяти.

– Я не забыла! – возразила она, направляясь на крохотную кухню. – Моя оперативная память, то есть память на текущие события, к счастью, работает очень хорошо. Я вам рассказала о пожаре, чтобы вы лучше поняли, что я в тот момент ощутила. Тяжела даже утрата материальных воспоминаний, но это не сравнить с тем, что я почувствовала, когда мне объявили, что сорок лет жизни выпали из моей памяти. Вы только представьте себе, сорок лет назад моим детям не было и двадцати, мой муж был еще жив, сама я была молодой, а моих внуков еще не было и в помине… Я уж не говорю о мобильных телефонах, дюжинах телевизионных программ, интернете и серьгах в носу!

Читая ее досье, я почти завидовала Луизе, забывшей часть своей жизни. Я бы многое отдала, чтобы стереть из памяти последние полгода. Но глядя, как она с трудом сдерживает слезы, я не испытывала к ней ни капли зависти.

– Спасибо, – сказала я, когда она протянула мне чашку. – А как вам удалось примириться с этой ситуацией?

– Все просто, – произнесла она, слегка пожимая плечами, как будто это было пустяковым делом. – Выбор у меня был небольшой: либо я не приму эту ситуацию и до скончания дней буду несчастной, либо я ее приму и проживу без особых тревог и волнений оставшиеся мне годы. У меня всегда был вкус к счастью.

– Знаете, мне очень повезло. Мне восемьдесят четыре года, а я до сих пор слышу щебетание птиц, могу читать в одной паре очков, и у меня даже осталось несколько своих зубов. Немногие сохраняют такую хорошую форму в моем возрасте. Кроме того, прошлое ведь на самом деле не исчезло – я просто его забыла, вот и все. Мои дети, внуки, мои близкие помнят об этих сорока годах, значит, они были.

Она встала и взяла с буфета фотографию в рамке.

– Посмотрите, – сказала она. – Это мои дети и внуки пятнадцать лет назад. Тут не хватает только моего последнего внука и двух правнуков, они родились позже. Это один из немногих снимков, где мы все вместе. У меня четверо детей, десять внуков и два правнука, и все они буквально утопили меня в своей любви, после того как я пришла в себя. Так что, поверьте, у меня нет причин чувствовать себя несчастной. У вас большая семья?

– Если бы я попросила вас оценить уровень вашего душевного состояния по десятибалльной шкале, что бы вы сказали?

– Я бы сказала – 9. Мои пробуждения отнимают одно очко. Мне нужно целых десять минут, чтобы вытащить себя из постели. В эти моменты мне кажется, что я маленький клочок бумаги, свернутый в восемь раз, и разворачивать его нужно с особой осторожностью – он такой ветхий, что может легко порваться.

Она внимательно смотрела на меня, пока я записывала информацию в блокнот, и вдруг спросила:

– А вы? Как бы вы оценили уровень вашего счастья по десятибалльной шкале?

В этот день на обед было пюре с сосисками. Меню, написанное крупными буквами и висевшее на доске объявлений, выглядело так величественно, будто оно было предметом особой гордости всего населения «Тамариска». Едва пробило половина двенадцатого, как обитатели дома престарелых накинулись на основное блюдо. Может быть, им казалось, что так быстрее пройдет день?

В столовой накрывали пять столов, отстоявших друг от друга на большом расстоянии, чтобы можно было свободно проехать в инвалидном кресле или проковылять с ходунками. Грег объяснил мне вчера, что персонал по очереди дежурит в столовой. «Ключевое слово в «Тамариске» – «многофункциональность», – сказал он. Главное, чтобы мне не пришлось подмывать их после туалета, все остальное меня пока устраивает.

Сегодня Изабелль и маленькая блондинка как заводные крутились вокруг пансионеров, обслуживая их и помогая некоторым поднести ложку ко рту. Грег кивнул мне на стол, предназначенный для персонала. Я села, и он представил меня моим новым коллегам. Директриса Анн-Мари была так занята разрезанием сосиски на мелкие кусочки, что не удостоила меня даже кивка. Я познакомилась с теми, кто работал на полную ставку: с врачом-координатором Жан-Полем, санитаркой Сарой, массажисткой Лорой, медбратом Муссой и помощником директора по административной части Стефанией.

– Ты уже знаешь Изабелль из службы размещения, а нашу вторую санитарку зовут Марин, – продолжал Грег. Обе они в это время пытались убедить одну старушку, что пюре сделано не из полуфабриката.

Как только я села за стол, на меня посыпался град вопросов. Мне даже показалось, что передо мной арестанты, давно отрезанные от внешнего мира и наконец встретившие свежего человека.

– Да, я приехала из Парижа, хотя родом из этих мест; у меня нет ни детей, ни животных; в клинике эстетической хирургии; только операцию по смене пола; да, я пошутила; не замужем; не занимаюсь спортом; мне нравится моя работа; я сказала это не для того, чтобы произвести впечатление на Анн-Мари; тридцать два года.

Они так утомили меня вопросами, что я готова была продемонстрировать им результаты своих самых интимных анализов, например влагалищного мазка. Внезапно мужской голос прервал нашу беседу.

– Пусть виновный сам признается, или я подам жалобу на всех вас! – прорычал пожилой мужчина, вытянувшись во весь рост, как гвардеец на посту.

– Что опять произошло, Леон? – спросила Марин, закатив глаза к небу.

– Произошло то, что у меня пропала вставная челюсть, пока я ходил в туалет. Я положил ее на салфетку, и она исчезла.

– Но зачем вы сняли протез? – спросила Изабелль.

– Я предпочитаю есть пюре без протеза. Ведь я имею право делать то, что мне нравится?

Обитатели дома престарелых продолжали свою трапезу, не обращая на него внимания, а Леон распалялся все больше:

– Я вас предупреждаю: если через минуту я не найду свою челюсть, я передам это дело в суд. Это издевательство! Я не позволю так с собой обращаться!

– Вы нас уже достали, Леон! – возмутилась «Мисс Бабушка – 2004». – Мы сыты по горло вашими выходками. Вы ведь прекрасно знаете, где ваша челюсть.

– Ну, началось… – проговорил медбрат с усмешкой.

– Регулярно. Можно подумать, он нарочно все это устраивает. Он оставляет свои вещи где попало и знает, чем все закончится.

Заинтригованная этой сценой, я во все глаза следила за происходящим. Сидящий за соседним столом Густав, тот самый дедушка – любитель розыгрышей, поднялся со стула и, опершись на ходунки, приблизился к Леону. Встав рядом с ним, он положил Леону руку на плечо и спросил:

– Ну, что, старик, опять настроение хуже некуда?

– Вы называете это плохим настроением? Немедленно отдайте мне мою челюсть или я…

За столами раздалось хихиканье. Луиза прижала салфетку ко рту, чтобы не расхохотаться.

– Ну, вот же она, забирайте вашу челюсть, – с издевкой в голосе произнес Густав и улыбнулся во весь рот.

– Неужели вы ее не видите? – спросил Густав, еще шире растягивая губы в улыбке.

И тут Густав приблизил свое лицо к Леону и раскрыл рот. Изабелль удрученно покачала головой.

– О, нет, Густав, только не это. Вы не могли этого сделать. Неужели вы засунули себе в рот челюсть Леона?

Старик громко рассмеялся над своей злой шуткой. Вслед за ним захохотали почти все обитатели дома престарелых, включая обслуживающий персонал. Должна признаться, что и я последовала их примеру. Смущенная мина Леона и гордая физиономия Густава, запихнувшего в рот слишком большой для него зубной протез, развеяли мое мрачное настроение.

– Джулия, завтра у нас день Белых медведей, ты присоединишься к нам? – спросил Грег, подливая себе вина.

– Это название группы наших пансионеров. Раз в месяц в любое время года мы отправляемся искупаться в океане.

Новые коллеги вопросительно уставились на меня. Все ясно: они проверяют меня на прочность, садисты. Если я откажусь, они решат, что я смалодушничала или еще хуже – что я погрязшая в высокомерии снобка, которая отказывается разделить с ними общие развлечения. Но если я соглашусь, то превращусь в сосульку. Выбор был непрост.

Понятия не имею, кто произнес эти слова, но мне показалось, что я узнала свой голос. Что ж, если собственное тело считает возможным изменять мне, то о чувстве собственного достоинства и говорить не приходится.

Можно было бы, наверное, выбрать более ясный день, чтобы солнце хотя бы на несколько градусов прогрело воздух. Но им это не пришло в голову. Было девять часов утра, и стоял такой холод, что зуб на зуб не попадал. А в это время компания умалишенных, к которой принадлежала и я, собиралась совершить заплыв в Атлантическом океане.

С момента моего приезда в Биарриц я каждую свободную минуту думала, правильно ли было бросить все в Париже и поселиться здесь. Но этим утром, стоя по щиколотку в ледяном песке, в своем самом закрытом купальнике – единственной защите от порывов ветра, – дрожа от холода как осиновый лист, я уже не задавала себе подобных вопросов. Отныне у меня не было сомнений в том, что я тронулась умом. Что-то сломалось у меня в голове, что-то пошло не так, сбилась какая-то программа, отвинтился винтик, произошла разбалансировка, породившая бредовые идеи. Короче говоря, к работе моего мозга можно применить любые слова, означающие дефект или поломку.

Грег подошел к воде. По пятам за ним двигались семь почти прозрачных силуэтов. Густав оставил свои ходунки в нескольких метрах от мокрого песка, «Мисс Бабушка» и в эту минуту не рассталась со своим шарфом, Луиза втянула живот, Элизабет и Пьер держали друг друга за руки, Жюль семенил в трусах в горошек, а Арлетта вытянула руки вперед. Я плелась за ними, умоляя высшие силы, чтобы какое-нибудь внезапное событие помешало всем нам погрузиться в пучину ледяных волн. Ураган, буря, белая акула, нашествие крабов, зомби – все что угодно, лишь бы судьба меня пощадила. Я хорошо знаю свое тело, оно не выдержит такого испытания, тем более что я привыкла принимать обжигающе горячий душ. Мой организм не поймет, что произошло, и устроит бунт.

– Встаньте все в одну линию! – продолжал мой палач. – Джулия, ты с нами впервые, поэтому я объясню тебе правила. Я считаю до трех, и на счет «три» все бегут к океану. Последний добежавший считается проигравшим и платит штраф. Готовы?

О нет, Грег, подожди, мне кажется, я забыла в комнате одну очень важную вещь, я должна обязательно вернуться за ней, без нее мне не жить, потому что эта вещь – мой мозг.

Завещаю всю свою косметику и DVD с фильмами Райана Гослинга своей сестре.

Больше я ничего не слышала и не видела. Я неслась с огромной скоростью, как будто от этого зависела моя жизнь, и что-то кричала, может быть, один или два раза звала на помощь маму. Вода была такой холодной, что казалась кипятком. Я сейчас растворюсь, разложусь на мелкие части, и от меня останутся только зубы, дети решат, что это ракушки, и сделают из них бусы.

Вот так, обратившись в простенькое украшение, я завершу свое бесславное существование. На моей могиле напишут: «Здесь покоятся бусы». Какой прекрасный конец!

Опомнившись, я поняла, что стою в воде по грудь. Кажется, во мне до сих пор живо это ощущение адского холода. Ужас почти парализовал меня, так что я не могу с уверенностью утверждать, что все так и было. В голове стучали молоточки, но я все-таки нашла в себе силы обернуться – как в замедленной съемке, на абсолютно негнущихся ногах. Я и не думала, что зайду так далеко в океан – мне удалось сразу охватить взглядом всю нашу группу.

Выстроившись на песке, все восемь предателей, на каждом – ни капли воды, пялились на меня и хохотали как помешанные.

Студия брюзги-Леона была такой же «веселенькой», как и он сам: кровать в форме квадратного постамента, покрытая серым покрывалом, диван, обитый серой кожей, серые занавески на окнах и стойкий запах нафталина. Единственная роскошь в его жилище – два компьютера, один стационарный, другой – ноутбук, а также планшет и две вставленные в рамки цифровые фотографии, на которых изображен сам хозяин, моложе лет на десять.

– Вам-то какая разница? – спросил он, не поднимая глаз от экрана.

И в самом деле, самочувствие этого ворчливого старикашки интересовало меня меньше всего, особенно сейчас, когда боль прочно и надолго поселилась в моем горле. Вне всякого сомнения, это результат зимнего купания… Как они гордились тем, что устроили мне этот розыгрыш! Но им станет не до веселья, когда я вместе с кашлем и чиханием распространю вокруг свою простуду.

К сожалению, я не могу ответить грубостью на грубость Леона.

– Вы действительно не верите, что меня интересует ваше настроение?

– Вполне может быть. Ведь вам за это платят. Люди ничего не делают просто так. Я не вчера родился. Вы можете обманывать других, но я через многое прошел в этой жизни, и вам вряд ли удастся поймать меня в свои сети.

– Почему вы думаете, что я собираюсь поймать вас в свои сети?

– Это очевидно. Видите ли, мадемуазель, всю свою жизнь я прожил среди сильных мира сего. Я создал и поднял на недосягаемую высоту компанию, годовой оборот которой выражался в цифрах, которые вы и произнести не в состоянии. И все это благодаря своему серому веществу. Поэтому не думайте, что я не вижу, куда вы клоните.

– А в каком секторе экономики вы работали? – спросила я, пытаясь завязать диалог.

Он не соблаговолил ответить. Я изучала прекрасную стрижку на его волосах цвета вороного крыла, лицо без единой морщинки, слишком гладкое для его возраста. Не сомневаюсь, что по нему не раз прошлись скальпелем. Но, к великому сожалению, пока не существует операции по удалению язвительности и желчности. Всадить бы ему инъекцию с приличной дозой любезности, причем без анестезии…

– Леон, я здесь также и ради вас. Вы не обязаны разговаривать со мной, просто я думаю, что это могло бы вам помочь. Я понимаю, как тяжело оказаться в доме престарелых…

– Что вы себе вообразили? – не глядя на меня, проговорил он таким тоном, как будто плюнул мне в лицо. – Я не такой, как все эти старики, которых отправили сюда, потому что они не в состоянии обходиться без посторонней помощи. Я живу здесь по своей воле, потому что мне так хочется. Я пока еще в здравом уме и могу распоряжаться своими средствами. Никто не заставит меня делать то, что идет вразрез с моими интересами. И сейчас я не хочу, чтобы кто-то надоедал мне, пытаясь найти предлог, чтобы пичкать меня антидепрессантами.

– И перестаньте, черт возьми, называть меня «Леон». Насколько я помню, мы с вами вместе свиней не пасли.

Бесполезно настаивать. Он не поддается внушению, этот твердолобый старикашка. Я встала, поставила на место стул и направилась к выходу. И когда я уже собиралась закрыть за собой дверь, Леон соблаговолил оторвать взгляд от компьютера и, скривив рот в натянутой ухмылке, произнес:

– А как насчет вчерашнего купания? Вам понравилось?

Я умираю. Мое горло пылает огнем, оно – как огромная жаровня, которая выжигает меня изнутри. Мне кажется, у меня внутри маленькие человечки, вроде гномиков из сказки, начинающейся словами: «Жили-были…». Они решили устроить привал в моей гортани. Одни разожгли костер, другие мечут дротики в моих бронхах.

Я здесь всего три дня и уже три раза близко соприкасалась со смертью. Очевидно, высшие силы посылают мне знаки. Но с этим я разберусь позже. Сейчас главное – потушить пожар. Девять часов вечера, на улице темно, все аптеки закрыты, и я сомневаюсь, что земляничные пастилки «Тагада» облегчат мое состояние. Каждый раз, когда я заболеваю, у меня возникает ощущение, что так плохо мне еще никогда не было. Чтобы подбодрить себя, я сделала то, что никогда и никому не советую делать: я включила компьютер и по очереди набрала в поисковой строке следующие фразы:

«Может ли боль в горле стать причиной смерти»

«Как отомстить людям, которые заставили вас искупаться в разгар зимы в ледяной воде»

Интернет предсказал мне скорую и мучительную смерть, но я решила, что для полной и безоговорочной капитуляции время не настало, поскольку я еще не начинала бороться. Может, у моих соседей есть какие-нибудь пастилки, мед, огнетушитель или любое другое средство, которое облегчит боль.

Сначала я подошла к двери напротив, где жил Грег, но, постучав три раза, поняла, что его нет дома. За третьей дверью располагалась студия Марин. «Вот и повод для знакомства», – подумала я.

Такое впечатление, что она ждала меня на пороге, потому что дверь распахнулась еще до того, как мой кулак ее коснулся. Марин была в домашнем халате, с полотенцем на голове.

– Привет, Джулия, молодец, что зашла! Мне давно хотелось иметь соседку, с которой можно поболтать, посплетничать. Заходи скорее!

– Спасибо большое, но ты знаешь, я по делу. Нет ли у тебя какого-нибудь средства от боли в горле: пастилок, сиропа…

– Разумеется, у меня есть чем тебя подлечить! Ну, заходи же! Сейчас я все приготовлю.

Студия Марин казалась полной противоположностью моему жилищу. На диване и кровати лежали покрывала веселой расцветки. На стенах висели фотографии довольных и смеющихся людей – некоторые корчили забавные рожицы, другие обнимались. Тут же были фото самой хозяйки с выпяченными вперед губками (сейчас такой способ позирования называют дакфейсом – утиным лицом). На столе валялись номера американского еженедельника о жизни знаменитостей «People», а в воздухе витал едкий запах.

– Садись, – крикнула Марин из кухни. – У меня тут дел на пару минут. Скажи, тебе здесь нравится?

– Пока не знаю… Честно скажу: думала, будет хуже.

– Ты меня удивляешь! А что ты надеялась встретить в доме престарелых? Кажется, раньше ты пахала в клинике по перекройке внешности? Разве это можно сравнить с нашей работой…

– А что до меня, то я довольна, – почти прокричала Марин, пытаясь перекрыть звон посуды. – Я приехала сюда в восемнадцать лет и не думала оставаться здесь надолго. Но вот уже пять лет, как тружусь тут не покладая рук. Они такие симпатичные, наши бабули и дедули из «Тамариска». И коллеги тоже.

– Да уж. Во всяком случае, в чувстве юмора им не откажешь. Ты в курсе, что они мне устроили?

– Конечно! Здесь такая традиция. Я пришла на работу в августе, так что в этом испытании не было ничего сложного. И тогда они изменили тест на прочность. Сделали нечто вроде кондитерского цеха и главным дегустатором, якобы по жребию, выбрали меня. У них у всех на лицах было написано искреннее разочарование, и я всерьез поверила, что мне выпал редкий шанс. Не могу тебе описать, как я радовалась, поднося ложку ко рту… Потом два дня я вообще ничего не могла проглотить, потому что они нафаршировали кексы хариссой[5]. Держи, это должно помочь, – сказала она, протягивая мне большую дымящуюся кружку.

– Грог. У меня не было рома, и я использовала текилу, мне кажется, нет большой разницы. Я и себе приготовила такой же, чтобы составить тебе компанию.

Я сжала чашку в руках: пахнет хорошо. Я не слишком уверена в эффективности текилы для такого случая, но мед и лимон совершенно точно облегчают боль.

После четырех грогов за два часа я знала жизнь Марин как свои пять пальцев.

Когда ей исполнилось семнадцать лет, родители увезли ее с собой в отпуск в Биарриц, хотя ей хотелось остаться в Страсбурге с подружками. Она компенсировала свое нежелание находиться здесь тем, что каждый день после полудня валялась на пляже, уткнувшись в глянцевые журналы. На пятый день, подняв взгляд от журналов, она заметила одного спасателя и решила, что он мог бы скрасить ее пребывание здесь. Короче говоря:

«Ты бы только видела его кубики… Только мокрый купальник охлаждал мой пыл».

С этого момента Марин чего только не делала, чтобы привлечь его внимание. Она плавала возле буйка, на котором он восседал, вступала в море как балерина на сцене, и у нее перехватывало дыхание, когда он на нее смотрел. Она предприняла несколько далеких заплывов, надеясь, что его свисток призовет ее к порядку, но оказалось, что ее таланты пловчихи не внушали ему тревоги. В конце концов, когда она опробовала перед ним новую изысканную позу, укол морского дракона, притаившегося в песке, в буквальном смысле швырнул ее в его объятия. Она взвыла от боли, и когда тушь потекла по носу и щекам, он впервые приблизился к ней. Он улыбнулся, наклонился к ее уху и доверительным шепотом сообщил, что больше не в силах сопротивляться ее артистическим способностям.

«Представляешь, этот гад не поверил мне, он подумал, что я притворяюсь, чтобы его закадрить!»

Через год Марин покинула Страсбург и переехала к Гийому, поступив на работу в «Тамариск». Через три года они сняли трехкомнатную квартиру и завели кота. Через четыре года объявили о своей помолвке, а через пять лет, за три недели до свадьбы, он влюбился в немецкую туристку, которая подверглась нападению медузы.

– У этого извращенца яды – сексуальный фетиш, – подвела итог Марин. – Хоть бы его укусила гадюка.

– Ты права, – согласилась я. – И пусть его после первой брачной ночи сожрет черная вдова.

Марин громко рассмеялась, потом внезапно замолкла, посмотрела на меня с серьезностью много выпившего человека и спросила:

– Уверена, в этой истории не обошлось без парня. Кто еще мог вынудить тебя забраться в такую глушь с кучей чемоданов и коробок в машине?

То ли из-за нескольких выпитых грогов, то ли из-за едкого запаха, витавшего в комнате, или высокой температуры – а может быть, непосредственность Марин располагала к этому, – но я ей все рассказала.

Я встретила Марка в кондитерском отделе супермаркета «Монопри». Мне было двадцать пять лет, и я приехала в Париж с Мамину – так я называла свою бабушку, – которой здесь сделали операцию на сетчатке. Я разыгрывала из себя сиделку, она – туристического гида. Я впервые в жизни была в столице, и она познакомила меня с самыми узнаваемыми, хотя и заезженными символами: Эйфелевой башней, речными трамвайчиками, Монмартром, Елисейскими Полями… Мы сняли на площади Нации небольшую квартирку с огромной кроватью, на которой мы вдвоем располагались по вечерам. Я читала, бабушка комментировала, мы ели конфеты, добавлявшие очарования этим приятным моментам.

Именно за конфетами я и отправилась в «Монопри». Я шла вдоль полок в поисках шоколадных мишек, когда высокий блондин в кожаной куртке вдруг вырос передо мной. Я постояла несколько секунд, чтобы он понял, что надо посторониться. Но нет, он не понял.

– Нет, все нормально, но зачем так кричать? – ответил он в том же тоне.

– Вы что, не видите, что загораживаете от меня стеллажи?

– У вас сейчас будут большие проблемы… – произнесла я.

– Согласен. Но они и так у меня появились четверть часа назад, когда я увидел вас и захотел с вами заговорить, но не знал, как это сделать.

– Отлично! Вам это удалось, мы с вами разговариваем. И я в двух шагах от того, чтобы влепить вам пощечину. Теперь довольны?

Он рассмеялся, посмотрел на меня взглядом, который называют «сопротивление бесполезно», и думаю, именно тогда я включилась в его игру и начала кокетничать.

Закончив учебу, я переехала к нему в Париж. Мы так долго ждали этого, что несколько следующих месяцев каждая минута, которую мы проживали порознь, казалась нам потерянной. Мы вместе принимали душ, ели из одной тарелки, у нас были общие футболки, мы курили одну сигарету, читали одни и те же книги, и нам все время хотелось заниматься любовью. Мы как будто хотели компенсировать все годы, когда не знали друг друга. Единственное место, которое мы посещали раздельно, был туалет, хотя мы все чаще не закрывали дверь. Кроме этого, слияние было полным, хотя оно постепенно сменилось более уравновешенными отношениями.

Я была счастлива. Когда подруги рассказывали о поиске идеального мужчины, я про себя тихо радовалась: ведь я его уже нашла, мужчину своей мечты.

У него, разумеется, были недостатки. Он, например, ел много лука, который плохо переваривал, брил торс, обожал смотреть по телевизору криминальные сводки, причем его особенно привлекали самые гнусные преступления. Он мог провести целый день не раскрыв рта, и если бы я первая не обращалась бы к нему, он так и не вымолвил бы ни слова. Он говорил «ареопорт». Но все это не шло ни в какое сравнение с его достоинствами. Нам было хорошо вместе. В общем, это были идеальные отношения, и я не сомневалась, что мы закончим наши дни вместе.

Первый звонок, настороживший меня, прозвенел два года назад. Я подхватила грипп, который на целую неделю превратил меня в постельную принадлежность. Я вставала только в туалет; каждая клеточка моего тела страдала от боли, я дышала как астматик и с трудом выдавливала из себя слова. И все это время я почти не видела Марка: работа, деловые встречи, визиты к родителям, посещение зубного врача… Мне казалось, он ищет повод, чтобы сбежать. А когда он был дома, то старался даже не заглядывать в спальню. Ритм его жизни пришел в норму вместе с нормализацией моей температуры. Мне пришло в голову, что он относится к тем людям, которые остаются с тобой пока все хорошо, но у них хватает совести исчезнуть, когда ты нуждаешься в их помощи. Возвращение мелких знаков внимания с его стороны разогнало мои страхи.

В тот вечер, когда умер мой отец, Марк просидел со мной до полуночи и ровно в двенадцать часов объявил, что я уже достаточно поплакала и пора ложиться спать.

– Завтра мне рано вставать, у меня встреча с итальянцами, надеюсь, ты не забыла?

Все его последующие дни были до отказа заполнены делами. Марк был так занят, что не смог сопровождать меня в Биарриц на похороны отца. Он сразу же прекращал телефонные разговоры, если мои стенания выходили за временные рамки, отведенные на них в его рабочем расписании.

Через десять дней, вернувшись в Париж, я сэкономила ему много времени, потому что собрала вещи в его отсутствие. На столе в гостиной я оставила записку, в которой в нескольких понятных фразах излагала причину своего ухода, так что нам не потребовалось выяснять отношения. Записка была короткой, и я допускаю, что могла употребить несколько грубых слов, прозрачно намекая ему на его ничтожество и узость взглядов.

– Вообще никак. Но это было даже лучше, ведь я могла не сдержаться и наговорить ему такого!

– Ты все правильно сделала, Джулия! Если твой парень не поддерживает тебя, когда ты теряешь близкого человека, то он просто мерзавец, каких поискать. Он из тех мужиков, которые спутаются с медсестрой, пока ты лечишься от рака.

– Вот именно. Жизнь состоит не только из хороших моментов. Скажи, я тебя не очень обижу, если спрошу, откуда этот запах?

– Не знаю, но пахнет чем-то едким, даже глаза щиплет. Похоже на нашатырь.

Она вдруг вскочила и вихрем понеслась в ванную, повторяя «черт, черт, черт», потом я услышала шум льющейся воды.

Через несколько секунд за дверью послышался жалобный вопль.

– Я сейчас выйду из ванной, но поклянись, что не будешь смеяться!

Я подумала, что вряд ли сдержу слово, но все-таки клятвенно пообещала ей не смеяться и даже скрестила пальцы.

Дверь медленно открылась. Сначала показалась нога, потом рука и только потом голова. Я стоически боролась с собой, решив во что бы то ни стало сдержать обещание. Но при виде масштаба бедствия все мои благие намерения улетучились и меня буквально до кишок пробрал гомерический хохот.

– Я только хотела осветлить несколько прядей…

Расстроенное лицо Марин обрамляли еще мокрые волосы, испещренными ядовито-зелеными клоками.

Четырехлетняя Элоиза внимательно рассматривает девяностодвухлетнюю Арлетту, которая, к счастью, забыла надеть слуховой аппарат.

– Моя собака. У нее отвислые губы, и с них капает слюна, как у этой бабушки.

Элоиза пока не знакома с дипломатией, но в наблюдательности ей не откажешь.

Сегодня обитатели «Тамариска» участвуют в новом эксперименте: их навещают ребятишки из ближайшего детского сада. Идея исходит от директрисы детского сада, которая утверждает, что такой обмен оказывает благотворное влияние как на детей, так и на пожилых людей. Когда Анн-Мари спросила мое мнение, я тут же дала добро на это начинание.

Посетители редко приводят детей к нашим старикам. То ли они боятся потревожить остальных обитателей избытком их жизненной энергии, то ли не хотят травмировать малышей. А может, пансионерам самим неприятно, когда такое понятие как «жизненные циклы» грубо и бесцеремонно вторгается в их жизнь. В итоге пожилые люди большую часть времени проводят со своими сверстниками. Дом престарелых – это своего рода гетто для стариков, и иногда просто необходимо разбавить его атмосферу мгновениями беспечной невинности, детскими шалостями и бурной энергией.

Общий зал кишит восхищенными мордашками. Для ребенка выход за пределы детского сада – всегда счастье, будь то поход в библиотеку, зоопарк или дом престарелых, потому что все это связано с радостью открытия. Эта радость истощается с течением лет, постепенно замещаясь усталостью. Понять это несложно: предложите ребенку целыми днями играть только в камешки и деревяшки, и вы доведете его до истерики. А если взрослому человеку пообещать неделю в отеле на Сейшелах, он спросит, включены ли в проживание напитки.

Этим утром на моих глазах произошел удивительный феномен: малыши заразили своей жизнерадостностью стариков.

Луиза учила вязать двух девочек, которых поразило удивительное проворство ее рук. Густав проделывал фокусы перед тремя парами восхищенных глаз, часть малышей стояла в очереди, чтобы прокатиться в инвалидной коляске с Мохаммедом, Мэрилин одолжила девочкам свой шарф «Мисс Бабушка-2004», а Изабелль носилась от одной группы к другой, чтобы успеть всех сфотографировать и не пропустить ни одного кадра. Только Леон воздержался от участия, дав нам понять, что в его жизни и без того было «достаточно пацанов», чтобы ради них он прервал свои занятия. «Если я понадоблюсь, я у себя в студии».

Я переходила от одного обитателя «Тамариска» к другому, фиксируя свои наблюдения и их ощущения, хотя выражение их лиц и так говорило, что эксперимент удался.

– Какое счастье, – поделилась со мной Луиза. – С момента моего поступления сюда я не была так счастлива… Мне показалось даже, что я вернулась в прошлое, в те времена, когда я учила вязать своих дочерей. Правда, они были чуть лучше воспитаны.

Ее глаза блестели. Я дотронулась до ее руки и улыбнулась ей. Для меня это утро тоже было особенным. Я находилась здесь уже почти неделю и впервые не мечтала покинуть это заведение.

С платком на голове и улыбкой на губах ко мне подошла Марин.

– Несколько лет назад я проходила стажировку в яслях. Знаешь, к какому выводу я пришла? Старики и младенцы – это практически одно и то же. Нет зубов и волос, нужно менять памперсы, пюре на завтрак, обед и ужин и нечленораздельные звуки, которые невозможно понять. И все же мы их очень любим.

Как бы иллюстрируя ее слова, маленький Люка обошел со всех сторон Густава, стараясь понять, откуда берутся все эти разноцветные платки, которые он вытаскивает из рукава. Остановившись позади Густава, он вдруг насторожился, нахмурил брови и принялся ощупывать его ягодицы, как ощупывают фрукт перед покупкой.

Густав покраснел, а потом важно посмотрел на мальчугана.

– Потому что я ребенок в теле взрослого человека.

– Но так не бывает! Раз уж моя мама говорит, что я уже большой, то ты тем более не ребенок…

– Твоя мама ошибается, дорогой. Но это потому, что она не знает секрета.

– О, это очень важный секрет, – пробормотал с загадочным видом Густав. – Это самый большой секрет Вселенной, секрет нашей жизни. Я могу тебе его доверить, но с условием, что ты никому о нем не расскажешь. Не все пока еще готовы его узнать. А ты готов?

Я была заинтригована не меньше Люка и тоже хотела узнать, что это за секрет.

Густав сел, посадил ребенка на колени, причем чуть было не уронил его.

– Видишь ли, мой милый, люди думают, что они различаются в зависимости от периода жизни. Все думают, что есть дети, взрослые, пожилые. Но это неправда.

– Нет, это правда! Я – ребенок, а ты уже старый.

– Так все и считают. Но на самом деле мы остаемся детьми всю жизнь. Мы меняем только одежду, чтобы скрыть этот факт, и подражаем остальным. Мы примеряем на себя маски подростка, взрослого человека, родителя. Но однажды, когда мы уже так стары, что нам надоедает притворяться, мы становимся теми, кем были всегда, – детьми.

– Пфф… и никакой это не секрет! – произнес Люка и слез с его коленей.

– У тебя еще будет время убедиться, что я прав. Всю жизнь ты будешь нуждаться в любви, безопасности, в крове и пище, в развлечениях. Ты возненавидишь одиночество, и тебе захочется иметь рядом с собой кого-нибудь, кто любил бы тебя больше самого себя. А ведь все эти потребности свойственны и ребенку.

– Мне больше нравится, когда ты веселый и шутишь! – крикнул малыш и убежал, оставив Густава наедине с колодой карт, шляпой с двойным дном и цветными платками.

Густав вдруг заметно погрустнел. Костюм весельчака поблек, встретившись с детством. Мне показалось, что этот старый человек намного глубже, чем хочет выглядеть. А что, если я воспользуюсь моментом, чтобы лучше узнать его?

– Я заслушалась, когда вы разговаривали с мальчиком, – произнесла я, приблизившись к нему.

Густав сразу же облачился в свой панцирь, а на его губах заиграла привычная улыбка.

– А вот ему стало скучно, и он убежал… Говорят, устами младенца глаголет истина? Люди предпочитают иметь дело со мной, когда я весел.

– С одной только поправкой: когда вы пытаетесь им быть, – уточнила я, подмигнув ему.

– Я должен приспосабливаться к уровню аудитории. Кстати, вы знаете шараду про «постель»?

Желание уехать отсюда опять напомнило о себе.

В этот вечер меня ждет каторга. Она называется СПЖ.

Толкование первое: я должна сопровождать обитателей «Тамариска» во время ежедневного просмотра сериала «Самая прекрасная жизнь» в общем зале.

Толкование второе: в течение получаса я должна буду «наслаждаться» интеллектуальными диалогами вместе с людьми, которые их едва слышат.

Толкование третье: если бы мне предложили на выбор просмотр сериала или эпиляцию всего тела с помощью пинцета или паяльной лампы, думаю, я бы выбрала второе.

На экране уже мелькали титры, когда я села на старую софу, обитую бордовой тканью. Три пары глаз посмотрели на меня с ненавистью: видимо, своим шумом я раздражала их. Вот отберу у них слуховые аппараты, тогда посмотрим, посмеют ли они косо на меня смотреть.

Я никогда не видела ни одной серии «Самой прекрасной жизни», что не мешало мне составить о фильме самое неблагоприятное мнение. Плохая игра актеров, слащавый сюжет, написанный пятилетним ребенком, находящимся под влиянием ЛСД. Если бы я знала, что многофункциональность предполагает подобные сеансы пыток, я бы сто раз подумала, прежде чем согласиться на это предложение. Обычно Грег сопровождает пансионеров во время так называемого культурного досуга, но в этот раз он взял неделю отпуска.

20 час. 21 мин.: ничего страшного, полчаса я смогу выдержать. Я. Смогу. Выдержать.

20 час. 22 мин.: поражена до глубины души: они все завороженно уставились на экран. Начни я сейчас голая плясать перед ними в ходунках, они бы не обратили на меня внимания.

20 час. 25 мин.: странно, я думала, в Марселе говорят с акцентом.

20 час. 27 мин.: на экране некую Бланш насильно удерживают в погребе со связанными руками и ногами. Кажется, ей это не по нраву, судя по ее истошным звериным воплям. Только бы ей не пришлось рожать в кадре.

20 час. 31 мин.: не отрывая глаз от экрана, Элизабет комкает в руках носовой платочек, Люсьенна вытирает глаза, а Мохаммед стиснул пальцы на рукоятке инвалидного кресла.

20 час. 33 мин.: на экране девушка по имени Мелани рыдает в объятиях высокого блондина. Если я правильно поняла, она влюбилась с первого взгляда в мужчину, которого встретила во время путешествия. А сейчас она страдает, потому что любовь между ними невозможна. Высокий блондин спрашивает у нее почему. «Потому что Люк – священник», – отвечает она. Ну и ну!

Сидящий рядом со мной Густав прерывает благоговейную тишину.

– Вы знаете фамилию Мелани? – спрашивает он.

– Зеттофрэ, – отвечает он с циничной ухмылкой. – Мелани Зеттофрэ!

Заметка на будущее: никогда больше не отвечать на вопросы Густава.

– Он сказал: «Когда же ты наконец замолчишь!»

Если бы родители Леона знали, каким вырастет их сыночек, они бы назвали его «Сама любезность».

20 час. 36 мин.: Бланш из фильма прекратила свои вопли (видимо, силы покинули ее, и она утратила желание сопротивляться). К тому же она только что заметила ножницы, лежащие в двух метрах от нее. Одно из двух: либо похититель безумно ее любит, либо, создавая его, природа допустила ошибку и он родился с куриными мозгами.

Пока она извивалась на полу, пытаясь достать ножницы, я наблюдала за реакцией пансионеров. Мне не хотелось делать пессимистических прогнозов, но все они были в двух шагах от инфаркта.

20 час. 38 мин.: на экране Мелани решает открыть свои чувства таинственному священнику. Сдвинув брови, она набирает номер его телефона. В двух креслах от меня Мисс Бабушка вцепилась в свой шарф, как девственница в трусы.

– Джулия, вы переживаете? – спросила Луиза, указывая на мои пальцы – я пыталась оторвать заусенец.

– Совсем нет, – возразила я, дернув плечом. – Это все из-за моего псориаза.

– Он сказал, что все, кто смотрит «Самую прекрасную жизнь», скоро умрут – в первую очередь те, у кого сиреневые волосы, – пробурчал Леон.

20 час. 43 мин.: на экране некий Ролан целует маленькую брюнетку. Среди нашей публики ропот.

«Никогда ему не прощу того, что он сделал с Миртой…»

«Этого не может быть! Только не Ролан! Хотя все они одним миром мазаны…»

20 час. 45 мин.: Бланш уже у цели. Она пытается как можно дальше вытянуть руки, стонет, напрягается изо всех сил, и вот уже кончики ее пальцев дотрагиваются до ножниц… В этот момент дверь узилища внезапно открывается. На экране крупным планом ее растерянное и испуганное лицо, музыка и титры фильма.

Неужели такое может быть! Они прервали серию в самом захватывающем месте. Это не пятилетние дети писали сценарий, а садисты. Как они могли оставить публику в неведении о том, что произойдет с бедной Бланш? Мало того – мы не знаем, как священник будет реагировать на объяснение в любви Мелани. А что станет с Роланом и Миртой? Не то чтобы меня все это заинтересовало, но я не могу не думать о наших пансионерах. Это бесчеловечно – заставлять их мучиться в ожидании дальнейших событий.

Кресла опустели, я последняя покинула зал. В коридоре я встретила Анн-Мари, возвращавшуюся к себе.

Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто нас не слышит, я прошептала:

– Если у вас никого не будет для просмотра очередной серии СПЖ, то так и быть, я могу пожертвовать собой.

Студия Густава, балагура-дедушки, напоминала комнату подростка: разбросанные вещи, комиксы, DVD c записями юмористических представлений. Пепельница, полная окурков, и кондитерские изделия довершали общую картину беспорядка. Единственное, что указывало на возраст хозяина, – висевшие на стене постеры. Не уверена, что афиши концертов Шарля Азнавура – в наше время «круто».

Густав сидел за столом и играл в скрэббл. Знаком он пригласил меня присесть.

– Итак, что нового за прошедшую неделю? – спросила я.

Во время нашей первой беседы Густав рассказал мне о своей жизни: не очень счастливое детство в многодетной семье, встреча на балу с Сюзанной, долгие годы, в течение которых они безуспешно пытались завести ребенка, рождение дочери, когда они уже совсем этого не ждали, а потом и рождение Жан-Клода. Он упомянул также о своей работе в похоронном бюро и многочисленных командировках. За один час он представил на мой суд все свои воспоминания, как будто принадлежавшие другому человеку, скрываясь за мишурой бесконечных фарсов. Я понимала, что он не хотел обнажать передо мной душу. Ну, что же, это его право. Но сегодня я хотела узнать, что собой представляет Густав на самом деле.

Он покачал головой, как бы говоря: «Ничего нового, ступай своей дорогой». Но зря он думает, что ему удастся от меня отделаться…

– В последний раз вы мне говорили о своей семье. Для вас важно чувствовать себя окруженным заботой, вниманием?

– Вы знаете историю про стул? – прервал он меня.

– Он раскладной! – произнес он и расхохотался во все горло.

– Густав, мне не хотелось бы вам надоедать. Если вы отказываетесь говорить о себе, так и скажите.

Он вдруг резко оборвал хохот и посмотрел на меня с бесконечной грустью.

– И что же, девочка, вам рассказать? Вы молоды, перед вами вся жизнь. Вы в самом деле хотите услышать, что в ней мало веселого и что это заранее проигранное сражение? Вы действительно хотите знать, что даже хорошие воспоминания оборачиваются болью, когда теряешь того, кого любишь. Вы ждете, чтобы я вам рассказал, что мне повезло? Что я был счастлив и окружен дорогими мне людьми? О моей жене, с которой я не мог расстаться ни на один день, о дочери, которая слагала мне поэмы, о сыне, который громче всех смеялся над моими шутками, о моих братьях и сестрах, о друзьях?.. А сегодня, как видите, я один. Хотите ли вы, чтобы я вам рассказал, как болезнь изменила сначала тело, а потом и лицо моей жены, прежде чем отправить ее на тот свет? Вы хотите, чтобы я повторил вам слова полицейских, сообщивших мне, что сын не услышал сигнала сбившей его машины. Вы хотите услышать, что моя дочь вспоминает обо мне только в свои дни рождения? Что мои сестры и братья уже умерли, как умерли мои друзья, и у меня больше никого нет в этом мире? Вы хотите, чтобы я вам сказал, что не понимаю, как можно окончить свои дни в одиночестве, ведь я был убежден, что такое никогда не произойдет со мной, что это невозможно? Вокруг меня было столько близких людей… Неужели вы все это хотите знать, Джулия? Лично мне совсем не хочется говорить с вами об этом. Я предпочитаю смеяться и смешить других, потому что жизнь, в сущности, – это довольно забавная история. Иначе как объяснить весь абсурд, который со мной приключился? Не случайно акроним дома престарелых[6] – MDR (mourir de rire), что значит «умереть от смеха»…

Я молчала. Да и что тут скажешь? Я, убежденная в важности общения, почти сожалела, что вынудила его высказаться. Зачем? Если Густаву легче воспринимать свою жизнь, упакованную в красивую оберточную бумагу, если превращение всего и вся в фарс помогает ему сносить тяготы существования, то зачем возвращать его в реальность?

Сжав челюсти, старик смотрел в окно. Я спрашивала себя, что я должна сделать, чтобы избавить его от страданий одиночества, и вдруг, сама того не желая, произнесла:

– У месье и мадам МОТЮС[7] есть сын, как его зовут?

Уголки его губ дрогнули, в глазах появились смешинки, он подумал несколько секунд и выдал:

– Момо, – сказала я с таким гордым видом, как будто защитила диссертацию о теоретическом и цифровом моделировании насыщения нестабильности рассеивания при рамановской спектроскопии, применяемой во взаимодействии лазер-плазма.

Напрасно я ждала, что он рассмеется. Густав бросил в мою сторону ошеломленный взгляд, как смотрят на человека, хотя и приятного во всех отношениях, но странного. Нет ничего хуже, чем объяснять шутки. Я решила больше не предпринимать подобных попыток и спросила:

Когда час спустя я вышла из студии Густава, в голове созрели два важных решения: сто раз подумать, прежде чем что-то сказать, и обязательно связаться с его дочерью. У нее, вероятно, есть веские причины не навещать его, но мне хотелось самой во всем разобраться и убедить ее, что он нуждается в ее визитах. Я подходила к своему кабинету, когда телефон завибрировал. Это была эсэмэска от моей подруги Марион.

«Привет, моя птичка! Позвони матери, она мне оставила сообщение, что не может до тебя дозвониться, поэтому волнуется. Целую».

Разговор с матерью я внесла в список неотложных дел, хотя он меньше всего вдохновлял меня.

Было около десяти часов вечера, когда я нажала на телефоне кнопку «мама». На экране высветилось ее фото в объятиях моего отца. Я до сих пор не представляла, что ей скажу.

Мать думает, что я все еще живу у Марион. Так получилось, что после расставания с Марком я поселилась в квартире подруги в Париже. Я жила, как в тумане, раздавленная смертью отца, уничтоженная предательством любимого, который отказался протянуть мне руку помощи, и отправленная в нокаут потерей бабушки.

Несколько месяцев я спала на диване Марион, если не в постели очередного парня, которого я подцепила в баре. Я много пила, отдавая себе отчет в том, что человеческое тело – это неистощимый источник слез, отрезала волосы и сожгла мосты. В отупении я дюжинами просматривала американские сериалы, и каждый раз вздрагивала, когда речь заходила об отце семейства и смерти или когда в кадре мелькало зеленое кресло. Я прочла семнадцать книг о том, как снова обрести счастье, отправила три тысячи эсэмэсок матери и сестре, взяла два больничных, ходила по три дня подряд в одних и тех же трусах, съела пять тысяч гамбургеров, купила десять миллионов флаконов с лаком для ногтей почти одинаковых расцветок, набрала лишние килограммы и утратила иллюзии. Однажды вечером, когда я, мертвецки пьяная, пыталась удержаться на ногах, надевая платье в комнате парня, с которым познакомилась несколько часов назад, меня как будто пронзило электрическим током.

Если бы отец видел меня, ему было бы чертовски стыдно за свою дочь. Надев платье, я поспешила как можно скорее убраться отсюда, забыв впопыхах, что лестница скользкая. Я моментально протрезвела, валяясь на ступеньках, мысленно улыбнулась отцу и пообещала ему взять себя в руки.

На следующий день мне на глаза попалось объявление дома престарелых в Биаррице с красивым названием «Тамариск».

Я ничего не сказала матери. «Здравствуй, мама, я звоню тебе, чтобы сказать, что оставила работу в Париже и заключила временный контракт с домом престарелых в Стране Басков. До скорого, целую». Нет, только не это. Я решила избавить ее от переживаний. Кроме того, с эгоистической позиции меня больше устраивало, чтобы она не знала, что я нахожусь в нескольких километрах от нее. Мне нужно было время, чтобы вновь обрести себя и понять, чего я хочу. Я решила строить свою жизнь без чужого вмешательства и давления со стороны близких.

Я как будто бесконечно бродила по лабиринту, не надеясь выбраться из него. Я упиралась в стену, сворачивала, не понимала, куда иду, и должна была найти выход без нити Ариадны и GPS. Каждый вечер, когда я закрывала глаза, передо мной возникала одна и та же картина. Меня снимает камера, которая постепенно удаляется. Я стою посреди комнаты, потом в центре здания, затем парка, города, страны, планеты. Я становлюсь все меньше и меньше. Именно так я воспринимаю свое существование: микроскопическое, бессмысленное, никому не нужное.

Если бы моя мать знала, что я рядом, она бы каждый вечер настаивала, чтобы я перебралась к ней. Она бы окружила меня вниманием и заботой, как ребенка, кем я, собственного говоря, осталась в ее глазах. Тяжело противостоять искушению: меня соблазняла идея снова оказаться в своей постели, где я спала подростком, среди постеров «Spice Girls» и коллекции плюшевых игрушек. Но мне тридцать два года, я уже не ребенок и должна сама научиться справляться с трудностями. Если меня чему-то научили несколько последних месяцев – а именно об этом говорил Густав по время нашей доверительной беседы, – так это тому, что, как бы мы ни были окружены любовью и вниманием близких, радости, страдания и тоску мы переживаем в одиночестве.

Ее голос дрожал, видимо, она действительно переживала.

– О, моя девочка! – воскликнула она. – Я отправила тебе кучу сообщений, почему ты не перезвонила?

– Извини, мама, много работы, даже не замечаю, как дни пролетают. Как дела?

– Если ты работаешь сверхурочно, они обязаны тебе оплачивать переработку. Эта клиника выжала из тебя все соки. Ты до сих пор не нашла квартиру?

– Пока нет. Но диван Марион меня вполне устраивает. Не беспокойся. А у тебя как дела? Я тебя уже второй раз спрашиваю.

– Что обо мне говорить? Нормально… У меня новая коллега, она напоминает мне твою сестру, такая же болтушка, но очень милая. Кстати, о Кароль. В эту субботу у меня был твой крестник. Он очарователен, нарисовал тебе картинку, скоро отправлю. И чуть не забыла: в последнее время у нас шли дожди, крыша не выдержала и протекла. Я сделала ремонт, к счастью, рабочие попались хорошие, правда, обошлось мне все это в копеечку. Но я в любом случае не собиралась в отпуск в этом году. А кроме этого, больше ничего нового.

В этом вся моя мать. Она готова говорить о чем угодно: о ремонте, о коллеге, о моем крестнике – и ни слова об отце. Но я знаю, что мысли о нем преследуют ее каждую секунду. Она всегда была такой, всегда хотела оградить нас с сестрой от жизненных неурядиц. Как будто ее попытки сделать вид, что страданий и горя не существует, действительно изгоняли их из нашей жизни.

– Мама, я хочу знать, как ты себя чувствуешь, – продолжаю настаивать я.

– У меня все хорошо, я же тебе сказала, – ответила она с привычной сдержанной усмешкой.

– А что у нас было в прошлый вторник? – спросила она невинным тоном, будто не понимала, о чем идет речь.

– Ты говоришь о дне рождения твоего отца? Да, было нелегко, моя девочка, очень нелегко. Я тебе рассказывала, что мадам Эчевери разошлась с мужем? Оказывается, он ее обманывал с тренером по гимнастике ее детей. Представляешь?

– Мама, я хочу поговорить с тобой о папе. Ты можешь рассказать мне, как тебе плохо, ты можешь говорить со мной обо всем, что с тобой происходит. Ты знаешь, я все время думаю о нем. Мне грустно, очень грустно, временами на меня накатывает такая тоска, мне его так не хватает. И поэтому не бойся причинить мне боль, говоря о нем, потому что мне и так хуже некуда. И самое страшное – когда рядом с тобой нет никого, с кем можно поделиться воспоминаниями.

В трубке раздался шумный вздох, затем покашливание, и только потом я услышала дрожащий голос мамы:

– Я знаю, моя девочка. Но сейчас я не тебя пытаюсь оградить, а себя. Это слишком тяжело, и я до сих пор не могу с этим смириться.

На несколько секунд в трубке повисла тишина. Мы обе искали новую тему для разговора, делая вид, что этого признания не было. Я первой нашлась, что сказать:

– Итак, эта твоя новая коллега, ее как зовут?

Март

У нас две жизни. Вторая начинается, когда понимаешь, что другой не будет. Конфуций

Я бы еще раз бросилась в океан, лишь бы не помогать Грегу во время игры в «Бинго».

Мэрилин в своем бессменном шарфе «Мисс Бабушка-2004» вытаскивала пронумерованные шары с таким профессионализмом, что вполне могла бы упомянуть это свое умение в резюме при приеме на работу. Она вращала рукоятку прозрачной сферы, а потом, закрыв глаза и заслонившись рукой, чтобы никто не усомнился в ее безупречной честности, погружала другую руку внутрь. Чтобы уничтожить остатки подозрений, она каждый раз произносила:

Это не мешало Густаву каждый раз отпускать свои шуточки.

Большинство обитателей были благоразумны и положили по одной карте перед собой, но и это не спасло их от восклицаний: «Выпало 8?», «Что она сказала?» или вопросов: «Нужно заполнить одну строчку или всю карту?» Кроме того, они все время вставали из-за стола к ярости Леона, которому мешали сосредоточиться, так как перед ним лежало целых десять разграфленных и пронумерованных карт. Когда раздававшая карты Марин сообщила ему, что больше четырех штук не полагается, он заявил, что подаст жалобу за – цитирую дословно – «моральное насилие и оказание психологического давления». И еще он добавил, что не относится к лежачим полутрупам, которые его окружают, и не потерпит никакого принуждения. Кроме того, у него длинные руки, и если над ним не прекратят издеваться, то он позвонит кому следует и дом престарелых мигом закроют. Мне показалось, что Грег сейчас сотрет его в порошок, но он сдержался, чтобы не портить день и собственные нервы.

С этого момента Леон священнодействовал в одиночестве за своим столом. И надо сказать, его стратегия сработала: меньше чем за час он одержал три победы, за что ему достались нескользящий коврик для ванной, льготный талон к парикмахерше, которая раз в неделю обслуживает постояльцев, и тюбик клея для зубных протезов.

Он был так мил, этот господин, который с завидной регулярностью угощал нас подобными шуточками. В первый раз это вызывало удивление, во второй – желание поскорее заткнуть уши.

Наша с Грегом роль сводилась к соблюдению мер безопасности. Ведь в доме престарелых любое самое безобидное занятие может быстро превратиться в экстремальный вид спорта. Главный риск «Бинго» заключается в жетонах. В самом начале постояльцам раздавали горошины нута, чтобы с их помощью они отмечали выигравшие номера на картах. Впоследствии нут заменили пластиковыми фишками, после того как один из обитателей, увлекшись поисками числа «36», засунул в рот горсть горошин и чуть не задохнулся. «Я думал, это арахис» – объяснил он спасателям. Разноцветные фишки не так опасны, при условии, что никто не роняет их на пол. Несколько месяцев назад Арлетта сломала себе шейку бедра, поскользнувшись на маленьком розовом жетоне. С тех пор она ненавидит этот цвет, а партии в «Бинго» разыгрываются под неусыпным контролем персонала.

Леон на грани сердечного приступа, Луиза прыснула со смеху, Арлетта таращит глаза и кричит во все горло: «Бинго!»

Грег с Мэрилин проверяют, соответствуют ли пять отмеченных номеров выигравшим числам. Через четверть часа ни у кого не остается сомнений: старая дама получила право на флакон специального шампуня для седых волос. Она не может скрыть, что глубоко и даже чрезмерно счастлива.

Последняя игра. Разыгрывается самый крупный выигрыш. Тот, кто заполнит всю карту, воспользуется привилегией пойти в следующем месяце на концерт Франка Михаэля в сопровождении любого человека по его выбору.

– Внимание, на старт! – объявляет «Мисс Бабушка», с трудом подавляя волнение.

Представителям мужского племени удается сдерживать себя. Что касается женщин, то они хихикают, воркуют, квохчут как курицы, в нетерпении отбивая ногами чечетку. Луиза собирает в кучку фишки, Арлетта регулирует слуховой аппарат, Элизабет инструктирует своего мужа, и каждый старается изо всех сил, чтобы увеличить шансы на победу.

Понятия не имею, кто такой Франк Михаэль, но у Джастина Бибера есть основания для зависти.

– Ты пойдешь с нами на концерт? – спросил Грег.

– Не знаю, когда оно будет, это ваше представление, но уверена: к этому времени я заболею.

– Жаль, ты много теряешь. В последний раз мы слушали Сарду. Его «Озера Коннемара» всю неделю звучали у меня в голове, но это стоило того. Ты бы посмотрела на наших стариков, как они подпевали ему во все горло, как сияли их глаза…

– А я и не скрываю, – ответил он, улыбаясь. – И обитатели «Тамариска», и коллеги – все это моя семья. Кстати, устроим сегодня вечерние посиделки?

– Да, мы с Марин регулярно их проводим, иногда у меня в студии, иногда – у нее. Покупаем что выпить и чем закусить и приступаем к переделке мира. Ты как к этому относишься?

– Суперидея! Все лучше, чем пялиться в телевизор.

Наш разговор прервал победный клич: «Бинго!», за которым последовал второй, но уже не такой мощный. Первым был Густав, второй – Луиза. После проверки их результаты подтвердились.

– Меня все это не очень интересует, – уверяет Густав, – поэтому я уступаю вам свое право пойти на концерт, дорогая Луиза.

– О нет, прошу вас! Вы первым воскликнули «Бинго!» – возражает старая дама. – Значит, вам идти на концерт.

– Мы так целый день будем спорить, – вмешался в разговор Леон. Если никто не хочет жертвовать собой, так и быть, я пойду на концерт, на этом и порешим!

– Старик, – возразил Густав, – мечтать не вредно. Луиза пойдет на концерт, и точка!

– Спасибо большое, я так тронута, – пробормотала Луиза.

Мы убирали карты в коробки, когда Луиза подошла ко мне и, наклонившись, прошептала в ухо:

– Я не хотела портить атмосферу праздника и сделала вид, что помню его. Но скажите, кто такой этот Франк Михаэль?

В этот раз дружеские посиделки было решено устроить у меня. Марин пришла первой с тремя коробками пиццы.

– Вау! Как все здесь изменилось! – воскликнула она, окидывая внимательным взглядом комнату.

Я решила, что невозможно жить в прежнем интерьере, оставленном кем-то мне в наследство. Мне хотелось повеситься на связанных простынях каждый раз, когда я возвращалась к себе.

В выходные я отправилась по мебельным магазинам, чтобы устроить полный тюнинг своей комнате. Я покрыла диван и кровать покрывалами веселой расцветки, совершенно не сочетающимися друг с другом, набросила пеструю скатерть на стол, повесила несколько фотографий над кроватью, установила пару этажерок и расставила на них книги и снимки своих родных, купила громадную плазму. Теперь, когда я смотрю телевизор, мне кажется, что я в кинозале.

Внеся в декор немного индивидуальности, я поняла: моя комната стала походить на бордель. Но если у кого-то это оформление могло вызвать нервный припадок, то я, к своему удивлению, чувствовала себя уверенно и спокойно среди разношерстных предметов.

– Это твои старики? – спросила Марин, указав на фотографию родителей.

– Да, – ответила я, ставя стаканы на стол. – Они снимались прошлым летом, как раз перед тем, как…

Она уселась на диван и смотрела на меня с улыбкой, даже не подозревая, какую бурю в моей душе подняли ее слова. Дыхание перехватило, сердце застучало в животе, а кровь прилила к щекам, отчего они стали пунцовыми.

До сих пор никто никогда не разговаривал со мной об отце. Марион старалась не упоминать о нем, если я сама не вынуждала ее к этому. Мама тщательно избегала этой темы, а моя сестра предпочитала рассказывать, что съел и как покакал ее сын. Как правило, люди всегда придерживаются подобной тактики. Когда человек умирает, они воздерживаются от упоминания о нем в кругу близких и проявляют чудеса изобретательности, находя тысячи посторонних тем для разговора. Все это – из нежелания причинить боль, разумеется. Им кажется, что, вспоминая о покойном, они заставляют людей страдать еще больше.

После 8 августа я ни с кем не говорила об отце. А потом в мою жизнь вторглась Марин, не обремененная чувством такта, и как ни в чем не бывало спросила, как его зовут. Когда волнение улеглось, я почувствовала к ней огромную признательность. Если бы не стук в дверь, прервавший наш разговор, я бы бросилась ей на шею.

Грег принес с собой напитки и хорошее настроение. Устроившись вокруг низкого стола, мы ели жирную пищу, запивали ее алкоголем, смеялись и болтали о пустяках.

– Знаете, мне наконец удалось поговорить по телефону с дочерью Густава, – сказала я, отхлебнув ламбруско[9].

– Значит, она существует, – заметил Грег. – Я работаю здесь уже два года и ни разу не видел ее.

– Мне тоже не приходилось с ней встречаться с тех пор, как Густав поселился у нас, – добавила Марин. – Его одного никто не навещает. Может, она далеко живет?

– Очень далеко! В трех-четырех километрах отсюда. Единственное, что могло бы ее извинить, так это страх летать на самолетах, другого объяснения не вижу.

– Врешь! – воскликнул Грег. – Неужели она живет здесь? Но почему же она никогда к нему не приходит?

– Понятия не имею, но скоро узнаю. Я уговорила ее встретиться со мной через две недели.

– Думаю, они поссорились, – сказала Марин. – Хотя меня это удивляет – трудно найти человека любезнее и добрее, чем Густав.

– Полностью согласен с Марин. Густав и мухи не обидит. Даже если бы собственная дочь нагадила ему на голову, он бы ей все простил.

Я уже не раз замечала, с какой готовностью и горячностью Грег поддерживает доводы Марин. Я уж не говорю о взглядах, которые он бросал на нее: с таким вожделением обычно смотрят на картофельную запеканку с беконом под савойским сыром, когда сидят на строгой диете.

Я воспользовалась перекуром с Марин на балконе, чтобы поговорить об этом. Грег остался в комнате, посмеиваясь над курильщиками, готовыми отморозить себе носы и уши ради дозы никотина.

– Почему я не реагирую? Да потому, что он гомик! – выпалила Марин, когда я ей рассказала о своих подозрениях.

– Быть такого не может! Когда он смотрит на тебя, его глаза говорят: «Я готов наброситься на нее, как дикий зверь, и сейчас сорву с нее одежды, и пусть она в упоении повторяет мое имя».

– А может быть, он вовсе не гей… Разве ты что-то такое замечала?

– Слежу за ним во все глаза, – сказала она, затягиваясь сигаретой. – Уверена, что он гомик. Тем более однажды он проговорился о своем бывшем: сказал, что до сих пор не может оправиться от смерти Жан-Люка. Кроме того, я решила ловить кайф от своей холостой жизни и веселиться вовсю. Грег, конечно, красавчик. Но если бы случилось невероятное и я оказалась голая на четвереньках в его постели, он бы выставил меня за дверь, потому что я коллега. Ведь ты знаешь поговорку: No zob in job![10]

Мы разошлись под утро. Каждый отправился в свою студию, предупредив другого: «Осторожней на дороге». Мы до слез смеялись над этой шуткой, и я легла не раздеваясь и не смыв макияж с лица. В первый раз за долгие месяцы я засыпала с улыбкой.

Еженедельные беседы с Мэрилин превратились для меня в редкие минуты радости. Если бы кто-нибудь сказал мне об этом месяц назад, когда я только приехала…

Обвязанная неизменным шарфом «Мисс Бабушка», она приготовила мне кофе и поведала обрывочные истории из своей жизни, как обычно излучая оптимизм.

– Когда мне объявили диагноз, я несколько мгновений пребывала в ступоре, хотя уже об этом догадывалась. Представьте себе, однажды мой внук Николя пришел навестить меня, и я не могла вспомнить, кто это. Раньше это называли старческим слабоумием, теперь – болезнью Альцгеймера. Что ж, не я первая и не я последняя!

– Вам трудно с этим жить? Вас это раздражает?

– Ни то, ни другое. Я просто не имею на это права, ведь болезнь атаковала меня на склоне лет. Многим людям повезло гораздо меньше. Но иногда меня охватывает страх.

Она поправила шарф, причем рука ее дрожала сильней, чем обычно.

– Я боюсь потерять свои воспоминания. Не важно, буду ли я помнить, что ела час назад, но я боюсь забыть ту бурную радость, которая меня охватывала при рождении каждого из моих детей. Я боюсь забыть, как я их ласкала и ободряла, забыть их улыбки и счастливые лица внуков, когда они играли в саду под вишней. Я боюсь забыть нежность, светившуюся в глазах моих родителей. Я изо всех сил цепляюсь за эти воспоминания, надеясь, что сначала болезнь отберет у меня другие. Я не смогу ей противиться, когда она придет за самым дорогим.

– Знаете, ведь меня выбрали «Мисс Бабушка-2004»! Судьи были поражены моей жизнерадостностью и оптимизмом, и я не позволю болезни с труднопроизносимым названием изменить меня. Некоторые говорят, что старость – это кораблекрушение, я же думаю, что это везение, если не счастье: ведь не каждому удается дожить до таких преклонных лет. А еще я убеждена, что если в старости мало приятного, то в этом есть свой смысл.

– Если бы старость была легкой и счастливой, никто бы не хотел, чтобы она заканчивалась. Но она порой становится невыносимо тяжелой, и это делает наше существование менее привлекательным. Старость – это приглашение к уходу в иной мир.

Я уже не записывала в блокнот ее ответы. Я могла бы слушать Мэрилин часами, не замечая, как проходит время: как будто я сижу под пледом в уютном кресле, с чашкой шоколада в одной руке и хорошей книгой в другой.

Она вдруг встала, подошла к окну и отдернула тяжелые бежевые портьеры.

– Ну и погода! Полдень, а так пасмурно, что кажется, полночь наступила. Никак не могу к этому привыкнуть, – вздохнула она. – Хотите кофе?

Она нахмурила брови и покачала головой, как бы отгоняя этот новый признак забывчивости. В комнате повисла тишина, ее взгляд погрузился в другую эпоху, где меня не было. Я кашлянула, чтобы напомнить о своем присутствии. Она в растерянности посмотрела на меня.

– Вы говорили о вашем философском отношении к старости, – проговорила я.

– Да, моя философия… А вы знаете о моем заболевании? Кажется, у меня болезнь Альцгеймера.

Это утро я решила провести у себя в кабинете, посвятив его административным формальностям, накопившимся за последние дни. Нужно сказать, что в деле откладывания на завтра того, что нужно сделать сегодня, мне нет равных. Я, например, вспоминаю о своем банковском счете, когда мой банкир готов стереть меня в порошок. Поздравления с Новым годом я обычно рассылаю в марте. Я постоянно плачу пени за просроченную налоговую декларацию, у меня полный ящик нераспечатанных писем, и я жду, когда закончится последняя капля бензина в машине, прежде чем поехать на заправку. Отросшие корни волос заботят меня так же мало, как и все вышеперечисленное, и я задумываюсь о посещении парикмахерской, когда их и корнями уже не назовешь. На удостоверении личности приклеена моя фотография в тринадцатилетнем возрасте, и я категорически не способна продлить жизнь любому растению. У меня целая кипа уже почерневших самоклеющихся записок с указанием срочных дел, и большинство из них начинаются со слов: «См. предыдущую записку».

Будучи неплохим психологом, я отдаю себе отчет, что такое поведение вызвано страхом смерти. Откладывая все на потом, я на собственном опыте убеждаюсь, что все эти «потом» рано или поздно вторгаются в мою жизнь. Нескончаемый список дел, хранящийся в голове, отравляет мое существование. Но еще больше его отравляет понимание того, что, доживи я до возраста обитателей «Тамариска», мне бы потребовалась отдельная комната, чтобы распечатывать в ней не прочтенные мной письма.

Итак, я запланировала провести утро у себя в кабинете, после того как посвящу несколько минут беседе с дружной командой наших бабушек. Каждое утро, выйдя из флигеля, я прохожу через двор, чтобы попасть в главное здание. И каждое утро при любой погоде они сидят на скамейке втроем. Луиза, Элизабет и Мэрилин подводят итог проведенной ночи, разбирают текущие события, включая телевизионные новости, и делятся воспоминаниями. Каждое утро я болтаю с ними о разных пустяках, и иногда мне приходится сдерживаться, чтобы не выйти за рамки профессионального статуса. Незаметно я привыкла к этим прекрасным моментам, проведенным среди своих, в кругу «девчонок».

Это утро не стало исключением, и банда бабушек встретила меня с обычной радостью и теплотой.

– У вас ужасный вид, кажется, что вы постарели на десять лет!

– Наверное, нужно сменить подушку, – заметила Элизабет.

– Издалека я даже подумала, что нашего полку постояльцев прибыло! – добавила свою ложку дегтя Луиза.

– Не смейтесь так, а то в штаны наложите, – возразила я, чем еще больше рассмешила их, да и себя тоже.

– Не мешало бы вам предпринять некоторые усилия, чтобы обзавестись возлюбленным, моя дорогая Джулия! Мужчинам нравятся ухоженные женщины.

– Обойдутся. Мне и одной хорошо. И если какой-нибудь тип заинтересуется мной, то, надеюсь, не из-за того, что я накрашена как голливудская красотка, а на ногах у меня туфли на высоченных каблуках.

Втроем они переглянулись, покачав головами.

– Нет, Джулия. Внешность – это все! Моего мужа сначала поразили мои глаза, потом ему понравилась моя улыбка, и уж потом он обратил внимание на мой характер и окончательно влюбился. Мы не просим вас совершить глобальные перемены, но вы должны хотя бы сбросить с себя этот панцирь.

– Элизабет права, – одобрила Луиза. – Прежде всего бросаются в глаза ваши боевые доспехи! Но совершенно очевидно, что за вашими неухоженными патлами и болтающейся, как на вешалке, одеждой скрывается хорошенькая женщина.

– Хотя придется хорошенько поскрести, чтобы все это увидеть. Ведь вы идете по жизни с табличкой: «Проход воспрещен», водрузив ее над головой, чтобы всем было видно.

Я закатила глаза. Согласна, платьям и лодочкам я предпочитаю джинсы и кроссовки, для поддержания красоты мне достаточно самого малого: увлажняющий крем, тушь для ресниц, вот и все. Мои каштановые волосы естественной волной падают на плечи и уже забыли, что такое настоящая стрижка, но, надеюсь, своим видом я не испугаю ни одного ребенка на улице.

– Ну, теперь довольны? Закончили технический осмотр или нужно, чтобы я вам показала замок на трусах?

Они так и покатились со смеху, а потом Луиза обратилась к своим подружкам.

– Она и пяти минут не продержится, – ответила Мэрилин, покачав головой.

– Через полчаса у нас будет сеанс мягкой гимнастики, – объяснила Элизабет. – Но это требует хорошей физической формы, и если вы не занимаетесь спортом, об этом нечего и думать.

Я усмехнулась: физкультура для людей, забывших, когда они родились, будет забавным развлечением для тридцатилетней женщины в прекрасной форме. Не буду скрывать: последний раз я занималась спортом еще в лицее и сейчас, поднимаясь по лестнице, опасаюсь, как бы не произошел разрыв аневризмы бедра. Но ведь эти милые дамы в три раза старше меня. Как им могло придти в голову, что я не справлюсь с примитивными движениями?

– Я сейчас сбегаю к себе в кабинет, закончу пару неотложных дел и присоединюсь к вам.

Вот так, в окружении Густава, Жюля, Арлетты и дружной команды наших бабушек, одетых так, будто они собирались бежать марафонскую дистанцию, я оказалась в спортивном зале. Наш тренер по имени Светлана – хорошенькая блондинка, говорившая с легким акцентом, – казалась такой душечкой и имела такой добродушный вид, что напоминала мне рулон трехслойной туалетной бумаги. Не представляю, как занятия под ее руководством могут вызвать хоть малейшие затруднения.

9 час. 30 мин.: начался часовой сеанс мягкой гимнастики. Не знаю, зачем я ввязалась в эту авантюру. Наверное, я не представляла себе, что это будет посложнее целого дня работы над тонной документов в кабинете. Если бы Анн-Мари увидела меня, я бы прочла ей лекцию о влиянии спорта на психическое состояние.

9 час. 34 мин.: в течение четырех минут вращаем запястьями. Надеюсь, этого будет достаточно для их разогрева.

9 час. 35 мин.: если я буду продолжать в том же духе, боюсь, у меня сведет пальцы.

9 час. 37 мин.: Боже! Теперь они принялись за плечи. Может быть, перенесем сеанс на завтра?

9 час. 40 мин.: музыка была бы приятной, если бы она не сопровождалась «концертом для суставов в ре-минор».

9 час. 43 мин.: теперь лодыжки. Если я усну, пусть меня разбудят.

9 час. 45 мин.: а не сбежать ли, чтобы никто не заметил?

– Вовсе нет! Я просто хотела проверить, закрыла ли я дверь кабинета.

9 час. 48 мин.: спрашиваю себя: можно ли взлететь, вращая лодыжками?

10 час.: вздрагиваю, услышав голос Светланы. Видимо, я отключилась на несколько секунд.

10 час. 01 мин.: первое упражнение: наклоны вниз. «Самые гибкие могут дотронуться до пола руками», – сообщает мисс Мольтонель[11].

10 час. 02 мин.: меня переполняет гордость: пальцами я дотянулась до лодыжек. Уж теперь-то этим трем мумиям не в чем меня упрекнуть!

10 час. 03 мин.: незаметно окидываю взглядом банду бабушек, ожидая встретить их восхищенные взгляды. Ведь я же им говорила, что для меня это сущие пустяки!

10 час. 04 мин.: не вижу восторга на их лицах. Они вообще не обращают на меня внимания. Луиза дотянулась до больших пальцев ног, а Мэрилин уперлась ладонями в ковер.

10 час. 05 мин.: я их не вижу и не слышу, они вообще не существуют для меня. Напрягаюсь еще больше, чтобы ухватить пальцы ног. Боль усиливается, но зато эти девяностолетние кривляки не посмеют насмехаться надо мной.

10 час. 06 мин.: наверное, остеопороз способствует их гибкости.

10 час. 07 мин.: ну, давай, Джулия, еще одно небольшое усилие, не думай о боли в мышцах бедер, ведь ты уже почти у цели.

10 час. 08 мин.: Светлана с ее акцентом приглашает нас медленно поднять торс, не прогибая спину.

10 час. 09 мин.: пытаюсь медленно поднять торс, спина при этом скругленная.

10 час. 10 мин.: продолжаю попытку медленно подняться, не прогибая спину.

10 час. 11 мин.: кажется, мне уже никогда не разогнуться.

10 час. 12 мин.: бесполезно: видимо, поясница решила устроить забастовку. Невыносимая боль пронзает меня при каждом усилии выпрямиться. Нетрудно догадаться, что до истечения контракта я буду предметом постоянных насмешек со стороны персонала и пансионеров.

– Джулия, вы можете выпрямиться, мы переходим к следующему упражнению!

10 час. 14 мин.: пока остальные вращают тазом, я веду переговоры с поясничными позвонками: «Ну пожалуйста, миленькие мои, позвольте мне разогнуться. Ведь я же не могу на всю жизнь остаться в таком положении. Если вы выполните мою просьбу, вам сделают массаж».

10 час. 15 мин. поясничные позвонки не реагируют на обещания.

10 час. 16 мин.: а что, если я на всю жизнь останусь в такой позиции?

10 час. 18 мин.: остальные продолжают вращать тазом, в то время как меня согнуло дугой…

10 час. 19 мин.: кровь прилила к голове, и она сейчас взорвется, обрызгав все вокруг, но никому до этого нет дела.

10 час. 20 мин.: Мэрилин, стоящая относительно недалеко, не спускает с меня глаз и хмурит брови. Она, видимо, о чем-то догадывается. Неудивительно – лицо оттенка свеклы редко свидетельствует о хорошем самочувствии. Я посылаю ей самую обезоруживающую улыбку и жестом даю понять, что у меня все замечательно.

10 час. 22 мин.: чего я только не перепробовала: и приседала на корточки, и вытягивала вперед руки – ничего не помогало. При каждом движении из горла рвался животный крик, который я едва сдерживала.

10 час. 25 мин.: предпринимая последнюю попытку выпрямить спину и сохранить достоинство, я издала истошный вопль, что-то среднее между звериным рыком и скрежетом ручной пилы. Семь серьезных физиономий сразу же окружили меня.

10 час. 26 мин.: спрашиваю себя, можно ли умереть со стыда.

10 час. 27 мин.: мадам Лотюс кладет мне руку на спину со словами: «Попытайтесь выпрямиться».

Надо же, как мне раньше не пришла в голову эта мысль?

10 час. 28 мин.: она убедительно просит меня перенести вес тела на ноги и расслабить сфинктер. Принимая во внимание расположение ее головы, не думаю, что она действительно хочет, чтобы я произвела расслабление этого органа.

Густав берет меня за плечи и медленно выпрямляет. Кровь потекла по жилам, но нестерпимая боль внизу спины заставила меня вскрикнуть.

– Не знала, что мои занятия могут представлять опасность, – произнесла Светлана, чем вызвала волну смеха среди престарелых обитателей «Тамариска».

10 час. 30 мин.: занятия закончились. Спортсмены расходятся по своим студиям, интересуясь, не нужно ли вызвать мне доктора или «амбуланс», и предлагая кто анальгетик, кто грелку, а кто просто помощь. Корчась от боли, я отклонила все их предложения, уверяя, что уже почти пришла в себя. Дойдя до двери, Густав вдруг остановился, обернулся и указал взглядом в угол зала.

Присмотревшись, я увидела, что он оставил мне своего верного союзника – ходунки.

Пациенты больницы безуспешно пытались скрыть изумление: не каждый день увидишь согбенную от боли и напоминающую угольник тридцатилетнюю женщину на ходунках в сопровождении трех бодрых девяностолетних дам.

Мои палачи в лице Мэрилин, Луизы и Элизабет во что бы то ни стало решили сопровождать меня к врачу.

– Заодно проветрюсь, – объяснила Луиза. – К тому же напротив больницы находится галантерея, а мне как раз нужно купить шерсти.

– Мы чувствуем себя виноватыми в том, что с вами произошло, – добавила Элизабет. – Если бы мы не провоцировали вас, вы бы не травмировались.

– В чем это вы виноваты? – удивилась Мэрилин. – Что вы такого сделали? Бедняжке просто не повезло…

Анн-Мари отвезла нас в минибусе в больницу, пообещав забрать после консультации, которая не должна занять много времени.

Кое-как усевшись в оранжевое пластиковое кресло, я листаю «Paris Match» за июнь 1997.

Майкл Джексон представил публике свой последний сольный концерт «History Tour», Пако Рабан заявил о скором конце света, Леди Ди наслаждалась вновь обретенной свободой. Двойной разворот журнала был посвящен некоему оригинальному предмету: мобильному телефону.

Обычно в залах ожидания больниц не найдешь интересных публикаций и последних номеров журналов и газет. Они здесь не нужны: люди напуганы своими болезнями, и им все равно, что читать. С таким же успехом они могли бы считать плитки, которыми выложены стены, или без конца изучать инструкции, лишь бы отвлечься от мыслей о своем недуге.

Но сегодня я ничего не боюсь. Нет сомнений – это люмбаго; меня будут пичкать анальгетиками, и через несколько дней мне станет лучше. Поэтому мне нет нужды считать плитки или перечитывать инструкции. Но белые стены, характерный больничный запах и тоска в глазах окружающих оживили в памяти тягостные воспоминания об одном событии, произошедшем много лет тому назад.

…Я держала ее руку в своей, и никогда еще она не казалась мне такой хрупкой. Как будто страх делал ее еще более слабой и уязвимой. Мы долго ждали в этот вечер. Так долго, что я миллион раз обращалась к высшим силам, прося избавить ее от этого ожидания. Когда-то она перевязывала мои ссадины на коленях, магическими поцелуями залечивала болячки, исцеляла меня от детских горестей. А теперь я чувствовала себя беспомощной, и могла только повторять: «Не волнуйся, Мамину, все будет хорошо», – хотя сама не была в этом уверена.

Я не смела смотреть ей в глаза. О, этот взгляд! Взгляд испуганного ребенка, который контрастировал с лицом, на котором жизнь уже оставила свои отметины. Взгляд, который боишься однажды увидеть в зеркале. Взгляд человека, чей мир рушится у него на глазах.

Именно мои координаты она дала медсестре, когда та спросила, не хочет ли она предупредить кого-либо из близких. А я не могла ничем ей помочь. Взявшись за руки, мы ждали бесконечно долго, пока наконец некто в белом халате не сообщил нам страшное известие.

Это было четырнадцать лет назад. «Сожалеем, мы все испробовали, но нам не удалось его реанимировать». Мой дедушка приехал сюда в красной машине, а уедет в черном лимузине. Его жизнь завершилась. И жизнь моей бабушки тоже. Я обняла ее изо всех сил, я хотела бы наложить исцеляющую повязку на ее сердце, найти средство осушить ее слезы, но некоторые раны сильнее магических поцелуев.

Психолога клиники звали Мари Эчебест. В ее голосе звучала неподдельная доброта, и ей удалось найти слова, облегчающие душу. Пока бабушка плакала, она рассказала обо всех этапах траурного периода. Она вызвала такси, поехала с нами в морг и была рядом, пока мы прощались с ним. В момент расставания с Мари Эчебест бабушка сказала, что никогда ее не забудет. Через месяц я сдала экзамены на степень бакалавра и поступила в университет на факультет психологии.

– Что-то они не торопятся. Мне уже так надоело сидеть, что спина заболела! – проворчала Мэрилин.

– По вашей милости я стала похожа на фигурку из бумаги под названием «оригами». Поэтому монополия на боль в спине принадлежит мне!

Через два с половиной часа я наизусть знала длинный список болячек дружного клана наших бабушек. Доктор Мабуль,[12] собственной персоной. Мне трудно в этом признаться, но лучше мучиться от прострелов, чем дожить до восьмидесяти лет. И мне так же трудно признаться, что я предпочитаю общество этих трех женщин чтению «Paris Match».

«Еще чуть-чуть, и я буду похожа на мизинец Элизабет, деформированный артрозом», – подумала я. И в этот момент мужской голос выкрикнул мою фамилию. Подхватив ходунки и настоятельно попросив не провожать меня до кабинета, я потащилась к доктору, который повел меня в смотровой кабинет.

«Потому что мне это нравится, кроме того, это вызывает интерес и придает некоторую пикантность… И должен ли врач задавать подобный вопрос своему пациенту?»

– Я повредила спину, занимаясь физкультурой.

Он посмотрел так, будто меня парализовало у него на глазах.

– Я работаю в доме престарелых. Сопровождая наших постояльцев во время спортивных занятий, я сделала неловкое движение.

– Хорошо. Раздевайтесь и наклонитесь вперед.

Я едва сдержалась, чтобы не сообщить ему, что уже давно никто не обращался ко мне с подобной просьбой, и постаралась быстро, насколько позволяла боль, выполнить его требование.

Он встал сзади и положил руки мне на поясницу. Я вздрогнула. Невероятно: меня касается мужчина, чей возраст не превышает мой в четыре раза. Давно же я ждала этого момента. У него глаза персонажа манги[13] и такие крепкие зубы, что ими можно откупоривать пивные бутылки. Но тем не менее это мужчина и он щупает меня.

– Легче, чем мне казалось раньше, – ответила я, стараясь не говорить тоном актрисы из фильмов для взрослых.

Доктор проводит пальцами вдоль позвоночника. Я опять вздрагиваю.

– Не знаю, смог бы я решиться на такой шаг, – продолжает он.

Я тоже задавала себе этот вопрос, но оказалось, не так страшен черт, как его малюют. Да, иногда это наводит на мрачные мысли, проецируешь их состояние на себя, ведь старость – это не самый приятный период. Но с другой стороны, лучше ощущаешь, насколько все относительно в этом мире, и стараешься как можно полнее прожить каждый настоящий момент. Странно, что я разговариваю о таких глубоких вещах с человеком, который шарит глазами по моим трусам.

Я прикусила язык. Чего я могла ждать, если бы произнесла вслух подобную фразу? Чтобы он предложил содрать их с меня зубами?

Взяв меня за плечи, он помог мне выпрямиться.

– Я об этом не думал, – продолжает он. – Мне еще далеко до старости! Не знаю, мне кажется, обесцениваешь себя, если все время проводишь со стариками, которые пахнут мочой и которым приходится менять памперсы. К тому же они постоянно несут всякий вздор и жалуются на судьбу. На вашем месте я бы просил Бога, чтобы как можно скорее наступила летняя жара, которая погрузит их в оцепенение.

Хорошая новость: он только что разбил в пух и прах мои фантазии и вернул меня в реальность. Плохая – я не могу отплатить ему той же монетой, принимая во внимание мое состояние.

Пару месяцев назад я придерживалась почти таких же взглядов. Но, к моему глубокому удивлению, когда я услышала его доводы, у меня сработала защитная реакция: «Руки прочь от моих стариков!»

Я больше не произнесла ни слова в ожидании окончательного диагноза. Я была права: у меня люмбаго, что еще раз подтверждает мысль: ипохондрики – лучшие врачи. Одеваясь, я смерила его презрительным взглядом, прежде чем окончательно сразить фразой, которую готовила несколько минут.

– Худшее зло – не старики, а дураки и мерзавцы. А моим старикам даже летний зной нипочем.

С триумфальным видом и высоко поднятой головой я вышла из кабинета, опираясь на ходунки.

Апрель

мире. Нужно просто не замечать его несовершенства. Аристотель

Внешне Мартина, дочь Густава, была полной противоположностью своему отцу. Лучики морщинок, окружавшие ее большие светлые глаза, придавали взгляду еще больше доброты и приветливости, улыбка играла на губах, а круглые, как яблоки, щечки довершали картину общего обаяния. Она принадлежала к тому типу женщин, с которыми хочется поздороваться, встречая их на улице. Но как только она открывала рот, обаяние исчезало и хотелось как можно скорее распрощаться с ней.

Через три минуты я уже жалела, что попросила ее о встрече. «Советую вам поторопиться, а то вы, наверное, думаете, что у меня других дел нет», – это была первая ее фраза. И я решила сразу приступить к делу.

– Я хотела бы поговорить с вами о вашем папе…

– Как вы думаете, в каком настроении сейчас ваш отец?

– Почем я знаю? Мы не видимся. Надеюсь, вы не для того вызвали меня сюда, чтобы сообщить, что у него все хорошо…

Она смотрит на меня, удивленно вытаращив глаза.

– У меня нет привычки обсуждать свою личную жизнь с незнакомыми людьми.

– Могу я вас попросить, если это, конечно, возможно, хотя бы изредка навещать его?

– Да, вы можете меня об этом попросить. Но я не собираюсь отвечать на ваши вопросы. Мне уже скоро шестьдесят лет, и мне не в чем перед вами оправдываться.

Но раз уж вы пришли, может быть, прогуляемся по краю пропасти?

– Мадам Лорэ, никто не собирается поучать вас, и я сожалею, что вы принимаете мои слова в штыки. Я здесь работаю не так давно, но мне показалось, что ваш отец страдает из-за того, что его никто не навещает. Я хотела удостовериться, что вы отдаете себе в этом отчет, и теперь, после того как я сообщила вам об этом, я вас больше не задерживаю.

Я встала, она продолжала сидеть. Ее щеки стали пунцовыми, брови сдвинулись, а губы она сжала так сильно, что они вытянулись в одну тонкую линию. Мне показалась, что в ней идет внутренняя борьба.

– Раз вы не собираетесь сообщить мне ничего нового – он не заболел и у него нет финансовых проблем, – то я не понимаю: зачем понадобилась эта встреча?

Она встала и уже в дверях, обернувшись, высказала последнее пожелание:

Она закрыла дверь, послышался шум удаляющихся шагов. А я спросила себя, как Густаву удалось породить столь отличное от него существо. Теперь я лучше понимаю, почему он воспринимает жизнь как насмешку природы: его собственная дочь превосходит по своей «убойной силе» подсвечник, ставший орудием преступления в семейной игре «Клуэдо». Я переживала за старика, но, может быть, он был бы еще менее счастлив, если бы они чаще виделись.

Он копался в земле на огороде, когда я подошла к нему. Я чувствовала себя гораздо лучше, но не так хорошо, чтобы бегать вприпрыжку.

– Не за что! Как вы себя чувствуете? Что сажаете?

– Артишоки и спаржу. Вчера я купил саженцы у «Мироля», хотя нужно было бы зайти к «Майдеру» и купить рассаду у него, как я обычно и делал. Вы только посмотрите на эти увядшие листочки… А вы знаете, в чем главная радость зеленщиков?

– Вы хотите мне что-то сообщить? – спросил он, вытирая руки о фартук.

– Нет, я просто зашла посмотреть, все ли у вас хорошо. Я вижу, вы часто работаете на огороде, это ваше хобби?

– Мне нравится выращивать растения. Вначале ничего нет, и все нужно делать самому. Посеять зернышко, заботиться о нем, ухаживать, когда оно взойдет. Вот у него вытянулся стебелек, появились первые настоящие листья, потом оно вырастает и дает плоды. Все как в жизни. Скажите, а вы знаете главный трюк огородников?

– Надо спустить штаны перед помидорами, чтобы они быстрее покраснели.

Он снова засмеялся, и этот смех дался ему еще труднее. Если бы он знал…

– Ну, я рада, что у вас все в порядке. Оставляю вас с вашими питомцами, увидимся завтра в студии.

– Отлично, до завтра! – ответил он, высаживая порей в землю.

Я уже отошла на значительное расстояние, когда услышала его голос:

Было воскресенье. Грег с трудом уговорил нас посетить его квартиру. И вот мы вдвоем, Марин и я, стоим перед домофоном старого здания в центре Байонны. Марин хандрит.

– Ну и зануда этот Грег! В такую погоду я бы лучше повалялась на пляже. Не вижу смысла ходить по гостям, когда в квартире ремонт. Фильм смотрят, когда он уже смонтирован, а не когда его снимают.

Она начала ворчать, как только мы выехали из дома престарелых. То ей было слишком жарко, то я ехала медленно, то другие водители путались у нас под ногами, то волосы лезли ей в глаза. Короче говоря, любого повода было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. Одно из двух: либо дух Леона вселился в ее тело, либо что-то произошло.

Дверь открылась. С лестницы Грег торжественно приветствовал нас: «Добро пожаловать в мой дом!»

Марин права. Нет ничего более скучного, чем посещение квартиры, в которой полным ходом идет ремонт, если только вы не преследуете цель наполнить легкие строительной пылью.

Несколько перегородок были снесены, чтобы «создать большое пространство, наполненное светом», хотя можно было подумать, что здесь взорвалась граната. Пол покрывала защитная пленка, на стеклах виднелись следы побелки, и невозможно было составить более или менее полное представление о том, как все это будет выглядеть на завершающем этапе.

– Наверное, получится здорово! – произнесла я, скорее из сострадания, когда Грег показывал нам будущую кухню.

– Я очень на это надеюсь. Мне хочется здесь все переделать после смерти Жан-Люка… Слишком много воспоминаний. Начну жизнь заново! Пойдемте, посмотрим спальню, она уже почти готова, – произнес он, выйдя в коридор.

Он открыл дверь с победным кличем: «Та-дааам!».

– Ты прав, это великолепно! – иронизирует Марин, качая головой. – Во всяком случае, так оно, наверное, и будет, потому что сейчас трудно что-то понять…

Кровать торжественно возвышалась посреди комнаты, вокруг грудами валялась одежда и стояли стопки коробок, иногда доходившие почти до потолка. Два шкафа придвинули к окну, а холодильник втиснули между перегородкой и новой плитой.

– Да нет, ты присмотрись повнимательнее. Здесь, например, можно увидеть кусочек паркета, симпатично, правда? А за дверью край уже окрашенной стены, и можно представить себе, какими будут стены. Я выбрал вощеный бетон, обожаю эту технологию!

Мне действительно все понравилось, но не качество ремонта привлекло мое внимание. Меня заинтересовала большая пробковая рамка, в которую были вставлены фотографии, видимо вырезанные из глянцевых журналов.

– Да, моя мать подарила мне этот коллаж, который она сделала в мою честь… – ответил он, слегка смущаясь.

– А как ты попал в эти журналы? – всполошилась Марин.

– Еще недавно я снимался в рекламе, в сериале, и мне даже дали небольшую роль в одном фильме.

– Хотел бы им быть. Но места уже распределены или слишком дороги. Я попытал счастья в Париже и прожил там три года, но мне не удалось пробиться. И тогда я оставил надежды. Все, конец истории!

– И у тебя нет ни капли сожаления? – спросила я.

– Нет, потому что в итоге я встретился с Жан-Люком. Иногда я спрашиваю себя: какой бы стала моя жизнь, если бы у меня все получилось? Но, честно говоря, мне очень нравится моя теперешняя профессия, и я по-настоящему счастлив. Хотя мне не удалось завоевать признание широкой публики, но улыбки наших постояльцев мне вполне его заменяют.

Марин с трудом прокладывает себе путь среди коробок.

– А это что за реклама? Мне кажется, я где-то ее видела!

– Давно было, уже и не вспомнить, – ответил Грег, закрывая дверь захламленной комнаты.

– О черт, а я вспомнила! – улыбаясь, воскликнула Марин.

Я вышла первой и тоже улыбалась, глядя на повеселевшую Марин, хотя она не соизволила ничего объяснить по поводу этой таинственной рекламы. Но мое хорошее настроение быстро улетучилось, когда раздался звонок телефона. Номер, который высветился на экране, произвел на меня эффект разорвавшейся бомбы. Я его до сих пор не забыла. Это был номер Марка.

Элизабет и Пьер были единственной семейной парой среди постояльцев «Тамариска». С самого начала они сообщили, что будут вместе принимать участие в сеансах психологической разгрузки. «У нас нет секретов друг от друга».

Сидя каждый в своем углу дивана, они потягивали лимонад, приготовленный Элизабет. Боюсь, что за время моего контракта я наберу лишних тридцать кило.

– Мысленно я готов горы свернуть, а как только доходит до дела, мое тело отказывается слушаться. Малейшее усилие приводит меня в состояние беспомощности. Сегодня мы пошли с женой на рынок, и мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух. Если бы я мог сказать себе, что это скоро пройдет… Но что бы я себе ни говорил, как бы ни тренировался, мне уже не вернуть былой энергии.

– Самое неприятное в том, – продолжила Элизабет, – что на собственном опыте убеждаешься: твое тело – это машина, которая изнашивается и в конце концов окончательно ломается. День ото дня я вижу все хуже. Скоро я погружусь в полную темноту, если до этого какой-нибудь другой орган не откажет мне.

– Вас это пугает? – осмелилась я спросить, хотя ответ был очевиден.

– Я в ужасе, – ответила она. – Жизнь пролетела так быстро… Еще вчера я была девчонкой, и вот скоро все закончится. Я не перестаю себя спрашивать, какими будут мои последние мгновения. Трудно осознавать, что уже некогда строить планы, знать, что совсем скоро мы покинем тех, кого любим. Нам так хорошо было в этой жизни, и я бы с удовольствием осталась в ней как можно дольше.

– Я особенно беспокоюсь за младшее поколение, – добавил Пьер. – Наши дети, внуки, правнуки очень привязаны к нам. Надеюсь, они быстро оправятся после нашего ухода… И еще надеюсь, что они не забудут нас!

– Сознаюсь, мне страшно. Хочется думать, что я уйду раньше мужа. За пятьдесят девять лет совместной жизни мы не расставались ни на один день. Ни разу! Он всегда был рядом со мной, и я могла на него рассчитывать в решении любых бытовых проблем. Мы вместе переживали моменты счастья и горя. Надеюсь, что правы те, кто утверждает, будто существует потусторонний мир, где мы вновь с ним встретимся.

– Что касается меня, то, надеюсь, я уйду первым. А то кто же будет мне массировать пальцы, чтобы усмирить мой артроз?

То же самое мы с Марком говорили друг другу. Мы были готовы умереть вместе в один день, потому что каждый не представлял себе жизни без другого. Хотя я до сих пор существую, и он, судя по его звонку, тоже.

Я не ответила, когда он позвонил. Я колебалась, но сумела сдержать себя. Я долго, очень долго ждала его звонка. В первые дни после моего ухода я даже не сомневалась, то он будет валяться передо мной на коленях, умоляя о прощении. Я предупредила Марион, что пробуду у нее всего несколько дней, потому что скоро все уладится. Марк поймет, что был не на высоте, и сделает все, чтобы я простила его. Это послужит ему уроком, и он станет для меня тем мужчиной, о котором только можно мечтать.

Но я никогда не поверю, что мужчина моей мечты способен ждать девять месяцев, прежде чем позвонить.

Примечания

1

Американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор и общественный деятель. Один из виднейших мыслителей и писателей США. (Прим. перев.)

2

Isa-belle: «belle» в переводе с французского языка означает «красивая», «прекрасная». (Прим. перев.)

3

Речь, очевидно, о созвучии слов «la vieillesse» («старость») и имени Ливия. (Прим. перев.)

4

Дэвид Гетта – французский диджей и продюсер. (Прим. перев.)

5

Острый пастообразный соус красного цвета из перца чили и чеснока с добавлением кориандра, зиры, соли и оливкового масла. Распространен в кухнях магрибских стран и в Европе. (Прим. перев.)

6

Maison de retraite по-французски. (Прим. перев.)

7

Популярная во Франции игра в слова. (Прим. перев.)

8

Шутка основана на созвучии слов vingt-six (двадцать шесть) и saucisses (колбаса) во французском языке. (Прим. перев.)

9

Итальянское игристое вино. (Прим. перев.)

10

Никаких романов на работе. (Прим. перев.)

11

Lotus Moltonel – марка туалетной бумаги. (Прим. перев.)

12

Персонаж настольной игры. (Прим. перев.)

13

Манга – традиционные японские комиксы. (Прим. ред.).

«Ты поймешь, когда повзрослеешь» » Виржини Гримальди » Современная проза

Виржини Гримальди Ты поймешь, когда повзрослеешь