Барбара Вайн

Подарок ко дню рождения

Посвящается Саймону и Донне, Филиппу и Грэму

Глава 1

Тридцать три года – столько лет будет всем нам, когда мы встретимся в раю, потому что Иисусу Христу было тридцать три года, когда он умер. Интересная мысль. Невольно думаешь, что те, кто такое придумывает, выбрали этот возраст потому, что он идеален: уже не первая молодость, но и не старение. Мне об этом рассказал Сэнди Кэкстон, когда я сидел рядом с ним на празднике по случаю дня рождения Айвора – разумеется, тридцать третьего дня рождения, – и Айвор потом сказал, что у него полно таких мудрых мыслей. Я лично считаю, что Сэнди просто хотел сменить тему, когда я спросил, живет ли он в Лондоне.

– Мне ужасно жаль, – ответил он, – но этого я вам сказать не могу. – И, заметив мой озадаченный взгляд, прибавил: – Понимаете, я был министром в Северной Ирландии, и нам не полагается никому рассказывать, где мы живем.

Я понял. Мне следовало это знать. Айвор мне сказал, что среди гостей есть и его телохранитель, и где бы ни жил Сэнди, полицейские с ищейками обыскивают местную церковь перед тем, как он идет к утренней молитве. Нельзя сказать, что это ему как-то помогло в конце концов. Его все равно достали – в тот момент, который выбрали. Но об этом позже. Айрис сидела рядом с другом Айвора, Джеком Мунро, своим любимцем, и довольно неохотно попрощалась с ним, так как нам пришлось уйти раньше остальных. У нас была надежная няня, и нам хотелось вернуться к Надин как можно быстрее. Она была нашим первым ребенком, первым из четырех, и мы так обожали ее, что волновались, расставаясь с дочерью надолго. Даже ради того, чтобы отметить святой день рождения ее дяди. Даже когда она оставалась под присмотром одной из бабушек.

На вечеринке не было лишь одного близкого моему шурину человека.

– Отсутствовала девушка Айвора, – заметил я, когда мы ехали по Фитцджонз-авеню.

– Ее не могли пригласить. Ты же его знаешь. В каком-то смысле он живет в далеком прошлом. На встречу с друзьями не приглашают любовниц. – Айрис состроила гримаску – как всегда, когда проявлялись странности ее брата, и ее улыбка была немного грустной. – Кроме того, он, видимо, посчитал, что провести с ней вечер вне дома – пустая трата времени.

– Так обстоят дела, да?

– Наверное, только так, – ответила моя жена.

Назовите его имя, и большинство людей спросит: «Кто?», а остальные немного подумают и зададут риторический вопрос: «Не тот ли это человек, который был замешан в том давнем скандале?»

Так как мой шурин был политиком до мозга костей, мне не удастся избежать этой темы. Но я все больше понимаю, сколь я невежествен, какую скуку навевают на меня подробности политической жизни нашего общества. Я лишь вскользь коснусь большинства деталей этого аспекта жизни Айвора, упомяну только самые интересные, на мой взгляд, моменты, и, конечно, так как никто не сможет говорить об этом периоде и опустить такой важный момент, как уход Маргарет Тэтчер, приход Джона Мейджора и всеобщие выборы 1992 и 1997 годов.

Я собираюсь использовать дневник Джейн Атертон. И не просто опубликовать отрывки, а поместить его целиком, таким, как его прислали Джульетте. История Айвора и, если уж на то пошло, Хиби Фернал без этих записей была бы неполной. Я отлично помню, как оказались у меня эти бумаги. Сначала прибыл пакет, а уже потом мы получили письмо. Айвор никогда не видел ни того, ни другого. Полагаю, он даже не знал о существовании дневника. С ним случилось слишком многое, и он больше не хотел идти на риск и в этой ситуации вел себя как страус, спрятавший голову в песок. Джейн была подругой Хиби и отличалась от нее так сильно, как только могут отличаться две особи женского пола, принадлежащие к одному виду и живущие в одно и то же время. Полагаю, она была полезна Хиби Фернал. Что бы там еще она для нее ни делала, не считая того, что подчеркивала ее особое очарование, она обеспечивала своей подруге алиби. Вероятно, если бы Джейн не согласилась исполнять эту роль, ничего этого не случилось бы.

Я не был знаком с Хиби. Даже никогда ее не видел. Как и весь остальной мир, я обнаружил ее снимок в газетах после того несчастного случая: хорошенькая блондинка, можно сказать, что она была красива, и обычно такие девушки идут в модели. И так же, как остальной мир, я могу путать ее с другой хорошенькой блондинкой, с той, которую, как предполагали полицейские, должны были похитить. Ответ на вопрос, какая из двух девушек была намечена жертвой, так никогда и не был получен. И я помню, как злило Айвора, что кто-то мог ошибочно принять Хиби Фернал за Келли Мейсон, хотя сначала казалось, что это ему выгодно, так как версии полиции (или прессы) избавили его от дальнейших объяснений. Я это представляю так: чья-то рука держала фонарик, и луч шарил по темным углам в поисках вдохновителя похищения, и раз или два он почти коснулся моего шурина перед тем, как уйти в сторону.

Хиби Фернал, двадцати семи лет от роду, домохозяйка, получившая образование в области средств информации, имела двухлетнего сына по имени Джастин. Жена Джерри Фернала и любовница Айвора Тэшема, члена парламента. «Возлюбленная» – это немного старомодно, но Айрис любила говорить именно так, и сам Айвор употребил именно эту формулировку, когда через неделю или две после своего тридцать третьего дня рождения спросил меня, не считаю ли я, что ему следует купить квартиру для Хиби для их совместных встреч. Он время от времени спрашивал у меня совета, хотя, конечно, никогда не обращал внимания на то, что я говорил. Люди обычно так и поступают, особенно если просят совета. Во всяком случае, Айвор уже до этого разговора принял окончательное решение.

– Чем-то, – сказал он, – мне эта идея нравится. Ты можешь представить себе, чем. Но я думаю, что не сделаю этого. Слишком напоминает повесу восемнадцатого века, который селит свою любовницу в апартаменты на Шепэрд-Маркет.

– Ты не можешь себе позволить Шепэрд-Маркет, – заметил я.

– Это правда. Но я мог бы позволить себе, скажем, Пимлико. Однако не стану. Это потянет за собой другие сложности.

Это было еще не все, но к этому я еще вернусь. Что касается Келли Мейсон, она была «цыпочкой-кассиршей», «Золушкой из супермаркета», которая вышла замуж за телевизионного магната и прославилась тем, что ничего не делала, только носила голубой атлас с блестками, и ее не похитили. Где она сейчас? Ходили слухи, что она находится в частной психиатрической клинике, но, скорее всего, она обитает вместе с теми, кто за ней ухаживает, на уединенной вилле на одном из маленьких островков в южной части Тихого океана, который купил ей муж. Как бы то ни было, по-видимому, ее действительно спрятали, а все потому, что она слишком боится реального мира, и без вмешательства Айвора в ее жизнь, хотя и непреднамеренного, она счастливо жила бы в доме на Бишоп-авеню и, вероятно, стала бы матерью детей Дэмиена Мейсона.

Чтобы познакомить вас с Айвором – возможно, вы не помните его по тому времени, когда он был министром в правительстве Джона Мейджора, – лучше всего будет привести вам выдержку из «Додз», справочника членов парламента.

«Айвор Гамильтон Тэшем, родился 12 января 1957 года. Сын Джона Гамильтона Тэшема и Луизы, урожденной Уинстенли. Получил образование в Итонском колледже, в Виндзоре и Брейзеноуз-колледже в Оксфорде (магистр гуманитарных наук в области права). Холост. Получил право адвокатской практики в 1980 году в Линкольн-Инн. Барристер, специализирующийся в области торгового права. Участвовал во всеобщих выборах от Овербери. Член парламента от Морнингфорда со времени дополнительных выборов 27 января 1988 года. Комитеты: иностранных дел, обороны. В 1990 году личный секретарь Джона Тига, министра обороны. В 1992 году – министр военно-воздушных сил за рубежом в Министерстве обороны. Увлечения: театр, музыка, чтение. Адрес: Палата общин, Лондон».

Я знал его с тех пор, как он был маленьким мальчиком в Рамбурге, а я был на пять лет старше. Хотя мы и уехали оттуда, когда мне исполнилось восемь лет, но я родился в той деревне, как и Айвор, и моя жена. Они очень похожи внешне, Айвор и Айрис, он на три года старше своей сестры. Они оба высокие, темноволосые и стройные. Сэнди Кэкстон сказал, что у Айрис лицо древнееврейской принцессы Рахиль, оплакивающей своих детей, хотя в их с Айвором семье еврейская кровь появилась всего один раз в начале XIX века. Мне говорили, что Айвор очень красив, но в этом я не разбираюсь. Когда мы с ним входили вместе в ресторан или бар, я видел, как женщины оборачивались и буквально не могли отвести от него глаз, и совершенно уверен, что причиной этому излишнему вниманию был не я.

Когда все это произошло, он «встречался» (по его выражению) с Хиби Фернал уже около года. До этого его подругой была актриса Никола Росс, и когда их отношения закончились, расстались они по-дружески. Не знаю причины этого разрыва и не понимаю, почему «по-дружески», но Айрис мне говорила, что это никак не было связано с выходом на сцену Хиби. Кажется, она считала, что роман с Николой Росс был недостаточно интересным для Айвора. Они оба были одиноки и не связаны никакими обязательствами. Некоторые утверждали, что они созданы друг для друга. Никола, которую он всегда звал «Никси», подходила на роль любовницы члена парламента, с ней было не стыдно показаться в свете: красивая блондинка, делающая все более успешную карьеру, на год или на два старше Айвора. Он даже возил ее в Рамбург-хаус и знакомил с родителями, но так и не решился жить с ней под одной крышей. Но это в характере моего шурина. Он никогда не делил совместный кров с женщиной. Потом наступил разрыв, и появилась Хиби Фернал. Когда Айвор спросил, нельзя ли воспользоваться нашим домом (так и не объяснив до конца, с какой целью), он рассказал мне, как они познакомились.

– Это было на приеме в Юбилейном зале, – сообщил он. – Не знаю, бывал ли ты там. В него нужно подняться по мрачной лестнице в дальнем конце Вестминстерского дворца. Мы ждали семичасового голосования, и мне было нечего делать. Джек Мунро предложил: почему бы не пойти на этот прием? Его устраивали для поддержки благотворительного фонда под названием «Союз сердец».

– Я слышал, как кто-то говорил о его деятельности по радио, – подтвердил я.

– Да. В общем, Джек сказал, почему бы не пойти и выпить задаром, что означает влить в себя ту комариную мочу, которая сходит за «Совиньон» в Юбилейном зале. Как бы то ни было, я отправился вместе с ним. Ответственным за сбор средств был человек по имени Джерри Фернал, но я с ним так и не познакомился. Зато подружился с его женой.

Айвор слегка улыбнулся своим воспоминаниям.

– Продолжай, – попросил я.

– Ты знаешь, как поражают такие вещи. Она является обладательницей одних из самых совершенных ног, какие я только видел. Они такой длины, что могут поспорить с ростом некоторых женщин. А шелковистые длинные волосы светло-русого оттенка достигают талии, и еще масса других достоинств. Я не стал терять время. Подошел к ней и сказал: «Я Айвор Тэшем. Как поживаете?», и она ответила: «Хиби Фернал. Очень хорошо, спасибо, гораздо лучше, чем пять минут назад». Такая женщина мне по сердцу, подумал тогда я, поэтому, кивнув на настенный монитор, заметил: «Видите вон тот зеленый экран? Примерно через пять минут зазвонит колокол и появится надпись белыми буквами «Голосование», и мне придется вас покинуть». – «Тогда лучше я дам вам мой номер телефона, да? – спросила она. – У вас хорошая память?» «Прекрасная», – ответил я, и как только Хиби продиктовала мне номер, появился зеленый колокол. Я сбежал вниз по лестнице и всю дорогу по Вестминстеру повторял снова и снова этот номер под звон колокола на голосование. Я взбежал по лестнице, пересек коридор и очутился в лобби. Я все еще твердил про себя этот номер, когда пошел голосовать, пока мне не удалось схватить какой-то клочок бумаги и записать его.

Вот так все началось. Я позвонил ей на следующий день. Нам удается встречаться примерно раз в две недели, и мне придется что-то с этим сделать, а пока не сможешь ли ты одолжить мне ваш дом на ночь пятницы где-то в районе семнадцатого мая?

– Конечно, – ответил я. – По пятницам мы всегда уезжаем в Норфолк.

Я не колебался. Он был не только моим шурином, но и замечательным другом. Я не сказал себе: Айвор спит с замужней женщиной, которая живет со своим мужем, и ты это поощряешь. Мне даже в голову не могло прийти, что, позволив ему воспользоваться своим домом, я поддерживаю незаконную любовную связь. Я не подумал о том, что этим поступком буду виновен в том, что ни в чем не повинный муж будет несчастен, если узнает об измене жены, и делаю несчастным маленького ребенка, лишая его матери. Ничего из этого своему шурину я не сказал – во-первых, потому что такие мысли просто не пришли ко мне в голову, а во-вторых, такие вещи не говорят хорошим друзьям.

Наш дом в Хэмпстеде очень подходил для тайных свиданий, идеально подходил.

Айвор обычно встречался с Хиби Фернал в своей квартире в Вестминстере. Ей было далеко туда добираться, ведь она жила где-то в Западном Хендоне, на дальней стороне Северной кольцевой дороги. Айвор называл это место захолустьем, а иногда глушью. Я никогда не видел ее дома, кстати, и он тоже. Перед тем, как уехать на свидание с ним, Хиби приходилось ждать, когда сборщик пожертвований Фонда вернется домой, ведь кому-то надо было остаться с ее малышом Джастином. Айвор как-то в другой раз рассказал мне, что они с Хиби чаще занимались сексом по телефону, чем в действительности (фактически это происходило каждый день), и даже тут сталкивались с диверсией – это его выражение, секретаря министра обороны, – со стороны двухлетнего Джастина, который кричал: «Не разговаривай, мама, не разговаривай».

Я сказал, что не колебался, предоставляя ему наш дом, но одобрял ли я? Одобряла ли Айрис? Она, несомненно, этого не одобряла и так ему и сказала. Я старался не осуждать других людей, и то, что я чувствовал, не было неким моральным осуждением – скорее, чем-то близким к физическому отвращению. Я испытывал брезгливое чувство к этой девушке, этой молодой матери… не знаю, но то, что она была молодой матерью, усиливало мое отвращение. Однако это было именно так – женщина возвращалась из дома Айвора к мужу на такси, оплаченном любовником, и обманывала мужа, рассказывая о кино или об ужине с подругой. Вероятно, проходило всего несколько часов, как она из объятий Айвора падала на супружескую постель. И я просто не понимал этого. Я не понимал, почему он или она хотели продолжать такие отношения. Я бы понимал это еще меньше, если бы знал, какими вещами они занимались, их игры, переодевания и разыгрывание сцен. Айрис, которая это понимала, но не симпатизировала любовникам, объясняла мне, или пыталась объяснить, как это было. По ее словам, Хиби и Айвор нашли друг друга в целом мире, а это такая редкость, когда два человека с совершенно одинаковым вкусом, с одинаковым лихорадочным желанием, с одинаковой обжигающей жаждой встречают друг друга. Любовь? Я так не думаю. Я только знаю, что это было совсем не похоже на то, что было и есть у нас с Айрис.

Большую часть XIX века один из Тэшемов представлял в парламенте Морнингфорд. Потом наступил долгий период членов парламента – либералов, пока дед Айвора не получил в нем место и занимал его начиная с 1959 года, когда его внуку было два года, до 1974 года. Его предшественник умер, и на конференции партии консерваторов в 1987 году Айвор победил на последовавших дополнительных выборах большинством в девять тысяч голосов. Ему был тридцать один год, он был слишком молод для члена парламента, необычайно молод и очень честолюбив. Бывший президент Дискуссионного общества Оксфордского университета, он был неплохим оратором. Его первая речь была блистательна и запомнилась многим, и после этого Айвор Тэшем был готов выйти на трибуну при любой представившейся возможности, но Сэнди Кэкстон посоветовал ему не выступать слишком часто. Члены парламента отмечают излишнее красноречие и отпускают замечания по этому поводу, не всегда благосклонные.

В 1989 году его назначили ПЛС министра обороны. На тот случай, если вы похожи на меня, каким я был в то время, и не знаете, что означает эта аббревиатура, то это парламентский личный секретарь, и эта должность ставит ее обладателя на первую ступень политической лестницы. При условии удачи и усердной работы моего шурина должны были сделать партийным организатором, а потом парламентским заместителем министра. Айвор преуменьшал свои функции, как обычно поступают люди в его положении, и говорил, что он – мальчик на побегушках, которого гоняют с поручениями и который должен быть в курсе ежедневных дел своего министра; но видно было, что назначение приводит его в восторг.

Тогда журналисты не были так назойливы и жестоки, как сегодня, но внимательно следили за членами парламента, особенно за молодыми и подающими надежды консерваторами; случалось, что они раскапывали и аморальные проступки парламентариев. К тому времени Маргарет Тэтчер уже достаточно давно занимала кресло премьер-министра, и, как всегда в таких случаях, ходили слухи о заговорах и мятежах. Но вы все это должны помнить, и что бы я вам ни рассказывал, это вовсе не политическая оценка той давней ситуации.

Это рассказ о взлете и падении.

Через пару недель после своего дня рождения Айвор пригласил меня на обед в зал Черчилля, столовую Палаты общин на первом этаже возле коридора, ведущего на террасу. Он сообщил, что больше никого не ждет и хочет поговорить со мной о деле, не имеющем отношения к политике или к Палате общин. Вскоре выяснилось, что ему нужен мой совет по поводу романа с Хиби Фернал.

Как я уже сказал, Айвор решил не покупать ей квартиру, а продолжать их тайные встречи в домах или квартирах хороших друзей. Он уже просил меня предоставить ему наш коттедж на одну ночь в мае, но до этого события оставалось еще четыре месяца, и когда он опять заговорил об этом, у меня возникло дурное предчувствие. У меня были все основания предположить, что он может попросить разрешения пользоваться им регулярно. Однако вскоре я понял, что ему нужно вовсе не это. У Айвора была собственная квартира. Трудность заключалась не в том, что им некуда пойти – он мог, в конце концов, воспользоваться гостиницей, – а в том, что Хиби была слишком часто занята с Джастином.

– Говорят, что это не дает отношениям угаснуть, – решив подбодрить, заметил я. – Я имею в виду, когда трудно встречаться, а свидания редки и немногочисленны.

– Ненавижу слово «отношения», – перебил меня Айвор раздраженно. – Извини, но сам звук этого слова гасит чувства. Ты только подумай, как встречаться с человеком, от которого ты без ума, как я от Хиби, и шептать: «Я хочу иметь с тобой отношения». Ты считаешь, что так действительно говорят?

Это меня рассмешило. Я сказал, что не знаю, но меня бы это не удивило.

– Во всяком случае, наш роман не угасает. У него нет такой возможности. Думаю, он не угас бы, даже если бы мы встречались каждый день. Но в нашем положении такой перспективы не предвидится. – Айвор помолчал и искоса взглянул на меня. – Я еще не спрашивал Хиби, но уже думаю об этом – хочу просить ее уйти от Джерри Фернала.

– И переехать к тебе? – Помня о его романе с Николой Росс, я был удивлен, но оказалось, что у него совсем не это на уме.

– Не совсем, – возразил он, взглянул на меня и отвел глаза. – Я решил не покупать, а снять для нее дом.

– Ты хочешь сказать, что она должна уйти от мужа, но жить не с тобой, а в съемном любовном гнездышке? А как быть с малышом?

Меня в то время очень занимал вопрос о детях; и сейчас занимает, но я уже спокойнее отношусь к этому. Весной 1990 года, когда Надин было шесть месяцев, мой взгляд притягивал каждый малыш, которого я встречал на улице. Я не мог читать о жестокости к детям в газетах. Не мог смотреть на рекламу Национального общества защиты детей, помещающего жуткие фотографии жестокого обращения с несовершеннолетними. Кто-то пригласил нас с Айрис в театр, шла опера «Питер Граймз», и мне пришлось выйти из зала, когда началась сцена, где главный герой избивает мальчиков. Поэтому мои мысли сразу же обратились к двухлетнему Джастину Ферналу.

– Она возьмет его с собой, знаешь ли, – сказал я.

– Ты думаешь, возьмет? – переспросил Айвор. – Я об этом не подумал. Это стало бы препятствием.

Я очень хорошо отношусь к брату моей жены, но тогда я не испытывал подобных чувств. Как иногда случается, я на несколько мгновений испытал к нему почти неприязнь. Я ощущал его обаяние и свойственное ему милое безрассудство, и тут он вдруг сказал то, что начисто стерло мое хорошее отношение к нему; в тот момент я был почти шокирован.

– Даже если предположить, что она бросит мужа – а мне кажется, что у тебя нет никаких причин думать, что она это сделает, – что произойдет дальше? Они с Ферналом, несомненно, разведутся, и Джастина отдадут матери. – Я называл его по имени, потому что называть его «ребенок» было мне неприятно.

– Но отдадут ли, Роб? Я хочу сказать, что ведь это она будет виновна в адюльтере.

Я заметил, что он должен был стать адвокатом, и разве он не слышал о разводе по обоюдному согласию сторон? Если Хиби не является преступницей или наркоманкой, ребенка отдадут матери, каким бы святым ни был Джерри Фернал.

– Я об этом не подумал, – сказал Айвор. – Я не выдержу присутствия этого ребенка. И так уже все плохо, когда мы говорим по телефону. – Казалось, он не замечал моего легкого отвращения. Я сделал большой глоток вина. – Если Джерри разведется, мне придется на ней жениться, да?

– Айвор, – сказал я, – для человека, так далеко зашедшего в своих сексуальных пристрастиях, – я вовремя вспомнил, что мне лучше не признаваться в знании того, о чем мне по секрету рассказала Айрис, – ты поразительно старомоден. Любовница в уютном гнездышке, тайный роман, а теперь ты думаешь, что обязан спасти ее честное имя. Конечно, ты не обязан на ней жениться, но я считаю, что тебе придется делить с нею дом. Тебе придется с нею жить.

– Ненавижу слово «дом», – ответил Айвор. – В этом контексте. Ужасный американизм. Я тут же вижу, как какая-то толстуха хвастается своим милым домом… О, прости, я подонок.

Я осторожно спросил его, задумывался ли он о том, что может сделать пресса из всей этой истории.

– По крайней мере, ты не сказал «органы печати». – Айвор рассмеялся. – Пускай я стал парламентским личным секретарем, но я все еще очень мелкая рыбешка в огромном пруду. Боже мой, до меня только что дошло, что значит «мелкая рыбешка», правда? Век живи, век учись. Есть совершенно ужасная пьеса Барри, которую ставит Любительское драматическое общество Морнингфорда. Она называется «Мэри Роуз», и, конечно, мне пришлось пойти и посмотреть ее. Там кто-то говорит: «Век живи, век учись», и ему отвечают: «По крайней мере, мы живем». Это единственная удачная реплика в пьесе. – Тэшем улыбнулся слабой полуулыбкой. – Журналистов не интересует, есть ли у меня подружка. Они могут проявлять интерес к сексу, когда это им выгодно, но даже они допускают немного секса в жизни людей.

– Когда в сексе участвует замужняя женщина, живущая под одной крышей с супругом?

– Они об этом не знают, правда? Они не следят за ее домом или за моим. Если один из журналистов случайно будет проходить мимо в нужный вечер раз в две недели, он увидит лишь красивую блондинку, оказавшуюся у моей парадной двери. Может, она приехала к кому-то в гости. Может, она там живет.

– Не знаю, – возразил я. – Просто, думаю, тебе следует быть осторожным.

В следующие месяцы мне пришлось вспомнить этот разговор. Это заставило меня думать не только о том, что не в наших силах все предвидеть, но и о том, как мы все время ходим по тонкому льду, не замечая этого. Все могло быть иначе, если хотя бы одна незначительная мелочь изменила ход событий. Например, Айвор сказал бы «нет» вместо «да», когда Джек Мунро пригласил его на тот прием в Юбилейном зале.

Глава 2

Я получил свою фамилию – Делгадо – от деда, приехавшего в эту страну из Бадахоса в 30-х годах прошлого века, и иногда думаю, как мне повезло, что я унаследовал от него ген худобы вместе с именем, которое по-испански значит «стройный». Хотя, судя по деду, я должен был получить в наследство склонность к излишнему весу, но я худой и высокий, а во всех других отношениях ничем не примечателен. У меня бледное лицо, и я ношу очки – чтобы угодить Айрис, я наконец-то планирую приобрести контактные линзы, – у меня неожиданно низкий голос и почему-то беззвучный смех. Я рассмеялся своим беззвучным смехом, когда Айрис сказала, что Айвор хочет воспользоваться нашим домом из-за его вызывающе вульгарного интерьера, который подходит для его целей.

В то время у нас был коттедж за городом недалеко от фамильного дома Айрис в Рамбурге и маленький домик на одной из мощенных булыжником улочек Хэмпстеда. Этим самым домом и хотел воспользоваться Айвор. Это был свадебный подарок от родителей Айрис, которые купили его для нас со всей отделкой и обстановкой, модной в 30-х годах, когда был популярен стиль голливудского модерна, и прежние владельцы его не изменили. Когда попадаешь в него с улицы, испытываешь шок. Наружные стены были выложены кирпичной кладкой XIX века и увиты розами и клематисами, окна закрыты зелеными ставнями, а над входной дверью – фонарь. Гости входили и попадали в царство хрома, черни и серебра. На пером этаже была белая мебель, обитая потертой кожей (вскоре она покрылась пятнами из-за Надин и ее младшего брата, которые измазали диваны и кресла малиновым джемом и «Мармайтом»). Они утыкались взглядом в великолепную фреску ночного горизонта Нью-Йорка и черно-желтую абстрактную картину во всю стену в раме из алюминия. Наверху было еще хуже – по крайней мере, в большой спальне. Наша огромная кровать – не она ли привлекла Айвора? – была очень низкой, матрас почти лежал на полу, на нем – некогда белое покрывало с грубым ворсом. Кто-то, еще до нас, пролил на него примерно пинту кофе – это одна из версий. Айрис была уверена, что, скорее всего, здесь кто-то из прежних хозяев появился на свет. Мы собирались закрыть пятно ковром, так же как собирались устроить в доме ремонт, когда у нас хватит на это денег. Я настаивал на том, чтобы оставить круглое зеркало с электрическими лампочками, – оно напоминало мне старый снимок дома Клодетт Колбер[1] в Беверли-Хиллз из журнала о кино, который я когда-то видел.

Я спросил Айрис, что имел в виду ее брат под выражением «подходит для его целей».

– «Нужная атмосфера», так он сказал. Я не спросила, какая атмосфера ему нужна.

– Наверное, мы никогда этого не узнаем, – заметил я.

Айвор пригласил нас в тот вечер в театр, и мы подумали, что он отмечает свое назначение на пост партийного организатора. Пьеса называлась «Юлий Цезарь», и один знаменитый актер играл Брута, а Никола Росс была занята в роли жены Цезаря – Кальпурнии. После того, как спектакль закончился, мы все зашли в гримерную выпить шампанского и отвезти ее на ужин. Не мое дело было даже желать этого, но я невольно размышлял о том, насколько лучше было бы, если бы они с Айвором все еще были вместе и он бы собирался жить вместе с ней. Через минуту или две молодой черный актер, игравший Каску, сунул голову в дверь, и Никола пригласила его войти. Она представила его как Ллойда Фримана, и вскоре мы все говорили о том, что черные актеры забирают роли, предназначенные для белых актеров. Было ли это проблемой? Если зрители способны побороть недоверие к женщине средних лет в роли Джульетты и к толстым дивам, поющим партию больной чахоткой Мими, почему бы им не принять черного Марка Антония? Ллойд заметил, что ему и так повезло, когда он получил свою роль, но она досталась ему только потому, что у него слишком мало реплик. Например, могли бы мы представить его в возрожденной постановке Пинеро?

Мы поговорили о цветных персонажах в книгах; все они были комичными или злодеями до Второй мировой войны и после нее, а Отелло – это единственная серьезная роль для чернокожего актера, и я уже начинал удивляться, как Ллойд зарабатывает себе на жизнь, когда он сообщил, что еще работает водителем в такси, на пару с другом. Айвор заинтересовался – мы с Айрис потом пришли к общему мнению, что он, наверное, хотел воспользоваться одним из этих автомобилей для того, чтобы отвозить Хиби домой после свиданий, – и Ллойд дал ему карточку. После этого наш новый знакомый уехал домой, а мы отправились ужинать.

Я больше никогда не видел Ллойда и никогда не вспоминал о нем до момента катастрофы. Газеты поместили его фотографии, хоть и не так много, как снимков Хиби. Он был хорошим актером, и когда я смотрю спектакль на сцене Уэст-Энда с чернокожими актерами, я думаю о нем. Потому что, на его взгляд, произошло невозможное. В прошлом году я видел черного Генриха V и черного Генриха VI. На прошлой неделе я подумал, что мог бы снова увидеть Ллойда в «Юлии Цезаре», только на этот раз в роли Кассия. Но уже не увижу, потому что он мертв. Айвор не виноват в его смерти, но если бы не мой шурин, он, конечно, был бы сейчас жив. Ему было тридцать два года, поэтому ему придется повзрослеть на один год, пока он попадет в рай.

Другого человека, Дермота Линча, я никогда не встречал. Лишь однажды слышал его голос, когда находился в квартире Айвора. Он зашел за его машиной, чтобы забрать ее в сервис. «Я подсуну ключи под дверь, как обычно, начальник», – услышал я его слова и подумал, не станет ли Айвор, который ожидал, что его будут называть «сэр», возражать против того, чтобы к нему обращались, как к полицейскому инспектору в ситкоме. Но, должно быть, он не был так уж против, потому что Дермот Линч был еще одним человеком, которого он выбрал для организации своего подарка ко дню рождения.

Я теперь буду называть это так, потому что мы с Айрис называли произошедшее «подарком ко дню рождения», а не «аварией», когда потом говорили об этом. Конечно, тогда, в начале 90-х, мы понятия не имели, что планирует сделать Айвор; знали только, что ему нужен наш дом на ближайшую пятницу к 17 мая, а потом поняли, что это день рождения Хиби. Он даже купил ей подарок, нитку жемчуга, и показал ее нам, проявив необычную для него откровенность.

– Красивый жемчуг, – похвалила выбор брата Айрис, – но беда с жемчугом в том, что нужно быть экспертом, чтобы определить, стоит ли он тысячи или куплен в дешевом супермаркете.

– Это не беда, – ответил Айвор. – В этом все дело. Она может носить его, и Фернал не догадается, что это подарок.

* * *

Айвор был хорошим представителем интересов своих избирателей. Даже после того, как стал министром, он продолжал почти каждую субботу ездить в свой кабинет депутата в Морнингфорде по утрам. Если обычно суббота и воскресенье, проведенные им в Лондоне, были свободными, то выходные в Норфолке – нет. Особенно летом; он должен был появиться на местном празднике или фестивале, а часто – посетить обед и выступить вечером. Всегда находилось дело, нуждавшееся в его покровительстве, или проблема, которую его избиратели хотели обсудить именно с ним. Во время истории с подарком ко дню рождения или прямо перед этим он боролся против закрытия местной больницы. Обычно такие заведения называли «сельскими больницами». Айвор посещал все собрания комитета «Руки прочь от нашей больницы», но решительно отказался принять участие в марше по Морнингфорду, кульминацией которого должна была стать массовая демонстрация на городской площади. Закрытие больницы поддерживало правительство консерваторов, а мой шурин, в конце концов, был их партийным организатором. По его выражению, он не хотел «показаться в неверном освещении». Айвор был очень чувствителен к подобным вещам, может быть, невротически чувствителен.

Навещая свой избирательный округ, он останавливался в Рамбург-хаусе у родителей. Этот дом Джон и Луиза считали принадлежащим ему в той же степени, что и им. Они говорили сыну, что когда он женится, они отдадут дом ему и переедут в коттедж, очень симпатичный, но гораздо меньших размеров дом в восточной части поместья. Мне казалось, что им еще много лет это не грозит, так как Айвор меньше всего думал о женитьбе.

Рамбург-хаус был огромным особняком времен королевы Анны, одним из тех, что находятся в центре деревни, отделенные от ее главной улицы всего лишь узкой полоской травы и мостовой. Обычно к этим усадьбам нужно пройти под аркой в высокой кирпичной стене. Поместье включало в себя парк, луга и лес, находившийся за особняком. Коттедж стоял примерно в полумиле от усадьбы, в конце так называемой Восточной аллеи, проложенной между двойным рядом лип. Айвор называл этот коттедж «вдовьим домом», что демонстрирует его старомодное (и несколько абсурдное) чувство собственного достоинства, свойственное земледельческой аристократии.

Наш дом находился в десяти милях оттуда, но в границах избирательного округа Айвора. Мы голосовали в Хэмпстеде и имели право принимать участие в местных выборах, но не в парламентских. Нам было нелегко посещать мероприятия, где выступал Айвор, но мы все-таки ухитрились приехать на «Праздник угря» в Морнингфорд, ежегодное шумное сборище в мэрии, происхождение которого затерялось в древности. По традиции, там поедали только местных угрей, но с течением лет они стали редкостью, и ходили слухи, что половину съеденных на званом ужине в апреле 1990 года угрей привезли из Таиланда. Не знаю, водятся ли угри в Таиланде и импортируем ли мы их, если водятся, но эта история в тот год обошла все столики. Мы с Айрис смогли пойти туда, потому что это пиршество назначают в обеденное время, и мы могли взять с собой Надин.

Айвор произнес речь. Полагаю, это была очень хорошая речь, с необходимыми шутками насчет угрей и упоминанием о славном прошлом Морнингфорда и его еще более великом будущем. Ни слова не было сказано о закрытии больницы, но довольно много о тех благах, которые принесло городу тогдашнее руководство. Все равно, я не пожалел, когда Надин начала капризничать, а потом кричать, и нам пришлось унести ее. После я слышал, что моему шурину задали один или два неудобных вопроса; самым неловким был вопрос о том, как долго еще Маргарет Тэтчер останется на посту премьер-министра. Очевидно, он уклонился от ответа, рассыпавшись в похвалах в ее адрес.

Это было очень необычно для Айвора, но этот вечер у него оказался свободен, и он приехал к нам в Монкс Крейвери. Айрис спросила его, как поживает Хиби, и он ответил – прекрасно, и что он уже рассказал ей о жемчуге. Странно это – спрашивать у людей, как они поживают или как поживает кто-то из близких. Мы все это делаем, и теперь даже чаще, чем семнадцать лет назад. Но мы вовсе не хотим узнать о состоянии здоровья собеседника, и нет ничего более скучного, чем в ответ услышать, что кто-то почувствовал себя неважно, но теперь ему немного лучше, если не считать легкой головной боли. Нет, мы ожидаем услышать новости или подробности о каком-то недавнем событии, или причуде, или даже хотим испытать потрясение от известия о смерти или катастрофе. Айрис не ожидала ничего подобного, но и не была удовлетворена коротким ответом брата.

– Скажи нам, она была довольна?

– Конечно, – ответил он. – Покажи мне такого человека, кто не оценил бы такого подарка? Она уже давно твердила мне о том, как любит жемчуг. Конечно, она должна быть довольна.

Я упомянул об этом потому, что этот жемчуг сыграл большую роль в последующих событиях. Недолго, только до периода затишья, когда казалось, что подарок ко дню рождения (я имею в виду другой подарок) остался далеко в прошлом, и Айвор начал думать, что все закончилось. Начал думать, что кошмарный страх исчез навсегда и ничего подобного больше не повторится, – ни бессонных ночей, ни ужаса перед журналистами и очередной газетной статьей. Джерри Фернал женился во второй раз, Джастин рос, и вскоре ожидалось появление на свет его сводной сестры. Но в течение всех этих лет жемчуг, должно быть, лежал в своем кожаном футляре на бархатной подкладке в выдвижном ящике где-то в доме Джерри Фернала на глухой окраине или путешествовал туда-сюда в сумочке Джейн Атертон. Джерри Фернал принимал его существование, как принимал другие украшения Хиби, купленные в магазинах «Оксфам» и в торговых киосках в Коста Брава. Но этот жемчуг стоил баснословных денег, наверное, столько же, сколько вся мебель и домашняя техника в коттедже Ферналов вместе взятые.

Гораздо позже, когда настало время признаний, время советов и время отчаянных призывов о помощи, Айвор рассказал мне о еще одной встрече с Ллойдом Фриманом на вечеринке, которую устраивала Никола Росс. Она всегда устраивала вечеринки; ей не нужен был никакой предлог вроде юбилея или Рождества. Нас с Айрис пригласили, но мы не смогли найти няню, которая посидела бы с ребенком.

Застенчивые люди приходят на вечеринки рано, потому что, если они окажутся в числе первых гостей, им не придется входить в комнату, полную незнакомых людей. Айвор не был застенчив, совсем не был, и в тот день он приехал примерно через час после начала. Конечно, он собирался оставаться допоздна. Никола всегда приглашала слишком много людей, и дом был полон народу. Айвор пробирался сквозь толпу, избегая встреч с людьми, с которыми ему не хотелось разговаривать, потому что они нагоняли на него скуку, и лицом к лицу столкнулся с Ллойдом. Они поговорили минуту-другую, обычное «как-дела-чем-занимаешься», по словам Айвора, а потом он подумал, что может с тем же успехом сделать свое предложение Ллойду прямо там, в тот же момент. К тому времени он уже переговорил с Дермотом Линчем, и тот дал согласие.

Официант, нанятый на тот вечер, обходил гостей, наполняя бокалы, и они оба дегустировали «Мерло». Айвор пил довольно умеренно, но в те дни не обходился без пары-другой бокалов на званых ужинах и вечеринках, хотя, на мой взгляд, не выказывал никаких признаков опьянения. Ллойд, по его словам, произвел на него впечатление человека, любившего налегать на дармовое вино, когда представлялась такая возможность. Айвор напомнил Ллойду о том, что он рассказывал в гримерной Николы, о том, что он работает таксистом. Не возьмется ли Ллойд поработать на него водителем? Ему нужна роскошная машина (это слова моего шурина), возможно, черный «Мерседес» с затемненными стеклами. Он должен будет в определенное время забрать в заранее оговоренном месте одну девушку и привезти ее в Хэмпстед вечером в пятницу. Если нужно, можно подключить и второго водителя. Эта «операция» планируется через пару недель.

– Это можно, – ответил Ллойд. – Как далеко ехать?

– Миль пять или шесть, не больше. Пятьсот фунтов.

Ллойд помолчал.

– В чем тут подвох?

– Никакого подвоха, – ответил Айвор, – но возможны осложнения.

– Послушайте, почему бы вам не перезвонить мне? Мне надо идти. Моя спутница уже не может больше ждать.

Тут же появилась некая особа, взяла Ллойда за руку и потащила прочь. Айвор видел ее в первый раз, очень хорошенькую темноволосую женщину, с прозрачной белой кожей, хотя на первый взгляд она была похожа на испанку или португалку, с великолепной грудью, которую демонстрировал глубокий вырез блузки. В тот раз о щиколотках не упоминалось. Айвор отметил грудь, как сделал бы любой мужчина, и красивое лицо с полными красными губами. Но в тот вечер он пришел к выводу, что эта представительница женского пола была явно не его типа, вспомнив каскад светлых волос, изящную стройность и тонкие черты лица Хиби. Еще в тот момент он спросил себя, какого черта он тоскует по женщине, которая должна быть сейчас на вечеринке вместе с ним. Он думал о Хиби, о замужней женщине, желающей обладать всем миром, имеющей мужа и любовника, и при всем этом не может вырваться из дома чаще, чем раз в две недели. Но тоска и упреки в собственный адрес не помешали Айвору продолжать осуществление своего плана по «подарку ко дню рождения».

Он позвонил Ллойду на следующей неделе и договорился о встрече с ним и с Дермотом Линчем в пабе вокзала «Виктория». Никто из них раньше там не бывал. Полагаю, так и было задумано. Ллойд приехал туда первым и по-деловому обсудил «осложнения»: они с Дермотом должны приобрести плотные лыжные шапки, наручники и кляп для Хиби. Дермот был известен тем, что поддерживал беседу при помощи гримас и жестов; этот мастер мимики закатил глаза, поднял большой палец и подмигнул, когда Айвор вручил им деньги на расходы и прокат машины, и сообщил, где они могут получить необходимый гангстерский реквизит. После этого он еще раз повторил условия сделки: они должны посадить в машину женщину, отвезти ее по Северной кольцевой дороге в Хэмпстед, и за это «похитители» получат 500 фунтов. Ллойд кивнул и, хотя Айвор не требовал никаких обязательств с их стороны, сказал, что никому об этом не расскажет.

– По двести пятьдесят фунтов каждому сейчас, – добавил Айвор, – а другие двести пятьдесят наличными в конверте вы найдете на столе в холле дома. Ключ вам не понадобится, так как я буду ждать вас там.

Они выпили. Дермот много смеялся, поднимал вверх большой палец и никак не мог перестать говорить об этом деле, и Айвора это начало раздражать.

– Как вам пришла в голову такая идея? – Дермот покачал головой, поражаясь изобретательности моего шурина.

Ллойд сохранял молчание, переживая расставание с девушкой. Тогда Айвор ничего об этом не знал. Наконец, его подельники распрощались с ним и уехали на машине Ллойда.

Глава 3

Сэнди Кэкстон однажды рассказал мне любопытную теорию. Она заключается в том, что раньше считали, что вес души, когда она покидает тело в момент смерти, равен двадцати одному грамму. Или двадцати одной унции, я уже не помню. Неоплатоники думали, что душа находится во всех частях тела. Я надеюсь, что душа Сэнди улетела в тот момент, когда был задействован детонатор, потому что его разорвало на кусочки, и теперь его невозможно опознать. Возможно, она превратилась в белоснежную птицу и навеки свила гнездо у трона Господня. Мне говорили, что некоторые мусульмане в это верят.

Полагаю, вы помните, что произошло, хотя, возможно, не все детали. Сэнди провел ночь у себя в доме в Лестершире вместе с женой и двумя их детьми. Они спали в доме, а его телохранитель с собакой находились в квартире над гаражом, который был переделан из конюшни. Сэнди собирался утром в субботу играть в гольф с другим членом парламента от тори, «заднескамеечником», и со своим агентом, живущим в соседней деревне. Телохранитель в семь часов сделал обычный обход, осмотрел «ровер» Сэнди, обыскал гараж, его немецкая овчарка обнюхала все углы. Так как он знал, что его работодатель собирается уехать, он вывел машину, запер двери гаража и оставил автомобиль на мощеной площадке перед домом.

Сэнди встал в 7.30, а его жена Эрика, сын и дочь остались досматривать утренние сны. Он сделал себе чашку чая, съел тост с джемом и вышел из дома. Телохранитель вернулся в свою квартиру, но снова спустился вниз, когда увидел приближающегося Сэнди, пожелал ему доброго утра и наблюдал, как тот садится за руль. Рядом с ним на поводке была собака. Взрыв произошел не тогда, когда Сэнди включил зажигание, а когда завелся двигатель.

Разлетевшиеся осколки стекол и обломки металла попали в телохранителя. Очевидно, он так и не смог двинуться с места, а просто стоял, словно окаменел. Собака, окровавленная и дрожащая от боли, завыла. Телохранитель так и продолжал стоять, словно примерзнув к месту, пока Эрика Кэкстон не выбежала с воплями из дома, и только тогда он бросился к ней, крича: «Не смотрите, не смотрите!» Но если бы она и ослушалась телохранителя мужа, Эрика так ничего и не смогла бы увидеть, кроме кусков искореженного металла и стекла, обрывков одежды и массы крови. Дети, тринадцати и шестнадцати лет, все это время продолжали спать.

В тот день взрыв стал главным событием всех новостных программ и главной новостью всех газет в воскресенье и понедельник. Через час после этого происшествия ИРА объявила, как обычно, что берет на себя ответственность. Айвор очень расстроился. Я бы сказал – слишком сильно переживал, но, может, я могу и ошибаться. Сэнди Кэкстон был на пятнадцать лет старше Эрики и, хоть и не был ровесником Джона Тэшема, дружил с ним еще до того, как появились на свет его дети. Айвор и его родители поехали на похороны, но я не пустил туда жену, так как она плохо себя чувствовала, и Айрис, неловко скрывая облегчение, осталась дома.

Похороны прошли очень эмоционально, на них присутствовали почти все политики и парламентеры. Среди тех, кто нес гроб, было три члена кабинета министров и заместители ректоров двух университетов. Несмотря на май, день выдался очень холодным, северный ветер принес дождь, и, по словам Айвора, деревья на маленьком церковном кладбище раскачивались и сердито размахивали ветками, словно руками. Играли «Марш мертвых» из «Суллы», так как это произведение любил Сэнди – кажется, ему особенно нравилась история Суллы, Самуила и эндорской ведьмы. Некоторые вкусы объяснить невозможно. Между прочим, почему мы всегда говорим об ариях Генделя и другой музыке, что она «в» «Сулле» или «Федре», или где-то там еще, когда она «из», если ее написал Моцарт или, скажем, Бетховен? Никто мне не смог этого объяснить.

Айвор приехал в Хэмпстед после похорон, выпил бокал более крепкого бренди, чем обычно, добавив всего капельку содовой, и мрачным тоном сообщил, что его так потрясло это происшествие, что он склонен отложить или даже отменить свой подарок ко дню рождения. Но этого сделать он не мог, поскольку уже договорился с Хиби встретиться в пятницу, 18 мая, а также с Ллойдом и Дермотом.

Айрис сказала, что ему наверняка станет лучше к этому дню, ведь до него еще почти две недели. И это всего лишь его обычное свидание с Хиби, не считая того, что оно состоится в нашем доме и ее доставит туда машина.

– Ну, это не совсем так, – ответил Айвор, напуская на себя таинственность, но на этот раз он обошелся без своей знаменитой улыбки. – Я думаю, что могу столкнуться с некоторыми осложнениями. Но я вам все расскажу после того, как это произойдет.

– Я надеюсь, что ты упустишь определенные подробности.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – прервал меня Айвор и коротко выругался.

Раньше я никогда от него ничего подобного не слышал, и в тот раз я посчитал, что это можно объяснить его плохим настроением.

Айвор пробыл у нас недолго и уехал на Олд-Пай-стрит на такси, сказав, что ему предстоит еще разобрать много бумаг к следующему утру. После его отъезда Айрис сказала:

– Я все думаю об этой загадочной Хиби. Как ты считаешь, что она говорит мужу, когда отправляется на эти романтические свидания? Может, вскользь бросает, что едет в кино? Я думаю, так и есть, потому что не могу придумать другого места, куда респектабельная молодая женщина, имеющая мужа и ребенка, могла бы отправиться одна. То есть могла бы сказать, что идет одна.

Я ответил, что, по-моему, она могла бы сказать, будто встречается с подругой. Например, они собрались вместе поужинать или сходить в клуб.

– Тогда эта подруга должна быть соучастницей. Подруга должна иметь наготове историю на тот случай, если муж Хиби ее встретит. Эту роль может сыграть женщина… а может, у Хиби есть друзья-геи? Тогда они тоже подойдут для этого, правда? Не забывай, этот соучастник должен быть наготове и подтвердить рассказ Хиби в любой момент своими рассуждениями о том, как ей или ему понравился фильм или еда. Не могу себе представить, чтобы я сказала тебе, будто иду в кино, а в действительности отправилась на любовное свидание и легла в постель с другим мужчиной. Да у меня язык не повернулся бы!

– Надеюсь, ты не ляжешь в постель с другим мужчиной, – сказал я.

– Уверена, никогда не сделаю этого, но если бы это произошло, то я бы все тебе выложила. Почему эта Хиби Фернал продолжает жить с мужем под одной крышей? Потому что он ее содержит? Это низко, не правда ли?

– Все это низко, – подтвердил я, – и Айвор это понимает. Но он очарован этой девушкой. Он ее не любит, но хочет продолжать эти отношения. Возможно, Хиби не уходит от Джерри… как его… Фернала не потому, что любит его, а потому, что он испытывает к ней определенные чувства. Откуда мы знаем, может быть, он догадывается о чем-то, но умоляет не бросать его. Делай что хочешь, только не уходи.

На лице Айрис отразилось сомнение. Она не могла такого себе представить.

– Но такие отношения между ними… если она все время лжет мужу, а он уже догадывается об этом и боится спросить, что это за брак? Думаю, ты не прав, Роб.

Я действительно ошибался. Правда, Джерри Фернал любил Хиби, но не знал, какую женщину любит. Он возвел ее на пьедестал и поклонялся лишь образу, который сам создал. Это довольно часто встречается, но это не устроило бы такого реалиста, как я. Во всяком случае, я сомневаюсь, что способен на такой самообман. Я не наделен богатым воображением. В конце дневника бедной Джейн Атертон всплыла правда, мрачная и шокирующая, если это была правда, а не то, что она видела через искаженные линзы жалости к самой себе. Что касается Джейн, она и была той подругой, которая согласилась обманывать Джерри Фернала, снабжая его при необходимости правдоподобными причинами отлучек Хиби, и очень скоро мы узнали о ней от Айвора. Именно мой шурин первым применил это слово, назвав эту неизвестную нам тогда даму «леди для алиби».

– Мы все пользуемся этим словом, – помню, сказал я тогда, – но знаем ли мы, что оно значит? Я – нет. Алиби – странное слово. Судя по книгам, так говорят детективы, но используют ли его настоящие полицейские?

– Это звучит по-арабски, – заметила в свою очередь моя жена.

Я посмотрел в словарь и нашел, что «алиби» на латыни значит «где-то в другом месте».

– Ну, это логично, – согласилась Айрис. – Та, кто обеспечивает алиби, скажет Джерри Ферналу, что Хиби была с ней, а в действительности Хиби была в другом месте с Айвором. И этой «леди для алиби» не придется делать это часто, потому что они с Джерри редко встречаются. Интересно, как эта подруга к этому относится.

– Думаю, она говорит себе, что хранит верность Хиби, а не ее мужу.

– Знаешь, Роб, я начинаю испытывать нездоровый интерес ко всей этой интриге, и лучше мне это прекратить.

И Айрис больше не затрагивала этой темы. Нам было о чем подумать и поговорить. Мы так друг другу и сказали, заключив нечто вроде пакта, которого придерживались довольно успешно, – не размышлять больше об Айворе и его тайном романе. Мы одолжим ему наш дом, как обещали, и спокойно уедем. Я отдал шурину ключ в тот вечер, когда он пришел к нам после похорон Сэнди Кэкстона, и он должен был опустить его в почтовый ящик, когда будет уходить. Я не хочу сказать, что мы не приняли в этом деле участия, когда события приняли совсем иной оборот. Мы были вынуждены. Иначе Айвор остался бы совсем один, и ему пришлось бы нести эту неподъемную ношу одному – до тех пор, пока не появилась Джульетта.

Та пятница была первым днем, когда бедняге Сэнди не уделили места на первой странице ежедневной газеты. Вместо него горячей новостью стал мультимиллионер Дэмиен Мейсон, который собирался купить какую-то футбольную команду на севере Англии. Поместили его фотографию – низенький, толстый человечек с небольшой бородкой. Рядом с ним – жена, Келли, в шортах и тесной футболке. Айрис начала выздоравливать после гриппа, и я думаю, это было первое утро, когда она не чувствовала себя больной. С другой стороны, наша дочь Надин немного капризничала и злилась, но выглядела вполне здоровой, поэтому, сделав пару необходимых звонков клиентам, мы отправились в Монкс Крейвери. Перед отъездом Айрис поменяла постельное белье на нашей огромной, низкой кровати, и хотя я просил ее не беспокоиться, накрыла кофейное пятно (или кровавое) ковриком из комнаты Надин.

Был погожий денек, первый по-настоящему хороший весенний день.

Глава 4

Я начала эти записки потому, что у меня возникло предчувствие. Оно появилось тогда, когда Хиби попросила меня обеспечить ей алиби. Она уже давно просит меня об этом, и я всегда это делаю, но на этот раз все было иначе. Это алиби было важнее, чем любое другое. Во-первых, мне пришлось бы обеспечивать его дольше, чем обычно, и, во-вторых, это был день ее рождения. Я хочу сказать, что она собралась отметить этот праздник не с семьей, а там, куда собиралась. Именно там был подарок ко дню ее рождения.

Когда Хиби мне это сообщила, меня охватило дурное предчувствие. Все пойдет не так, как нужно. Мое предчувствие подсказывало мне, что все сложится катастрофически неудачно. Я должна быть осторожной. Именно тогда я решила записывать события. Я собираюсь делать это не в тетради, а на листах бумаги, а потом скреплять их вместе и прятать в коробку из-под обуви. Я буду хранить ее в единственном шкафу, который имеется в моей крохотной квартирке. А если я когда-нибудь перееду, то возьму ее с собой. Коробки для обуви всем мешают, и сегодня в большинстве магазинов вас спрашивают, когда вы покупаете обувь, нужна ли вам коробка. Они почти никому не нужны, и остается только гадать, куда магазины девают все эти сотни, тысячи, миллионы коробок. Когда я покупала последнюю пару обуви, меня заставили взять коробку – больше я этого не сделаю, – вот почему у меня нашлось место, куда можно спрятать все эти записки.

Моя коробка вполне подходит, потому что, когда я приобрела эти туфли, Хиби была со мной и купила сапоги. Может быть, следовало бы сказать, что это я была с Хиби, а не наоборот, а все потому, что всегда возникало именно такое ощущение. Сапоги были из черной лакированной кожи на очень высоких каблуках и со шнуровкой спереди до самого колена.

– Ты не сможешь в них ходить, – сказала я.

Хиби рассмеялась.

– Я не собираюсь в них ходить. Я собираюсь в них лежать.

Подобные замечания меня смущают. Я не знаю, куда девать глаза. Мы пошли выпить кофе, и именно тогда она начала мне рассказывать о том, чем она занимается с Айвором Тэшемом. Нет ничего особенного в том, чтобы наряжаться, воплощать свои фантазии, но ее описание того, что называется «садо» и «мазо», вызвало у меня неловкость. Наверное, отчасти потому, что все это так далеко от Джерри, он очень правильный человек. Или таким я его тогда считала. Даже сейчас я точно не знаю. Но ничто из случившегося потом не заставило меня изменить это мнение. Я спросила ее, влюблена ли она в Айвора.

– Не думаю, – ответила Хиби. – Но если бы это было так, поняла бы я это? Он мне безумно нравится. Но любовь… я думала, что чувствовала нечто подобное, когда выходила замуж за Джерри, но все так быстро прошло.

Я спросила, почему бы ей не уйти от мужа.

– Я говорю себе, что неправильно разлучать Джастина с папой, но не знаю, действительно ли причина в этом. Ты знаешь, я никогда не работала. Ну, конечно, ты в курсе. Я вышла за Джерри замуж сразу после выпускных экзаменов, а потом родился Джастин. Что я могла делать?

– У тебя диплом специалиста по средствам информации, – еще одна из моих очевидных реплик.

– Как у миллиона других людей. Я даже не представляю, где бы могла найти работу – может, в газете, на телевидении или еще где-нибудь. У меня хорошо получается только одно. Я стала бы выдающейся шлюхой, но уж лучше я буду жить так, как живу.

Я решила перевести тему нашей беседы и снова заговорила о сапогах. Она ведь не позволит Джерри их увидеть? Они стоили в три раза дороже моих туфель.

– О, Айвор за них заплатит, – ответила Хиби. – В конце концов, они куплены для его удовольствия, – последнее слово она произнесла мягко и чувственно, будто моя подруга наслаждалась каждым звуком, катая буквы на языке. – Так что, пожалуйста, будь ангелом и обеспечь мне алиби на восемнадцатое мая.

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

– Но ведь твой день рождения семнадцатого.

– В этот вечер мне придется пойти куда-нибудь с Джерри. – Хиби недовольно сморщилась, словно ела лимон. – Тебе предстоит побыть нянькой, не забыла? Это скучно, но замужество вообще скучное дело. Нужно это признать.

На это мне нечего было ответить.

– У меня такое чувство, что случится что-то плохое. Ты не можешь перенести свидание на другой вечер?

– Ох, Джейн, опять ты со своими дурными предчувствиями. Айвор хочет, чтобы это было восемнадцатого, и я не могу ему сообщить, что это не устраивает тебя. Кроме того, я уже сказала Джерри, что мы с тобой идем в театр.

Она даже не спросила меня. Мне уже следовало к этому привыкнуть, так ко мне относится большинство людей. Начиная с мамочки, все они знают, что вряд ли я буду чем-то занята. Это очень смешно. Читаешь в газетах о том, как молодые люди ходят на «рейвы» и в клубы, где-нибудь развлекаются каждый вечер, кокетничают, занимаются сексом, слишком много пьют и принимают наркотики. Ну, я молодая, но даже не знаю, что такое рейв. Мне хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать, сколько мужчин приглашало меня пойти куда-нибудь, а что касается количества тех, кто захотел снова встретиться со мной… ну, я не хочу продолжать. Нет смысла.

В действительности мне редко приходилось обеспечивать Хиби алиби. Я почти не встречалась с Джерри, поэтому у него не было возможности спросить у меня, хорошо ли я провела время в «Одеоне» или вкусно ли мы поужинали в «Кафе Руж». Он никогда не проверял. То есть он никогда не звонил и не спрашивал, действительно ли Хиби была со мной. Возможно, он ни о чем не подозревал. Во всяком случае, тогда. Нелегко было вызвать у него даже легкие подозрения, потому что он был от природы доверчив. Мучила ли меня совесть? Раньше она у меня была, но сейчас я, скорее всего, с ней распрощалась. Такое долгое одиночество убивает все, в том числе и совесть. Тебе просто становится все равно.

Я бы раньше никогда не согласилась лгать. Но фактически я делала это для Хиби в очень малой степени. Конечно, я много наобещала – например, не подходить к телефону, если он зазвонит, когда мы, по очередной ее легенде, должны были где-то веселиться. В этот день я должна была включить автоответчик; благодаря ему я узнавала, куда мы «отправились». В этом случае, если бы я встретила Джерри, то точно знала бы, как отвечать на его вопросы. Но такое случалось всего два раза: один раз он спросил, что я думаю о фильме, который, как он считал, мы смотрели, и второй раз – как себя чувствует мама – она лежала в больнице, – когда я брала Хиби с собой навестить ее. Мне даже не пришлось лгать. Надо было только сказать, что маме стало значительно лучше.

Поэтому это не требовало большого напряжения и случалось всего раз в две или в три недели. Я заставила себя поинтересоваться любовником Хиби, и я нашла Айвора Тэшема в справочнике «Додз». Тогда я работала в Библиотеке британской истории на Гауер-стрит, а там полно справочников и словарей, поэтому мне было нетрудно найти любой источник, способный рассказать мне о том, что меня интересовало, но я посчитала, что «Додз» был самым достоверным и подробным. Похоже, этот человек был очень богат, а на фотографии рядом с короткой биографией он выглядел очень красивым, если только фотоаппарат не соврал, это иногда бывает. У него было одно из тех насмешливых лиц, которые нравятся женщинам, очень темные глаза и черные волосы. Глядя на его снимок, я гадала, будет ли он когда-нибудь премьер-министром, и тогда это лицо станет знаменитым. Хиби сказала, что он очень честолюбив, хотя, насколько я понимала, она ничего не понимала в политике, и она ее ничуть не интересовала.

Но я говорила о 18 мая. Хиби сообщила мужу, что в этот день мы пойдем в театр на пьесу под названием «Угроза для жизни». К слову сказать, я так ее и не посмотрела. Я даже не знаю, о чем она, и не могу вспомнить, кто ее написал; знаю только, что это был какой-то новый, очень молодой драматург, и театральные критики отмечали его грубую сексуальность. Но я так и не запомнила его имени, и каждый раз, когда я слышу или читаю эти слова – «угроза для жизни» появляется в газетах достаточно часто, – они пробуждают во мне воспоминания, и я снова вижу лицо Хиби и слышу ее голос, и вспоминаю, как она умерла.

Она выбрала эту пьесу, потому что она идет очень долго – около трех часов, – поэтому Джерри не будет беспокоиться, если она вернется после полуночи. Я спросила Хиби, что она ждет от Айвора в этот вечер и почему она собирается пробыть с ним намного дольше обычного. Хиби ответила, что он готовит ей сюрприз ко дню рождения, подарок.

– Я думала, что подарком будет жемчуг, – сказала я.

Она рассказала мне о жемчуге, сообщив, что Айвор уже подарил его, и какой это был хитрый подарок, потому что никто (подразумевался Джерри) не поймет, дорогой ли он или же куплен в обычном ювелирном магазине.

– Но я решила, что покажу его оценщику, – тут же добавила Хиби, – и застрахую, и тогда, если его украдут, я получу кучу денег.

Насколько я помню, я повторила свой вопрос о том, почему ей нужно так много свободного времени на вечер пятницы. Хиби ответила, что не знает, но ее должны подобрать и посадить в машину, когда она будет идти по Уотфорд-уэй. Ей следует быть там ровно в семь. Моя подруга славилась отсутствием пунктуальности, поэтому я невольно спросила себя, что произойдет, если она на десять минут опоздает. Наверное, Тэшем или его шофер подождут ее. От всего этого до того, что происходило в моей жизни, был миллион миль. Но думаю, именно это являлось одной из причин, почему я ей нравилась, – потому что рядом со мной Хиби Фернал выглядела красивой и успешной.

– Но какой в этом смысл? – спросила я.

Хиби тоже этого не знала, но собиралась надеть свои новые сапоги и длинное пальто поверх блузки с большим декольте и мини-юбки. Или, может быть, сапоги, длинное пальто, а под ним – обнаженное тело. Я знала, что она проделывала этот фокус не в первый раз.

В тот вечер, когда Джерри повел ее ужинать, я сидела с их сыном. Сейчас я могу признаться, что не очень-то люблю младенцев, хотя дети постарше вообще приводят меня в ужас. По крайней мере, малыши не так грубы и неуправляемы. Но я никогда не говорила этого ни Хиби, ни Джерри, потому что, наверное, им бы это не понравилось. Конечно, я достаточно умело обращаюсь с детьми. Я могу их искупать, почитать сказки и, по крайней мере, не оставляю их плачущими надолго. Наверное, у меня никогда не будет собственного ребенка; да это, возможно, и к лучшему. Как я уже сказала, у меня очень мало друзей, и я редко куда-то выбираюсь; и я бы не хотела поставить свою жизнь в зависимость от того, смогу ли я найти няньку, если меня куда-нибудь пригласили. Мне бы не понравилось, если бы я смогла пойти на прогулку только вместе с младенцем в коляске.

Хиби и Джерри жили в маленьком двухэтажном домике на улице между Западным Хендоном и Эджвером. Офис «Союза сердец» расположен в Кеннингтоне, и это значит, что Джерри приходилось каждый день долго добираться до работы по худшей в Лондоне линии метро, Северной. Сначала ему нужно было доехать до станции Эджвер на автобусе или дойти пешком до Хендона. И хотя муж Хиби заканчивал работу в пять часов, он редко попадал домой до половины седьмого. Я хотела увидеть Хиби до того, как он вернется, поэтому 17 мая приехала на Ирвинг-роуд к 18.15, поздравила ее с днем рождения. Джастин сидел в высоком креслице и ел банан и йогурт, разбрасывая большую часть еды по комнате.

Я решила убрать и скормить ему остальное сама, и, кажется, ребенку это понравилось. Во всяком случае, малыш не протестовал, а послушно глотал полные ложки. Как только я пришла, Хиби ушла наверх наряжаться, а когда спустилась, выглядела невероятно роскошно – впрочем, как всегда – в коротком облегающем черном платье и с ниткой жемчуга на шее. Она поцеловала Джастина в макушку, держась подальше от смеси йогурта и банана.

– О, господи, я так устала, – бросила Хиби. – Джаст весь день был настоящим дьяволом. Я бы так хотела остаться, но на это нечего и надеяться, и будет смертельно скучно. В замужестве плохо то, что через некоторое время вам уже нечего сказать друг другу.

Джерри пришел вскоре после этого, увидел жемчуг и спросил, откуда он.

– Из универмага «Британским дом», – сказала Хиби.

– Красиво смотрится, – заметил он. – Жалко, что я не могу купить тебе настоящий жемчуг.

Тут я почувствовала себя неловко и наверняка покраснела. Если и так, то никто из них этого не заметил. Джерри поднялся наверх умыться, надеть галстук и пиджак получше, а Хиби стояла перед зеркалом в гостиной, поправляя волосы и подкрашивая губы. Должна сказать, что она так же заботилась о своей внешности, когда куда-нибудь шла с мужем, как и тогда, когда встречалась с Айвором Тэшемом. Она была из тех женщин, которые поправляли бы макияж, даже отправляясь на собственную казнь.

Я немного привела Джастина в порядок, посадила его на колени и начала громко читать его любимую книжку про собаку Спота. Хиби и Джерри попытались уйти незаметно, но их сын, конечно, обратил внимание на бегство родителей и заорал «Джастин хочет мамочку», эту фразу мне предстояло в будущем слышать постоянно. Я заняла его игрой с кошкой и собакой, которая прежде отвлекала его от всего, и сейчас это сработало как по волшебству. Джастин был собакой, а я – кошкой, которая выгибает спину дугой, шипит и мяукает. Мы мирно искупались, потом еще почитали про Спота, и как только малыш оказался в кровати, он уснул через пять минут.

В десять часов они вернулись. Я не осталась у них, потому что мне надо было утром на работу. Хиби нарочито громко, чтобы слышал Джерри, сказала: «Увидимся завтра», и я чуть было не спросила, что она имеет в виду, но вовремя спохватилась. Они оба проводили меня до двери и махали мне руками, когда я садилась в машину.

Меня мучило дурное предчувствие, когда я ехала домой, но если честно – а какой смысл вести дневник, если писать ложь, – я и представить себе не могла, что вижу Хиби в последний раз.

Глава 5

Эта статья появилась в воскресном выпуске газеты всего год назад, и журналист утверждал, что он уделил особое внимание новейшему модному увлечению. Возможно, эта заметка и вам попадалась на глаза. В ней говорилось о специальных агентствах для организации необычных свиданий. Такое времяпрепровождение стало, судя по словам автора статьи, очень модным, особенно для тех, у кого «отношения теряли остроту». Едва я прочел половину абзаца, как понял, что эта постановка, приключение, упражнение, называйте как хотите, – это именно то, что Айвор придумал для дня рождения Хиби. Он даже использовал точно такую же фразу. Это называется «сексуальным приключением». Агентство может потребовать до тридцати тысяч фунтов, по словам журналиста, в зависимости от аксессуаров, дополнительных персонажей, сложности сценария, декораций и тому подобного, чтобы организовать похищение. Мнимые бандиты хватают девушку на улице – ее предварительно предупреждают, что ее ожидает, – сажают в автомобиль с тонированными стеклами, надевают наручники, могут даже заткнуть рот кляпом, связывают лодыжки и отвозят в заранее оговоренное место. Так называемую жертву вносят в дом и бросают на кровать. Остается лишь дождаться заказчика похищения. Тридцать тысяч фунтов! Айвор устроил свое похищение за одну тысячу, и половина этих денег была выплачена много позже.

У меня нет никакой нравственной позиции в вопросе о «сексуальном приключении» – ведь мы сегодня стремимся не выглядеть высоконравственными, – потому что я не понимаю, какое отношение имеет к этому нравственность. Я ничего не имею против такого секса. Садизм и мазохизм меня не шокируют, если это нравится всем и все готовы причинять боль другим или терпеть боль самим. Но, как я уже говорил, мне недостает воображения. Как бухгалтер, а теперь «доктор компании»[2], я не обладаю богатым воображением. Я слишком обыкновенный. Наряжаться и воплощать в жизнь фантазии кажется мне гротеском, но думать о таких фантазиях – это меня не шокирует и не смущает. Это вызывает у меня смех. Врачи и пациенты, наставники и школьницы, монахини и священники, притворное изнасилование – продолжать нет необходимости. Хотя я не думаю, что Айвор и Хиби занимались чем-то подобным, у них были похожие вкусы, и когда я об этом думаю, мой смех становится смущенным. Вероятно, правда в том, что если бы пара мужчин бросила девушку на кровать и оставила ждать моего появления – нет, мое слабое воображение пасует именно на этом месте.

Выходные, которые мы проводили в Монкс Крейвери, были лучшим временем в нашей жизни в те первые годы. Сельская местность красива, но не слишком живописна, а что касается нашего коттеджа, то таких тысячи по всей Англии: соломенная крыша, дубовая входная дверь, по бокам кусты жасмина или розы, деревянные потолки, жалюзи на окнах, изогнутая лестница, кухня, через нее можно попасть в ванную комнату. Но разве есть в мире дом более удобный, чем английский деревенский коттедж? Для нашего блаженного счастья было достаточно задернуть шторы и разжечь камин. Нам даже не надо было наводить там порядок. В будние дни, в наше отсутствие, убирать приходила Пегги, а ее муж, Боб, ухаживал за садом. Мы покупали еду в супермаркете по дороге в деревню, а в субботу утром один из нас отправлялся в Грейт Кейвери за газетой. Обычно мы совершали долгие прогулки в субботу после обеда и, конечно, брали с собой Надин, неся ее по очереди. Правда, в тот май эта роль доставалась преимущественно мне – моя дочь сильно подросла и потяжелела.

Есть много типов матерей, но всего два типа отцов: одержимые или равнодушные. Толстой мог бы начать роман этими словами вместо сомнительного высказывания о счастливых и несчастных семьях. Я принадлежу к одержимым, и мне повезло, что все мои дети родились здоровыми, красивыми и растут сильными. Иногда я жалею, что не верю в бога – и в то, что душа имеет вес в граммах, и в возраст, когда мы встречаемся в раю, – тогда бы я мог кого-то благодарить за это. Но я не верю, поэтому благодарю Айрис и мои хорошие гены, такая благодарность порадовала бы Ричарда Докинза[3].

Я с нетерпением ждал те субботние прогулки. Ведь я должен был нести Надин – если это не звучит слишком сентиментально, и даже если звучит, – прижимая дочь к сердцу. Я чувствовал, что могу так шагать бесконечно, по зеленым тропинкам, любуясь первыми цветами примул и живописными зелеными изгородями. Иногда я перебрасывался словом с Айрис, дыша свежим, чистым воздухом и ощущая сквозь ткань тепло Надин. Моя дочь в основном спала, но когда она просыпалась, то с интересом наблюдала за миром круглыми умными глазками, и когда я смотрел на нее сверху, она одаривала меня очаровательной улыбкой. Мы проходили половину маршрута, и я всегда неохотно поворачивал обратно. Айрис дразнила меня этим, смеялась и говорила, что если я не могу расстаться с дочерью, она не станет возражать против того, чтобы я искупал ее сегодня вечером или посидел у ее кроватки, пока Надин не уснет.

Но в ту субботу, хотя день был ясный, мы не пошли гулять. Утром я поехал в Грейт Кейвери позже обычного, потому что мы долго валялись в постели, и купил одну из так называемых толстых газет. Я взглянул на нее, когда снова сел в машину, и бросил на пассажирское сиденье. Через всю первую страницу шли крупные буквы заголовка «Ужасная авария помешала попытке похищения», а под ним – снимок одной из автомобильных катастроф, на котором ничего невозможно понять сразу, но когда присмотришься внимательнее, то можно заметить нечто, напоминающее разбитую фару или разорванную покрышку, лежащую среди обрывков металла. Я тогда не стал рассматривать эту фотографию. Я поехал назад к коттеджу и положил газету на кухонный стол перед Айрис, которая ела тост с джемом, держа на коленях Надин.

Некоторые листают газеты, пробегая глазами лишь те статьи, которые их интересуют; другие не спешат, вчитываются в каждое слово. Я принадлежу к первой категории, хотя обычно обращаю внимание на финансовую колонку, но Айрис из тех, кто вчитывается. Если бы я первым взял газету, то сомневаюсь, что стал бы останавливаться на статье о неудачном похищении и аварии; мы бы отправились на прогулку, пригласили соседей выпить и на следующий день уехали домой в спокойном неведении. Айрис ее прочла. Она добралась до конца страницы, сказав: «Возьми ее, Роб», и, отдав мне Надин, перешла ко второй и третьей полосам. Лицо жены стало серьезным, а мгновение спустя в ее глазах отразился ужас.

– Что случилось? – спросил я. – В чем дело?

Жена передала мне газету. Она была открыта на третьей странице, и я сразу же увидел фотографию очень хорошенькой девушки с длинными русыми волосами.

– Девушку Айвора зовут Хиби Фернал, да?

– Да, конечно. Ты это знаешь.

– Тогда это она. Она погибла. Прочти сам. Двое мужчин пытались ее похитить, но их автомобиль разбился, и один из них тоже погиб. В это невозможно поверить, но ты прочти.

Когда Айвор рассказал нам, что с ним произошло в пятницу 18 мая, он все еще был в шоке, но ему, как ни странно, удавалось сохранять спокойствие. Палата общин редко работает в пятницу, и в тот день заседания не было. Вот почему он организовал осуществление своего сюрприза ко дню рождения в пятницу. Утром, как только, по его расчетам, Джерри Фернал должен был отправиться в долгое путешествие на работу – сперва на автобусе, потом в метро, – он позвонил Хиби, и они занялись своим непременным сексом по телефону, фоном которому служили жалобы Джастина. В тот день в посольстве Турции устраивали обед в честь какого-то договора или победы, и Айвор был дома только около половины четвертого. Он решил не ездить в Хэмпстед, потому что даже тогда было трудно найти место для парковки, поэтому он заказал такси на шесть тридцать. Это был вполне традиционный черный кэб, а не такси, принадлежащее Ллойду Фриману. За полчаса до того, как должно было приехать такси, он вышел и купил бутылку шампанского, а потом, так как ее могло не хватить, – вторую. Пять сотен фунтов, которые он снял со своего счета в банке пятидесятифунтовыми банкнотами, он разделил пополам и положил в два конверта по двести пятьдесят фунтов. Затем написал на одном «Дермот», а на другом «Ллойд».

Было начало восьмого, когда он вошел в наш дом. В семь часов Хиби должна была идти на юг по Уотфорд-уэй, где ее подобрали бы Ллойд Фриман и Дермот Линч. После этого они должны были привезти ее к нашему коттеджу, припарковать машину и отнести Хиби на второй этаж. Айвор рассчитал, что его любовница должна ждать его там без пятнадцати восемь, даже если учитывать пробки вечера пятницы. Шурин положил шампанское в холодильник и, оставив два конверта на столе в прихожей, пошел проверить спальню наверху. Среди ужасных украшений нашей спальни имелись огромные настенные часы, круглые, из матового стекла, с хромированными стрелками. Эти часы показывали десять минут восьмого.

Полагаю, что Айвор рассказал мне все это, чтобы проиллюстрировать, с каким нетерпением он ждал Хиби Фернал и как росло его напряжение. Конечно, в десять минут восьмого оно не стало намного больше, но заставило его удивиться, зачем он приехал на место свидания так рано. Чем он может себя занять? Айвор начал прокручивать в голове сценарий подарка ко дню рождения, пытаясь понять, что он мог упустить. Он не сомневался, что Хиби приедет и на ней будет именно то, что сочтут неподходящим для любого светского мероприятия. А что же Айвор? Он снова поднялся наверх, скинул одежду и облачился в халат, который нашел в моем платяном шкафу. Это был мой халат, мне его подарила предшественница Айрис, но я никогда его не носил и сохранил только потому, что он понравился моей жене. Она сказала, что собирается сама его носить, но так никогда даже не достала из шкафа. Он был из черного шелка, с ярко-желтой вышивкой, слегка напоминающей китайскую, и с золотым кушаком. Айвор рассказывал, что был похож на актера, игравшего Давида в нашумевшей тогда пьесе «Сенная лихорадка». Он еще пару минут любовался собой в зеркале, но, если верить стеклянным часам, было всего немногим меньше половины восьмого.

Поскольку это напечатали во всех газетах, ему пришлось мне рассказать, что он дал инструкции Дермоту и Ллойду надеть на Хиби наручники, связать веревкой лодыжки и завязать рот шарфом. Айвор не выказывал смущения, когда сообщил мне об этом, говоря об этом так, будто это обычное дело. Я не стал комментировать его рассказ, но одновременно с этим подумал о том, какие у людей бывают необычные вкусы. Вот, например, брат моей жены, и ему доставляет удовольствие – и, несомненно, возбуждает то, что оставило бы меня равнодушным и холодным.

К тому моменту, когда мой шурин любовался своим отражением в зеркале, те двое должны были уже быть на Уотфорд-уэй. Это шоссе почти в любое время дня заполнено машинами. Это не слишком-то удобно для тех, кто там живет, но дома достаточно далеко отстоят от главной магистрали и отделены от нее палисадниками, шоссе-дублером и высаженными вдоль него деревьями. Дермот, который находился за рулем, должен был свернуть с основной магистрали на эту дорогу, где он мог припарковаться и, так сказать, без спешки связать пленницу. Айвор был заранее уверен, что Хиби Фернал не будет сильно сопротивляться, хотя ей и не сообщили, в чем состоит подарок на день рождения; она должна была понимать, что все, что с ней происходит сейчас, – в конечном итоге игра, которая должна принести ей удовольствие.

И все это время Айвор ждал в нашем доме. Он так и не узнал – и, вероятно, никто, кроме Дермота и Ллойда, не узнал, – опоздала ли Хиби, или появилась вовремя. Один человек стал свидетелем поддельного похищения. Это была женщина по имени Джун Хемсли, она жила в одном из домов по Уотфорд-уэй за полоской травы и чахлым палисадником. Она стояла у окна гостиной и ждала возвращения своего сына с урока по игре на скрипке. Он должен был вернуться в семь, и миссис Хемсли не отходила от окна с семи часов. Эта дама рассказала полицейским, что простояла там «минут десять» (это значит – очень недолго, так говорят люди, когда подразумевают очень короткое время), когда увидела двух мужчин в «балаклавах». Они вылезли из припаркованной на шоссе-дублере машины, сказали что-то девушке, которая шла на юг, и затолкали ее в машину. Девушка не слишком сопротивлялась, и машина не рванула с места, как ожидала миссис Хемсли, а уехала только тогда, когда пришел ее сын. Это произошло примерно через пять минут. Встретив сына, она никак не могла выкинуть из головы эту сцену довольно странного, на ее взгляд, похищения. Миссис Хемсли все никак не могла решить, звонить ли ей в полицию. Она снова выглянула в окно, но машина уже уехала, а она не записала ее номер. Но все-таки взяла трубку и связалась с местным участком. На часах было 19.35.

Именно в это время Айвор начал беспокоиться. В машине был телефон; у него тоже был мобильный, одна из первых моделей – массивная и неудобная, тогда они так нелепо смотрелись в карманах, правда, владельцев трубок было не так много, как сейчас. Дермот и Ллойд знали наш номер телефона, и им было велено связаться с ним, если возникнут проблемы. Айвор вышел в переулок и посмотрел в обе стороны, как делают все в подобных ситуациях, хотя это не может ускорить появление ожидаемого лица. Он стал бояться, что не услышит звонка, пока он на улице, поэтому вернулся в дом, и как только он переступил порог нашего коттеджа, телефон действительно зазвонил. Но на том конце линии был не Дермот и не Ллойд, а одна из наших знакомых; она извинялась, что не сможет прийти на вечеринку, которую мы устраивали. Было уже без десяти восемь.

В тот момент Айвор мог думать только о том, что если бы его люди попали в громадную пробку, дорога все рано заняла бы пятьдесят или сорок пять минут, даже при условии того, что Хиби опоздала. Что-то пошло не так. Она не пришла. Джерри Фернал поздно вернулся домой, его задержали на работе, или внезапно заболел ребенок. Но если она не пришла, почему не позвонил Ллойд или Дермот? Айвору и в голову не могло прийти того, что случилось на самом деле. Он не был встревожен. Он был рассержен. Его начал душить гнев; пытаясь его унять, без пяти восемь он налил себе крепкого джина, разбавив его каплей тоника. Он не хотел трогать шампанское – на тот случай, если вдруг каким-то чудом Хиби Фернал все-таки появится.

Возможно ли, что Дермот и Ллойд его надули, просто не приехав на место похищения? Он знал, что они виделись друг с другом, по крайней мере, один раз после его встречи с ними в привокзальном пабе. Тогда он сам предложил им встретиться через пару дней, чтобы договориться о прокате автомобиля, покупке наручников, кляпа и «балаклав», и присутствовал при том, как они обменялись номерами телефонов. Может быть, они просто решили прикарманить первые двести пятьдесят фунтов, которые он дал каждому из них, и ничего не делать. Если это так, он ничего не мог поделать.

Айвор мог бы позвонить в машину, но не знал ее номера. Кроме того, он был рассержен, но не испытывал тревоги. Он ждал в моем коттедже до половины девятого, подумывая уехать домой, но остался до девяти, и только потом скинул халат, натянул свою одежду и ушел, забрав два конверта, но совершенно забыв о шампанском. Дома он не стал включать телевизор. Если бы он все же включил телевизор и наткнулся на любую из новостных программ, то увидел бы ужасающие картины аварии, хотя в ту ночь ничего не сказали о похищении.

В той статье, которую мы с Айрис прочли в газете, приводились слова полицейских, что совершена попытка похищения, и жертвой оказалась жительница Западного Хендона 27-летняя Хиби Фернал. Газеты не дают точного адреса и часто не сообщают о точном месте происшествия или аварии. Так было и в этот раз. Они туманно упоминали об «улице в Хендоне» и о «перекрестке на севере Лондона», и по сей день я точно не знаю, где произошла авария; только потом выяснил кое-какие дополнительные детали. Автомобиль столкнулся с сорокатонным грузовиком. Хиби Фернал была связана, во рту ее был кляп, мужчины, «похитившие» ее, были одеты в практически одинаковые куртки с капюшонами. Ллойд Фриман погиб, а Дермот Линч, сидевший за рулем, был доставлен в больницу в тяжелом состоянии с повреждением мозга и многочисленными травмами. У грузовика была высокая кабина, поэтому его шофер, насколько я помню, не пострадал.

Потом приводились некоторые подробности биографии Хиби, довольно точные, если не считать того, что ее сына назвали Джейсоном, но пока не высказывалось никаких предположений о том, зачем кому-то понадобилось ее похищать. Эти версии появились немного позже. Должно быть, репортеры побывали в доме Джерри Фернала, чтобы добыть фотографию жертвы похищения. Это был хороший снимок, не студийный портрет; камера зафиксировала, как молодая женщина играла со своим малышом.

Я еще не дочитал до конца, а Айрис уже набирала номер брата. После полудюжины звонков включился автоответчик. Моя жена не стала оставлять никакого сообщения, что она могла сказать? Мы пытались поймать Айвора все утро, и в полдень Айрис предложила: «Я думаю, нам следует вернуться».

Мы поехали обратно, не подумав о ланче, прямо на Олд-Пай-стрит. Айрис только что закончила кормить Надин грудью, поэтому мы остановились около какого-то придорожного кафе на шоссе А-12, чтобы дать ей бутылочку и какое-то консервированное детское питание, после этого дочь перестала капризничать и всю дорогу проспала. (Я знаю, что должен рассказывать об Айворе, а не о своей жизни. А вместо этого я слишком много говорю о дочери. В дальнейшем я постараюсь не уделять своей персоне так много внимания, но не могу ничего обещать.) Итак, об Айворе. Да, телефон звонил и звонил, а он не отвечал, потому что был уверен, что звонит Хиби с оправданиями, почему она не явилась, а он все еще был слишком зол и не желал с ней разговаривать. После полудня брат жены вышел за газетой и купил ту, которую читали и мы.

Квартира Айвора была очень элегантна, с большим количеством хорошей ранневикторианской мебели и довольно ценных картин. Его двоюродная бабушка оставила ему дом и значительную сумму денег, он получил это наследство десять лет назад – и Айвор мог не отказывать себе в прихотях. Маниакально аккуратный человек (Айрис ласково называла его мелочно-дотошным), он имел привычку класть все предметы на определенные места, и для каждого предмета в его квартире было уготовано свое. Когда бы мы ни приходили к нему в гости, я никогда не замечал брошенной чашки или стакана от виски.

Айрис обняла брата и крепко прижала к себе.

– Мне так жаль, так жаль, – повторяла она.

Я спросил его, когда он все узнал.

– Всего час назад. Я стараюсь не читать эти проклятые газеты в выходные. Скандалов и грязи мне хватает и на работе. Эту статью я просмотрел прямо у газетного киоска. Господи, мне пришлось выйти и присесть на ограду.

Вот тогда он нам и рассказал. Это заняло немало времени, но, по-моему, ему стало лучше. Где-то в середине своего повествования Айвор решил промочить горло, сообщив при этом, что уже выпил бренди, как только оказался дома, после того как купил газету. Моя жена не позволила ему больше этого делать. Она принесла ему стакан воды и заставила выпить половину. Когда он добрался до конца своей истории, рассказав нам, как вернулся в свою квартиру и лег спать, все еще в ярости, он поднял глаза и сказал: «Господи, бедная малышка Хиби».

Это были единственные слова, услышанные мной от него, которые можно было принять за выражение горя, почти единственные. Я спросил его, что он предпринял. Наверное, рассказал обо всем полиции?

Айвор посмотрел на меня со странным выражением на лице. Конечно, я не мог и подумать, что он просто не мог этого сделать, а брат моей жены не смог скрыть изумления тем, что я вообще задал этот вопрос. Все это я мог с легкостью прочитать на его лице.

– Ну, нет, – протянул он. – Не рассказал, – он повысил голос, внезапно его охватило негодование, он почти злился на меня. – Как ты можешь спрашивать об этом, черт побери?

Айрис стояла на коленях у автомобильного креслица Надин. Она вытерла ей ротик платком, быстро чмокнула в лоб и встала.

– Айвор, я этого не слышала.

– Чего ты не слышишь? – Лицо ее брата застыло, голос звучал резко.

– Ты должен им сказать. И ты еще упрекаешь во всем моего мужа?.. Как тебе вообще пришло в голову ничего не говорить полицейским? Все думают, что ее действительно похитили, полицейские, муж… ее муж, Айвор, ты о нем когда-нибудь думаешь? Ты обязан им сказать, что это ты все подстроил.

– Послушайте, – произнес он, успокаиваясь, – конечно, я думал о полицейских. Если бы это была только авария и они всерьез не рассматривали версию о похищении, я бы пошел прямо к ним. Я бы все рассказал, и плевать на последствия. В этом случае я бы не колебался ни мгновения.

– Что ты имеешь в виду под словом «последствия»? – задала очередной вопрос Айрис.

– Джерри Фернал для начала, и еще тот лживый абзац в «Миррор».

Я спросил у него, что изменилось теперь.

– Это будет не маленький лживый абзац, – ответил Айвор. – Это будет скандальная история на первой странице. Член парламента инсценирует похищение жены председателя благотворительного фонда. Кроме того, уже слишком поздно.

На каминной полке стояли часы, и у него на руке тоже были часы, но он спросил у меня, который час.

– Больше четырех.

– Обо всей этой истории постоянно говорят в новостях. Когда это началось? Наверное, со вчерашней ночи. С раннего утра. Во всех газетах. По телевизору, я думаю, тоже, только я не смотрел его. Они меня спросят, первым делом они спросят меня, почему я рассказал им только сейчас. Я не могу пойти в полицию, Роб. Уже слишком поздно.

Мы остались с ним. Ну, я остался. Айрис вышла и купила хлеба и копченого лосося и приготовила нам сэндвичи. Айвор ничего не ел. Мы включили первый выпуск вечерних новостей, и, разумеется, эта авария была главным событием, с новыми снимками с места происшествия, фотографиями Хиби и, конечно, с новыми подробностями о неудавшейся попытке похищения. Они показали Джерри Фернала. Тот был раздавлен и не пытался скрыть слез и отчаяния в глазах. Он сказал, что не знает, зачем кому-то понадобилось похищать его жену, – преступники должны были знать, что у него нет денег на выкуп. Один журналист даже рассуждал о таинственном человеке, стоящем за этим похищением и, по его словам, бывшем «тайным вдохновителем» этого преступления. Когда мы это услышали, Айвор опустил голову на руки и прошептал: «Выключи этот проклятый ящик».

Намного позже мы отвезли Надин домой. Айрис очень устала, но все равно мы много говорили в тот вечер о решении ее брата не ходить в полицию. Полагаю, никто из нас не мог этого понять. Моя жена заметила, что если бы только Айвор пошел к ним, как только увидел эту статью в газете, все, конечно, было бы не совсем гладко, но гораздо лучше, чем сейчас. Та история, которую мы видели по телевизору, была бы совсем другой, и весьма вероятно, его имя вообще не упомянули бы. Если бы полицейские не рассматривали версию похищения, эта история не заинтересовала бы так журналистов, поскольку о заурядной автомобильной аварии, а такие случаются ежедневно, пишут лишь краткие заметки на последних страницах газет.

– Ты не думаешь, что какой-нибудь из журналистов может узнать, что за всем этим стоит Айвор? – спросил я.

– Возможно, но даже если бы кто-то узнал и напечатал это, единственное обвинение, которое могли ему предъявить, – роман с замужней женщиной. Моему брату пришлось бы дать интервью и сказать, что он глубоко сожалеет о том, что произошло. Смерть одного из тех мужчин стала для него трагедией, сердце его разбито из-за смерти Хиби Фернал, хотя мы знаем, что это неправда. А потом он мог всего лишь добавить, что сожалеет из-за всей этой истории. Ты сам не раз слышал подобные интервью. Для полиции главное – установить, что не было никакого похищения, что это всего лишь игра. Если бы Айвор так поступил, я уверена, что вся эта шумиха схлынула бы через пару дней. Ты так не считаешь?

– Это повредило бы его политической карьере.

– Но не слишком сильно и ненадолго. Я думаю, что его босс просто пожурил бы его. Обычно мужчины обожают такие истории и любят рассказывать их друг другу во время ланча. Я хочу сказать, что теперь эта история вышла за грань беседы за обедом, ведь погибли два человека, но если это не учитывать, то это стало бы отличным анекдотом. Именно поэтому я не думаю, что наказание для Айвора оказалось бы суровым. Бедняга Джерри Фернал выглядит слабым человеком и ужасно несчастным. На его слезы было страшно смотреть, правда? Он бы не стал драться с братом. Он лишь предпринял бы попытку договориться с Айвором о встрече, что само по себе не очень приятно, и устроил бы бурную сцену любовнику своей жены. Разве Айвор не смог бы все это пережить?

– Очевидно, нет, – ответил я. – Я никогда не видел его таким испуганным. Сейчас он предстал передо мной совсем другим человеком.

* * *

Никто никогда не пытался шантажировать Айвора. А ведь с самого начала он был так уязвим для шантажа. Из тех немногих людей, которые знали о подарке ко дню рождения, никто не был в курсе всего плана. Каждый из них знал часть истории, с одной или с другой стороны, но все они могли требовать у него денег, много денег, или гарантированный доход за молчание, но никто этого не сделал. Я уверен, что их сдерживала не лояльность или любовь к моему шурину; возможно, это был страх. Или даже нечто вроде робости. Интересно, сколько существует людей, готовых пойти на шантаж, угрожать и требовать денег, но их останавливает страх выглядеть в глазах общества и жертвы низкими и подлыми. Возможно, я наивен. Но факт остается фактом: Айвор – член парламента, уважаемый и очень состоятельный человек, с каждым годом приумножающий свое состояние, положил начало цепи недостойных событий, которые ему очень хотелось сохранить в тайне. И все же, даже сторонний и независимый наблюдатель мог бы сказать, что он ни в чем не виноват. Во всяком случае, в начале.

Глава 6

Мы всегда думаем прежде всего о спасении собственной шкуры. Я думала именно об этом, когда позвонил Джерри. Я валялась в постели. Дело было не в том, что я вчера поздно вернулась домой. Я устаю в конце недели и по пятницам обычно ложусь спать еще до десяти часов. Как старуха, так обычно говорила мне мама до того, как появился Каллум, когда ругала меня за то, что я не нашла мужа или хотя бы любовника. Я по-прежнему люблю подольше полежать в постели по субботам и не встаю, как обычно, в семь часов. Телефон зазвонил в восемь тридцать, и я подумала, что это мама пытается меня поймать, потому что я не ответила на ее звонок вчера вечером. Я еще лежала в постели. Я потянулась к трубке, взяла ее и услышала мужской голос: «Джейн? Это Джерри». Я не узнала его голос. Он говорил так, будто кто-то пытался его задушить.

– Ты, должно быть, ждала моего звонка. Мне следовало позвонить тебе раньше, прости.

Осторожность, самозащита – называйте, как хотите, – прекрасная вещь. Я поняла, что тут что-то не так, раньше, чем он снова заговорил.

– Ты, должно быть, прождала ее несколько часов.

Как я так быстро сообразила? Но сообразила, хоть и не до конца.

– Я ждала какое-то время, – пролепетала я, гадая, что последует дальше.

– Она мертва, – выдавил Джерри. – Мне следовало сообщить тебе об этом мягче. Полицейские говорили со мной мягко. Но когда они появились на пороге, самого этого факта, что они появились у моей двери, было достаточно, чтобы обо всем догадаться. Им не надо было ничего говорить. Произошла дорожная авария. Одному богу известно, что она делала, почему оказалась на той улице и куда шла. Ей следовало ехать в метро на встречу с тобой. Но это не имеет значения. – Джерри испустил длинный, судорожный вздох. – Теперь уже ничего не имеет значения.

Не знаю, что заставило меня это сказать. Я обычно не предлагаю помощь другим людям. Мне ведь никто не помогает.

– Мне приехать к тебе? Я могла бы чем-нибудь тебе помочь.

– Это очень любезно… – начал он после короткой паузы. – Да, пожалуйста, ты приедешь?

Я встала и оделась, завернула за угол дома, купила газету и уставилась на заголовок. Джерри ничего не сказал о попытке похитить Хиби. В газете писали, что на ней были наручники и кляп во рту, что двое мужчин носили капюшоны, а у машины были тонированы стекла. Я попала в настоящую драму, и это меня взволновало. В моей жизни не так много волнующих событий. В голову мне пришло имя Айвора Тэшема, и я попыталась вспомнить, что Хиби рассказала мне о каких-то его планах насчет подарка ко дню ее рождения. Она должна была идти по Уотфорд-уэй, и там ее подберет машина. За рулем должен был быть Тэшем или его шофер? Хиби не сказала, возможно, она просто об этом ничего не знала. Машина действительно подобрала ее, но она принадлежала не Тэшему. Это было настоящее похищение, возможно, совпадение, но не имеющее к этому человеку никакого отношения. Он, скорее всего, ждал ее вчера вечером, как и я, по мнению Джерри, должна была ее ждать, но она так и не появилась.

Пока я вела автомобиль к Западному Хендону, решив добраться туда по Ирвинг-роуд, я думала об алиби, которое обеспечивала, чтобы мою подругу не разоблачили. Я уже солгала Джерри. Меня словно окатило холодной волной, когда я подумала о том, что меня могут допросить в полиции, и придется им лгать. Придется? Или я должна сказать правду о том, что задумала Хиби? Движение было не слишком напряженным, как всегда в субботнее утро. Дорога должна была занять не больше десяти минут. Я понимала, что должна решить, что именно сказать, когда Джерри будет расспрашивать меня о прошедшем вечере. Именно в тот момент я осознала, что даже не знаю, в каком театре идет «Угроза для жизни». Я съехала с А-5, припарковалась и сверилась с купленной газетой. «Герцог Йоркский» – где это? На Сент-Мартин-лейн, по-моему. Я должна буду сказать, что ходила по Сент-Мартин-лейн, пока не стало уже слишком поздно идти в театр. Почему я не позвонила, чтобы узнать, где Хиби? Мне придется придумать какое-то объяснение. Наконец до меня дошло. Хиби умерла. Мы познакомились в университете и с тех пор дружили. Я была ее подружкой на свадьбе и крестной матерью Джастина, но речь теперь не об этом. Я больше никогда ее не увижу. Ее нет. Она мертва. Я снова остановила машину и выключила мотор.

Мне следовало быть убитой горем, но этого не произошло. Конечно, я буду притворяться, что испытываю должные чувства, когда приеду к Джерри. Моя лучшая подруга… мы виделись по крайней мере раз в неделю, не говоря уже о походах в кино и в рестораны. Вот куда она шла, сказал он, наверное, полицейским, – в театр с лучшей подругой. Как мило и пристойно это звучит: она целомудренно шла в театр вместе с другой девушкой. В газете не сообщали, как она была одета, когда нашли тело, но, может быть, они не знали, может быть, полицейские им не сообщили, и я вспомнила, как она говорила, что пойдет на свидание, ничего не надев под свое длинное пальто. Мне следует горевать, почему же я не горюю? Потому что, хотя она все эти годы была моей «подругой», она мне никогда не нравилась. Мы называем человека своим другом, не задумываясь о том, как мы в действительности к нему относимся, а на самом деле мы его боимся или завидуем ему. Как мне могла нравиться женщина, у которой было все то, чего никогда не было у меня? Что Хиби думала в отношении меня? Какие чувства испытывала она каждый раз, встречаясь со мной? Нравилась ли я ей? Возможно, нет, но я думаю, что ей доставлял удовольствие тот факт, что я некрасива, скучна и неуклюжа, а она – мечта любого мужчины.

Я была умнее, вот и все. На это ей было наплевать. У нее была красота и уверенность в себе, муж, ребенок, любовник и никаких забот. Хиби никогда не работала, над нею никогда не висел страх потерять место. Она не знала, каково быть на моем месте, работать на фирму, которая все время под угрозой закрытия или по крайней мере крупного сокращения штатов. Ее муж, возможно, не приносил домой много денег, но он зарабатывал, и продолжал бы это делать, он содержал бы ее всю жизнь, и чтобы не работать самой, Хиби только и надо было, что продолжать рожать детей. Тут я осознала, что этого не произойдет, потому что она мертва. Вся красота, очарование и незаработанные ею деньги – для нее все это закончилось навсегда. Я спросила себя, волнует ли это меня, и сразу же поняла, что нет. Я радовалась. Я испытывала облегчение. Я должна быть счастлива, потому что теперь мне надо было беспокоиться только о том, чтобы скрыть свои чувства от Джерри, и еще не выложить ему всю правду.

Я проехала последнюю пару миль и свернула на Ирвинг-роуд. Это была одна из тех улиц малоэтажной застройки, примерно столетнего возраста, где все дома совершенно одинаковы, из серого кирпича, с шиферными крышами, с фронтоном наверху и эркером внизу, никакой зелени, все здесь ужасно уродливо. Однажды, примерно год назад, я отвозила сюда маму в гости к подруге в Эджвер и показала ей дорогу к Хиби, пустую, не считая фургона доставки. Дом выглядел скучно-серым под моросящим дождем. Мама настолько не разбирается в современной жизни, что думает, будто все молодые супружеские пары живут в красивых отдельно стоящих домах в зеленом пригороде. «Он не слишком обеспечен, да? – спросила она. – На такой улице жили мои родители, когда я была маленькой. Конечно, мы пробыли там недолго. Мы переехали, когда мне было семь лет».

В это субботнее утро здесь пусто не было. У дома Джерри стояла толпа, заполнившая крохотный садик у дома и выплескивающаяся на тротуар – какие-то люди, вооруженные камерами и микрофонами, а среди них один-единственный полицейский. Я не сразу поняла, что это журналисты. Когда я остановилась у бордюра, так близко к дому, как смогла, репортеры и фотографы бросились к машине, и меня ослепила первая же вспышка. Я попыталась пробраться сквозь эту стаю, а они кричали мне в лицо: «Кто вы?» «Что вы здесь делаете?» «Вы сестра Хиби?»

Нормальная реакция – закрыть лицо, даже если нечего скрывать. Я взяла шарф, лежащий на сиденье рядом с газетой, попыталась прикрыть им рот и нос и вышла из машины. «Я всего лишь няня», – бросила я.

– Вы можете назвать себя другом семьи? – спросил кто-то.

– Если хотите, – ответила я, – но я ничего не знаю. – Мне бы очень хотелось поговорить с ними, сказать им правду о Хиби и Айворе Тэшеме, но я понимала, что это доставит мне лишь минутное удовольствие. А меня интересовала долгосрочная перспектива, и мне было необходимо помнить об этом. Я растолкала толпу и пробралась к калитке Джерри, отталкивая прочь камеры, которые они совали мне в лицо. – Прошу вас, позвольте мне подойти к двери.

Джерри, наверное, что-то услышал, потому что он открыл ее, как только я подошла. Камеры нацелились на него, вспышки слепили. Он схватил меня за руку и втащил в дом. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что дом содрогнулся.

– Где Джастин? – спросила я с подобающим озабоченным видом.

– Приезжала моя мать и забрала его к себе. Я чувствую себя виноватым. Ему следовало быть со мной. Но он просто ходит взад и вперед и повторяет «Джастин хочет мамочку», и это невыносимо.

Я думала, что он обнимет меня, это казалось естественным в данной ситуации, но Джерри этого не сделал. От недавних слез у него опухли глаза. Я прошла на кухню и приготовила чай. Отнесла его в гостиную на подносе и задернула шторы, чтобы отгородиться от лиц, прижатых к окнам. Я все время говорила себе, не подавай виду, что тебе это доставляет удовольствие, не показывай ему свое возбуждение.

– Там стоит полицейский, – сказал Джерри, – но он говорит, что ничего не может поделать, если они не беспокоят моих соседей, что бы это ни значило, и не совершают противоправных действий.

Ровный гудящий шум улицы, прерываемый криками журналистов, напоминал мне звуки отдаленного сражения, во всяком случае, все это было очень похоже на телевизионные передачи о войне.

– Это и правда было похищение? – спросила я Джерри.

– Так говорят полицейские. Наверное. На ней были наручники, Джейн. А лицо завязано шарфом. Я больше ничего не знаю, только то, что один из этих мужчин погиб, а другой в очень тяжелом состоянии и находится в реанимации. Он без сознания и до сих пор не пришел в себя.

– А шофер грузовика?

– Кажется, он не виноват. Он не пострадал, не считая порезов и синяков. Я хочу сказать, грузовик такой большой, а автомобиль по сравнению с ним такой маленький… Они не сказали, конечно, но все считают, что вся вина лежит на Дермоте Линче. Он сидел за рулем. – Джерри думал, что удачно поменял тему разговора. Может, он считал, что уберегает меня от ужасных подробностей. – Как долго ты ждала у театра?

– Только до тех пор, когда уже начался спектакль, и в зал уже не пускали, – ответила я. – Всего около четверти часа.

– А почему ты мне не позвонила?

Невозможно было выкрутиться, не солгав. И я солгала.

– Я пыталась. Никто не ответил.

– Странно, – сказал он. – Я был дома. Когда ты пыталась со мной связаться?

– Примерно без двадцати восемь. Мне пришлось искать телефонную будку. Гудки были. Вероятно, я не туда попала. Знаешь, как это бывает: одну цифру наберешь неправильно, и всё.

– Наверное, так и было, – согласился Джерри. – Ты сильно волновалась?

– Не очень, – продолжала я импровизировать. – Я подумала, что у вас дома какой-то кризис, и не хотела вас беспокоить. Я собиралась позвонить сегодня утром.

– Да, – согласился Джерри. – Да, конечно.

Вскоре после этого разговора он опять заплакал. Положил ладони на подлокотник кресла, опустил голову на руки и зарыдал. Я не знала, что делать, поэтому осталась сидеть на месте. Возможно, лучшее, что я могла сделать, – это составить ему компанию и тоже заплакать, но я не могла. Только актрисы умеют в любой момент выдавить слезы. Помню, один раз я видела Николу Росс в какой-то пьесе, и по ее щекам лились настоящие слезы. Но я не гожусь в актрисы. Я просто сидела там и слушала шум битвы за окнами и душераздирающие рыдания в комнате, а потом пошла и приготовила еще чаю. Когда я вернулась, Джерри уже перестал плакать и сидел очень прямо, с красными глазами и ввалившимися щеками.

Голосом, охрипшим от слез, он произнес:

– Не понимаю, зачем кому-то понадобилось ее похищать. Для чего? Не ради выкупа, конечно. У меня нет денег. Разве я жил бы здесь, если бы они у меня были?

– Не знаю, – сказала я.

– Я спрашивал полицейских, не могли ли ее принять за кого-то другого, а они ответили «нет».

В тот вечер, разумеется, они говорили «да».

Я постирала белье. Приготовила им с Джастином на ужин запеканку и поставила ее в духовку. Кухня в этом доме отнюдь не свидетельствовала о том, что Хиби была хорошей хозяйкой, но я не считала, что должна ее убрать. Хозяин дома этого просто не заметил бы. В полдень я пробралась сквозь толпу репортеров и фотографов – труднее всего оказалось контролировать себя и не заговорить с ними – и поехала в супермаркет на Бент-Кросс за покупками. Миссис Фернал, веселая, разговорчивая женщина, совсем не похожая на сына, привезла Джастина домой в пять часов, протиснулась сквозь толпу, крича им, чтобы они убирались и оставили ее сына в покое, чтобы проявили сочувствие и подумали о чувствах ребенка. Я бы не стала говорить всю эту чепуху. Она чуть было не упала, входя в дом, когда я открыла ей дверь.

Джастин побежал вперед с криками «Джастин хочет мамочку».

Миссис Фернал быстро пришла в себя, понюхала мою запеканку, объявила, что та восхитительна, и, почти не переводя дыхания, сообщила, что я могу теперь ехать домой, так как она собирается остаться здесь.

– Пожалуйста, дай мне знать, если я опять понадоблюсь, – сказала я, прощаясь с Джерри.

Мы были на кухне и не заметили, что шум от столпотворения на улице стих. Было полседьмого вечера. Когда я открыла дверь, все репортеры уже ушли. Остался только один оператор, и тот уже грузил аппаратуру в багажник. Я была очень разочарована, так как все ждала, что в конце концов один из журналистов ворвется в дом или залезет в полуоткрытое окно спальни. Но этому не суждено было случиться, как сказала бы мама. Зазвонил телефон, и Джерри пошел отвечать. Это были полицейские; они сообщили ему, что случилось кое-что еще и они «вскоре» к нему зайдут. Но тогда я об этом ничего не знала. В тот момент я просто попросила миссис Фернал попрощаться с Джерри за меня и попыталась поцеловать ее внука, но он отдернул щеку, и тогда я ушла. На полпути к Килбурну, где я живу, я решила, что позвоню Айвору Тэшему. Как-нибудь узнаю номер его телефона и просто сделаю это. Зачем? Даже не знаю, но я чувствовала, что мне необходимо с ним поговорить. Я чувствовала, как адреналин стремительно несется по моим венам, или что он там еще делает, а со мной это редко случается.

Наверное, странно, но я не слишком-то задумывалась о том, почему журналисты ушли от дома Джерри. Наверное, я была наивной. Я мало знала о подобных вещах и думала, что они отстали, потому что уже становилось поздно, был вечер субботы, и здесь ничего нового уже не случится. Когда я оказалась в своей квартире, то первым делом включила телевизор и поймала конец новостей. Диктор говорил об аварии, похищении и здоровье Дермота Линча около двух минут. Показали фотографию Джерри, на его руках сидел заплаканный Джастин, а в конце я увидела свой снимок, где я бежала с прижатым к лицу шарфом.

Телефон звонил дважды в течение десяти минут. Я не ответила, но догадалась, что это мама. Так же, как у меня бывают предчувствия, я всегда определяю, когда звонит именно она, хотя моя мамочка не любит оставлять сообщений на автоответчике. Сейчас, видимо, она хотела поймать меня, чтобы говорить часами о похищении, а это она могла делать только тогда, когда сама оплачивала звонок. Я налила себе бокал вина и выпила примерно треть, потом взяла телефонную книгу и поискала Айвора Тэшема. Я не ожидала, что там есть его номер, я думала, что он засекречен, но он там был: А.Г. Тэшем, Олд-Пай-стрит, 140б. Нашла я его быстро. Больше времени ушло на то, чтобы набраться смелости и взять трубку. Адреналин вернулся туда, откуда пришел, поэтому я выпила еще вина, глубоко вздохнула и набрала номер. Конечно, я была совершенно уверена, что его не будет дома в субботний вечер, и предпочитала воображать, как он прослушает оставленное мной сообщение и почувствует, что должен мне перезвонить. Он взял трубку.

Тэшем не назвал номер или свое имя, не сказал «алло», а произнес простое и спокойное «да?».

Я глубоко вздохнула и начала:

– Мистер Тэшем, меня зовут Джейн Атертон. Хиби была моей подругой. Я весь день провела с ее мужем, а теперь вернулась домой и подумала, что вы, возможно, захотите поговорить со мной. Я хочу сказать, я знаю, что вы устроили так, чтобы Хиби посадили в машину вчера вечером. Я подумала, что есть вещи, о которых вы захотите узнать.

Молчание. Оно так затянулось, что я на мгновение подумала, не придумала ли все это Хиби. Она была фантазерка. Может, у нее был другой любовник, какой-то обычный человек, но чтобы вызвать у меня зависть, она решила приврать и рассказала, что это блестящий член парламента. Жемчуг был фальшивый, и купила она его сама в каком-то дешевом магазине.

– Мистер Тэшем?

Наконец, он заговорил.

– Я думаю, вы, должно быть, ее алиби.

– Да. – Редкий для меня случай, но я не знала, что сказать. – Я не хотела вас огорчать, – проговорила я, вспомнив совет миссис Фернал насчет сочувствия. Мне оно не свойственно.

Тэшем рассмеялся. Это был невеселый смех.

– Что вы собираетесь делать?

– Я не понимаю, – ответила я.

– Неужели? Позвольте мне говорить прямо. У вас есть информация обо мне, которую вы хотите передать… э… властям? Мистеру Ферналу? Возможно, вы будете так добры и расскажете мне.

Я не понимала, что он имеет в виду. Неужели он мог предположить, что я ему угрожаю? Мое возбужденное состояние как рукой сняло, и глаза, остававшиеся весь день сухими, хотя в доме Джерри и не мешало бы всплакнуть, увлажнились, и сейчас слезы жгли мне глаза. Холодная капля пробежала по моей щеке. О себе самой я плакать могла.

– Я не собираюсь никому и ничего рассказывать, – выпалила я. – Я не знаю ничего, что могло бы вызвать интерес полиции. Я только знаю, что вы послали машину, которая должна была подобрать Хиби вчера вечером.

– А, – медленно проговорил Тэшем. – Я думаю, вы все перепутали, мисс Атертон. Какая-то машина подобрала Хиби вчера вечером, но она не имела ко мне никакого отношения. Сидевшие в ней двое мужчин решили похитить Хиби. Теперь вам должно быть все ясно.

Этот Айвор Тэшем меня запутал. Он заставил меня испытать все те эмоции, которые я чувствовала, когда говорила с красивыми мужчинами, и это происходит всегда, даже тогда, когда я слышу их голос в телефонной трубке.

Я выдавила через силу:

– Да, благодарю вас, – и прибавила: – Простите.

Тут я заплакала по-настоящему. Громко и навзрыд. Я сваляла дурака. Весь день я будто парила в облаках, а за те три минуты, пока длился этот разговор, упала на самое дно. Не знаю, но в тот момент я вспомнила, как меня унижала Хиби. Может, это случилось потому, что Айвор Тэшем только что сделал то же самое. Именно в этот момент я вспомнила, как Хиби Фернал пыталась познакомить меня с очередным мужчиной. О, что это были за кандидаты! Скучный и занудливый карьерист, работающий вместе с Джерри, сосед Хиби, живущий вместе с матерью, пожилой вдовец, который был моим начальником в библиотеке. И после этого она участливо рассуждала о том, что я могу им понравиться. Именно это заставило меня придумать Каллума. Я начала предполагать, что Хиби, возможно, нравится общаться со мной, потому что рядом со мной ее красота становилась заметнее. Я поплакала и выпила еще вина и легла спать, но снова проснулась, когда зазвонил телефон.

Мама, конечно. Все эти сообщения в новостях о моей подруге? О той девушке, жившей в том довольно жалком доме у черта на куличках?

– Это сильно сказано для человека, который живет в Онгаре.

– Прошу, не начинай мне грубить, Джейн. Я пыталась с тобой связаться целый день. Самое меньшее, что ты можешь для меня сделать, – это сказать, правда ли то, о чем передают по телевизору.

Я рассказала ей, какой у меня выдался день, особо подчеркнув, как я огорчена потерей лучшей подруги.

– Ну, Джейн, я думала, что это я твоя лучшая подруга. Уверена, никто не делает для тебя больше, чем я.

Эти слова я проигнорировала и еще какое-то время распространялась о том, как убит горем Джерри, это выражение мать часто употребляет сама, и как страдает бедняжка Джастин. Я им покупала продукты, рассказывала я, и готовила, и теперь просто без сил, так что если она не возражает, я положу трубку.

Телефон зазвонил опять почти сразу же, и я, конечно, подумала, что это опять звонит мать и хочет упрекнуть меня за грубость. Но это был Джерри.

Приходили полицейские и рассказали ему, что у них есть основания считать, что Хиби похитили по ошибке, на ее месте должна была быть другая женщина. Она более вероятная жертва, ведь состоит замужем за мультимиллионером. Вот почему журналисты оставили в покое Джерри. Эта новость должна появиться завтра в газетах и на телевидении.

Если я могу выкроить время, не приеду ли я на Ирвинг-роуд завтра? Я поколебалась, а потом согласилась. Завтра там уже не будет такого ажиотажа, как сегодня. Журналисты теперь будут дежурить у дома мультимиллионера, в другом месте.

Я уже писала, что разговор с Айвором Тэшемом будто сбросил меня с облаков, развеяв иллюзии и собственный самообман; теперь я почувствовала, что падаю опять, хотя и не представляла, что это еще возможно. Наверное, подсознательно я надеялась, что Айвор Тэшем окажется каким-то образом виновным, но теперь знала, что я, как всегда, ошиблась. Это было настоящее похищение, но жертвой должна была стать другая женщина, которая, вероятно, была похожа на Хиби, вот и всё.

Почему я согласилась снова поехать на Ирвинг-роуд? Что меня туда влекло? То, что мне больше нечем было заняться, как обычно по воскресеньям?.. Когда я опять легла в постель, меня охватило новое предчувствие, на этот раз очень сильное. Но «предчувствие» означает, что произойдет нечто плохое, правда? На этот раз я была уверена в том, что ничего плохого не произойдет; наоборот, мне казалось, что я стою на пороге новой жизни. Как со мной часто бывает, я увидела это в картинках, а если точнее, то только в одной. Я сидела в кресле в доме на Ирвинг-роуд, а Джерри расположился напротив меня. Все фотографии Хиби, которые он развесил по дому, исчезли, а у меня на пальце было обручальное кольцо.

Глава 7

Айвора охватило совершенно необоснованное чувство облегчения. Как будто авария и похищение не имели к нему никакого отношения, а просто он прочел о них в газетах, как и все остальные жители Лондона. Внимание прессы переключилось на Келли Мейсон, на ее мужа и его миллионы, на его покупку футбольной команды. Теперь полицию интересовал дом не на Ирвинг-роуд в Западном Хендоне, а на Бишоп-авеню в пригороде Хэмпстед Гарден. Айвор понимал, что детективы пошли по ложному пути, он знал, что произошло в действительности, но сейчас ему казалось, что это настоящий подарок судьбы, это ниспосланная свыше отсрочка приговора, за которой последует полное помилование.

– Меня сняли с крючка. – Айвор восторженно махнул рукой. – Самое худшее позади.

– Но Хиби мертва, – заметила Айрис.

– Я это очень хорошо понимаю, спасибо.

– Чего именно ты боялся, Айвор?

– Боялся – это сильно сказано, – ответил он. – Я начинал чувствовать себя неудобно при мысли о том, что мое маленькое приключение может получить огласку – например, в какой-нибудь колонке сплетен. – Мой шурин, когда волнуется, начинает говорить высокопарно, как политический деятель. – Если бы я пошел в полицию, как вы мне предлагали, именно это и произошло бы. Теперь вы видите, что в подобном поступке не было никакой необходимости. Намеревались похитить не Хиби, а Келли Мейсон.

Он с едкой насмешкой произнес имя «Келли», как всегда делают подающие надежду тори, произнося имена представителей рабочего класса. Айрис грустно посмотрела на брата. На мою жену эта история подействовала сильнее, чем на меня, но тогда она любила своего брата несравнимо больше, чем я. Айрис лишь покачала головой.

– Но ты ведь знаешь, что это неправда. Похитили именно Хиби. Пусть это была лишь игра, но ее целью была Хиби, а не Келли Мейсон. Разве ты не должен все это объяснить в полиции, не обращая внимания на то, что происходит с расследованием сейчас?

Айвор явился без предупреждения поздним утром в воскресенье с охапкой воскресных газет. Наша реакция на новость не была похожа на искренние поздравления, которых он ожидал.

– Все равно, – отмахнулся он. – Вы уже читали газету? Смотрели новости по телевизору? Это удивительно. Этот парень, Дэмиен Мейсон, получал анонимные письма, где угрожали убить его жену, если он не откажется от покупки той футбольной команды, «Юнайтед-как-то-там». В одном письме даже угрожали похитить ее. Наверное, он сказал полицейским, что эти бедняги Дермот и Ллойд охотились не за Хиби, а за его женой. Мне хочется пойти к нему домой и пожать руку.

– Я бы этого не делала, – проговорила Айрис.

– Ну конечно, я не буду этого делать.

Я взял «Санди таймс» и начал разглядывать фотографию Келли Мейсон, хорошенькой блондинки, очень похожей на Хиби.

– Можно заметить сходство, – заметил я.

– С Хиби? О, брось. Ты ведь это не серьезно.

У моего шурина Айвора Тэшема была вызывающая у меня раздражение привычка говорить так, будто он является каким-то малозначимым персонажем какой-то шекспировской пьесы, в эти моменты мне хотелось грубо прервать его словоизлияния и вернуть с небес на землю. Думаю, я никогда раньше не питал такой неприязни к моему шурину, хотя и понимал, что моя антипатия должна скоро пройти.

– Хиби была красива, – задумчиво начал Айвор. – Она была обладательницей так редко встречающейся тонкой, воздушной красоты. Мне невыносима мысль о том, что эту красоту повредили, испортили. Вот что меня мучит.

Именно в этот момент Надин, спавшая наверху, издала недовольный вскрик. Я поднялся к ней, обрадовавшись возможности сбежать. Когда я вернулся с дочерью на руках, Айрис спрашивала, зачем было Келли Мейсон идти пешком по Уотфорд-уэй в семь часов вечера и вообще как она там оказалась. По мнению моей жены, эта женщина с большей вероятностью могла оказаться в своем «Ламборгини» в Хэмпстед Гарден.

– В действительности у нее «Порше», – со смехом возразил Айвор.

Даже сейчас он мог смеяться. Его резкий переход от мрачного испуга к вызванному приливом адреналина возбуждению граничил с безумием.

– Очевидно, ее мать живет на одной из улиц возле Уотфорд-уэй. Она была там в пятницу – на «Порше», разумеется, – и благополучно вернулась домой, когда они думали, что похищают ее.

Айрис его поправила:

– Ты хочешь сказать, что это версия полиции, поэтому ты должен все им рассказать.

– Знаешь, если бы я не был уверен в твоей сестринской преданности, то подумал бы, что ты не рада моему спасению от позора. Журналисты называют таких, как я, попавших в беду депутатов, «дискредитированным членом парламента». Тебе бы этого хотелось?

Я был сыт всем этим по горло, поэтому отнес Надин на кухню, где положил на стол и занялся тем, что, по мнению журналистов из женских журналов и нянечек, служит тестом на звание хорошего отца: я поменял ей подгузник. Дочь сучила ножками, улыбалась и смеялась, и я, как всегда, преисполнился обожания. Сейчас ей уже почти восемнадцать лет, она радует меня блестящими успехами, отличными оценками по четырем экзаменам, и о ее здравомыслии говорит тот факт, что если бы она услышала, как я вспоминаю ее младенцем, то лишь насмешливо воскликнула бы: «Ох, папа!»

Однако более богатой и не менее, хоть и не более красивой Келли Мейсон не так повезло в жизни, у нее не было такой полной любви и счастья семьи. Она ничего не знала об анонимных письмах – муж скрыл это – и испытала настоящее потрясение, когда прочла воскресные газеты. Там ее называли «цыпочкой-кассиршей» и «Золушкой из супермаркета», потому что она работала в «Теско», когда Дэмиен Мейсон впервые ее увидел. Мультимиллионер зашел туда купить пакет чипсов и блок сигарет. Это был его самый первый визит в супермаркет – и, вероятно, последний, – и этот человек в нее влюбился. Все говорили, что Келли Мейсон повезло. В медовый месяц муж отвез ее на какой-то остров в южной части Тихого океана и купил огромный дом (газеты назвали его особняком) в пригороде Хэмпстед Гарден.

Келли всегда была нервной, застенчивой и скромной девушкой. Журналисты, которые брали у нее интервью после той автомобильной аварии, жестоко издевались над ней за то, что она не сдала выпускных экзаменов в школе и носила туфли на высоких каблуках с белыми джинсами, а также за любовь к телевизионным сериалам. На опубликованных в газетах снимках Келли нелепо стояла с открытым ртом и закрытыми глазами. Журналисты, толпящиеся у ее дома, приводили ее в ужас. Она боялась даже подходить к окну. Через четыре дня такой жизни у нее случился выкидыш.

Келли Мейсон страстно хотела иметь детей. У нее их никогда не было. Вместо детей у нее было несколько, как тогда говорили, нервных срывов. Психиатрические отделения в частных клиниках стали теми местами, где ей пришлось провести весь остаток ее жизни. Сперва Келли провела шесть месяцев в одном из них, а потом ее, словно штандарт проигравшей армии, передавали в другие клиники. Вся эта неприглядная информация попала в газеты, когда состояние Дэмиена Мейсона резко возросло, – на его личных счетах было больше пятисот миллионов. Вероятно, вы все это помните. Когда стало понятно, что Келли вряд ли когда-нибудь выйдет из очередной дорогой водолечебницы для неизлечимых душевнобольных, Мейсон с ней развелся. В прошлом году он снова женился, и его новая жена только что родила ребенка. Я первым готов сказать, что Айвор во всем этом не виноват, но если бы не его подарок ко дню рождения Хиби Фернал, весьма вероятно, ничего этого бы не случилось.

Я вернулся в гостиную и нашел брата и сестру сидящими на прежних местах, но Айрис пила воду, а Айвор держал бокал со своим обычным джином с тоником.

Это мне кое о чем напомнило.

– Спасибо за шампанское, – поблагодарил я.

Он рассмеялся.

– Ты подумал, что я положил его в ваш холодильник, чтобы отблагодарить за предоставленный мне дом? Несомненно, я должен был это сделать, но это мне не пришло в голову, я просто забыл у вас те бутылки. Все равно, на здоровье.

Я положил Надин на одеяло на полу, и мы смотрели, как она брыкает ножками, перекатывается и хохочет.

– Правда, она милая? – спросила Айрис.

– Очень милая. – Думаю, Айвор говорил искренне. – Горжусь тем, что я ее дядя.

– Тебе бы сильно навредило, если бы все это попало в газеты? Ты ведь не виноват. Если вообще в этой истории следует искать виновных, то это, скорее всего, Дермот Линч.

Не знаю, что послужило причиной резкой перемены настроения Айвора – может, упоминание моей женой о газетах или имя Дермота Линча, – но в этот момент неуловимая тень пробежала по его лицу. Тот молодой, беззаботный человек, который пришел к нам в дом час назад, исчез.

– Это зависит от того, что ты имеешь в виду, когда говоришь «очень навредило». Леди, – Айвор всегда называл Маргарет Тэтчер «Леди», – это не понравилось бы. Если я стою в очереди на повышение, я его не получу, или будет сделано все, чтобы замедлить мой карьерный рост. Если бы журналисты рассказали о наручниках и кляпе, они бы выставили меня очередным извращенцем. – Айвор старался говорить уверенно, но это ему не вполне удавалось. – Видите ли, есть одна маленькая сложность: я не обратился в полицию, когда газеты писали об этом как о настоящем похищении. И еще большая сложность, что я не сделал этого, когда они решили, что жертвой была Келли Мейсон. Но я действительно думаю, что теперь все позади. Я хочу сказать, раз они интересуются Мейсонами, то даже если Дермот придет в себя и заговорит, что весьма маловероятно, ему вряд ли поверят.

Я решил не принимать участие в этой беседе.

Айрис сказала:

– Но полицейские захотели бы с тобой встретиться, правда? Они спросили бы тебя, есть ли связь между тобой и Мейсонами и, возможно, между тобой и Хиби.

Айвор уже думал об этом, но это напоминание снова вернуло мрачное выражение на его лицо.

– Ну, возможно, но никто не знает о нас с Хиби, кроме вас.

– Ты в этом уверен?

Однако еще один человек был осведомлен об их отношениях; правда, мы не знали, насколько подробно. Это была подруга Хиби, обеспечивающая ей алиби. Она звонила ему вчера вечером, но Айвор тогда не сказал нам об этом. Было ясно, что он хотел сменить столь неприятную ему тему разговора. И если в начале нашей беседы он был уверен, что избежал скандала, то теперь был уверен в том, что увяз в этой истории по уши. Айвор принадлежит к тому типу людей, которые в любой ситуации надеются на лучшее, стараются не замечать темных сторон жизни и в любом положении проявляют оптимизм. Для политика это полезная черта. В конце концов, в парламенте никто не может встать и сказать, что война была ошибкой, экономика в тяжелом положении и впереди нас ждет только тьма, не так ли? Айвор выпрямился на стуле, попросил еще порцию джина и сказал, что у него предчувствие, что все будет в порядке и эта неприятная история скоро забудется.

– Позвольте мне угостить вас обедом.

Мы не любили ходить по ресторанам с Надин в колясочке. Неодобрительные взгляды других посетителей злили меня, а Айрис нервничала, потому что я даже и не пытался скрыть своего раздражения. Поэтому мы собрали кое-что из еды, включая холодного цыпленка, и отправились погулять на Хит. Было солнечно, становилось тепло, прекрасное время года, и мы говорили вовсе не об этой неприятной истории.

Некоторое время мы не виделись с Айвором. В начале июня Айрис мне сообщила, что она беременна, и я, конечно, очень обрадовался. И хотя в тот момент нас всецело захватили хлопоты о новом члене нашей семьи, мы не смогли выбросить из головы историю с подарком ко дню рождения. Мы много думали о той злополучной аварии и пришли к выводу, что Айвор должен был связаться с полицией, как только узнал об этой трагедии, и это в какой-то мере стало причиной нашего отчуждения к нему. Айрис повторяла, что такое поведение совсем не свойственно брату; она бы никогда не поверила, что он на такое способен. Что касается меня, то я считал, что действия Айвора характерны для политиков. Со временем они становятся другими людьми; это происходит тогда, когда в их руках сосредотачивается хоть малая толика власти, а если они верят, что могут получить еще, то забывают обо всем на свете.

Мы каждый день читали газеты, и их было немного больше, чем обычно. Мы старались не пропускать новостных программ. К тому времени опубликовали большинство анонимных писем, полученных Дэмиеном Мейсоном. Таблоиды ежедневно помещали снимки Келли Мейсон, бегущей от своей машины, или ее испуганного лица в окне. Одна из ее сестер, по глупости, но без злого умысла, дала журналистам ее снимок в бикини. Ни одна из газет не уделила особого внимания дознанию, и только одна из них написала о нем. Наверное, состоялись похороны Хиби Фернал, но ни один репортер или журналист их не посетил. Напротив, похороны Ллойда Фримана стали большим событием, газеты и журналы пестрели снимками с его похорон – гроб утопал в роскошных букетах и крестах. Его фотографий было почти так же много, как и снимков Келли Мейсон; в том числе я обнаружил, как неизвестный репортер запечатлел его на вечеринке Николы Росс, где он обнимает какую-то девушку, наверное, подружку.

Самой важной информацией, которая появилась в печати, был полицейский отчет. В нем отмечалось, что среди найденных в разбившейся машине и разлетевшихся по улице предметов обнаружен пистолет. Девятимиллиметровый. Оружие Джеймса Бонда. Когда мы с Айрис это прочли, то предположили, что это была часть «реквизита», который Айвор поручил приобрести Дермоту, но в нашей стране, и тогда, и сейчас, нельзя пойти в магазин и купить оружие, хотя достаточно легко можно найти наручники и кляп. А этот пистолет был настоящий, хотя, кажется, патронов к нему так и не нашли.

В последнюю неделю, насколько я помню, о Дермоте Линче упоминалось только один раз. Это была маленькая заметка, задвинутая на последние полосы какой-то из газет. Из нее мы узнали, что он все еще лежит в больнице, хотя и не был указан ее адрес, он так и не пришел в сознание, и его навещает мать, миссис Филомена Линч, и брат Шон. О Хиби Фернал пресса забыла. Видимо, они посчитали, что была допущена ошибка, и, чтобы избежать упреков в недобросовестности, решили совсем не упоминать о ней. Сомневаюсь, что такого же мнения придерживались и полицейские. Вероятно, они рассматривали обе версии. Для них намеченной жертвой могла быть как Хиби, так и Келли Мейсон, но средства массовой информации этим уже не интересовались.

Айвор пытался, и сначала с успехом, заставить нас поверить, что его тревоги позади. Дермот Линч никогда не очнется и уже не сможет рассказать полиции о том, что произошло на самом деле. Но я сомневаюсь, что он сам думал именно так. И тогда (семнадцать лет назад), и сейчас достаточно много примеров, когда люди выходили из комы, особенно если учитывать, каких высот достигла медицина. Айвор знал это, как и я, и не находил себе места от тревоги. В течение нескольких недель после этого несчастного случая он, очевидно, предпринял несколько попыток выяснить, где находится Дермот и в каком он состоянии. Шурин позже нам рассказал об этом, но только тогда, когда ему понадобилась помощь в поисках больницы, куда отвезли Дермота.

У него был адрес семьи Линча в Роули-Плейс, в Паддингтоне, в муниципальном многоквартирном жилом комплексе Вестминстер-Сити, где Дермот жил с матерью и братом. У него был номер их телефона. Конечно, у Айвора был записан номер того гаража в Воксхолле, где работал Дермот. Но он боялся звонить по этим номерам, хоть и не употреблял такого слова. Все время, пока велось расследование, он надеялся, что Дермот никогда не «очнется», как он выражался, и предпочтительно, чтобы он отошел в мир иной. Но из-за своего воспитания, образования и положения в обществе, а также достаточно сурового религиозного воспитания он понимал, что желание это чудовищно и может шокировать всех, кто его знает.

Он часто думал, что мог бы позвонить миссис Линч, сказать, что он друг Дермота, и спросить о его состоянии, но была тысяча причин этого не делать. И главная, пожалуй, самая важная и непреодолимая – его манера вести разговор. Он вел беседу, как человек из высшего общества (собственно, он к нему и принадлежал), но, как многим известно, эти люди достаточно сильно отличаются даже от образованных людей из среднего класса. Он мог представиться нанимателем Дермота Линча (и это была чистая правда) или клиентом гаража (и тут Айвор не солгал бы), но мать Дермота никогда бы не поверила, что он – друг ее сына. Еще Айвор не знал, как много Линч рассказал Филомене о подарке ко дню рождения. Вероятно, очень немногое, ведь, скорее всего, мать бы не одобрила поведение сына. Но он мог похвалиться брату и сообщить имя своего нового работодателя. Однако после коротких раздумий Айвор пришел к выводу, что это маловероятно, так как Шон Линч наверняка объявился бы, если бы хоть что-нибудь знал. Но, так или иначе, моему шурину все равно не нравилась идея о разговоре с Шоном. Это могло навести старшего брата Дермота на мысли, которые не приходили ему в голову раньше.

Исходя из этой ситуации, единственное, что он мог сделать, так это выяснить, в какой больнице находится Дермот, и узнать о его состоянии. Я помню, как Айвор жаловался нам (или только моей жене, я уже точно не помню), что он никогда раньше не звонил в больницу, чтобы узнать о состоянии пациента, но предположил, что коммутатор соединит его с соответствующим отделением. Но так не случилось. Его спросили, родственник ли он, и когда он назвался другом, ему ответили, что согласно правилам больницы такую информацию предоставляют только близким родственникам. На его вопрос о том, у них ли лежит Дермот, ответ был еще более холодным. Промаявшись с телефонным справочником, мой шурин наконец выяснил, что Дермот находится в больнице на северо-западе Лондона. Но более подробную информацию ему дать отказались, аргументируя свой отказ все тем же правилом. Айвор подумывал назваться родственником, однако вскоре отказался от этой идеи. Он не мог заставить себя это сделать, поскольку был уверен, что после очередной лжи ему станет еще хуже, он сгорит от стыда и будет испытывать отвращение к самому себе – и, возможно, станет еще более уязвим для прессы. Это стало бы его первым признанием того, что он участвовал в похищении и аварии. Почти суеверно он думал, что устроит свое разоблачение, и может ожидать всего того, чего до сих пор ему удавалось избежать: посещения полицейских, телефонных звонков журналистов, пугающих упоминаний в телевизионных передачах.

История о похищении постепенно начала исчезать с первых газетных полос, на телевидении о ней забыли еще раньше. Все стихло. Но не для Айвора, и можно с уверенностью сказать, что она продолжилась для Келли и Дэмиена Мейсон. Для моего шурина, вопреки его ожиданию, исчезновение этой истории в газетах и на телевидении привело его к еще большим терзаниям. Молчание прессы заставляло его воображать методичную и тихую работу полиции, которая и приведет к его разоблачению. Айвор всегда отличался прекрасным воображением. Оно подсказывало ему ужасные сценарии. Незаметно для него и почти для всех остальных, кроме, возможно, Джерри Фернала и Дэмиена Мейсона вместе с полицейскими, вращались колеса, зрели заговоры и составлялись планы. Дермот пришел в себя и в состоянии помутненного сознания пробормотал до сих пор никому не известное имя, намекнув на заранее спланированное шуточное похищение. В этот самый момент его мать выкладывает полицейским страшные разоблачения, касающиеся самого перспективного парламентера Айвора Тэшема. И еще была эта неизвестная величина, подруга Ллойда Фримана. В конце этой истории в одной из последних передач на телевидении показали запись похорон Ллойда, его гроб, весь в венках и букетах из весенних цветов. На тех похоронах присутствовала женщина, молодая, насколько можно было разглядеть через слои черной вуали. Похожие фотографии опубликовали в газетах, и Айвор вбил себе в голову, что это подружка Ллойда и что, возможно, актер все рассказал ей перед тем, как отправиться в свою последнюю поездку.

Все эти воображаемые ужасы он перечислил Айрис, когда позвонил ей однажды утром, чтобы попросить помощи. Я на пару дней уехал в Манчестер, разбираться с проблемами, стоящими перед фирмой страховщиков. Если бы я находился дома, думаю, моя жена не сделала бы того, о чем попросил ее брат. Конечно, я бы постарался ее отговорить. Но она это сделала. Айрис позвонила Филомене Линч, сказала, что представляет местную газету, и справилась о ее сыне Дермоте, который, как она понимает, все еще находится в больнице.

Она рассказала мне об этом, когда я вернулся домой. Плохо уже то, что она повелась на глупые просьбы брата, но еще хуже было бы скрыть это от меня.

– Он был в таком состоянии, Роб. Он довел себя до полного ужаса, воображая, как полицейские придут за ним в Палату общин.

– Что она ответила, эта миссис Линч?

– Ну, она сказала, что Дермот по-прежнему без сознания, но в больнице ей велели не терять надежды. Они знали худшие случаи, после которых человек пришел в себя и встал на ноги.

– Удовлетвори мое любопытство, – попросил я. – На какую газету, как ты сказала, ты работаешь?

– «Паддингтон экспресс». Я ее придумала. Тогда я была уверена, что поступаю вполне разумно.

– Похоже на поезд, – заметил я, и моя жена смущенно улыбнулась.

Собственно говоря, существовала местная газета под названием «Паддингтон экспресс», но, видимо, я никогда не узнаю, что подумали в редакции о внезапном появлении нового сотрудника. Айвора немного успокоили результаты этого телефонного звонка. По крайней мере, он уверовал в то, что его самые худшие страхи были необоснованы, а картины вращающихся колес полицейского расследования и тайный удар, способный прервать его политическую карьеру, – всего лишь результат паранойи. Айрис было очень стыдно. Вскоре после этого телефонного звонка она сказала, что поставила себя на место Филомены и подумала о том, как бы она себя чувствовала, если бы Надин лежала в больнице, а какая-нибудь самозванка попыталась бы узнать, в каком она состоянии.

Примерно через три недели после этого, к концу июня, Айвор был один в своей квартире на Олд-Пай-стрит. Время приближалось к девяти вечера, когда раздался телефонный звонок. Он все еще был в том состоянии, когда при каждом звонке опасался того, что на том конце провода может быть Джейн Атертон, или Джерри Фернал, или полицейские (не говоря уже о подруге Ллойда Фримана), или кто-то из семьи Линча, и он приобрел привычку отвечать одним коротким словом «да?».

К его облегчению, с ним связался помощник премьер-министра с Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр желала видеть его на следующее утро в 8.30. Айвор не так далеко зашел в своей паранойе, чтобы предположить, будто миссис Тэтчер хочет низвергнуть его во тьму, так как узнала о подарке ко дню рождения. Он понимал, что значит этот звонок. Ожидалась небольшая перестановка в кабинете министров, и это было его продвижение по службе. Повышение. В 8.45 следующего утра он должен стать заместителем министра и тем самым шагнуть на следующую ступеньку лестницы власти.

Глава 8

Хиби старалась сменить свой акцент на так называемое стандартное английское произношение, но выговор Ньюкасла прорывался в те моменты, когда она волновалась или переживала. И все же я и не знала, что ее родители такие «джорди»[4]. Они назвали свою дочь Хильдой, и только после окончания школы моя подруга сменила имя. Она на долгие годы более или менее оторвалась от них. Они приехали на похороны в Лондон и привезли с собой тетушку Хиби, женщину, похожую на уборщицу. Там было много друзей Хиби, девушек, которых я никогда прежде не видела, и не все они были одеты так, как, по-моему, следовало бы. На похороны не надевают юбку гораздо выше колен, тем более ярко-красного цвета. Конечно, приехала мать Джерри и без умолку со всеми болтала. Ей удалось сохранить молчание только тогда, когда викарий начал читать молитвы.

Самое меньшее, что я могла сделать, – это предложить приехать на Ирвинг-роуд в следующий понедельник, но когда я там оказалась, то обнаружила на кухне незнакомую женщину, которая пила кофе и кормила Джастина завтраком. Я узнала ее; это была та самая женщина, что явилась на похороны в красной мини-юбке. Конечно, Джерри там тоже был, собирался на работу. Он меня представил, сказал, что это Грания, разве я не получила оставленное на автоответчике послание? Я не получила. Их бывает так мало, что я чаще всего его не слушаю. Джерри сказал, что у него так много предложений от желающих ему помочь, что он уже знает, кто будет сидеть с его сыном не только на этой неделе, но и на следующей. Я подумала, как это, наверное, ужасно для Джастина, когда его нянчат одна незнакомая женщина за другой, но ничего не сказала. Я подошла к Джастину, чтобы поцеловать, но он отвернулся и отпрянул в сторону, так, что чуть не свалился со своего высокого стульчика.

Примечания