Барбара Вайн

Ковер царя Соломона

Посвящается всем, кто работает в Лондонском метро, а также музыкантам, играющим в его переходах.

– Да слушайте же! – страстно продолжал Сайм. – Всякий раз, когда поезд приходит к станции, я чувствую, что он прорвал засаду, победил в битве с хаосом. Вы брезгливо сетуете на то, что после Слоун-сквер непременно будет Виктория. О нет! Может случиться многое другое, и, доехав до нее, я чувствую, что едва ушел от гибели. Когда кондуктор кричит: «Виктория!», это не пустое слово. Для меня это крик герольда, возвещающего победу. Да это и впрямь виктория, победа адамовых сынов. Гилберт Кийт Честертон. «Человек, который был Четвергом»[1]

Глава 1

Никогда в жизни ей не приходилось делать многое из того, что кажется привычным другим людям. То есть вещей самых обыденных, но от которых ее ограждали деньги и слабое здоровье. Она ни разу не пользовалась утюгом или иголкой, не ездила на автобусе, не готовила еду для других, не ходила на работу, не поднималась вынужденно на рассвете, не посещала сама врача и не стояла в очередях. Прабабушка ее и одевалась-то только с помощью горничной, но времена с тех пор все же изменились, и сама она наряжалась без помощников.

Дом их, впрочем, остался все тем же: семья продолжала жить в Стивен-Темпл в Дербишире. Как и прежде, они тихо праздновали Рождество, а вот на Новый год устраивали шумную вечеринку. По традиции играли в буриме или «Что пропало?», а также еще в одну игру, изобретенную ее братом, которая называлась «Не зевай!». Либо время от времени развлекались тем, что заключали друг с другом пари о разных вещах: например, о высочайших или глубочайших местах на планете, или об их расположении, или о количестве чего-либо.

В тот раз один из гостей предложил сделать ставки на то, сколько в мире существует – метрополитенов. Когда его спросили, знает ли он сам ответ – иначе как они выяснят, кто выиграл? – он ответил, что, конечно, знает, а то бы не предлагал этого.

– Что такое метрополитен? – поинтересовалась она.

– Подземная железная дорога. Метро.

– Хорошо, и сколько же их?

– Как раз это я и прошу вас угадать. Ставьте десять фунтов на кон и называйте любое число по своему выбору.

– Значит, во всем мире? – уточнила она.

– Именно.

Не имея ни малейшего представления, она назвала «двадцать», подумав, что и это, наверное, многовато. Кто-то сказал «шестьдесят», кто-то – «двенадцать». Человек, предложивший пари, улыбнулся, и, заметив эту улыбку, ее сестра заявила «сто», а зять – «девяносто». Он и выиграл, сорвав банк. Правильный ответ был «восемьдесят девять».

– По одному метрополитену на каждый год нашего века, – произнес кто-то, как нечто само собой разумеющееся.

– Никогда не ездила на метро, – произнесла она.

Сначала ей никто не поверил. Прожить двадцать пять лет и ни разу не побывать в подземке? Но это было именно так. Жила она в основном за городом и к тому же была богата. Опять же здоровье: вроде бы с сердцем что-то, какие-то шумы, да и клапан работал не вполне идеально. Люди постарше называли ее «субтильной». Ей говорили, что рождение ребенка может вызвать некоторые проблемы, но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. В принципе, она была не прочь иметь детей, но когда-нибудь потом.

В конце концов она сделалась безвольной и ленивой. К примеру, не видела ничего страшного в том, чтобы полежать после обеда. Ей нравилось, когда все суетились вокруг нее. И ей даже в голову не приходило найти себе какую-нибудь работу.

С семнадцати лет она имела собственную машину, а когда приезжала в Лондон, авто всегда можно было взять напрокат, не говоря уже о такси, плавно перемещающихся по Мейфэр[2]. Она вышла замуж, но развелась, и у нее было около пятнадцати любовников. Семнадцать раз она побывала в Штатах, пару раз – в Африке, изъездила на машине либо исходила пешком большую часть европейских столиц и дважды обогнула земной шар. Одним словом, она совершила много чего незаурядного, а вот самые рутинные вещи прошли мимо нее. В частности, она так никогда и не побывала в лондонской подземке.

И, кстати, не испытывала ни малейшего желания туда спускаться. Ведь про это самое метро чего только не рассказывают: изнасилования, грабежи, бандиты, перестрелки, поезда, стоящие из-за самоубийц, часы пик…

По возвращении в Лондон ее брат-близнец сказал:

– На твоем месте я бы не особенно расстраивался. Кому какое дело, где ты была или нет? Я, например, никогда не был в соборе Святого Павла. Сам терпеть его не могу, так бы и взорвал.

– Собор Святого Павла? – удивилась она.

– Да нет, метро, конечно! Все снести и сровнять с землей, как в свое время римляне поступили с Карфагеном.

– Как можно сровнять с землей то, что находится под ней? – рассмеялась она.

– Линия проходит прямо под моим домом. Я уже не в силах выносить эти поезда – грохочут с самого утра.

– Так переезжай, – лениво посоветовала она. – Почему ты не переедешь?

Немного отдохнув после обеда, она поехала на такси в Хэмпстед, в магазинчик, где продавали что-то вроде этнической одежды, которую нигде больше нельзя было купить. Он находился на Бэк-лейн, сразу за углом. Там она приобрела свадебный наряд перуанской невесты: приталенный, с высоким воротничком, большими рукавами и длинной, до пола, юбкой. Все это было белым, как белоснежная роза, с белыми же атласными лентами и белыми кружевами. Ей предложили доставить наряд на дом и начали уже записывать ее адрес, когда внезапно покупательница передумала: ей захотелось надеть его этим же вечером.

На Хит-стрит и Фицджеральд-авеню не было недостатка в такси, однако она проигнорировала их и направилась прямиком к станции метро «Хэмпстед»[3], подумав, что было бы ужасно интересно вернуться домой подземкой. Покупка платья привела ее в странное возбуждение. Ее вдруг словно бы охватила какая-то одержимость.

Она, конечно, отдавала себе отчет в том, что в ее поступке было нечто вымученное. Что бы сказали ей все те, кто вынужден пользоваться этим видом транспорта день за днем, если бы узнали о ее мотивах? Мысль об их презрении, отвращении и зависти побудила ее сделать решительный шаг внутрь.

Покупка билета заняла несколько минут. Она не знала, что нужно говорить в билетной кассе, поэтому воспользовалась автоматом. И когда желтый билетик вместе со сдачей появился за маленьким окошком, она ощутила самый настоящий восторг. Понаблюдав за другими людьми и обнаружив, что все показывают билеты человеку в кабинке, она поступила так же.

Дальше была лестница. Объявление у входа извещало, что это – самая глубокая станция метро в Лондоне, и, поскольку требовалось спуститься на целых триста ступеней, пассажирам рекомендовали воспользоваться лифтом[4]. Когда она подошла к лифту, его двери закрылись. Наверное, надо было подождать следующего. Именно в этот момент она поняла, насколько, оказывается, сложно путешествовать в метро. Она сама всегда считала себя умной, и другие были с этим согласны. Но почему же тогда самые заурядные люди легко справлялись с тем, что представляло для нее такие трудности?

Не без страха шагнула она в подошедший лифт. Больше в кабинке никого не было. А вдруг ей придется управлять лифтом самой? И если да, то как это делается? Но тут подошли другие люди, и она вздохнула с облегчением. Никто не обращал на нее никакого внимания. Наверняка если кто из них и заметил ее, то подумал, что она – такой же бывалый путешественник, как и все они. Светящееся табло приказало отойти подальше от дверей, они закрылись, и лифт сам по себе пришел в движение.

Там внизу, в недрах земли, она осознала наконец, насколько глубоко спустилась. На указателе с надписью «К поездам» была нарисована стрелка – вперед и налево. Некоторые, впрочем, вместо того чтобы идти вперед, сразу свернули налево, что несомненно демонстрировало их мастерство, опыт и нежелание следовать по пути, предписанному каким-то бюрократом. На платформе она вновь засомневалась, что поступила правильно. Чего доброго, из сердца Лондона ее увезут неизвестно куда, в какой-нибудь пригород, вроде Хендона или Колиндэйла.

Шум приближающегося поезда вызывал страх и трепет. Все ее силы сосредоточились на том, чтобы выглядеть в глазах окружающих совершенно беспечной. В то же время она исподтишка наблюдала за тем, что делали другие. Похоже, садиться можно было где угодно и никаких правил на этот счет не существовало. Она никогда не была слишком послушной, но здесь, в подземке, неожиданно для себя вновь превратилась в маленькую девочку, усердную и аккуратную, но не имевшую той силы духа, которая никогда не покидала ее в детстве.

Она выбрала сиденье неподалеку от дверей. Ей казалось, что находиться рядом с дверями безопасней. Она уже не помнила, что поездка должна была стать интересным приключением, маленьким опытом, которого недоставало в ее жизни. Теперь все превратилось в испытание на прочность. Когда поезд тронулся, она глубоко вздохнула, сложив на коленях подчеркнуто расслабленные кисти рук и делая глубокие медленные вдохи и выдохи. Она очень боялась застрять в туннеле – больше того, у нее внезапно возникло чувство, что эти туннели ей, оказывается, глубоко отвратительны. Это было что-то новое. У нее никогда не наблюдалось приступов клаустрофобии, даже в небольших помещениях или в лифтах. Впрочем, раньше она никогда не бывала в туннелях, за исключением тех, которые быстро проскакивала на машине.

Тем не менее она справлялась. С ней все было в порядке. Поезд пришел на «Белсайз-парк», и она с любопытством рассматривала перрон. Эта станция, как и следующая за ней – «Челк-фарм», была отделана белой и светло-коричневой плиткой, напомнившей ей ванные комнаты для прислуги в Стивен-Темпл. Она принялась изучать схему линий на противоположной стенке вагона, сообразив, что в какой-то момент ей нужно будет пересесть на другой поезд. Наверное, на «Тоттенхэм-Корт-роуд», так как именно эта станция находилась на пересечении черной и красной линий. Судя по всему, поезд должен был вскоре туда прийти, а на станции она будет следовать указателям, которые там наверняка имеются, и, таким образом, попадет на Центральную линию, ведущую на запад.

Тем временем поезд подъехал к станции «Кэмдэн-таун»: синий и сливочный цвета, еще одна убогая ванная комната.

И тут произошло нечто неприятное. Такие вещи происходят в плохих снах, в повторяющихся раз за разом кошмарах, от которых просыпаешься в панике и ужасе, но подобное ей не снилось никогда и присниться не могло, поскольку прежде она ни разу не была в подземке.

Следующей станцией должна была быть «Морнингтон-крезент», но ее не было. Вместо этого они приехали на «Эустон». Ей потребовалось немало времени, чтобы понять, что случилось и в чем она ошиблась. В конце концов, ей все объяснила схема. Но к тому времени, когда она разобралась, как ею пользоваться, ее уже била дрожь.

Поезд, на котором она ехала, как, похоже, и все поезда, направлялся на юг Лондона. Но шел через станцию «Банк» вместо «Тоттенхэм-Корт-роуд», описывая петлю вокруг Сити. Иначе говоря, она села не на тот поезд.

Все это время пассажирка едва замечала, что в вагоне находились другие люди. Теперь же она обратила на них внимание. Они не были похожи на тех, с кем она обычно встречалась. Со своими свирепыми, раздраженными физиономиями, они показались ей враждебными, грубыми и даже дикими. Она повторяла себе, что должна сохранять спокойствие. Ведь ничего непоправимого не произошло. Можно выйти на станции «Банк» и там пересесть на Центральную линию, обозначенную на схеме красным.

На «Кингс-Кросс» в вагон зашло множество людей. Это была та самая станция, где недавно произошел пожар[5], она читала об этом в газетах и видела по телевизору. Ее муж – в ту пору она еще была замужем – сказал, что ей лучше такое не смотреть:

– Не стоит этим увлекаться. Поверь, твоих знакомых там быть не могло.

Впрочем, из окна ей не было видно ничего, что бы указывало на последствия пожара. К тому времени, как поезд тронулся, она вообще ничего там не видела. Более того, она едва могла видеть сами окна, так много людей набилось в вагон. Она сидела очень тихо, стараясь сделаться как можно незаметнее и зажав пакет с платьем между коленями. Говорила себе, что ей еще очень повезло занять сидячее место, что тысячи, если не миллионы, людей ездят так каждый день.

Одно было хорошо: больше в вагон не мог зайти никто. Впрочем, ей пришлось пересмотреть этот вывод – сначала на станции «Энджел», потом на «Олд-стрит». Ей пришло в голову, что, возможно, момент, когда уже никто не сможет поместиться внутри, никогда не наступит: все так и будут толкаться и пихаться, до тех пор, пока не передавят друг друга или пока вагон не лопнет. Ей вспомнилась избитая аналогия, сравнивающая людей в переполненном поезде с сардинами в банке, которую она много раз слышала. Если внутри банки что-то идет не так, там появляются газы, ее содержимое разбухает, и все взрывается…

После «Мургэйта» ей пришлось всерьез задуматься о том, как она собирается выходить на следующей станции.

Наблюдая, что делают другие пассажиры, она поняла, что ей не удастся даже встать со своего места так, чтобы никого не толкнуть. Дорогу придется прокладывать локтями, распихивая окружающих. Двери открылись, и голос в динамиках забубнил что-то неразборчивое. Если сейчас она не выйдет, то поезд помчит ее к следующей станции под названием «Лондонский мост», и тогда она вынуждена будет проехать прямо под руслом реки. Об этом на схеме извещала полоска голубого цвета, петляющая то вверх, то вниз, как водопроводная труба – Темза.

Поток выходящих людей подхватил ее и вынес из вагона. В такой ситуации было бы затруднительно остаться в поезде. Со всех сторон ее нещадно давили, пихали и толкали. Воздух на платформе оказался тяжелым и прокисшим, но после духоты вагона он показался ей свежим. Она глубоко вдохнула. Теперь следовало найти красную линию – Центральную.

Самым удивительным было то, что ей не пришло в голову проследовать по указателям «Выход», покинуть станцию, выйти на улицу и поймать такси. Сообразила она это, только когда уже ехала на запад по Центральной линии. Почему она об этом не подумала, разыскивая переход с одной линии на другую? Все ее мысли в тот момент направлены были на то, чтобы разыскать правильный путь. Пакет с платьем был к тому времени весь измят, а светлые туфли покрыты черными царапинами. Она чувствовала себя запачканной.

Один раз она свернула не туда. Простояла на платформе несколько минут, ожидая поезда, и, разумеется, села бы в него, если бы представилась такая возможность. Но она не смогла заставить себя, подобно другим, лезть вперед, протискиваясь сквозь плотную людскую массу, сбившуюся в дверях. Когда двери закрылись, утрамбовывая пассажиров, она случайно подняла глаза на светящийся указатель над головой и очень обрадовалась, что так и не попыталась залезть в вагон. Поезд шел на восток, в какой-то Хейнолт, о котором она до того ни разу в жизни не слышала.

Тогда она перешла на нужную платформу. Здесь тоже было много людей. Подошедший поезд направлялся в еще одно незнакомое ей место. Хэнджер-лейн. Но она знала, что направление верное: он должен был остановиться на Бонд-стрит, куда она и хотела попасть. Ей подумалось, что если бы она почаще пользовалась подземкой, то со временем разобралась бы, как там все устроено. Но одного раза с нее было более чем достаточно.

Впрочем, в подошедший поезд она вошла без особого труда. Не нужно было никого отталкивать, хотя сидячих мест в вагоне уже не имелось. Те, кому тоже не досталось места, стояли, поэтому ей оставалось только смириться с этим. В любом случае, это не должно было продлиться долго. Наверное, ей следовало послушаться голоса из динамиков, который просил пройти дальше в вагон. Но она осталась стоять у дверей, одной рукой ухватившись за поручень, а другой – сжимая пакет с платьем.

Недалеко от нее сидел совсем молодой парень. Она ждала, что он встанет и уступит ей свое место. Всю жизнь мужчины отказывались ради нее от своих мест: вставали, увидев ее, на теннисных матчах и лошадиных бегах, уступали сиденья у окошка в самолете и удобно расположенные кресла на балконе при проезде на королевский кортеж. Этот же тип даже не пошевелился, продолжая читать «Стар». Она так и осталась стоять, вцепившись в поручень и в свой пакет.

На станции «Сент-Пол» платформу покрывала огромная толпа. Она увидела целое море лиц, и на каждом из них читалась непреклонная решимость во что бы то ни стало сесть в этот поезд. Снова, как прежде на Северной линии, она подумала, что должно быть какое-то правило, может быть, даже закон, который ограничивал бы количество заходящих в вагоны людей. Чтобы, как только положенное число было бы достигнуто, появлялся бы специальный служащий, который выгонял бы лишних.

Но никто так и не вмешался, даже тот бестелесный голос из динамиков, а люди все заходили и заходили внутрь, подобно наступающей армии или крушащему все на своем пути тарану, изготовленному из мужских и женских тел. Она не видела, опустела ли уже платформа, потому что не могла ничего больше разглядеть. Какой-то человек, стремясь пролезть как можно дальше вперед, зацепился за пакет с платьем, и тот выскользнул из ее руки. Она попыталась схватить его, но безуспешно: в кулаке вместо пакета оказалась зажата чья-то юбка. Она, чуть не плача, выпустила ее, увидев встревоженное выражение лица владелицы. Возможно, такое же выражение было сейчас и у нее самой.

Пакет был смят, сжат, раздавлен ногами толпы, и не было никакой возможности его вернуть. Она не осмеливалась выпустить поручень, который изо всех сил сжимали еще четыре руки. Никогда еще лица других людей не находились так близко от ее собственного, за исключением разве что занятий любовью. Чей-то затылок прижался к ней так сильно, что волосы попали ей в рот – она почувствовала запах немытой шевелюры и увидела чешуйки перхоти. Попытавшись отвернуться, она вывернула шею, но встретилась глазами с другим человеком, смотревшим на нее так пристально, словно они с ним собирались целоваться. Но его глаза были мертвыми, намеренно остекленевшими, слепыми, не желающими ни с кем идти на контакт.

Наконец двери с визгом закрылись и поезд тронулся. Возня, суета, перемещение туда-сюда рук по поручням прекратились, все успокоилось. Люди замерли как неподвижные статуи, будто в игре «Море волнуется – раз». Она поняла, почему это произошло. Если бы они продолжали двигаться и беспокойное шевеление не прервалось, существование внутри поезда стало бы невозможным. Люди начали бы кричать, начали бы бить друг друга, сойдя с ума от абсолютно невыносимого, насильно навязанного им состояния.

Все утихомирились. Некоторые стояли задрав подбородки и вытянув шеи – их лица напоминали лики мучеников на картинах. Другие, напротив, кротко и покорно опустили головы. Хуже всех приходилось невысоким, таким, как толстая девушка, которую она заметила по соседству. Та стояла ни за что не держась, стиснутая окружающими телами, в лицо ей утыкался мужской локоть, а на горло давил угол сумки, которую конвульсивно сжимала под мышкой одна из женщин.

К тому времени она уже давно потеряла из виду свой пакет. И хотя она специально вышла из дома для того, чтобы приобрести это платье, теперь ей было все равно. Ее заботило только выживание, необходимость сохранять полную неподвижность, вытерпеть все, продержаться, пока поезд не прибудет на станцию «Ченсери-лейн». Там она его покинет и выйдет из метрополитена наружу. Сейчас она понимала, что должна была сообразить и подняться на поверхность еще на станции «Банк». Но потеря белого наряда перуанской невесты будет небольшой ценой за побег.

Поезд остановился, и она подумала, что они уже прибыли. Однако двери не открывались, а за окнами была темнота. Значит, они остановились посреди туннеля. У нее не было ни малейшего представления, является ли это обычным делом или чем-нибудь исключительным и нужно ли волноваться по этому поводу. Узница подземки хотела спросить у мужчины, стоявшего рядом с ней лицом к лицу и дышавшего на нее чесноком, но в горле у нее так пересохло, что она совершенно лишилась голоса. Куда отчетливее, чем прежде, она чувствовала, сколько человеческих тел к ней прижималось: локтей, грудей, животов, ягодиц, плеч… Да еще вдобавок это твердое стекло, к которому ее нещадно придавили.

В вагоне становилось все жарче. До этого она не обращала внимания на температуру, но теперь почувствовала, как капельки пота выступили у нее на лбу и на верхней губе, а потом тоненькая холодная струйка потекла вниз между грудей. Ее пронзил холод, но воспринимался он не как облегчение, а, скорее, как приступ боли или удар током.

Духота усиливалась. Вагон дернулся, как будто поезд тошнило, и она приготовилась, затаила дыхание, ожидая начала движения. Но раздалось шипение, и поезд снова замер. Человек рядом с ней хрюкнул. Его лицо было очень красным и выглядело так, как если бы его опрыскали водой. Капля пота стекла по ее лбу прямо в глаз, который тут же защипало. Она спросила себя: почему так? Почему от слез, даже горьких, не больно, а вот соленый пот разъедает глаза?

Пока она это обдумывала, по-прежнему держась за поручень влажной скользкой ладонью и чувствуя, что становится все жарче, поезд снова рванулся вперед. От этого движения, гораздо более сильного, люди вокруг одновременно качнулись, навалившись друг на друга, словно приливная волна, состоящая из человеческих тел. Ее нос ткнулся в чью-то твидовую спину, и она, борясь за глоток воздуха, изо всех сил боднула ее и застонала, когда еще одна ледяная струйка стекла вниз и отозвалась болью.

Может быть, именно этот ледяной шарик, скользнувший по коже, вызвал то, что произошло. Ужасная боль схватила ее за левое плечо, как будто железный коготь. Она выгнула спину и попыталась вытянуть шею, приподнять голову над мешаниной из плоти, волос и вони. Поезд тронулся, плавно двинувшись вперед, и тут стальные когти сомкнулись вокруг нее, как клешни монстра.

Они обхватили ее и потащили вниз, мимо плеч, рук, бедер, лодыжек, прямо к грязной стоптанной обуви. Поезд продолжал мерно приближаться к «Ченсери-лейн». Последнее, что она увидела, прежде чем сердце, с которым всегда было что-то не так, остановилось, был пакет с платьем, валявшийся между чьими-то брючинами.

Вагон был переполнен. Больше ни один пассажир не смог бы туда войти, даже если бы очень постарался. Тем не менее, когда она упала на пол и умерла, все расступились, отшатнулись, давая место, которое было так необходимо ей при жизни.

На «Ченсери-лейн» поезд был остановлен, и труп унесли. В вагоне остался лишь пакет, похоже, из магазина одежды. Он был из плотной бумаги, покрытой темно-синим глянцем, с изображением женщины в неопределенном национальном костюме. Работники метро побоялись его вскрывать и на всякий случай послали за саперами.

В итоге внутри было найдено свадебное платье. Там же находился и счет, на котором был указан адрес покупателя. Платье было отправлено по этому адресу и в конце концов вручено ее семье.

Глава 2

Смерть молодой женщины не попала в книгу Джарвиса Стрингера. Он собирал только самые яркие происшествия, наподобие первого погибшего «зацепера»[6] или абсурдной истории об излишне ретивых рабочих, которым при попытке вручную закрыть вентиляционные вороты снесло головы в туннеле, а также о жертвах пожаров. Впрочем, рапорт о расследовании дела и о дальнейших безуспешных попытках семьи выдвинуть обвинения против компании Лондонских Подземных Перевозок он прочитал внимательно. Если бы у них тогда что-то получилось, этому событию была бы уделена целая глава в разделе о несчастных случаях.

Позже брат погибшей сам попытался встретиться с Джарвисом, но тот в это время находился в России, а его книга была уже почти завершена. Он начал писать ее, еще когда жил с матерью в Уимблдоне, задолго до того, как переехал в так называемую «Школу».

В Лондоне находится старейший в мире метрополитен (так начиналась его книга). Он был основан в 1863 году в викторианском городе с его трущобами, газовыми фонарями, бесправием и бедностью. Семьсот пятьдесят тысяч живущих там людей ежедневно отправлялись на работу. Они шли пешком, приплывали на лодках, приезжали на омнибусах и на лошадях. Были и такие, которые вообще не могли устроиться на работу, поскольку жили слишком далеко.

Тогда один человек придумал дорогу, которая связывала бы все вокзалы, все сходящиеся в город пути. Звали его Чарльз Пирсон. Он родился в семье мебельщика, но сумел стать солиситером Муниципального Совета Лондона.

«Бедный человек, – писал Пирсон, – прочно привязан к своему дому. У него нет ни времени, чтобы добраться пешком до места, где можно получить хорошую работу, ни денег, чтобы туда доехать».

Сначала был разработан план постройки подземных галерей, освещенных газовыми фонарями и с вагонами на гужевой тяге. Этот проект был отклонен из-за опасения, что зловещие туннели могут превратиться в прибежище преступников. За двадцать лет до того, как его мечта была реализована, Пирсон придумал подземную железную дорогу, проходящую по просторным, хорошо освещенным и вентилируемым галереям.

Это был первый набросок проекта метрополитена.

Глава 3

Этот дом находился неподалеку от линии метро, и его всегда называли «Школой». Так звал его и Джарвис Стрингер, с тех самых пор, когда он был еще мальчуганом, слишком маленьким, чтобы что-то запомнить. В то время там действительно находилась школа. Скорее всего, так могла называть дом его мать, которая прежде в ней училась. Джарвису исполнилось всего пять лет, когда школа закрылась, а его дед покончил с собой.

Краснокирпичное викторианское здание было построено на улице Западного Хэмпстеда, идущей параллельно линиям Метрополитен и Юбилейная лондонской подземки. Этот большой, вполне неоготический, но с бельведером в итальянском стиле дом стоял в начале пути между станциями «Западный Хэмпстед» и «Финчли-роуд», там, где рельсы уходят с поверхности в галереи и ныряют под землю. Двор для такого большого дома был маловат, от соседей его отделяли лишь два ряда кустарника и полоска газона с деревьями у самого забора. За штакетником уже можно было видеть поезда, идущие на север – в Эмершам, Харроу и Стэнмор, или на юг, к центру Лондона. С той стороны постоянно доносился перестук колес. Тишина наступала только глубокой ночью.

Дед Джарвиса Стрингера Эрнест Джарвис купил этот дом в двадцатых годах. Железнодорожная ветка уже существовала там много лет, начиная с 1879 года, когда метрополитен дотянулся от Суисс-Коттедж до Западного Хэмпстеда. Эрнест был достаточно обеспечен, так как унаследовал часть состояния рода Джарвисов, и было не совсем понятно, почему он не открыл свою школу в какой-нибудь более приятной части северо-западного Лондона, например, поблизости от Форчун-Грин. Даже его дочь не понимала, почему он выбрал дом у самой железной дороги и зачем вообще устроил эту школу. Нельзя было сказать, чтобы он как-то особенно любил детей. Куда больше ему нравились поезда. Преподавательская квалификация четы сводилась к тому, что дедушка Джарвиса закончил Оксфорд, где прочитал всех «Великих Классиков», а бабушка поступила на учительские курсы в Колледж Голдсмит, так, впрочем, и не доучившись там. Тем не менее эти обстоятельства позволили им открыть частную школу.

Как ни странно, затея удалась. Родители охотно отправляли дочерей в учебное заведение, получившее название «Школа Кембридж», в течение долгих тридцати лет наряжая их в форму светло-коричневого и нежно-голубого цветов, придуманную самой Элизабет Джарвис. Возможно, причины успеха крылись в гениально выбранном названии школы и в не менее гениальной идее использовать в блейзерах и лентах шляпок голубой цвет, который напоминал цвета знаменитого университета. Естественно, никто никогда официально не утверждал, что между школой для девочек, размещавшейся у железной дороги, и Кембриджским университетом есть какая-то связь, но подтекст был очевиден. Название и бледно-голубой цвет придавали школе определенное очарование. Не слишком высокая престижность заведения искупалась низкой платой за обучение. Уроки не были особенно напряженными, а экзамены – суровыми. Как замечала мать Джарвиса, непреложный факт заключался в том, что ни одна из девочек, закончивших «Школу Кембридж», не продолжила обучение в каком-либо университете, тем более в Кембриджском.

В 1939 году, когда строили две новые линии подземки – ветки Бейкерлоо, Эрнест часто покидал школу, чтобы полюбоваться, как копают туннели под зданиями на Финчли-роуд, укрепляют фундамент отеля «Северная звезда» и перестраивают станцию «Финчли». Пару лет спустя, во время Второй мировой войны и бомбардировок Лондона, соседние здания были разрушены, но «Школа Кембридж» сохранилась. Элизабет говорила, что это напоминало чудесное спасение собора Святого Павла, когда все вокруг превратилось в сплошные руины. Элси Стрингер, в свою очередь, считала, что сравнение это было несколько натянутым, хотя такие преувеличения были свойственны ее родителям, когда те заговаривали о своем учебном заведении.

Ее сын Джарвис закончил Кембриджский университет с дипломом инженера. Оценки юноши оставляли желать много лучшего, потому что занимался он не слишком усердно. От дедушки он унаследовал «Школу» и любовь к поездам. Вернее, сначала «Школа» перешла к его матери, которая избегала поездок на поездах всеми силами, пока Джарвис, как положено молодому англичанину, странствовал по миру. Но вместо того чтобы прокатиться на машине по Индии, лично понаблюдать за политическими пертурбациями в Центральной Америке или пуститься в какую-нибудь африканскую авантюру, он всюду посещал метрополитены. Молодой человек стал одним из первых пассажиров MARTA – метро, открывшегося в Атланте в 1979 году. Пару лет спустя он ездил на открытие подземки в Фукуоке. Затем последовали ММТА в Балтиморе и метро в Каракасе.

Джарвису было пять лет, и он как раз играл с электрической железной дорогой, полученной в подарок на день рождения, когда его матери сообщили, что ее отец покончил жизнь самоубийством. Мальчик находился в своей комнате, а его мать – в соседней. Она сняла трубку. Ее сын слышал телефонный звонок, но не прислушивался к тому, о чем она говорила: ведь он играл с поездом. Позже, вспоминая тот день, он думал, что именно тогда железная дорога впервые смогла отвлечь его от горестной реальности. В дальнейшем такое происходило еще не раз.

Мать зашла в его комнату, опустилась перед ним на колени и обняла, задыхаясь от плача и вся дрожа. Она все прижимала его к себе, бормоча:

– О, мой дорогой мальчик, обними свою бедную мамочку, мамочке сейчас очень, очень плохо!

Сын терпел минуту или две, а потом вырвался из объятий и посмотрел на мать. Она была необыкновенно бледна. Джарвис спросил:

– Что случилось?

– Бедный мальчик, ты не должен слышать такие страшные вещи, – ответила она и уселась на его кровать, по-прежнему дрожа и прижимая руки к груди.

Тогда ребенок вернулся к своему поезду, который как раз направлялся из Лондона в Пензанс, корнуолльскую Ривьеру. Он воображал себя одновременно и машинистом, и пассажиром, а доезжая до Плимута, становился еще и станционным смотрителем. Уже в том возрасте малыш испытывал особенную любовь именно к подземным железным дорогам, и когда поезд подходил к туннелю Веллингтон (этим летом во время каникул они с родителями побывали в Корнуолле), Джарвис начинал громко гудеть, подражая паровозу.

Мать зарыдала. Сын издал последний гудок. Будучи по природе чувствительным и отзывчивым мальчиком, он понял, что должен что-то предпринять, поэтому поднялся с пола, подошел к ней и взял ее руки в свои. Элси вела себя точно так же, как в тот день, когда умерла бабушка, и он спросил:

– Дедушка умер, да?

Женщина так удивилась, что перестала плакать и поинтересовалась, откуда он это узнал. Джарвис ответил, что просто догадался. При этом ребенок обратил внимание, что она была не просто грустна, но за ее состоянием крылось что-то еще. Он забрался к ней на колени и позволил себя обнять, решив дать ей пять минут, которых, по его мнению, было более чем достаточно для утешения. Он недавно научился определять время по стрелкам часов и теперь следил по будильнику, стоявшему за спиной матери. По истечении пяти минут мальчик вернулся к своей игре, а миссис Стрингер продолжила сидеть на кровати, пристально глядя на сына. К тому моменту, когда поезд прибыл на первую станцию Эксетера – Сент-Дэвид, домой на такси вернулся его отец и начали собираться другие люди.

Эрнест Джарвис повесился. С сороковых годов дела в его школе шли все хуже и хуже. Количество учениц постоянно сокращалось. Сначала их стало пятнадцать, потом – десять и наконец осталось всего трое. Ушли те времена, когда они с женой могли позволить себе держать четырех преподавателей. Теперь всех троих семнадцатилетних девиц учила сама Элизабет. Она умерла от сердечного приступа в конце июля, когда школу покинула последняя из учениц, – словно позволила себе умереть только после того, как до конца исполнила свой долг. У Эрнеста больше не было ни жены, ни работы – оставалось лишь немного денег и, камнем на шее, слоноподобный домище, на ремонт которого требовалось, по меньшей мере, десять тысяч фунтов.

В «Школе Кембридж» имелся колокол, который никогда не звонил, в который никто никогда не пытался звонить. Висел он в бельведере, который Эрнест гордо именовал колокольней, даже после того, как его сестра Сесилия объяснила ему значение слова «бельведер», то есть «прекрасный вид». Он приобрел колокол на Камденском рынке и повесил его, намереваясь ежедневно звонить, созывая на уроки вечно опаздывающих девочек. Но сестра вскользь заметила, что школы, подобные этой, не имеют никаких колоколов и что колокол сразу понизит класс заведения, отпугнув состоятельных родителей потенциальных учениц. Тем не менее колокол остался, и веревка от него через специальные отверстия спускалась с крыши по всем этажам вплоть до маленькой каморки, служившей одновременно раздевалкой и звонарной. Примерно через год веревку смотали и повесили на «утку»[7], укрепленную на верхнем этаже.

Эрнест Джарвис продумал все, что требовалось, причем это должно было занять у него приличное время. С помощью какого-то инструмента, судя по царапинам – отвертки, он вытащил пробки, тридцать лет закрывавшие отверстия между этажами. Отвертку он затем положил обратно в ящик с инструментами в сарае. Аккуратность была одним из главных достоинств этого человека.

Когда он снимал веревку с «утки», колокол звякнул. Возможно, Эрнест забыл, что колокол может звонить, но не исключено, что колокольный звон был последней проблемой, которая заботила его в тот момент. Сесилия Дарн, проживавшая по соседству, говорила, что услышала одинокий удар колокола где-то в восемь утра. Чуть позже она, естественно, услышала еще несколько, а минут через пятнадцать раздался ужасающий трезвон. В общем-то, колокол слышали многие, но, похоже, одна только Сесилия обратила внимание на самый первый удар, прозвучавший, когда ее брат разматывал веревку и случайно дернул за язык колокола, качнув его.

Эрнест пропустил веревку через открытые им отверстия до самой раздевалки, где когда-то висели светло-коричневые плащики и фетровые шляпки с бледно-голубыми «кембриджскими» ленточками. В ноябре 1958 года каморка пустовала. Там был лишь ряд крючков на одной стене, да такой же ряд на противоположной, находившейся в восьми футах от нее. Маленькое окошко высоко под потолком, прямо напротив двери, было матовым с полосой красного, почти пурпурного стекла в самом верху. Каменный пол покрывал бежевый линолеум с узором в виде королевских лилий. Табурет хозяин школы взял в одной из классных комнат. Это был учительский табурет, стоявший у кафедры. Впрочем, как оказалось, он так его и не использовал. Эрнесту было уже под семьдесят, и он страдал артритом. Возможно, он просто побоялся забираться на табуретку, чтобы совершить то, что задумал. Когда его нашли, табурет стоял рядом. Тут же обнаружился перевернутый стул из гостиной, который Эрнест посчитал более подходящим для своей цели.

Несмотря на то что в доме успели побывать и даже пожить множество людей, табурет со стулом все так же находились в той раздевалке, когда в Школу переехал сам молодой Джарвис. Табурет стоял в одном ее углу, слева от окошка, а стул – в противоположном. Казалось, они были расставлены каким-нибудь уборщиком, наводившим здесь порядок и не знавшим, что в этой комнате повесился хозяин. Впрочем, веревка с потолка уже не свисала. Джарвис, вступивший во владение домом тридцать лет спустя после смерти деда, нашел ее скрученной на «утке». Он еще подумал, не та ли это веревка, но не решился спрашивать об этом свою мать.

Скорее всего, веревка была та же самая, потому что в «Школе» с тех пор, как повесился дед, ничего не изменилось. Другая родственница Джарвиса, тетка Эвелина, сестра Эрнеста и Сесилии, жила в их комнатах до самой своей смерти. Потом Тина Дарн, дочь Сесилии, бывшая на год или два старше Джарвиса, убедила Элси позволить ей поселиться в «Школе» и основать там коммуну. Сама Тина прожила там около шести месяцев, и приглашенные ею коммунары, трудяги и идеалисты, починили оконные рамы и посадили в саду овощи. Но в самой «Школе» никто из этих людей ничего не изменил. Да они и не смогли бы это сделать. Теперь на ремонт старого дома потребовалось бы не десять тысяч фунтов, а все сорок.

Эрнест завещал своей единственной дочери все, чем владел. Под «всем» подразумевалась «Школа Кембридж» и девяносто восемь фунтов в банке. Если подумать о том, что в 1925 году грамотно вложенный семейный капитал приносил весьма приличный годовой доход в тысячу фунтов, можно заключить, что Эрнест был не очень сведущ в финансовых делах. Возможно, это послужило одной из причин, почему он взобрался на тот стул и сделал петлю, завязав на веревке прочный скользящий узел и навернув целых десять витков.

Это сработало. Когда он спрыгнул, оттолкнув стул, зазвонил колокол. Должно быть, несчастный старик долго бился и дергался, потому что колокол звучал и звучал, разнося по округе тревожный набат, прежде чем окончательно затихнуть. Одна соседка, услышавшая трезвон впервые за пятнадцать лет, что жила на этой улице, добрых полчаса гадала, что бы это могло значить, а потом поспешила к «Школе».

Мать сказала маленькому Джарвису, что дедушка ушел к Иисусу. Она ничего не говорила о том, какой «транспорт» тот выбрал для своего путешествия, но немного погодя Джарвис услышал ее разговор о самоубийцах, в котором прозвучало имя «несчастного Эрнеста», и сделал правильный вывод. Когда ему исполнилось пятнадцать, Элси рассказала, что ее отец и его дед повесился. Юноша изводил мать разговорами о том, почему они не переедут жить в «Школу», вместо того чтобы пускать туда посторонних людей, и она была вынуждена наконец все объяснить.

– Я никогда не смогу там жить, – сказала она, а в конце, по своему обыкновению, добавила: – Не говоря уже о том, что нужно потратить тысячи, прежде чем там смогут поселиться цивилизованные люди.

Ни тетю Эвелину, ни двоюродную сестру Тину, ни тех идеалистически настроенных огородников она к таковым явно не относила. Элси, Джарвис и его отец проживали в доме на две семьи в Уимблдоне. Ее сын не выносил этот пригород, но сделать ничего не мог – ему оставалось только ждать, когда он повзрослеет. Иногда, впрочем, он наведывался в Западный Хэмпстед и заглядывал в «Школу», где жили коммунары. Он наслаждался каждой минутой, проведенной там, и размышлял о том, как здорово было бы переселиться туда самому. Изредка он даже оставался в «Школе» на ночь. Засыпая на полу классной комнаты, которая находилась на первом этаже и почему-то звалась «переходный класс», он слышал перестук вагонных колес, доносившийся со стороны сада, и ему казалось, что это самый прекрасный звук на свете. Возвращаясь на следующий день домой и стоя на платформе станции метро в направлении «Бейкер-стрит», он заметил, как поют рельсы при приближении поезда, причем звуки доносились до него куда раньше, чем в поле зрения появлялся сам поезд. А еще молодой человек увидел, как трепещут в ожидании серебристые рельсы Западного Хэмпстеда.

В семидесятых годах произошел бум в сфере недвижимости. Правильнее было бы назвать это мини-бумом, если сравнивать с тем, что случилось лет через десять, но тем не менее цены росли, риелторы потирали руки, засучивали рукава и отправлялись на охоту. Один из них написал матери Джарвиса, предложив выкупить за хорошие деньги «Школу Кембридж». В восьмидесятые годы они уже названивали самому Джарвису, жившему в «Школе», умоляя его продать здание. Можно сказать, что ему писали или звонили, по крайней мере, раз в неделю. В ответ молодой человек твердил одно и то же: «Школа» разрушается, оседает, а в один прекрасный день она просто возьмет и рухнет из-за постоянной вибрации от поездов, поэтому им лучше забыть об этой идее. При этом он повторял слова, сказанные инспектором по недвижимости первому покупателю, которому мать Джарвиса хотела продать здание в 1976 году. Тот собирался превратить «Школу» в многоквартирный дом, но быстро отказался от проекта, так же, как и второй покупатель, сам работавший инспектором.

Тем временем коммуна переехала в Девон, оставив после себя грядки ревеня, который все еще рос в саду, когда Джарвис Стрингер сам перебрался в «Школу». Местные власти грозили Элси снести дом, если она не произведет там должного ремонта. Потом отец Джарвиса умер, а мать через два года снова вышла замуж и уехала жить во Францию. Как никто другой, она отдавала себе отчет в том, что ее сын вырос большим оригиналом. Он очень отличался от нормальных молодых людей, тех, кто поступает на работу, потом находит местечко получше, идет на повышение, женится, заводит двоих детишек – мальчика и девочку, покупает дом, который позже меняет на дом получше, машину и так далее. Джарвис таким не был. Как только у него появлялись хоть какие-то деньги, он тут же покупал самый дешевый билет и отправлялся в Центральную Америку или Таиланд смотреть новое метро. Он собирал материалы для своей книги о метрополитенах, идея которой преследовала его много лет. Возвращаясь в Англию, он жил в «Школе», разбитые окна которой заколотил досками, а трубы прочистил.

– Было бы неплохо, если бы ты все-таки позаботился о «Школе», – сказала ему мать, отправляясь в Бордо. – Просто позор, что наш старый милый дом разваливается буквально на глазах! Ты мог бы сдать половину его и жить на ренту.

Последнюю фразу она произнесла с некоторым сомнением. Незадолго до этого они с Джарвисом ездили в Западный Хэмпстед, и Элси не представляла, что какие-нибудь «цивилизованные люди» захотят там поселиться. Но она очень волновалась за сына, которому практически не на что было жить, хотя сам он, как она ясно видела, ничуть об этом не беспокоился.

Его мать унаследовала дом в Уимблдоне, а ему самому отец оставил немного денег, которые приносили небольшой доход, позволявший выжить, при условии, что он будет ходить пешком, не посещать кино, не чревоугодничать, не курить, не пить, не покупать новую одежду и не пользоваться телефоном. Впрочем, молодой человек не испытывал ни малейшего желания заниматься всеми этими вещами – ему хотелось поехать на север и полюбоваться на PTE старого Глазго, не говоря уже о том, чтобы еще раз прокатиться на BART[8] в Сан-Франциско, глубокие туннели которого были проложены прямо под заливом. Он немного пополнял свои доходы, пописывая статейки о железных дорогах и преподавая в вечерней школе техническое обслуживание автомобилей. Джарвис ничего не смыслил в автомобилях, но как-то выкручивался, готовясь вечерами к очередной лекции по учебнику. Когда же становилось совсем туго, он нанимался маляром.

В тот день, когда его мать уехала, Стрингер сел на поезд на станции «Уимблдон-парк» по линии Дистрикт, приехал на станцию «Виктория» одноименной линии, пересел на Юбилейную в «Грин-парк» и отправился в Западный Хэмпстед. Это было длинное и неудобное путешествие, но молодой человек наслаждался им. Он никогда не уставал от подземки.

Полчаса спустя он поднялся на пешеходный мост, ведущий с южной стороны путей на северную. Рельсы внизу, изготовленные из блестящей стали, напоминали серебряную реку. Эстакада была укреплена металлическими балками, закрывавшими панораму, но в ее центральной части еще сохранились деревянные, покрытые лишайником брусья и такая же старая лестница. Отсюда можно было видеть заднюю стену «Школы», ее суровый красно-фиолетовый цвет и готические окна, больше подходящие для церкви. По сторонам, где когда-то располагались уютные домики, разрушенные во время бомбардировок, теперь высились отвратительные многоэтажки, построенные еще в детские годы Джарвиса.

Прогрохотал, не останавливаясь, поезд линии Метрополитен, идущий в Уэмбли-парк. Более медленный состав линии Юбилейная подъехал к платформе. Джарвис подумал, что неплохо было бы написать историю лондонской подземки, слушая при этом музыку поездов. Он сбежал по лестнице и прошел по узкой дорожке, вымощенной плиткой.

Воздух в «Школе Кембридж» был холодным и затхлым. Стрингер пересек вестибюль – просторное помещение с очень высоким потолком и поддельными консольными балками в средневековом стиле. Стены закрывали желтые сосновые панели, на которых были вырезаны имена учениц, хоть в какой-то мере достойных такой чести. Разлапистая массивная железная люстра свисала с потолка на высоте второго этажа. Лестничные пролеты вели на галерею, огороженную балюстрадой из все той же сосны. Деревянные панели, покрывавшие стены, были дурно отделаны и покрыты темными пятнами, что придавало помещению сходство с храмом. Лестничные пролеты имели оформленные под скамьи выступы, располагавшиеся через каждые несколько ступеней. Джарвис опустил свой чемодан на пол вестибюля, открыл его и достал печатную машинку. Ее он отнес в «переходный класс», где оставил на одной из парт, а свою одежду перетащил на второй этаж.

В «Школе Кембридж» никогда не существовало первых классов начальной школы: девочки начинали учиться с третьего. На двери, перед которой стоял теперь молодой хозяин дома, была выведена черная выцветшая римская цифра III. Четвертый класс, обозначенный, соответственно, цифрой IV, находился справа от него, сразу за углом был «Кабинет рукоделия», а в самом конце, за уборными – кабинет директора школы, напротив которого располагалась учительская. Панели из американской сосны, украшавшие здесь стены, теперь потемнели, сделавшись кое-где темно-коричневыми, а кое-где, напротив, приобретя насыщенный шафранный цвет. Пол был покрыт все теми же сосновыми досками, иногда прикрытыми линолеумом. Все это выглядело древним и ветхим. Джарвис вспомнил, что читал или, может быть, слышал от кого-то, что жучки-древоточцы особенно активны в мае. Но, несмотря на то что уже наступил сентябрь, везде виднелись небольшие конусы опилок, похожих на сухой имбирь, причем выглядели они вполне свежими. Когда молодой человек открыл дверь в третий класс, ему на голову посыпалась древесная труха.

Он решил спать здесь, потому что из этой комнаты открывался самый лучший вид на Юбилейную линию, которую не заслонял сад. Джарвис пересек комнату, подошел к окну и выглянул наружу: за деревьями и буйными зарослями ревеня серебряной стрелой мчался на юг поезд. В комнате имелся камин, так же, как в «переходном классе» и вообще во всех помещениях второго этажа, а именно: в младшем и старшем шестых классах и в учительской. Пока погода стояла теплая, но приближались холода, и хозяин понимал, что скоро ему нужно будет подумать об отоплении. А еще ему был нужен свет. Дом был отключен от электросети уже по крайней мере два года.

Джарвис был, конечно, оригиналом, и большинство знакомых именовали его «очень странным», но и у него имелись свои методы работы. В частности, он никогда не откладывал дело в долгий ящик, так что никто не назвал бы его бездельником. Пообедав тем, что принес с собой (сэндвич с салями, рогалик с джемом и ореховый шоколадный батончик), он направился в Вест-энд, чтобы посетить газовую и электрическую компании, разузнать насчет прочистки каминов и повесить объявление о сдаче в аренду части дома на доске объявлений.

Но прежде, чем он туда добрался, Стрингер повстречал на Фоули-роуд Тину Дарн, свою двоюродную тетю, с маленьким мальчиком и девочкой помладше.

Глава 4

Поезда целыми днями напролет носились туда-сюда: к Финчли-роуд, в Западный Хэмпстед, в Букингемшир. Последние даже не останавливались. Перестук колес и мельканье за деревьями их серебристых тел являлись неотъемлемой частью жизни в «Школе». Так же, как вспышки света по вечерам, пение и гул рельсов. Только глубокой ночью, после полуночи и до рассвета, здесь правили тишина и полумрак.

Впрочем, ко всему этому можно было привыкнуть. Джарвису это даже нравилось, а Тина просто не обращала на шум внимания. Ее вообще мало что тревожило. Две ванные комнаты и кухня считались общими, но у мисс Дарн были еще свои отдельные ванная и кухня. Никто из жильцов пока не соблазнился кабинетами рисования и рукоделия, научной лабораторией, комнатой отдыха преподавателей или кабинетом директора, хотя однажды могло произойти и это. Но уж точно никакой нормальный человек не позарился бы на раздевалку, в которой повесился дедушка Джарвиса.

Там, где это не бросалось в глаза, деревянные полы все еще прикрывал бежевый линолеум с черным узором из французских лилий. Люстра из кованого железа своими лапами и когтями напоминала какой-то средневековый пыточный инструмент. Львиные лапы держали лампочки, сделанные в форме свечей. На всех окнах были шторы из зеленой материи, настолько плотной, что, несмотря на прошедшие годы, с ней ничего не случилось. Во всяком случае, поднимались и опускались они без всяких проблем – а заодно отпадала и надобность в занавесках. Центрального отопления в доме не было, но имелся большой выбор обогревателей – электрических, газовых и керосиновых, оставленных теми, кто в разные годы снимал дом, и найденных Джарвисом в кабинете рукоделия, куда, похоже, сносили все подобные вещи. Большинство этих приборов кое-как работали.

Тине пришлось не по душе объявление о сдаче дома. Она считала, что это неосмотрительно, так как может привлечь внимание всяких бродяг и шалопаев. Сама она, кстати, прибыла в «Школу» вместе с Джаспером и Бьенвидой на одолженном на время старом побитом «Форде». На его крыше красовались набитые одеждой пакеты из прачечной, а в багажнике лежали обломки мебели. В буквальном смысле обломки. Стрингер только усмехнулся, подумав о том, что тетя, в общем, права. Но бродяги бывают разные, взять, к примеру, саму Тину.

Мисс Дарн убеждала его «порасспрашивать соседей». Едва обосновавшись в доме, она сразу же начала наводить справки в округе. Джарвис же считал, что лучше ему самому обо всем позаботиться, так как сомневался в способности Тины найти платежеспособного арендатора. Сама-то она могла ни о чем не беспокоиться, так как получала на содержание детей пятьдесят фунтов в неделю от мужчины, с которым прожила дольше других. Не то чтобы Джарвис заломил высокую цену – напротив, какой-нибудь риелтор, услышав сумму, не поверил бы своим ушам. Он ведь отказывался от части «Школы» только для того, чтобы суметь выжить. Точнее, чтобы раздобыть деньги на поездку в Каир и прокатиться на метро ENR, по всем его сорока двум с половиной километрам и тридцати трем станциям.

Стрингер прогуливался у входов в подземку, присматриваясь к скрючившимся на ступенях бродягам. Предлагать кров всем подряд было совершенно нереально. Как же ему выбрать одного или двоих? На Лейстерской площади, у подножья эскалатора линии Пикадилли, сидел на корточках и распевал гимны пьяный мужчина. Джарвис попытался с ним поговорить, но тот решил, что он – социальный работник, а потом заподозрил в нем журналиста, начал ругаться и даже плюнул в молодого человека, оставив на его пиджаке потек своей слюны.

Время было позднее, но на перронах толпились люди. Когда подъехал поезд, Джарвису даже не досталось сидячего места. На «Чэринг-кросс» он пересел на Юбилейную линию, а на «Бонд-стрит» в вагон зашли четверо. Они выглядели очень уверенно, что заставило Стрингера занервничать. Оглядевшись вокруг, новые пассажиры обменялись несколькими негромкими словами и разделились. Двое пошли в один конец вагона, двое – в другой.

Джарвису уже приходилось сталкиваться с хулиганством в метро. Обычно такое происходило ближе к ночи, но иногда случалось и днем. Один раз, поднимаясь наверх, он видел, как банда девиц напала на еще одну девушку на движущемся вниз эскалаторе. Та стояла одна-одинешенька, и они окружили ее, отобрали сумочку, сорвали цепочку с шеи и серьги из ушей. Доехав до верха, молодой человек метнулся ко второму эскалатору, но банда скрылась в дверях подошедшего поезда, оставив позади плачущую и окровавленную жертву.

В другой раз он видел иностранного туриста, обнаружившего, что у него украли бумажник со всеми деньгами и документами. Это случилось на той же самой линии, на которой Джарвис находился сейчас, на Юбилейной, в поезде, идущем на север. Стрингер совершенно отчетливо помнил его отчаяние и возмущенные вопли на непонятном языке. Впрочем, если зашедшие в вагон люди собирались совершить что-либо противозаконное, они явно никуда не торопились, а спокойно и молча сидели, причем один – прямо рядом с Джарвисом. Невзрачно одетые мужчины среднего возраста, в мышиного цвета плащах, которые так любят эксгибиционисты.

На «Бейкер-стрит» все четверо поднялись, но из поезда не ушли, а всего лишь сменили вагон. Стрингер наблюдал за ними через стекло. Вдруг, подчиняясь внезапному порыву, он вскочил и последовал за этими людьми. То же самое повторилось на станции «Сент-Джонс-Вуд», и молодой человек начал догадываться, что это за типы. Подсказкой послужило то, как они рассматривали пьяницу, который, раскачиваясь и горланя, шатался по вагону. Обычно люди, сталкиваясь с подобным зрелищем, упорно делают вид, что ничего особенного не происходит, утыкаясь в свои газеты или подчеркнуто внимательно изучая рекламные плакаты. Но эти четверо не спускали с гуляки глаз. Казалось, он был чем-то важен для них. Когда тот вышел на станции «Свисс-Коттедж», самый молодой и высокий из четверых подошел к дверям, чтобы проследить за ним.

– Вы – «Ангелы-Хранители»?[9] – спросил Джарвис. Он всегда без стеснения заговаривал с незнакомцами. Если его что-нибудь интересовало, он тут же об этом спрашивал.

Мужчина в плаще повернулся к нему и, чуть поколебавшись, ответил:

– Нет, мы из похожей организации. Мы – «Защитники».

– Дел, наверное, по горло?

– Сегодня ночью тихо. Как и всю последнюю неделю, впрочем. Не к добру это, – сказал мужчина в плаще и добавил с надеждой: – А вы не хотите к нам присоединиться? Правда, денег за это не платят, но такая работа, как говорится, приносит большое моральное удовлетворение.

Джарвис, собиравшийся выходить на следующей станции, поинтересовался, где они проведут эту ночь. Мужчина, представившийся Джедом Лори, ответил, что на линиях Метрополитен и Хаммерсмит. На запущенной и пустынной станции «Лэйтимер-роуд» они снова пересели, и вдруг, неожиданно для самого себя, вместо того чтобы пойти за ними, Джарвис предложил Джеду и его домашнему питомцу, ястребу Абеляру, переночевать в «Школе». Лори, подрабатывавший также в центре занятости, даже побледнел, услышав о мизерной сумме, запрошенной его новым знакомым за жилье.

В итоге ястреба устроили в старом велосипедном сарае, Джед занял кабинет шестого класса, а в пятом классе расположился Питер Блич-Палмер, сын лучшей подруги матери Тины, который поселился в «Школе» в ожидании компаньона, для того чтобы вместе с ним снять квартиру в Килбурне.

Исследования Стрингера, собирающего материалы для своей книги, завели его на самый нижний уровень «Бонд-стрит». Он как раз проводил эксперимент, касающийся движения воздушных потоков в туннелях, когда наткнулся на бродячих музыкантов, игравших шотландские народные мелодии. Их было трое: один играл на волынке, другой на скрипке, а третий на флейте.

Когда они закончили вариацию на тему баллады Бёрнса, флейтист отложил свой инструмент и запел красивым баритоном. Он спел «Scotland the Brave», а потом «So Far from Islay». Он пел об изгнании и утрате, о любви к родине и страданиях вдали от нее. Все это невероятно разнилось с окружающей обстановкой метро, его шумом и толпой. Джарвис пришел в неописуемый восторг. Ему вообще очень нравились песни, все равно какие: оперы или баллады, фолк, рок или кантри, джаз, соул или блюз.

– Это было восхитительно, – сказал он певцу. – Никогда не слышал ничего подобного. Вы исполняете на заказ?

– В смысле? – не понял тот.

– Ну, знаете, как певцы в ресторанах и тому подобное. Если я вас попрошу, вы споете?

– Смотря как попросите.

И певец, симпатичный блондин лет двадцати трех или четырех, выразительно посмотрел на шляпу, лежавшую перед ним на плитках пола. Джарвис покопался в кармане и разыскал среди мелочи монету в один фунт.

– За такую сумму ему придется пропеть всю партию из «Дона Жуана» Моцарта, – сказал волынщик.

Стрингер рассмеялся. Он попросил исполнить ему ирландскую песню о любви и разлуке. Певец спел ее без аккомпанемента. А как бы здорово она звучала под аккомпанемент волынки! Когда он дошел до строфы, в которой говорилось о том, что недолго осталось ждать до дня свадьбы, Джарвиса, как всегда, охватило невыразимое чувство сопереживания, и слезы навернулись ему на глаза, несмотря на то что ни свадьба, ни жена, ни хотя бы стабильные долговременные отношения никогда не входили в число его приоритетов. Он горячо поблагодарил певца и дал ему еще пятьдесят пенни, в итоге потратив сумму, которую едва ли мог позволить себе выкидывать на ветер.

Собралась небольшая толпа, мешавшая пассажирам. Уяснив, что происходит, люди начали поднимать руки, прося спеть то одну, то другую песню. Когда певец затянул балладу и его поддержала, застонав, волынка, раздались аплодисменты. Стрингер выбрался из толпы и пошел к платформе, в надежде ощутить порыв ветра из туннеля, предваряющий появление поезда.

Он знал, что при строительстве Юбилейной линии были сооружены огромные вентиляционные шахты, иначе порывы ветра сдували бы людей с платформы прямо на рельсы.

Да, здесь был ветер. Он трепал волосы стоявших на платформе женщин. Один раз Джарвис видел, как у какой-то девушки юбка задралась выше головы, заставив бедняжку покраснеть от стыда. Одни пассажиры уехали, и на их место пришла следующая партия. Молодой человек развернулся, было, чтобы уйти, когда до него донеслась музыка, в которой он узнал мелодию из Северной Англии. Компания, собравшаяся вокруг музыкантов, все еще не разошлась. Человек в униформе протолкался вперед и стал что-то выговаривать певцу. Тогда Джарвис, бывший самым высоким среди толпящихся людей, произнес поверх голов:

– Они не делают ничего плохого! Просто развлекают людей.

– Это против правил, сэр, – заявил тип в униформе.

Стрингера нечасто называли «сэром», и всякий раз подобное обращение заставляло его расчувствоваться. Он не мог не думать о том, как же это любезно со стороны человека, такого же, как он сам, даровать ему, Джарвису, подобное почтение. Молодому человеку начинало казаться, что собеседник обладает необычайно мягким и благородным характером, раз он обращается к людям с такой любовью и уважением. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы тут же не согласиться со всем, что было сказано до слова «сэр». Но ему это удалось.

– Что же, значит, правила следует изменить, – объявил он. – Они несправедливы.

Служащий метро подошел к нему поближе.

– Это не в моей компетенции, сэр, – сказал он, а потом добавил, довольно бесцеремонно: – И не в вашей.

Поняв, что развлечение закончилось, толпа начала расходиться. Музыканты паковали свои инструменты. Тот из них, который до этого не произнес ни единого слова – во всяком случае, так казалось Джарвису, – тихонько ругался.

– И куда вы сейчас? – спросил их Стрингер.

Волынщик ответил, подражая акценту лондонских аристократов:

– Не желаете ли отобедать в «Гавроше», прежде чем отбыть в наши апартаменты в «Гросвенор Хаус»?

– А вы не захотите пойти ко мне домой и сыграть там для нас? – поинтересовался Джарвис. – Я заплачу. У меня не так много денег, но я заплачу. Мне это нужно для моей книги, для главы об артистах подземки.

Музыканты переглянулись. Казалось, они молчаливо советуются друг с другом. Наконец певец согласился:

– Ладно. Что мы, собственно, теряем? Я – Том, он – Олли, а это – Мак.

– Джарвис Стингер.

Они играли для него, Тины и детишек, пока не выбились из сил. Возвращаться домой было уже поздно, и музыканты остались на ночь. А потом двое из них так и поселились в «Школе». У Мака была девушка и ребенок, с которыми он жил в отеле «Бэйсуотер», в комнате, предоставленной им городским советом Вестминстера. Олли же переехал в бывший кабинет директора, а Том занял помещение четвертого класса.

– Надеюсь, они хоть платить тебе будут, – сказала тетя хозяина.

– У Тома есть работа, – ответил тот, – он дает уроки игры на флейте.

Мисс Дарн пожала плечами:

– Уроки игры на флейте? Я тебя умоляю. Надеюсь, он не собирается давать их тогда, когда я буду укладывать детей спать?

Поскольку Джаспер и Бьенвида никогда не ложились в постель до того, пока сама Тина не отправлялась на боковую, а просто засыпали там, где находились, Джарвис не воспринял ее слова всерьез. Время от времени его родственница выдавала подобные фразочки, стремясь показать, что она – нормальная мать. Иногда она ворчала, впрочем, вполне беззлобно, что Абеляр, ястреб Джеда, сидящий в велосипедном сарае, клекочет днями напролет.

Ее племянник подумал, что, пожалуй, постояльцев в его доме уже более чем достаточно. Теперь у него хватало денег, чтобы поехать в Каир, и он собирался туда на следующей неделе. Интересно, думал он, а что, если, полюбовавшись на самый новый в мире метрополитен, вернуться в Лондон через Будапешт и посмотреть на один из самых старых?

Проект Пирсона, намеревавшегося перевозить людей «как посылки по пневматической трубе», был осмеян известным журналистом и социологом Генри Мейхью. Тот написал четырехтомный опус, озаглавленный «Лондонский труд и лондонская беднота», который в немалой мере повлиял на Диккенса. А еще он основал журнал «Панч».

– Нам оставалось только улыбаться, – писал Мейхью, – когда мы слушали, как Пирсон горячо защищал свой план опоясать Лондон туннелями, напоминающими канализационные.

Иронической статьей Мейхью разразился и в «Панче»:

«Как нам стало известно, множество людей, обитающих неподалеку от линии, заявили, что готовы предоставить в распоряжение так называемой «подземной дороги» подвалы, в которых они держат уголь. Что же, наверняка это поможет существенно уменьшить цену строительства, особенно если не ограничиваться угольными ямами, а использовать также подполы и погреба, где поезда смогут беспрепятственно передвигаться, не создавая особенных проблем хозяевам домов…»

Для того чтобы построить подземку, были изменены течения трех рек и изгнаны с насиженных мест тысячи тех, кто имел несчастье обитать в долине реки Флит. При этом все строительные работы были проведены людьми, не имевшими опыта в такого рода делах. Ни у кого в мире тогда не было подобного опыта. Московское метро, строители которого также столкнулись с проблемой плывунов, было построено много позже.

9 января 1863 года открылась линия Фаррингдон-Пэддингтон. На первом поезде прокатились самые известные деятели викторианской Англии, в том числе чета Гладстонов. На конечной станции пассажиров ждал духовой оркестр и банкет на семьсот персон. Но Пирсона на поезде не было. Он умер за шесть месяцев до этого события.

Когда компания Лондонских Подземных Перевозок предложила ему вознаграждение за проделанную работу, Пирсон отказался со словами: «Я служу муниципалитету Лондона. Мои хозяева – это горожане, именно им принадлежат мое время и моя работа. Если хотите вознаградить меня, перечислите деньги муниципалитету».

Кто из наших современников скажет такое?

Пирсон обладал смелостью и либеральными взглядами. Он одним из первых выступил за отмену расистских законов, запрещающих евреям жить в Лондоне без специального разрешения или работать присяжными биржевыми брокерами. Именно по его требованию с Монумента памяти жертв лондонского пожара были стерты строчки, обвиняющие в поджоге католиков.

Тома Мюррея не привлекала идея иметь кучу девчонок. Он хотел одну-единственную, но с которой можно было бы построить серьезные отношения. Том считал себя человеком, способным на глубокое чувство, а не охотником за юбками. Еще будучи студентом, он с удивлением узнал, что, по крайней мере, половина парней в его группе ни разу в жизни не влюблялась и вообще не представляет, что это такое. Все их душевные порывы сводились к тому, чтобы подцепить в баре какую-нибудь полупьяную девчонку и провести с ней ночь. Ну, может, увидеться с ней еще пару раз, но не более того.

Мюррей же мечтал о большой любви, и ему показалось, что он нашел именно такую, когда ему исполнилось восемнадцать. Диана, так же как и он сам, изучала музыку. Она была прекрасна, нежна, ласкова и, вместе с тем, серьезна. Но ее семья переехала в Соединенные Штаты, она перевелась в американский университет и вскоре перестала отвечать на его письма. Долгое время юноша оставался одиноким, поскольку не желал идти на компромиссы. Потом, совершенно случайно, он встретил девушку, которая чем-то напомнила ему Диану. Она была пианисткой. С Томом они встретились на конкурсе молодых исполнителей, в котором принимали участие. Но затем Мюррей угодил в больницу и потерял ее. Нет, один раз она пришла его проведать, но выглядела крайне смущенной, растерянной и какой-то скованной. Позже он получил от нее письмо, в котором она писала, что будет лучше, если они перестанут встречаться.

За месяцы восстановления после болезни Том вдруг обнаружил, что стал другим человеком – вспыльчивым и раздражительным ипохондриком. Он думал о сексе и любви как о чем-то постороннем, совершенно его не касающемся, о чем даже думать смешно. Он как бы сказал себе, что у него и так довольно проблем. Но, поселившись в «Школе», музыкант начал все чаще размышлять о девушке своей мечты, и рядом с привычным образом Дианы постепенно возникла другая – та, которая смогла бы его спасти, склеив его разбитую душу.

Он не способен был жить так, как Джарвис, сведя общение с другими людьми к случайным контактам. Его пугал легкомысленный образ жизни Тины, менявшей любовников как перчатки. Или Джеда, жившего отдельно от жены и ребенка и выбравшего себе в качестве друга птицу. Том стремился завести семью, хотел отношений, которые длились бы всю жизнь, становясь лишь глубже с каждым годом. Лицо, встававшее перед его внутренним взором, было очень похоже на лицо Дианы: мягкое, круглое, с ямочками на щеках, большими глазами и густыми блестящими каштановыми волосами. Она обязательно должна была быть музыкантом или хотя бы любить музыку. И еще – обладать свойствами, без которых никакая женщина не могла удовлетворить его высокие моральные требования: преданностью, умением сопереживать, материнской нежностью и способностью любить.

Как многие одаренные дети, Мюррей начал знакомство с музыкальными инструментами с блок-флейты. Позанимавшись на ней час или два, он переходил к гитаре, которая принадлежала его матери. Она играла на ней в юности, пришедшейся как раз на шестидесятые годы. У них не было фортепьяно, но в бабушкином доме стоял рояль, и мальчик самостоятельно научился на нем играть, упражняясь всякий раз, когда навещал бабушку. Вскоре он освоил и поперечную флейту.

Том был из тех, кто с легкостью играет на всех инструментах и о ком обычно говорят, что ни на одном из них они толком играть не умеют. Но последнее к нему не относилось. На флейте ребенок играл виртуозно. Никто потом не мог объяснить, как получилось, что Мюррей так и не реализовал свой талант на практике, почему он оставался всего лишь хорошим исполнителем и как вышло, что он провалил прослушивание в Национальный юношеский оркестр. Сам молодой человек объяснял это тем, что слишком много занимался в школе другими предметами, не связанными с флейтой, и не в состоянии был посвятить музыке всего себя. Его бабушка говорила родителям, что у мальчика чрезмерно разносторонние интересы и он зарывает в землю свой талант. У Тома оказался хороший голос, и он начал брать уроки пения, одновременно продолжая забавляться роялем и купленной им самим трубой, перемежая все это игрой на флейте.

Мюррей был единственным сыном и внуком в семье. Однажды, когда ему уже исполнилось пятнадцать, он гостил у бабушки в доме на Рикмэнворт и как раз намеревался поиграть на рояле, когда она провозгласила его своим единственным наследником:

– Я написала завещание и все оставила тебе, Том.

Он не знал, что ответить, и произнес только:

– Большое спасибо.

– Я не ставлю никаких условий, – продолжала старушка, – в моем завещании их нет, но мне хотелось бы попросить тебя об одной вещи. Точнее, о двух. Мне было бы очень приятно, если бы ты поступил в университет и стал изучать музыку. Впрочем, уверена, ты в любом случае это сделаешь. И еще. Оставь в покое рояль и трубу.

– Но они мне вовсе не мешают!

– Сделай это ради меня, Том, я прошу.

Подросток подумал, что это – ужасно дурацкий мотив для того, чтобы что-то делать. Или не делать. Отказываться от чего-то только потому, что кто-то тебя об этом просит? Смешно. Тем не менее он дал бабушке обещание, которое она просила, хотя про себя подумал, что прекратит только играть на рояле в ее доме, а вот игру на трубе и уроки пения продолжит. После этого делать у бабушки в гостях ему, в общем-то, стало нечего, но он не перестал туда ходить. Напротив, юноша приходил даже чаще, чем раньше. Идея любезничать с человеком, который оставил тебе кучу денег, в принципе, не нравилась Тому, но именно по этой причине он и ездил к старушке.

А еще он ей врал. Не только говорил о том, что бросил петь и играть на трубе, но еще и сочинял всякие небылицы, вроде той, что в школе его выдвинули на конкурс юных музыкантов года.

После поступления в Гилдхоллскую школу музыки и театра обманывать стало незачем. Более того, юноша уже думал, что с ложью покончено раз и навсегда, поскольку его в любом случае ждут быстрый успех, слава и богатство. В Гилдхолле, где никто не говорил ему, что он должен прекратить петь, он получал прекрасные оценки, о которых с гордостью рассказывал бабушке. Но однажды, после того как он провел с ней воскресенье, случилось то, что совершенно изменило его жизнь.

Чаще всего, когда Мюррей возвращался домой в Илинг или отправлялся послушать музыку в Центр искусств в Барбикэне, бабушка подбрасывала его до станции «Рикмэнсворт», одной из последних станций на севере линии Метрополитен. Иногда, если позволяла погода, он шел пешком. В тот день погода была отличная, и Том вполне мог бы пройтись до станции, или его, как обычно, отвезла бы туда бабушка. Но пока они сидели в саду, зашел разговор о ее соседе, мотоциклисте, который собирался поехать в Сити в семь вечера. Мюррей никогда прежде не ездил на мотоцикле, а у Энди имелся запасной шлем. По каким-то невнятным причинам он должен был ездить в Сити каждое воскресенье. Том терпеть не мог долгую и утомительную поездку на метро с несколькими пересадками через Харроу, Нортвуд и Уэмбли до Бейкер-стрит и поэтому легко согласился, чтобы Энди его подбросил.

Когда все случилось, они находились на узкой извилистой дороге, идущей вдоль Бэтчворт-Хит, и отъехали от дома бабушки всего лишь милю. Энди обогнал огромный грузовик – один из тех монстров, которым давно следовало бы запретить появляться на дороге, – и врезался в «Вольво», двигавшийся по встречной полосе. Все, кроме водителя мотоцикла, намного превышали скорость, а ему ее как раз не хватило. Том слетел с мотоцикла и ударился головой о дерево. Его спас шлем. Энди же мгновенно умер под колесами «Вольво».

Прежде чем Мюррей смог вернуться в колледж, он полгода провел в больнице. У него были сломаны нога, несколько ребер и ключица, а еще – левая рука в нескольких местах.

– Хорошо, что ты не пианист, – сказал ему хирург-ортопед.

Наверное, этот тип думал, что на флейте играют только ртом.

Тем не менее самое гнетущее впечатление на Тома оказали не многочисленные переломы, пусть и серьезные. Трагедией для него стало то, что произошло внутри его головы. Точнее, то, что, как он думал, произошло, поскольку томография головного мозга, сделанная в больнице, показала, что там нет ничего, о чем стоило бы беспокоиться. Да, он не проломил череп, его мозг не был поврежден. Но как объяснить им всем, что он совершенно изменился? Например, вспышки гнева из-за совершеннейших пустяков – это было чем-то новеньким. Да и вообще раздражительность. А головные боли? При этом молодой музыкант потерял все свои амбиции, утратил дух соперничества и самое важное – потерял свою музыку, свою любовь и потребность в ней.

Наконец его выписали. Мизинец на левой руке навсегда остался неподвижным, и рука была уже не той, что прежде, хотя в целом – здоровой. Ему советовали сделать другие операции, но Том вовсе не был уверен, что этого хочет. Он не знал, сможет ли играть на флейте, а попробовать боялся.

Отец сказал ему, что нужно вернуться в университет.

– Мне придется заново пройти весь второй курс, – возразил юноша, – они всегда так делают.

– Ты не узнаешь этого наверняка, пока не попробуешь.

– Мне не дадут грант на то, чтобы я заново проходил курс, а в то, что денежки выложишь ты, я не верю.

Отец ответил, чтобы он не смел говорить с ним в подобном тоне. Тогда Том ушел из дома и переехал жить к бабушке в Рикмэнсворт. Она объявила, что, если ему не дадут грант, заплатит сама, но сначала внук должен написать в университет или позвонить туда. Он согласился, но когда сел за письмо, у него началась жуткая мигрень.

Тайком, когда бабушка куда-то ушла из дома, он попробовал играть на флейте. Это был знаменательный день. Мюррей обнаружил не столько то, что может играть, сколько то, что все еще хочет этого. Поэтому его особенно злила собственная беспомощность. Обладай он достаточной силой, он сломал бы флейту пополам, но левая рука была теперь слишком слабой для этого. Поскольку ему нужны были деньги, он пошел работать в закусочную неподалеку от Бейкер-стрит. У бабушкиных знакомых нашлась маленькая дочь, которая очень сильно хотела научиться играть на флейте, и Том начал давать ей уроки. Родителям ребенка было неважно, что у него не имелось диплома и он так и не закончил курс.

Вечерами, после работы, Мюррей отправлялся на метро от Бейкер-стрит до Рикмэнсворта по линии Амершем. Впрочем, иногда он ехал в центр и бродил там по улицам, особенно в хорошую погоду. Ему нравилось слушать уличных музыкантов, играющих на Ковент-Гарден. Один раз он сходил на бесплатный концерт в Альберт-холл.

В те времена еще не было бродячих музыкантов на станции «Бейкер-стрит», хотя один раз он видел таких на «Лестер-сквер». Или это было на «Грин-Парк»? Они играли рок, с точки зрения Тома – бессмысленную какофонию. Как-то раз, на концерте Вивальди в Риджентс-парке, он познакомился с парнем по имени Мак, и они договорились попытаться сбацать что-нибудь в переходе метро на Бейкер-стрит.

Его новый приятель сказал, что ему нравятся духовые инструменты, но не уточнил, на чем именно играет. Мюррей был просто ошеломлен, когда увидел волынку. Мак привел с собой Олли, который кое-как пиликал на скрипке. Том сказал себе, что в его положении не следует быть слишком разборчивым и что если даже не играть на флейте, то уж петь-то в этой компании он всегда сможет. Было здорово узнать, что его пение очень нравилось людям.

Эти трое стали слаженной командой, игравшей на разных станциях подземки всю осень и зиму, пока Мак не нашел себе подходящее жилье где-то на севере. Тогда к Олли и Тому присоединился Питер, с которым они познакомились в «Школе Кембридж», где в то время жили. Питер потерял работу, потому что клуб, где он играл на фортепьяно, закрылся. Ему вроде бы пообещали работу телефониста на коммутаторе в одном хосписе, а пока, в ожидании ответа, он присоединился к бродячим музыкантам. Этот парень умел играть на множестве инструментов – на всех понемногу.

Когда Мюррей сказал бабушке, что уезжает из ее дома, и признался – после аварии он прекратил врать и умалчивать, – что зарабатывает, играя в переходах метро, она ответила, что очень в нем разочаровалась.

– Я тяжело болел, – начал защищаться Том. – Ты понимаешь, что я уже никогда не буду прежним?

– Никто из нас никогда не будет прежним, – возразила она. – Люди постоянно меняются, кое-кто даже к лучшему. Сейчас ты совершенно здоров, а все остальное – только твое воображение.

– Послушай, я никогда не смогу стать концертирующим флейтистом. Из-за левой руки. И я должен как-то зарабатывать себе на жизнь, понимаешь?

– Для этого тебе надо, прежде всего, получить образование, так уж устроен наш мир, – возражала пожилая дама. – Том, прошу тебя, умоляю, одумайся, пока не поздно! Давай сегодня вечером напишем письмо в Гилдхолл. Если они откажут тебе в стипендии, я заплачу.

– Они ни за что не возьмут меня обратно.

– Значит, напишем другим. Мы напишем во все музыкальные школы страны.

– Бабушка, однажды я вернусь туда. Я еще молод, впереди у меня много времени, я смогу вернуться, когда захочу. Мне нужен диплом, знаю. Но сейчас мне, прежде всего, нужны деньги.

Том съехал на следующий же день. Бабушка попрощалась с ним очень холодно. Несмотря на то что последнее время он привык ходить пешком, она подбросила его до станции, но так и не поцеловала внука.

– Ладно, поезжай. Я свяжусь с тобой, – сказал он ей на прощание.

Его левая рука стала почти как прежде. Однажды, думал молодой человек, он, может быть, даже сделает ту операцию, а потом вновь запишется в университет на музыкальный факультет. Но ведь он еще так молод, ему нет и двадцати трех! Он вполне может позволить себе потратить год жизни на то, чтобы подзаработать немного денег.

Втроем с Олли и Маком они отправлялись куда хотели и играли то, что им нравилось. Считалось, что станция «Тоттенхэм-Корт-роуд» на Центральной линии – самое лучшее место для уличных музыкантов. Но Том не знал, что там нужно было заранее резервировать за собой место, записав свое имя и название группы на специальном листе, прикрепленном под табличкой «Не курить». На этой станции всегда хватало шотландцев, пересаживающихся с «Кингс-Кросс» на Северной линии. Троица остановилась и начала играть всякие шотландские мотивы, когда подвалила группа металлистов, грубо потребовав, чтобы они убирались прочь.

Никогда еще Мюррей с друзьями не сталкивались с тем, чтобы их прогоняли не полиция или работники метро, а такие же уличные музыканты, как они сами. Ударник металлистов вплотную приблизился к Тому, выпятив челюсть, и молодой человек наверняка ввязался бы в драку, если бы не Олли, вовремя схвативший его за плечо. До всех дошло, что если они будут продолжать в том же духе, то только развяжут руки полицейским, дав тем повод применить их мерзкие законы.

Именно тогда Том понял, что жизнь уличного музыканта совсем не такая, как думает его бабушка и другие люди. Это отнюдь не способ клянчить милостыню, а возможность на самом деле жить музыкой: нужно продумывать программу и даты, точно так же, как когда организуешь выступления в концертных залах. Ведь в отличие от халтурщиков, играющих поп и кантри, Мюррей играл серьезную музыку.

В тот день он решил навсегда остаться уличным музыкантом и в итоге стал профессиональным флейтистом, концертирующим в подземке.

Глава 5

Это произошло, когда матери Майка пришлось во второй раз приглядывать за внучкой Кэтрин. Свекровь жила на другом конце Челмсфорда, и Алисе пришлось вместе с маленькой дочерью в люльке-переноске поехать туда на автобусе.

Был разгар лета, теплый солнечный денек. Когда они добрались до дома, ребенок, бодрствовавший всю дорогу, наконец заснул. Свекровь Алисы подумала, что ее невестка решила просто прошвырнуться по магазинам, поскольку именно это нравилось ей самой и она полагала, без всяких на то оснований, что молодая женщина мечтает поглазеть на шикарные витрины. Шопинг был именно тем, чего больше всего не хватало свекрови, с тех пор как она стала домохозяйкой.

Алиса передала ей сумку с подгузниками и запасными ползунками для Кэтрин и поставила в холодильник две бутылочки с молочной смесью. Ей вдруг пришло в голову, что она, возможно, никогда больше не увидит ни этой женщины, ни этого дома, ни этой безукоризненно чистой кухни.

– Зачем так много? – спросила мать Майка, посмотрев на бутылочки. – На сколько ты уходишь?

«На всю жизнь. Навсегда».

– Ненадолго. Кстати, у Майка с завтрашнего дня – двухнедельный отпуск.

– Знаю. Сама ты, надеюсь, в отпуск не собираешься? Впрочем, не скажу, что буду сильно возражать против того, чтобы наша сладенькая девочка осталась у меня на пару недель.

«А у тебя не будет другого выбора».

– Майк вернется домой в шесть.

Алиса приказала себе прекратить болтать глупости. Эти несвязные фразы только показывали ее внутренние страхи и надежды. К счастью, свекровь приняла их за проявление невроза, которым ее невестка страдала после родов. Младенец спал. Молодая мать подумала, что не может оставить своего единственного ребенка, свою маленькую дочурку, которую, возможно, больше никогда не увидит, не обняв ее и не поцеловав в последний раз. Она не могла не поступить так, даже если это означало разбудить Кэтрин и вызвать ее плач. А ведь девочка только что уснула в своей колыбельке… Но Алиса была просто обязана взять ее на руки и поцеловать на прощание. Она наклонилась над люлькой, провела пальцем по щеке дочки и быстро отвернулась:

– Все, я пойду.

– Развлекайся и ни о чем не беспокойся, – напутствовала ее свекровь.

На обратном пути автобус проехал мимо дома матери Алисы, но она специально не стала смотреть в окно. Они с Майком жили в маленькой квартирке в доме недалеко от станции, переехав туда полгода назад, после того как поженились. Поднявшись на лифте на второй этаж, молодая женщина зашла к себе и принялась в девятый или в десятый раз перечитывать письмо Майку. Это была не короткая записка, а целое послание, в котором она пыталась все подробно объяснить мужу. По размерам и по времени, которое ушло на письмо, его можно было сравнить с ее курсовой работой, посвященной Верди, Вагнеру и их операм.

В итоге Алиса смяла бумагу и бросила ее в мусорное ведро. Не исключено, что Майк может найти эти листки… Впрочем, Алиса так не думала. Взамен длинного письма она написала на обороте чека из супермаркета:

«Я ухожу. Ты мне не верил, а я всегда тебя об этом предупреждала. Кэтрин у твоей матери.

Алиса».

Написав имя дочери, она заплакала, но подумав, как будет смешно и мелодраматично, если строчки расплывутся от капель ее слез, взяла себя в руки. Вдруг до нее дошло, что еще не поздно остаться. Ведь ей можно никуда не уходить. Она еще не сделала ничего непоправимого. Можно просто поехать в центр, посмотреть эти самые злосчастные витрины, выпить где-нибудь чашечку кофе и к четырем явиться к свекрови. Забрать Кэтрин и вернуться с ней домой.

Собранный чемодан был засунут в недра шкафа в спальне. Самое важное и абсолютно необходимое – ее скрипка – лежала в футляре на полу в гостиной, между телевизором и книжным шкафом. Последний раз она играла на ней за два месяца до рождения ребенка. Повинуясь внезапному порыву, Алиса открыла футляр, достала скрипку и взяла смычок, не касаясь им струн. Она боялась играть после такого большого перерыва и понимала, что если сейчас останется здесь, то играть не будет уже никогда. Сам вид и ощущение инструмента в ее руках придали ей силу и смелость. Она вернула скрипку в футляр.

Деньги, взятые в банке, где она опустошила свой счет, уже лежали в сумочке. Там было меньше ста фунтов, но это было лучше, чем ничего. Погода стояла слишком теплая, чтобы надевать верхнюю одежду, но оставлять зимнее пальто было неосмотрительно, да и ночью могло похолодать. Женщина сняла ситцевое платье, в каких все молодые мамаши Челмсфорда ходили за покупками, и надела джинсы с черной футболкой. Наверное, теперь она всегда будет одеваться именно так. Тяжелое черное драповое пальто не влезало в чемодан. Тогда она набросила его на плечи. С чемоданом в одной руке и скрипкой в другой Алиса прошла двести ярдов до Челмсфордской станции метро и в 15.53 села на поезд в Лондон. Они потому и купили эту квартиру, чтобы Майку удобно было ездить на работу.

Позже мать скажет ей: «Уму непостижимо! Ты бросила новорожденную дочь, а свою скрипку забрать не забыла».

Алиса уже давненько не была в Лондоне. Она жила там, когда училась в Королевской Академии музыки, но с тех пор прошло уже больше года. Между ней и столицей встали беременность и первые недели жизни ребенка. На станции «Ливерпуль-стрит» шел ремонт, она была грязной, шумной и очень большой. «Я боюсь, – подумала молодая скрипачка, разыскивая взглядом указатели. – Боюсь того, что сделала, и не представляю, куда иду». При этом она имела в виду свое непонятное и непредсказуемое будущее, а вовсе не отель «Блумсбери», который должен был стать трамплином для ее прыжка в неизвестность.

Когда-то, как и у многих лондонцев, схема подземки была буквально отпечатана в ее голове, но оказывается, женщина успела основательно ее подзабыть. Если верить схеме, поездом Центральной линии Алиса могла бы приехать сразу в Холборн. «Я выбрала неверный путь, – сказала она себе, бредя к платформе. – Мне следует запомнить, что я должна сесть в поезд, идущий на запад, иначе меня занесет обратно в Эссекс».

Она попала в Лондон в самый час пик. Рассчитывать на сидячее место было глупо. Алиса встала у раздвижных дверей, зажав скрипку и чемодан между ногами. Свекровь, должно быть, уже гадает, куда она подевалась. Конечно, она не уточнила, когда вернется, но, по идее, должна была закончить свои дела где-то к половине пятого – пяти. Стрелки на часах станции «Банк» показывали четверть шестого. Наверное, свекровь сейчас ходит туда-сюда по комнате с Кэтрин на руках, то и дело поглядывая на часы.

На станции «Сент-Пол» в вагон зашло много народа, и когда Алиса уже думала, что никто больше не сможет туда протиснуться, вошло еще пять человек. Кто-то подтолкнул их с платформы ладонью в спину, и двери закрылись. Жесткие края скрипичного футляра врезались хозяйке в лодыжки. Пальто стало невыносимо тяжелым и жарким. Похоже, окружающие веселились, поглядывая на странную пассажирку, но сделать она сейчас все равно ничего не могла. Снять его в такой толпе было совершенно невозможно. А Кэтрин, наверное, уже проснулась и увидела незнакомое лицо бабушки. Вдруг она расплакалась, не найдя рядом своей мамы? Алиса как-то не думала об этом раньше. Что же она наделала? Скрипачка всхлипнула, но сумела подавить подступившие рыдания.

Офис Майка находился недалеко от станции «Ченсери-Лейн». Он должен был сесть в поезд именно здесь. Об этом его жена, кстати, тоже не подумала. Впрочем, Майк уже наверняка сидел в поезде, том, который отправляется в 17.20 и прибывает в Челмсфорд примерно без десяти шесть. Он всегда ездит этим поездом. Майк – человек ответственный и серьезный, хотя они с Алисой и ровесники. Он был рожден, чтобы стать примерным мужем и отцом. Если бы он относился к их дочке равнодушно и не любил ее так, как любила сама Алиса, даже сильнее, она никогда бы не смогла сделать то, что сделала.

Наверное, беглянка должна была бы почувствовать облегчение, вырвавшись из вагонной давки, но, когда она пересекла платформу и стала подниматься по лестнице, ее вдруг охватили паника и замешательство. Наверху она оперлась о стену, дыша как-то странно, словно пыталась сдержать истерический смех или рыдания. Потом женщина сглотнула и приказала себе сделать несколько глубоких вздохов. Ей было так жарко в этом пальто, что по лицу беспрерывно тек пот, напоминавший слезы.

«Все, что произойдет сейчас, определит мою судьбу: места, в которые я попаду, письма, которые я напишу, люди, которых я повстречаю, – все это станет перекрестками, ведущими меня по тому или иному пути. – Алиса поставила на пол скрипичный футляр с чемоданом и вытерла лицо грубым шерстяным рукавом зимнего пальто. – У меня начинается настоящая жизнь, та, которой я была лишена, точнее, которой сама себя лишила из-за собственной глупости и невероятной неосмотрительности. Что бы ни случилось со мной теперь, все это будет новым, неожиданным и прекрасным. Это больше не будет Челмсфордом. Моя остановившаяся было жизнь вновь начинается сначала».

Она вошла в коридор, ведущий к эскалаторам, и до нее донеслись звуки музыки. Скрипачка шла им навстречу.

Во времена учебы в Академии она встречала музыкантов, игравших в подземке в основном рок и изредка – джаз. Сейчас же до нее доносилось то, что люди зовут «классической музыкой». Пусть и банальщина, утратившая свою ценность из-за чрезмерной популярности: «Маленькая ночная серенада» Моцарта.

В конце коридора Алиса увидела музыкантов.

Двое парней. Один играл на флейте, второй – на гитаре. Конечно, гитара не особенно подходила для этой вещи, но женщина заметила, что гитарист только аккомпанирует флейте, перебирая струны. Перед ними лежал открытый гитарный чехол, и на глазах Алисы одна женщина кинула туда мелкую монетку.

Гитарист был смугл, длинноволос, с приятным лицом и чувственным ртом. На вид ему было около сорока. Его товарищ был намного моложе, наверное, ровесник Алисы – светловолосый, голубоглазый, симпатичный, с открытым лицом, которое сразу убеждало тебя, что перед тобой славный малый. Женщина остановилась послушать, потому что этот интересный блондин играл поистине очень неплохо.

Она прислонила чемодан и футляр со скрипкой к стене, а когда пьеса закончилась, зааплодировала. Это всегда кто-то должен сделать первым: рядом с ней тут же захлопал кто-то еще. Какой-то мужчина бросил монету в пять пенсов, а Алиса опустила в гитарный чехол десять. Блондин поблагодарил и начал играть Чайковского. Чуть погодя женщина поняла, что это – знаменитый скрипичный концерт, звучавший очень необычно в переложении для флейты и гитары. Настолько необычно, что ей потребовалось время, чтобы узнать мелодию. Тем не менее эти двое справлялись очень хорошо.

Инстинкт повелевал слушательнице не обращать внимания на то, как пытливо, с надеждой смотрел на нее блондин. Она уже собиралась взять чемодан со скрипкой и идти дальше – подняться по эскалатору, выйти из метро на Стретхэм-стрит и разыскать свой отель – но вдруг заколебалась. Несомненно, столь необычная для подземки музыка исполнялась специально для нее – наверняка блондин заметил скрипичный футляр и тоску в ее взгляде. Именно блондин, потому что ей сразу стало ясно, что гитарист в этом дуэте – на вторых ролях. И она решилась. Хотя решением это назвать было сложно, скорее – спонтанной реакцией.

Алиса присела, открыла футляр, достала скрипку и смычок и, помедлив секунду, шагнула к этим двоим. Флейтист чуть сбился и отошел, освобождая ей место в середине, между собой и гитаристом со впалыми щеками, который ободряюще улыбнулся.

И женщина заиграла.

Когда Алисе было шестнадцать, мать, рассердившись на нее за что-то, закричала:

– Ты думаешь, хорошенькая мордашка даст тебе какие-то преимущества? Так вот, это не так! Она будет только обременять твою жизнь.

Девушка уже тогда понимала, что под «хорошенькой мордашкой» мать подразумевает «красивое лицо», так же, как под «симпатией» обычно имелась в виду «любовь». Алиса знала, что красива, и радовалась этому, сознавая, что мать, которая прежде тоже прекрасно выглядела, ревнует, замечая, как увядает ее собственная красота.

– Ты никогда не будешь знать, ценят ли люди тебя за твою внешность или за то, какая ты есть на самом деле, – заявила она дочери. – Если ты станешь концертирующей скрипачкой, в чем я лично сильно сомневаюсь, ты никогда не сможешь понять, аплодируют ли тебе потому, что ты хорошо играешь, или только потому, что на тебя приятно смотреть.

– Ничего подобного, – надменно ответила тогда Алиса. – Ты в этом ничего не смыслишь.

– Тебе кажется, что увивающиеся вокруг мужчины – это прекрасно, да? Но учти, долго это не продлится. И что останется у тебя, когда все закончится?

– Моя музыка.

Сейчас, играя на скрипке на станции «Холборн», Алиса полностью поверила в себя, не думая ни секунды, что флейтист пригласил ее лишь из-за того, что она была красива. Он хотел, чтобы она осталась с ними, исполняла Вивальди и Генделя, потому что она была хорошей скрипачкой. Она не знала, правильно ли это, – ей это просто подходило. Потребуются, конечно, недели репетиций – собственное исполнение не особо удовлетворило ее. Но, очевидно, как уличный музыкант она была очень даже неплоха. Алиса не могла не заметить, что в чехол для гитары падало теперь куда больше монет, чем до того, как она присоединилась к дуэту.

Скрипачка свернула пальто и положила его поверх чемодана. Музыка как будто сняла с нее оковы. Она внезапно поняла смысл часто произносимой фразы: быть в своей стихии. Как бы нелепо и смешно это ни выглядело здесь, на станции подземки, с неизвестными музыкантами, перед безликими, постоянно меняющимися людьми, вряд ли способными оценить по достоинству исполнение. И тем не менее она была теперь в своей стихии.

– Еще один отрывок, и этот день войдет в историю, – шепнул ей блондин. – Ты знаешь «Прибытие царицы Савской»? Им должно понравиться.

– Я попробую.

– Ты молодчина.

Женщина улыбнулась в ответ. Гитара была здесь практически бесполезна, и гитарист уселся рядом с открытым чехлом, широко улыбаясь и позволяя своим товарищам продолжать без него. Они играли дуэтом, составив идеальную пару, в полном соответствии с быстрым и драматичным темпом музыки. Алиса закончила играть эффектным «росчерком» смычка, взметнувшегося в воздух, и обнаружила, что смеется от восторга.

Раздался гром аплодисментов, как на самом настоящем концерте. Улыбаясь, скрипачка повернулась к флейтисту. На какой-то миг ей показалось, что он собирается ее обнять – она ясно поняла, что он думает об этом, – но парень сдержался, и Алиса отвернулась.

– Ты уже не в первый раз это делаешь, – сказал ей гитарист, выгребая монеты из чехла и пряча их в большой коричневый пакет.

– Только не в метро, – хихикнула она и показала объявление на стене. – Смотрите, что здесь написано: «В метрополитене строго воспрещается попрошайничать, играть на музыкальных инструментах или еще каким-либо иным образом беспокоить пассажиров». Штраф – пятьдесят фунтов.

– Да всем плевать. Меня зовут Питер, а он – Том.

– Алиса.

– За это еще никого не казнили, – продолжал парень, назвавшийся Питером.

– Да и пассажиры отнюдь не против, как ты могла заметить, – произнес Том. – Наоборот, мы привносим нотку радости в их монотонные будни. Между прочим, часть этих денег – твоя. – Он взглянул на своего коллегу и продолжил: – Тебе принадлежит, по крайней мере, треть, если не больше. Своей игрой ты прямо завела толпу!

– И еще ты куда симпатичнее нас обоих, – добавил гитарист.

– Нет-нет, мне ничего не надо! – замотала головой Алиса. – Мне пора идти.

Она посмотрела вверх на эскалатор. Он выглядел как врата в новую жизнь, и внезапно скрипачка поняла, что не хочет через них проходить. Ее охватил страх. Теперь каждый день будет приносить новые страхи и новые тревоги, а она должна будет встречаться с ними лицом к лицу, начиная с этого момента. Алиса убрала скрипку в футляр, сунула свернутое пальто под мышку и взяла чемодан:

– Что же, пока. Мне и вправду понравилось.

– Как насчет того, чтобы присоединиться к нам завтра на «Грин-парк»? – предложил Том.

– Кстати, я завтра не смогу, мне на работу, – сказал Питер.

– А это, значит, не работа? – вспыхнул его товарищ.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– А ты тоже завтра пойдешь на работу? – спросил Том, пристально глядя на Алису.

– Нет, – ответила та, и ей вдруг захотелось рассказать ему все о себе и о том, что она только что сделала. Но вдруг ему будет неинтересно и она своим рассказом только поставит его в неловкое положение? – Делать мне завтра совершенно нечего. То есть, наоборот, начиная с завтрашнего дня, мне надо сделать ужасно много.

Ее новый знакомый кивнул, как будто понял.

– Я должна идти, – повторила Алиса.

– Куда ты сейчас?

– В отель. Есть тут один такой, принадлежит матери девочки, с которой я училась в школе. Вряд ли тебе это будет интересно, скучная история. Хочу остановиться там, пока не найду себе квартиру.

– Пожалуйста, приходи завтра на «Грин-парк», – попросил Том. – Скажи, что ты придешь, ну пожалуйста.

Его горячность немного позабавила молодую женщину.

– Зачем? – усмехнулась она.

– Ты такая красивая. Согласен, Пит? И еще ты прекрасная скрипачка. Тебе на самом деле нужна квартира?

– Ну, положим, – пожала Алиса плечами, стараясь казаться равнодушной.

– Возможно, я смогу помочь. Так что приходи завтра на «Грин-парк».

– Что же, как говорится, от такого предложения сложно отказаться, – ответила она одной из любимых фразочек Майка.

Все трое вышли на улицу вместе. Том нес ее пальто, а Питер – чемодан. На прощание Алиса помахала им, пока парни не исчезли из виду, спустившись обратно на «Бонд-стрит», чтобы потом, как они ей объяснили, поехать по Юбилейной в Западный Хэмпстед.

Прошел уже час с тех пор, когда она последний раз вспоминала о Кэтрин, Майке и о том, что теперь творится дома. И вот эти мысли вернулись. Алисе стало казаться, что встреча с Томом и Питером была всего лишь сном, от которого она внезапно очнулась. Снаружи светило яркое солнце, такое яркое, что оно слепило глаза. В Лондоне было жарко и пыльно. Даже воздух здесь сильно отличался от воздуха Челмсфорда: дизельное топливо, бензин, экзотический табак, восточная еда, а временами даже запах мочи.

Она отыскала отель. Миссис Арчер сказала, что «в наличии только комнаты для туристов», а все остальные зарезервированы муниципалитетом под размещение бездомных, большинство из которых – беженцы из Сомали и Судана. Произнеся это, хозяйка гостиницы шмыгнула носом, пожала плечами и добавила, что деньги есть деньги.

Все это было не совсем тем, что Алиса ожидала обнаружить в отеле «Блумсбери». Нет, она, конечно, догадывалась, что все будет более чем скромно, но не рассчитывала обнаружить здесь такую грязь. В атмосфере витало что-то сомнительное, что безуспешно пытались скрыть. Она спросила, где ее номер. Лифта не было. Поднимаясь по лестнице, Алиса встретила молодую женщину в хиджабе, из-под которого выглядывало прехорошенькое личико. Стайка из четверых детишек спускалась следом за ней. Номер оказался крошечным, с односпальной кроватью. Кроме шкафа, в нем стояло лишь небольшое кресло. Окно было узким и не открывалось. После обеда в дешевой забегаловке на Нью-Оксфорд-стрит скрипачка легла на кровать, укрывшись странными, никогда прежде не виданными ею простынями из фиолетового синтетического трикотажа. Ей казалось, что каждый ее волосок, каждая складка кожи, каждый ноготь так и стремятся зацепиться за эти наэлектризованные лоснящиеся нити. Она ворочалась, и ей представлялась Кэтрин, лежащая в своей кроватке рядом с одиноко спящим Майком.

Около пяти утра Алиса решила бросить свою музыку и вернуться к ним, изобразив свой побег как результат послеродового невроза. С этим она и заснула. Затем, проснувшись в девять утра, женщина обнаружила, что, оказывается, не все отели предлагают постояльцам завтрак. В кафе, где она ужинала накануне, нашлись кофе и пончики. За чашкой слабого, горчащего кофе она вновь вернулась к ночным мыслям о возвращении домой. Так и не допив кофе, Алиса убедила себя упаковать вещи и отправиться на станцию «Холборн», а оттуда на «Ливерпуль-стрит».

Схема лондонской подземки, которую мы можем увидеть в каждом вагоне и на каждой станции, на обороте каждого путеводителя и на салфетках, продающихся в Лондонском музее транспорта, на плакатах, календарях и во множестве других мест, считается своего рода шедевром.

Она была нарисована Генри Беком и впервые напечатана в 1933 году. Компания Лондонских Подземных Перевозок заплатила чертежнику пять гиней, то есть пять фунтов и двадцать пять пенсов. С того времени схема была воспроизведена несколько миллионов раз и послужила образцом для схем метро всего мира. Последняя схема за подписью Генри С. Бека в нижнем левом углу вышла в 1959 году.

Современная версия схемы получила от компании отвратительное название: «Планировщик поездок». Она превратила изящную дорожную паутину в геометрически правильную решетку. Некоторые говорят, что если поместить ее на крышу, то можно перепутать с телеантенной.

А ведь линии подземки совершенно не похожи на идеально прямые улицы Манхэттена. Они не разветвляются под острыми углами, не образуют безупречные овалы. Настоящая схема метро, особенно в центре, напоминает, скорее, плывущего дельфина: Элдгэйт – нос, Олд-стрит – лоб, Кингс-кросс – макушка, Пэддингтон, Уайт-сити и Актон – спина, Илинг-бродвей – хвост, а станции Кенсингтона – подбрюшье. Остальные ответвления похожи на грациозные щупальца, словно морское млекопитающее стремится превратиться в медузу, тянущую свои конечности к графствам Хартфордшир, Эссекс и Суррей. Одно щупальце добралось даже до Хитроу.

Линия Метрополитен, основанная в 1863 году, достраивалась на протяжении всех шестидесятых и семидесятых годов, а потом еще в 1882-м и 1884-м. Строительство линии Дистрикт, начатое в 1865 году, продолжалось до 1902-го. Новые станции Центральной линии, открытой в 1900 году, появились в 1908-м, 1912-м, 1920-м и 1946–1949 годах. Кольцевая строилась с 1860 по 1884 год и позже была названа Внутренним Кольцом.

Северная линия берет свое начало в 1890 году. В двадцатом веке, к 1941 году, на ней появляются новые станции. В 1903–1907 годах удлиняется линия Пикадилли, в том числе строится новая конечная станция. Строительство линии продолжалось в течение сорока лет, с 1933 по 1971 год. Единственная линия, целиком и полностью проложенная в последнее время, – это Виктория, открытая в 1971 году, тогда как, например, Юбилейная, завершенная к 1979 году, только в малой части относится к современности. Все остальное на ней – это старая линия Бейкерлоо, перестроенная еще в 1905–1915 годы.

С конца семидесятых годов двадцатого века Доклендское легкое метро отделилось от основного метрополитена и стало обслуживать восточный берег Темзы.

Около одиннадцати Алиса вместе со скрипкой была на станции «Грин-парк». Она сразу же нашла Тома Мюррея, благодаря звукам флейты, донесшимся до нее еще на эскалаторе.

– Я думал, ты уже не придешь, – улыбнулся флейтист.

– Я и сама так думала, – ответила молодая женщина. – Собиралась вернуться туда, откуда пришла.

Том пытливо посмотрел на нее, но, так и не дождавшись продолжения, представил ей своего нового компаньона. Его звали Олли, и он тоже был гитаристом, но, как объяснил Том, этот музыкант играл в метро в последний раз, так как уезжал жить во Францию.

– Все вечно куда-то уезжают, – пожаловался Мюррей.

– Боюсь, я тоже скоро уеду, – вздохнула скрипачка. – Мне придется. Не могу больше оставаться в этой помойке.

Том запел, и они стали аккомпанировать ему. Алиса посоветовала новому другу спеть серенаду из «Дона Жуана» Моцарта. У них не было мандолины, но гитара Олли отлично ее заменила. Мюррей пел, умоляя возлюбленную не быть жестокой, подойти к окну и позволить ему взглянуть на нее. При этом он смотрел на Алису, а не на слушателей.

Ей было немного неловко, но окружающим спектакль явно понравился. Целый водопад монет хлынул в гитарный чехол, и среди них были даже фунтовые. Алиса была невысокого мнения о собственном голосе – неустойчивом сопрано, но когда Том предложил спеть дуэт Дона Жуана и Церлины, согласилась. На словах «Là ci darem la mano»[10] флейтист протянул ей руку, но его партнерша сделала вид, что не заметила этого. Все яростно захлопали. Олли собрал деньги. Вышло около пятнадцати фунтов.

– Мы обычно приносим поесть с собой и отправляемся перекусить в парк, – сказал Мюррей, – но сегодня решили пойти вместе с тобой в кафе.

– Вы же думали, что я не приду, – удивилась скрипачка.

– Шансы были пятьдесят на пятьдесят. Но я надеялся.

Они отправились в закусочную, наподобие той, в которой когда-то работал сам Том. Играя в метро, он зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе бросить подобную работу. Алиса подумала, что жить так, как они, означает жить одним днем. Сама она не работала ни дня, ее всем обеспечивал муж. Когда принесли кофе, Том рассказал ей о «Школе Кембридж» и предложил туда переселиться.

– Школа? – переспросила удивленная женщина.

– Там когда-то была школа, – пояснил ее собеседник. – Сейчас это просто дом, в котором сдаются комнаты, причем очень дешево. Олли уезжает, и одна комната освобождается. Я поговорил с хозяином, он совершенно не против, чтобы ты заняла кабинет директора.

– Интересный будет адрес! – рассмеялась Алиса.

– Скажи, что ты согласна.

– Не приставай к ней, – одернул приятеля Олли. – Пусть сама решит. Сначала она должна посмотреть.

– Ну, конечно, она все посмотрит, мы поедем туда прямо сейчас.

Кабинет директора находился на втором этаже, рядом с помещением четвертого класса. Пока они ехали в метро, Алиса несколько раз поймала восхищенный взгляд Тома. У нее никак не выходило из головы то, как он протягивал ей руку во время исполнения арии. Она спросила себя, действительно ли это хорошая идея – поселиться в соседней с ним комнате? Но больше свободных комнат все равно не было. Джарвис пока не хотел сдавать помещения на третьем этаже. Скрипачка опасалась, что шум поездов может помешать ей спать по ночам, но решила все-таки переехать. Благодаря смешной арендной плате, сто фунтов, которыми она располагала, представлялись ей теперь куда более внушительной суммой. Особенно в сравнении с платой за номер в отеле миссис Арчер.

Том настоял на том, чтобы поехать с ней на Стретхэм-стрит и помочь перевезти чемодан и пальто. На обратном пути он рассказал о себе и показал свою искалеченную левую руку. На взгляд Алисы, рука выглядела точно так же, как и правая, за исключением того, что сустав мизинца был чуть увеличен, а сам палец не так хорошо гнулся.

– По-моему, твоя бабушка права, – сказала она. – Ты должен вернуться в университет.

– И ты туда же?

– Это то, ради чего я приехала в Лондон, – хочу продолжить обучение, собираюсь перебраться в Брюссель, там лучше всего. У нас, к сожалению, нет государственной музыкальной консерватории, а должна бы быть.

– В один прекрасный день я вернусь в университет. Когда? Решу сам. Нужно будет платить за обучение, но я справлюсь. Только торопиться мне некуда.

Скрипачка согласно кивала, не особенно прислушиваясь к тому, что он говорил. Алису пугало ожидавшее ее одиночество в кабинете директора «Школы». Как пить дать, она опять начнет анализировать случившееся. В первый раз после побега женщина осознала, что родила всего месяц назад – ей даже почудилась тянущая боль там, где были наложены швы. Она чувствовала усталость, и все ее тело ныло – возможно, потому, что пришлось несколько часов простоять на ногах, а потом долго идти пешком. Если бы Алиса была одна, она, наверное, заплакала бы.

Ей совершенно не улыбалось, чтобы Том взял ее под опеку и начал думать о ней как о собственном приобретении. Он сказал, что они увидятся позже, что Алиса просто обязана пообедать с ним в его комнате и что он только принесет бутылку вина, после чего ушел. Она осталась одна.

Пытаясь отвлечься от мыслей, молодая женщина начала разглядывать свое новое жилище. В нем не было ничего, говорящего о том, что это – кабинет директора школы, который, наверное, беседовал здесь с отстающими ученицами и награждал отличниц. Не было письменного стола, зато стояла большая кровать, застланная какими-то сомнительного вида простынями, а также кресло, столик и шкаф. Окно выходило на железнодорожные пути, по которым то и дело проносились поезда подземки и вагоны легкого метро или электрички, отправляющиеся в Чилтернс. Скрипачка вспомнила, что в большом холле, который здесь называли вестибюлем, заметила телефон.

В голове была пустота. Алиса села на кровать, и вдруг осознание реальной жизни обрушилось на нее, заполнив этот вакуум. Она вспомнила, что с сегодняшнего дня у Майка начинается отпуск. Наверняка сейчас он вместе с Кэтрин сидит у своей матери. Они разговаривают о ней, об Алисе. О чем же другом им сейчас говорить? Рассуждают о том, что она точно спятила и ее поведение совершенно недопустимо. Свекровь обязательно добавит, что ее невестка не только сумасшедшая, но и безнравственная. А потом они позвонят ее родителям и расскажут им все – если, конечно, уже этого не сделали.

Алиса решила ничего никому не говорить и держать все в себе, так как рядом с ней не было никого, кто бы знал их семью и смог бы понять ее обстоятельства. Решить-то она решила, но три часа спустя, обедая с Томом купленной на вынос индийской едой и выпив немного вина, все ему выложила.

– Зачем же ты вышла замуж? – спросил Мюррей. – И почему не сделала аборт?

Он не понимал, что рассуждать сейчас о том, что нужно было прервать беременность, – это все равно что хладнокровно планировать убийство, ведь Кэтрин была уже живым ребенком, настоящим человеческим существом. Впрочем, раньше Алиса и сама об этом подумывала.

– На меня все давили, – ответила она. – Трудно объяснить. С чего ты взял, что у меня твердый характер?

Именно так ее новый знакомый сказал, когда услышал ее историю: «У тебя, должно быть, очень твердый характер, раз ты решилась воплотить свои планы в жизнь».

– Я тогда только что закончила Королевскую академию и получила результаты последних экзаменов. Майк обрадовался, узнав, что я беременна. Он очень хотел жениться, создать семью. Сказал, что теперь мы с ним должны быть вместе, – попыталась объяснить скрипачка.

– Ты специально забеременела?

– Нет, конечно. Это была просто моя ошибка. Случайность. Я никогда не собиралась выходить за него замуж, считала его просто своим приятелем. А когда забеременела, он меня вообще перестал привлекать. Но на меня насели наши родители. Моя мать сказала, что мир точно сошел с ума, если девушку надо заставлять выходить замуж. В ее время принуждать приходилось парней.

Алиса боялась, что Том снова начнет болтать об аборте, но он сказал только одно:

– Ты не обязана была поступать так, как хотелось им.

– Я сдалась. Знаю, это было малодушно, – развела руками молодая женщина. – Но я оказалась из тех, кто плохо переносит беременность. Меня тошнило не только по утрам, мне было плохо все время, и день ото дня становилось все хуже. Я не могла никуда пойти, не могла ничего делать. А Майк постоянно находился рядом, он был добр со мной и говорил, чтобы я ни о чем не волновалась. Нашел нам квартиру, его мать ее обставила, они начали готовиться к свадьбе. Тогда я сдалась. У меня больше не было сил сопротивляться. За неделю до церемонии мне стало лучше, тошнота прошла, и моя мать сказала, что все это было лишь на нервной почве. Цитирую ее: «В глубине души ты мечтала выйти замуж, поэтому, как только дело со свадьбой решилось, ты и успокоилась».

– А если бы ты не забеременела?

– Я собиралась стать концертирующей скрипачкой, – Алиса посмотрела на собеседника, – и я все еще этого хочу. Именно по этой причине я и сбежала, бросив своего ребенка.

Ее глаза наполнились слезами. Мюррей поднялся, сел рядом, взял ее за руку и прижал к себе. Казалось, скрипачка этого не заметила. Она продолжала всхлипывать.

Глава 6

Линия Метрополитен обозначена на схеме цветом бургундского вина; линия Дистрикт – зеленым; Кольцевая – желтым; Бейкерлоо – коричневым; Пикадилли – синим; Северная – черным. Именно эти цвета использовал Бек, и в них же окрашены стены и скамейки на станциях.

Линия Виктория на схеме голубая. Когда заканчивалось строительство Юбилейной, многие спорили о том, какой цвет для нее выберут: розовый, лимонный, оранжевый или лиловый.

Но компания Лондонских Подземных Перевозок выбрала серый.

В розовый совершенно неожиданно для всех окрасилась линия Хаммерсмит, одна из веток линии Метрополитен.

Шли дни, а Алиса все никак не могла решиться позвонить матери. Каждое утро они с Питером и Томом, а иногда только с Томом ходили в подземку, где она играла на скрипке. Если честно, женщине не слишком это нравилось. Она боялась, что исполнение популярной классики под гул поездов, шарканье ног и болтовню прохожих, да еще под вопли и свист конкурентов унижает ее в собственных глазах.

Но когда она стояла со скрипкой, прижатой к подбородку, и со смычком в руке, тревога и беспокойные мысли о Кэтрин покидали ее. Словно под действием наркотика, Алиса становилась очень далекой от этого мира. Люди сновали туда-сюда, некоторые кидали монетки, но она, Том и Питер были иными, особенными, отличными от других. Их троих объединяла музыка.

Музыка же избавляла ее от забот и от необходимости писать запросы, чтобы добиться того, ради чего она все это затеяла: стать концертирующей скрипачкой. Алиса говорила себе, что торопиться глупо, потому что, помимо послеродового невроза, она страдала от шока, пусть и сама его спровоцировала. Хуже всего было одиночество, а лучше всего – те моменты, когда она была в компании тех, кто любовался и восхищался ею.

Том пел или играл на флейте, а Алиса – на скрипке. Ей не нравилось, как у нее это получалось, и временами она даже рада была тому, что вокруг такой шум, а публика не особенно искушена в искусстве. Но главное – она вновь играла, уже одно это страшно ее радовало. Она вернулась, пусть даже таким странным путем, в тот мир, из которого ее вырвали замужество, родичи Майка и семейный быт.

В ту ночь, когда Алиса, плача, во всем призналась Тому, он успокоил ее, обнял и поцеловал. Если бы она не сказала, что родила всего месяц назад, он наверняка попытался бы заняться с ней любовью. Сама же она не была уверена, что ей это нужно. Захочет ли она вообще когда-нибудь заниматься с кем-то сексом? Ее тело словно заледенело или одеревенело, за исключением того места, где до сих пор временами чувствовалась боль.

Спалось ей плохо. Прошло уже три дня, молчание Майка и ее собственных родителей начинало казаться абсурдным. Хотя как они могли связаться с ней, если она никому не сообщила, где находится? Скрипачка постоянно спрашивала себя: кому из них лучше позвонить? Но при одной мысли о звонке ее охватывала дрожь. Родителям Майка? Бессмысленно, свекровь моментально бросит трубку. В нерешительности стояла она в вестибюле перед памятными досками с выгравированными на них именами лучших учениц «Школы Кембридж», всех этих Дороти, Джоан, Эдит и Хильд. Открылась стеклянная входная дверь, и вошла пожилая женщина. Она пожелала Алисе доброго утра, та ответила. Вошедшая была худощавой, довольно высокой, с тонким изящным лицом и седыми, когда-то светлыми, волосами. Алиса догадалась, что это – миссис Сесилия Дарн, мать Тины, еще до того, как та скрылась в коридоре, ведущем в жилые комнаты директора школы. Она подумала, что в такой ситуации, наверное, правильнее всего позвонить своей собственной матери. Впрочем, скрипачка могла и ошибаться. Мать Майка тоже казалась приятной и умной женщиной, одной из тех, кого люди называют «просто душкой», вот только внешность зачастую обманчива.

Но, как бы там ни было, она обязана была позвонить матери. Кроме всего прочего, сделать это было проще, даже если не принимать в расчет непреодолимые моральные проблемы. Для того чтобы связаться с Майком, нужно было сначала звонить на коммутатор, а если бы она решила поговорить с отцом – то его секретарю. Алиса набрала номер матери и едва не дала отбой, услышав длинные гудки.

Когда Марсия Андерсон взяла трубку, скрипачка выпалила бессмысленную фразу, которой всегда начинала разговор с теми, кого считала своими близкими:

– Это я.

Тишина. Она слышала только тяжелое дыхание, и больше ничего. Мать молчала. Молодая женщина подумала, что та сейчас положит трубку.

– Это я, Алиса, – добавила она.

– Я уже поняла, – ответила ее собеседница.

Скрипачка все ждала, и Марсия наконец не выдержала:

– Похоже, ты потеряла последние остатки разума.

– Ну да, я понимаю, что все так и думают, – ответила Алиса. – Но я просто обязана была уйти. Если бы я не ушла сейчас, то не сделала бы этого никогда.

– Что же, остается только пожалеть, что ты не задержалась подольше. Как ты собираешься ухаживать за своим ребенком? Ты об этом подумала? Может быть, хоть соизволишь сказать, когда вернешься?

– Я не вернусь.

– Нет, ты вернешься, Алиса. У тебя просто временное помутнение рассудка. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, – это сказать, где находишься, и за тобой приедет папа. Или Майк. Впрочем, нет, лучше, если тебя заберет папа, потому что Майк слишком зол и обижен на тебя. Тебе следует показаться врачу и, возможно, даже лечь в больницу.

Алиса всегда звала мать «мамулечка». Но сейчас об этом не могло быть и речи, поэтому она сказала:

– Мам, я ушла потому, что я – музыкант. Я не хочу быть только чьей-то мамашей или женой. Я не люблю Майка. Он мне вообще больше не нравится…

…Главное – не упоминать Кэтрин, иначе голос дрогнет…

– И я не собираюсь тебе говорить, где нахожусь. Не сейчас. Но кое-что я все-таки тебе скажу: я стала скрипачкой, и я – свободна. Впрочем, не думаю, что тебе это о чем-то говорит.

Миссис Андерсон издала короткий смешок. Такой ее смех всегда заставлял Алису вздрагивать.

– Майк сказал, что ты забрала скрипку, – сказала Марсия жестко. – Бросила новорожденную дочь, а свою скрипку забрать не забыла.

– Пока, мама, – сказала Алиса. – Передай папе, что я его люблю.

– Забудь об этом, – ответила ей мать, – он не собирается с тобой разговаривать.

Скрипачка посмотрела вверх, на люстру, из-за паутины похожую на железного тарантула. Она закинула голову, пытаясь удержать подступившие слезы: «Я не должна больше плакать, это глупо и отвратительно, плакать из-за чего бы то ни было». Она стояла, опершись о телефонный столик, а потом, в надежде, что это удержит ее от слез, начала читать имена, вырезанные на деревянных панелях: Хильда Беванс – два «похвально», три «хорошо» в Дипломе «Школы Оксфорд» за 1944 год; Марджори Грэйс Пикторн – одно «отлично», два «похвально», четыре «хорошо» в Дипломе «Школы Оксфорд» за 1945 год… Из-за двери «переходного класса» доносился стук письменной машинки Джарвиса.

Первые поезда работали на паровой тяге. Туннели были полны дымом и чадом, а ведь пассажирам нужно было хоть как-то дышать. Один чиновник, приехавший в отпуск из Египта, как-то сказал, что запах в подземке напоминает ему дыхание крокодила. В результате стали использовать локомотивы, в которых дым по специальным выхлопным трубам отводился в резервуар, находившийся позади котла. Когда поезд выходил из туннеля, резервуар открывали и дым выпускали.

Место, которое было выбрано для стравливания собранного в туннелях дыма, находилось за станцией Пэддингтон, в Бэйсуотер, рядом со строящимися пятиэтажными «террасными» домами[11]. Для того чтобы не портить вид на Лейнстер Гарденс, фасады будущих домов номер 23 и 24 приподняли относительно соседних так, чтобы это не бросалось в глаза, хотя внимательный наблюдатель все равно мог это заметить.

Когда мне было девять лет, мой отец водил меня смотреть на эти так называемые «дома». Я всегда удивлялся, почему они не стали приманкой для туристов. Если смотреть на них с тротуара Лейнстер Гарденс, эти «дома», зажатые между отелями «Блэйкмур» и «Генрих VIII», имели довольно сильный наклон. Понятно, почему в них никогда никто не жил: жить там было попросту невозможно, хотя имелись входные двери и даже портик, но те места, где должны были быть окна, были закрашены унылой синей краской. Тогда в первый раз мы с отцом прошлись по Крейвен-Хилл Гарденс до Порчестерских Террас, и он показал мне заднюю стену этих двух домов, сложенную из белого кирпича. Отец поднял меня над оградой, чтобы я смог заглянуть в шахту подземки. Я спросил его тогда о людях в соседних домах, живущих в постоянном тумане. Он ответил, что, скорее всего, им сдают квартиры по низкой цене.

Миссис Дарн вышла из комнаты Тины. У нее в руках был список покупок, который она положила в сумку. Завидев Алису, пожилая дама лишь улыбнулась ей, поскольку они уже здоровались. Скрипачка попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка вышла бледной. Слова матери до сих пор звучали у нее в ушах, и она не могла удержаться от дрожи. Алиса подумала, что Сесилия, наверное, очень хорошо воспитана, раз делает вид, что ничего не замечает. Пожилая женщина была уже у входной двери, когда до них вдруг донесся отдаленный, но явственный звук взрыва.

– Господи, что это?! – воскликнула миссис Дарн. Голос у нее был точь-в-точь как у Алисиной школьной учительницы истории, старушки, о которой говорили, что она – сестра баронета.

Они вдвоем вышли на улицу. Вокруг снова было тихо, насколько это вообще было здесь возможно. Прогрохотал поезд. Садик «Школы Кембридж» выглядел как дикий луг, заросший высокой травой, кипреем, маргаритками и золотарником. Посередине пышно цвел лабурнум.

– По-моему, это была бомба, – пробормотала Сесилия.

– Похоже на то, – согласилась Алиса.

– Когда-то давно на этой улице стояли коттеджи, – сказала миссис Дарн, – но их разбомбили во время войны. Однажды ночью у нас повылетали все стекла. У нас было «убежище Моррисона»[12], и мы спрятались в нем – я, мой муж и его мать. Естественно, все это происходило задолго до того, как родилась Тина.

– Впрочем, скорее всего, это был автомобильный выхлоп, – сказала ее молодая собеседница. – Ну, или удар грома.

– Да, конечно, это не бомба, – произнесла Сесилия тоном заправского эксперта.

Алиса вернулась в дом и поднялась в кабинет директора. Она хотела записать свою игру на взятый у Джарвиса магнитофон и критически ее разобрать. Она и так уже откладывала это упражнение несколько дней. С привычным страхом женщина достала из футляра скрипку.

Жилище Сесилии Дарн, то самое, в котором во время бомбежки повылетали все стекла, было весьма просторным: прекрасный большой дом из красного кирпича под черепичной крышей, построенный в конце девятнадцатого века.

Впрочем, на взгляд Тины и ее друзей, он был чрезмерно велик. В юности ей делалось стыдно, когда приходилось говорить знакомым, что они с матерью живут там одни, вместо того чтобы отказаться от части дома и поделить ее на квартиры. Но в 1940 году, когда Сесилия, выйдя замуж, переселилась в этот дом, его считали довольно бедным коттеджем, запущенным и к тому же расположенным в нереспектабельном квартале. С учетом того, что дедушка, бывший в викторианские времена фабрикантом, выпускавшим приспособления для туалетных комнат, оставил им приличное наследство, следует признать, что их род явно угасал: школа Эрнеста приходила в упадок, Эвелина свихнулась и уже однажды побывала в специальной лечебнице, а Сесилия выскочила замуж за таможенника.

Официально дом назывался виллой «Сирени», но его так никто не называл, несмотря на то, что в саду еще росли древние кривые сиреневые кусты. Здание было трехэтажным, комнаты – просторными и высокими. Потолки в спальнях, расположенных на верхнем этаже, были чуть скошены, что вместе с мансардными окошками, выглядывавшими из-под фронтонов, придавало им уютный вид. С лицевой стороны имелось несколько гостиных, типичных для Западного Хэмпстеда: красный кирпич, балконы и узкие готические окна, оформленные в манере Берн-Джонса. После того как Брайан выгнал ее из дома, Тина с детьми поселилась наверху. Но ели они внизу, потому что Сесилия прекрасно готовила, да и единственный телевизор находился в гостиной.

Мисс Дарн никогда не испытывала чувства вины. В отличие от матери, которая постоянно упрекала себя за то, что происходило с дочерью. Сесилия терзала себя вопросами, где же она ошиблась, и бранила себя за то, что не удержала Тину, когда та решила перебраться к Джарвису Стрингеру. Как бы она хотела избавить дочь от страданий, которые та испытала в детстве, пусть и не представляла, что же это были за страдания. Но они обязательно должны были быть, ведь люди вырастают подобными, только когда страдают в детстве. Может быть, миссис Дарн была слишком стара, чтобы заводить детей? Или дело было в том, что Тина рано лишилась отца? А вдруг Тине хотелось иметь братика или сестричку? Когда после двенадцати лет бесплодных попыток Сесилия забеременела, ей было уже за сорок, поэтому о других детях не могло быть и речи.

Оглядываясь назад, на детство дочери, она всегда вспоминала тот особенный день, когда повесился Эрнест Джарвис. Тине было семь, она была хорошенькой, как картинка, и с длинными светлыми волосами. Уже в ту пору она с трудом вставала по утрам, умоляя позволить ей поспать еще немного, и часто вновь отправлялась в кровать, что и предвещало, по мнению Сесилии, ее нынешнюю привычку спать до полудня. В тот самый день она уже в третий раз поднималась в комнату дочери, собираясь сказать, чтобы та немедленно вставала, иначе опоздает в школу, и тут услышала удар колокола в «Школе Кембридж».

Странно, но миссис Дарн сразу поняла, что это был тот самый колокол, который она тактично убедила брата никогда не использовать, так как это неприемлемо для школы высокого уровня. Она застыла у открытого окна, ожидая нового удара как сигнала о том, что Эрнест Джарвис окончательно спятил. Директор школы, в которой не осталось ни одной ученицы, вполне мог сойти с ума в ее опустевших классах и начать бить в колокол. Перед глазами Сесилии стоял образ несчастной Эвелины, а также вспоминались семейные сплетни о брате дедушки-мануфактурщика, скончавшемся в «скорбном доме».

Второго удара не последовало. Он раздался лишь через четверть часа, а за ним последовал жуткий трезвон. Сесилия захлопнула окно и, поднявшись по лестнице, обнаружила свою дорогую дочку одетой и пытающейся расчесать спутанные золотистые локоны. Тина всегда была ласковым ребенком. Она часто забиралась к матери на колени и крепко прижималась к ней или, обняв отца за шею, клала голову ему на плечо. Теперь Сесилия спрашивала себя, не должна ли она была заподозрить в этом поведении первые сигналы той сексуальной распущенности, которая проявилась в дочери позже. Она, миссис Дарн, будучи любящей, доброй, но скромной женщиной, всегда, когда это было возможно, избегала любых прикосновений и думала, что именно робость была причиной ее сексуальной холодности. Нет, она, конечно, дотрагивалась до Тины, целовала и ласкала ее, но вот вопрос: слишком часто или слишком редко?

Через два года после смерти отца, когда Тине было семнадцать, она сказала матери ужасную вещь. Это случилось в семидесятые, совершенно кошмарное время, по мнению Сесилии, когда была утрачена мораль и люди болтали все, что приходило им в головы, даже то, что в книгах обычно заменяется точками, а в залах суда, если нужно, пишется на листочке бумаги для передачи судье.

– Если бы ты и Дафна были сейчас молодыми, – сказала тогда Тина, – вы бы наверняка поняли, что влюблены друг в друга, и стали бы жить вместе.

Ее мать утратила дар речи. Она ужасно покраснела, а девушка только потрепала ее по плечу и весело рассмеялась.

– Что ты такое говоришь, дочка? – воскликнула Сесилия. – Как вообще можно говорить такое своей матери?!

– Ладно, не психуй, – ответила Тина, используя принятый в то время сленг. Она взяла горячую, дрожащую руку матери и сжала ее. – Что поделаешь, если вы с ней такие? Во всяком случае, вам еще не поздно, для своего возраста ты очень даже ничего.

Миссис Дарн постаралась напустить на себя как можно более гордый вид, хотя на самом деле чуть не плакала.

– Дафна – просто моя самая близкая подруга, – ответила она. – Мы с ней подружились в тот день, как пошли в школу, нам было по пять лет. Я к ней очень тепло отношусь и уважаю, а она уважает меня.

Тина только захохотала и затрясла головой. Но когда в следующий раз Сесилия виделась с Дафной Блич-Палмер, слова дочери вдруг пришли ей в голову и ей стало стыдно. Если бы две пожилые женщины не имели стойкой привычки встречаться, как минимум, раз в неделю или чаще, а кроме того, каждый день разговаривать по телефону, то, несомненно, инсинуации Тины могли бы поколебать их дружбу, а может быть, даже разрушить ее. Однако отношения с Дафной, удовольствие от ее общества и от того, что она заранее могла предугадать реакцию подруги на любую свою реплику, душевная близость, существующая между ними уже более полувека, одержали верх над внезапным, хотя и неподдельным смущением. Сесилия особенно почувствовала его в тот момент, когда переступила порог дома Блич-Палмеров и хозяйка, как всегда, положила свои пухлые руки ей на плечи и поцеловала гостью в щеку. Кровь прилила к лицу миссис Дарн. Ей показалось даже, что этот жар может обжечь губы Дафны.

Но та лишь улыбнулась и, по своему обыкновению, поинтересовалась, как дела у Тины. Обе они вдовствовали, а следовательно, не могли обменяться новостями о здоровье мужей. Сесилия заставила себя поинтересоваться сыном и садом Дафны, и вскоре напряжение спало. Частые встречи способствовали тому, что впечатление от слов Тины поблекло, хотя ее мать никогда их не забыла, вспоминая всякий раз, когда какая-нибудь случайная фраза наводила ее на эту мысль. Словно лопата вонзалась в унавоженную почву. Например, разговоры о проделках Питера или популярная телевизионная комедия о гомосексуалистах.

Подруги звонили друг другу каждый вечер. Дафна, которая, как подозревала Сесилия, была не так обеспечена, как она сама, звонила ей раз в два дня после шести вечера. В другие дни первой звонила миссис Дарн. Они специально выбрали это время для звонков, поскольку вечером тарифы снижались.

Обычно Сесилия звонила после шести тридцати вечера, потому что смотрела вечерние новости на первом канале Би-би-си, с начала до конца, включая прогноз погоды. Дафна же звонила сразу после шести, что означало потерю пятнадцати-двадцати минут программы, но миссис Дарн никогда ничего не говорила ей об этом, предпочитая лучше пропустить передачу, чем обидеть подругу. В конце концов, она ведь всегда могла посмотреть девятичасовые новости, хотя это было уже не совсем то. Пожилая женщина отдавала себе отчет в том, что ее мысли нелогичны, но ей упорно казалось, что к девяти новости устаревают, а сама она в течение целых трех часов пребывает в прискорбном неведении относительно произошедших за день ужасных катастроф и чудесных спасений. Хотя последние случались очень редко.

Сегодня была ее очередь звонить миссис Блич-Палмер. Сесилия поудобнее устроилась в гостиной на диване-кровати, который всегда использовался как диван и никогда – как кровать. «Мам, у тебя же целых пять спален», – говорила Тина, положившая на него глаз. Итак, миссис Дарн устроилась поудобнее и включила телевизор за двадцать секунд до шести часов. Она делала так для того, чтобы случайно не услышать окончание музыкальной темы отвратительного сериала «Соседи». Несмотря на всю ее ненависть к этому фильму, мелодия каждый раз намертво застревала у нее в голове.

Первая новость сегодня была посвящена бомбе. Потому, что это была именно бомба. Она взорвалась в отеле «Лейнстер Плэйс», хотя в будущем этот случай получил название «Бэйсуотерская бомба». Два человека, горничная и постоялец, погибли на месте, еще пятеро были ранены. Если бы бомба взорвалась на час позже, когда ресторан отеля оказался бы заполнен людьми, все было бы куда хуже. Возможно, это и планировалось, но что-то пошло не так. Впрочем, по мнению Сесилии, вряд ли это могло утешить родственников и друзей погибших. Горничной было всего лишь девятнадцать лет.

На ум сразу пришли другие случаи недавних взрывов в Лондоне. Ни одна из террористических группировок не взяла на себя ответственность за них. Наверное, взрыв был очень мощным, раз они с той красивой девушкой услышали его даже в Западном Хэмпстеде. По какой-то неясной причине, возможно потому, что они встретились именно в тот момент, девушка теперь ассоциировалась у Сесилии с погибшей горничной. Она подумала, что, если бы террористы видели своими глазами тех, кого собираются убить, – их молодость, красоту и надежды на будущее, – они бы никогда не совершали подобного.

Она сказала об этом Дафне, связавшись с ней сразу после окончания прогноза погоды.

– Не помогло бы, – возразила та. – Вспомни нацистов и газовые камеры.

Она, похоже, вообще не заинтересовалась взрывом. Питер снова вел себя как идиот. Он познакомил ее с парнем по имени Джей Россини, причем ситуация до ужаса напоминала ту, когда Артур много лет назад водил Дафну знакомиться со своей матерью – ее будущей свекровью. За несколько минут до звонка Сесилии Питер позвонил матери и спросил, понравился ли ей Джей.

– Я ответила ему, что рано или поздно вся эта дурь выветрится у него из головы.

– Уверена, ты совершенно права.

– Все изменится, когда он встретит подходящую девушку.

Фраза миссис Блич-Палмер вызвала в памяти ее подруги тот разговор с Тиной и ужасные слова дочери. Из глубин подсознания выплыла мысль о том, что если бы много лет назад она, Сесилия Дарн, да-да, именно она, встретила «подходящую девушку», которая все объяснила бы, поговорила бы с ней об этом… Ох, кажется, миссис Дарн слишком близко подошла к тому, на что намекала Тина!

После нескольких попыток начать концерт Бетховена Алиса в панике отложила смычок. Ей хотелось зашвырнуть его в угол, но она сдержалась. Что же она наделала? Как сразу не сообразила, насколько это безнадежно? За время беременности она все забыла.

Молодая женщина принялась расхаживать туда-сюда по комнате. А может, она всегда так играла? Ей не удавалось убедить себя, что в ее теперешнем исполнении было хоть что-то хорошее: все было плохо, действительно плохо. Она только впустую потратила деньги на покупку чистой кассеты. У нее никогда не хватит духу прослушать эту запись.

Алиса прижалась лбом к холодному оконному стеклу. По мере того как она обдумывала свои дальнейшие планы, паника отступала. Не имело смысла вспоминать об успехе на экзаменах, о восторгах ее преподавателя по скрипке, утверждавшего, что, по его мнению, она достаточна хороша для брюссельской или пражской консерватории. И что если Алиса хотя бы год проучится там, то будет готова поступить в любой знаменитый оркестр, а может быть, даже начать сольную карьеру. Сегодня бы он так не сказал: скорее всего, его охватил бы стыд за нее.

Ей совершенно необходим учитель. Прежде чем отправиться на прослушивание, нужно взять хоть несколько уроков. А за уроки надо платить. Грохот проезжающего поезда заставил скрипачку посмотреть в окно. Из него были видны платформа, здание станции и железнодорожный мост. Том, Питер и новый приятель Питера – Джей Россини стояли на перроне Юбилейной линии, ожидая прибытия поезда, идущего в южном направлении. Алиса пожалела, что не отправилась сегодня с ними. Нет ничего хуже одиночества. Оставаясь одна, она начинала думать о своем положении, и ей казалось, что все идет очень плохо.

Если Мюррей хочет ее, то, может быть, имеет смысл на это пойти? Просто для того, чтобы быть с кем-то, чтобы было к кому прижаться ночью.

Она помахала ему, но Том не заметил этого. Вероятно, с того места, где он стоял, вообще нельзя было различить окон «Школы». Серебристый поезд, подошедший к станции, скрыл флейтиста от ее глаз, а потом и вовсе увез его. Алиса провожала поезд глазами до Финчли-роуд.

По словам Питера, Джей неплохо играл на тенор-саксофоне, но становился излишне нервным, как только речь заходила о том, чтобы сделать что-то, не одобрявшееся законом. Все дружно рассмеялись, и Питер заявил, что, в таком случае, их отношения также незаконны, поскольку Россини еще нет двадцати одного года.

– Мне говорили, – заметил Том, – что полиция никогда не арестовывает за игру в метро. Таких, как мы, только выгоняют. Нет, могут и арестовать, конечно, но только если назовешь фальшивое имя или если ты законченный бродяга. Я имею в виду тех людей, которые дунут пару раз в губную гармошку и тут же протягивают руку за подаянием. А мы – настоящие музыканты.

Чтобы сменить обстановку, они собрались на станции «Оксфордская площадь», где застолбили за собой местечко. Вход со стороны Арджилл-стрит был заполнен нищими, у которых не было даже губной гармошки. Они протягивали прохожим старые кепки, и Мюррей решил, что никогда не будет использовать кепку для сбора денег. Пусть это будет шляпа, футляр от гитары или, на худой конец, платок с завязанными по углам узлами. Они встали у первого эскалатора. Здесь было шумно и людно, повсюду сновали туристы, школьники и студенты с рюкзачками за спиной.

Том сказал, что играть сейчас не будет, но попозже – споет. И правда, его флейта совсем не сочеталась с гитарой и саксом. К тому же Питер и Джей играли музыку, которая нравилась ему еще меньше, чем рок. Все эти «Жизнь в розовом цвете»[13], «Только не в воскресенье»[14], «Мужчина и женщина»[15], которые сразу напоминают о ресторанах и супермаркетах. Флейтист совсем не удивился, когда выяснилось, что люди не собираются за такое платить.

Ему захотелось, чтобы с ними сейчас была Алиса, захотелось просто ужасно. Он скучал по ней. Ее прекрасное лицо все время стояло перед его глазами, Том вспоминал те разы, когда Алиса была с ним в метро, вспоминал, как великолепно она играла. Если бы сейчас они работали с ней вдвоем, то смогли бы всем показать, что такое настоящая музыка. Людям бы наверняка понравилось. Алиса была послана ему провидением: прекрасная скрипачка, появившаяся, чтобы его спасти. Она не была ни Дианой, ни той, другой, она могла заменить ее, но стала воплощением совершенства, которое он искал. Мечта о женщине, которая придет и спасет его, была не нова для Мюррея, но сейчас она начала претворяться в реальность и переставала быть пустой фантазией.

Значит, он понемногу влюбляется в Алису. Нет, не так. Он полюбил ее с первого взгляда. Ее лицо было лицом Дианы, только еще более прекрасным из-за проступавшей на нем грусти. Девушка только открыла футляр, достала скрипку и начала играть, а его тут же бросило в жар и возбуждение. Том влюбился в свет, горящий в ее глазах, когда она слышала хорошую музыку.

Питер с Джеем закончили играть «Один очаровательный вечер»[16], и Мюррей сказал им, что собирается петь. Джей снова занервничал, но Блич-Палмер уверил его, что все пройдет без сучка и задоринки. Том спел балладу на стихи Бёрнса, поскольку под гитару она шла отлично, а на саксофон он не обращал внимания. Потом настала очередь серенады из «Дон Жуана». В футляр посыпались монеты.

К ним подошел полицейский, показавшийся флейтисту слишком бесцеремонным и крайне недоброжелательным, и стал выпроваживать их из подземки. Они переехали на другую станцию, в сторону Холборна по Центральной линии. Самое лучшее место здесь должно было освободиться после половины четвертого. Питер предложил остаться там до часа пик и поиграть хотя бы минут тридцать. Больше у них все равно бы не вышло, поскольку метро выглядело в тот день особенно переполненным людьми. В футляр им бросили монету в двадцать пенсов и газету «Ивнинг Стандард» – то ли в качестве подаяния, то ли просто для того, чтобы от нее избавиться.

Крупный заголовок на первой полосе сообщал о взрыве бомбы в Лондоне. Том прочел несколько строчек и понял, что это случилось в Западном Хэмпстеде и никто из его знакомых не пострадал. Может быть, это была ИРА. Или арабские террористы. В Лондоне полно всяких. Он огляделся вокруг: толпа народу, а с эскалатора прибывают все новые и новые потоки, люди теснятся на лестницах… Если какой-нибудь поезд задержится, на платформу не сможет протиснуться ни один человек. Странно, почему никому из террористов до сих пор не пришло в голову заложить бомбу в подземке?

Наверное, они это уже делали, просто сведения не просочились в газеты. Молодой человек оторвался от статьи и запел другую арию из «Дон Жуана», ту, которую обычно называют «Ария с шампанским». Она была очень быстрой и игривой, так что Питер и Джей со смехом оставили попытки ему аккомпанировать.

На «Площади Оксфорд», где сходились три линии, были построены четырнадцать эскалаторов. Переходы и платформы этой станции протянулись на четыре с половиной мили, и каждый день она обслуживала около двухсот тысяч человек. В дальней ее части кто-то занимался фотографированием.

Люди не любят, когда их снимают в то время, пока они идут на работу или возвращаются с нее. Они же не на пляже, в самом деле! Большинство из них если и не возмущались прямо, то ускоряли шаг и делали сердитые лица. Какой-то ребенок принялся строить в камеру рожицы, приложив к ушам растопыренные ладошки.

Фотограф был молодым бородатым брюнетом с ярко-голубыми глазами. Одет он был в черные джинсы и черный свитер. Тем из прохожих, которые все же разрешали себя сфотографировать, он протягивал свои визитки. На них не было ничего, кроме странных бессмысленных иероглифов, и люди сразу же выбрасывали их, замусоривая и без того грязный пол.

Вот он направил объектив на мужчину, несшегося огромными шагами по переходу. Воротник куртки этого человека был поднят, а козырек кепки надвинут на глаза, но и они не могли скрыть его на редкость уродливой физиономии, утиного носа и заячьей губы, которую не исправила даже хирургическая операция.

Прохожий подошел к фотографу:

– Я хочу эту пленку.

Фотограф улыбался. Он вообще выглядел веселым и довольным.

– Я сказал, что хочу эту пленку, – повторил незнакомец.

– Вы не желаете получить на память свое прекрасное лицо?

– Не желаю. Пожалуйста, отдайте мне сейчас же пленку.

Прохожие начали оглядываться. Происходящее становилось куда интереснее, чем просто возможность быть сфотографированным и получить на руки дурацкую визитку.

– Я ничуть не слабее вас, – предупредил фотограф и, подумав, добавил: – А может быть, даже и сильнее. Впрочем, я охотно отдам вам ее, но на одном условии: мы с вами отправимся пропустить по стаканчику.

Он открыл камеру, достал пленку и с улыбкой отдал ее обладателю утиного носа.

Глава 7

От кого родились ее дети, Тина Дарн не знала. Знала она только, что отцы у них – разные. Ну, могла еще очертить примерный круг потенциальных кандидатов, а остальное было покрыто мраком. Все это молодая женщина держала в большом секрете. Не то чтобы она руководствовалась какими-то моральными соображениями – ей и в голову не могло прийти, что дети имеют право знать, кто их отец, или хотя бы считать таковым сожителя или мужа своей матери. С ее точки зрения, это был полный вздор. Мисс Дарн хранила тайну, потому что, если бы Брайан узнал, что на самом деле не является отцом Джаспера и Бьенвиды, он перестал бы платить пятьдесят фунтов в неделю на их содержание.

Ни в коем случае не должна была знать об этом и мать Тины. Она рассматривала Сесилию как своего рода страховой полис, а ее дом – как гавань, где при случае можно укрыться от непогоды. Если бы мать узнала правду о Джаспере и Бьенвиде, это могло бы поколебать ее взгляды на право детей рассчитывать, что двери родительского дома будут всегда для них открыты. Тина возвращалась в материнский дом (отец умер, когда ей было пятнадцать лет) всякий раз, когда ей некуда было податься. Последний раз она прожила там три месяца, перед тем как встретила Джарвиса на Фоули-роуд. Брайан выгнал ее, обвинив в какой-то чепухе, которую он, как идиот, назвал «супружеской изменой». Замужем мисс Дарн никогда не была, хотя ее мать не теряла надежды на то, что рано или поздно свадьба дочери состоится. Брайан нравился Сесилии Дарн: он был первым внушающим доверие мужчиной, с которым познакомилась ее девочка. Она считала, что это прекрасно, если неженатый работающий человек, чье имя находится в списке квартиросъемщиков районного совета Ламбета, заинтересовался такой девушкой, как Тина. Это был, можно сказать, первый шаг к замужеству. Сесилии было ясно, что для такой женщины, как ее дочь, на это потребуется время. Ей пришлось пересмотреть точку зрения, которую ей внушили в детстве: мужчины не любят, не уважают и не женятся на женщинах, которые им «легко отдаются». Все, что пожилая дама наблюдала теперь вокруг себя, все, о чем она читала и что видела по телевизору, опровергало эту теорию.

Наступили такие времена, когда всем казалось абсолютно нормальным, что мужчина и женщина, прежде чем пожениться, вступают в сексуальную связь. Брайан обязательно женился бы на Тине, это был только вопрос времени. Может быть, он ждал, пока Тина не забеременеет? Как замечала миссис Дарн, внебрачная беременность, еще недавно считавшаяся законченным бесчестьем, ныне была, скорее, поводом для официального объявления о бракосочетании, и невесты шли к алтарю, с гордостью выставив напоказ округлившийся животик.

Брайан Эльфик состоял в списке съемщиков муниципального жилья Ламбета уже двенадцать лет. Он пролез в этот список, обручившись с женщиной, на которой, само собой, так и не женился. С тех пор он врал в жилищном департаменте, что все это время жил с престарелой тетушкой, на самом деле давным-давно умершей. Брайан подговорил своего дружка, у которого был гараж на тетушкиной улице, подтвердить, что тот ежедневно видит там Эльфика. Квартира, которую ему предложили, находилась в отвратительном блочном доме, и район тоже был не очень, но ни Брайан, ни Тина не придали этому значения. А Сесилия Дарн была очень счастлива за дочь.

Она никогда не слышала ни о Пегги Гугенхайм, ни о том, как та хвасталась, что переспала со всеми мужчинами, попадавшимися ей на пути. Если бы Сесилия знала, что ее дочь может сказать о себе то же самое, то очень бы расстроилась. Тина могла бы поведать об этом матери во время одного из задушевных разговоров, но ей это никогда не приходило в голову, и не потому что она стыдилась, а просто потому, что считала такое поведение нормой.

Отцом Джаспера мог быть маляр, беливший квартиры в их доме и зашедший на чашечку чая. Или один из давнишних любовников мисс Дарн, которого она встретила на Денмарк-Хилл. Или сосед по дому, съезжавший из шестнадцатой квартиры и заглянувший попрощаться, пока его девушка запихивала вещи в нанятый фургон. В любом случае, это не мог быть Брайан, поскольку в благополучные для зачатия дни Тининого месячного цикла он уезжал по работе в Абердин. Эльфик был электриком.

Ему или любому другому мужчине, желающему быть уверенным на сто процентов, что ребенок родится именно от него, потребовалось бы уехать с Тиной на необитаемый остров. Когда была зачата Бьенвида, Брайан никуда не уезжал, но подхватил простуду и поэтому не хотел заниматься любовью. Они оба были приглашены на одну вечеринку, и он попросил ее не отказываться от развлечения из-за его болезни. Тина сделала ему горячего питья, включила телевизор и пообещала, что вернется к утру.

Но на вечеринке она напилась и почти не помнила, что случилось после полуночи. Придя в себя на постели рядом с рыжебородым мужчиной, Тина, по ехидным замечаниям и косым взглядам остальных, заключила, что бородач вряд ли был единственным, с кем она переспала той ночью. Бьенвида родилась с рыжими волосами, но потом они потемнели, так что вопрос о ее отце оставался открытым. Брайан никогда не замечал, что оба ребенка были совершенно не похожи на своих светловолосых, голубоглазых и худощавых родителей. Он не делал соответствующих выводов даже после того, как заставал Тину в постели с другими мужчинами. Но когда такое случилось в третий раз за восемь лет, он объявил, что, по его мнению, мисс Дарн его больше не любит. Именно тогда он и произнес свою знаменитую фразу о «супружеской измене».

И Тина вернулась к своей матери, в единственное место, куда она могла вернуться.

Тина Дарн была единственной женщиной, с которой переспал Питер Блич-Палмер. Точнее, это она переспала с ним. Их дружбу ни Дафна, ни Сесилия никогда не понимали, хотя одно время обе матери надеялись, что за дружбой «последует свадьба». Питер был пианистом, деньги у него вроде бы водились, поэтому в глазах миссис Дарн он выглядел завидным женихом. Она не знала, что молодой человек играл в баре «для гомо– и/или гетеро-» на Фрит-стрит.

Когда Тина с детьми переехала в «Школу», Сесилия испытала одновременно смятение и предательское облегчение. В голове у нее все перемешалось: вдруг это она сама вынудила дочь уйти из дома, не пожелав заплатить за обустройство новой ванной? И как еще поведет себя Джарвис? Нельзя сказать, чтобы внучатый племянник ей не нравился, она ко всем относилась хорошо, но Сесилия не доверяла ему, поскольку он был холостяком без определенных занятий, а его дом – она была в этом совершенно уверена – рано или поздно должен был пойти с молотка.

Невзирая на собственный опыт и наблюдение за другими, в глубине души миссис Дарн полагала, что мужчина и женщина, живущие под одной крышей, даже если дом очень большой, рано или поздно окажутся в одной постели. Она не подозревала, что Тина, в соответствии со своими жизненными принципами, уже переспала с двоюродным племянником, хотя это случилось всего один раз и много лет назад. У обоих не было никакого желания повторять тот опыт. Сесилия еще живо помнила время, когда Тина впервые отправилась жить в «Школу» и основала там коммуну, а также слухи, быстро распространившиеся об этом месте. Тем более что дом Джарвиса находился по соседству – достаточно было вспомнить о случае с колоколом.

Но тогда у Тины еще не было детей. Дети вообще очень беспокоили ее мать, совершенно убежденную, что никакой мужчина по доброй воле не взвалит на себя заботу о чужих отпрысках.

– Я ужасно беспокоюсь о внуках, – как-то сказала она Дафне.

– Знаешь, как зовут таких детей в Америке? – спросила та. – Бабушкины дети.

– Как бы там их ни называли, а я волнуюсь. Они же бегают везде, орут как резаные, ты же понимаешь, какие они в этом возрасте. Боюсь, Джарвису быстро надоест такая жизнь. Да и дом ведь не совсем его, если ты догадываешься, о чем я.

– Конечно, есть ведь еще и его мать, – сообразила разумная миссис Бинч-Палмер. – Но сам Джарвис сделан из другого теста: он вряд ли вообще что-то заметит. Вечно витает в облаках, точнее, в своих туннелях.

– Мне никогда не нравился этот дом, эта «Школа», как они ее зовут. Нужно было снести здание сразу после того, как умер мой брат. Тебе не кажется, что насильственная смерть оставляет в доме некий энергетический отпечаток? То самое, что люди принимают за привидения?

– Нет, не кажется, – покачала головой Дафна.

– Что ж, может быть, ты и права. Но мне там всегда становится не по себе. Так и мерещится, что кто-нибудь вдруг распахнет дверь и прыгнет на меня.

– И этим кем-то непременно будут Джаспер или Бьенвида, – рассмеялась миссис Бинч-Палмер.

– Ну, не люблю я туда ходить, – продолжала Сесилия, – в особенности из-за того колокола. Ты не думаешь, что моей племяннице следовало бы снять его? Сам-то Джарвис ничем не интересуется, кроме своих поездов, но Элси я не могу понять. И еще. Даже из моего дома слышно, как грохочут эти поезда, а «Школа» прямо-таки трясется от них. Похоже на землетрясение, как я его себе представляю.

Тем не менее миссис Дарн продолжила регулярно ходить в ненавистный дом, бывая там даже чаще, чем навещала Дафну в Уиллсдене. Отправляясь за покупками в Вест-Энд-лейн, нужно было миновать «Школу» и железнодорожный мост. Короче говоря, Сесилия проходила мимо «Школы» сотни раз и сотни раз туда заходила, но так и не смогла избавиться от чувства отвращения к дому. Миссис Дарн казалось, что другие прохожие не обращают внимания на колокол, висящий в тени колокольни и скрытый за невысокими колоннами, поддерживающими ее крышу. Снизу он выглядел как чуть более светлое пятно на темном фоне. Пожилая женщина напоминала себе, что если не поднимать глаз и не смотреть на колокол, то можно вообще избавиться от привычки думать о нем, но все-таки каждый раз упорно искала взглядом колокольню.

В тот раз Сесилия, шагая через кварталы, навсегда оставшиеся для нее «новыми домами», заметила Джаспера, шмыгнувшего с тремя мальчиками его возраста в переулок, ведущий к железнодорожному мосту. Девятилетний Джаспер был широкоплечим темноволосым крепышом, притом довольно хорошеньким. Его карие глаза отливали странным фиолетовым цветом.

С точки зрения миссис Дарн, то, что этот ребенок настолько не походил на своих родителей, было лишь странной игрой природы. Ничего другого ей в голову не приходило. С присущей ей добродетельностью бабушка принялась размышлять о том, как это мило, что у внука есть товарищи его возраста, с которыми он может поиграть во время каникул, а то, когда он жил с Тиной в том кошмарном блочном доме в Уолворте, об этом не могло быть и речи. Она предавалась таким размышлениям, пока не поравнялась с просветом в ограде, где прежде были ворота «Школы», и ее взгляд неудержимо не потянуло вверх, к колоколу. Должно быть, именно школьный колокол надоумил ее, что каникулы еще не начались. Почему же Джаспер не на занятиях?

Сесилия собиралась уже войти в дом, когда дверь его распахнулась, и на пороге показалась та самая Алиса, с которой они вместе слышали звук взрыва. Квартирантка Джарвиса была одной из самых красивых женщин, которых когда-либо встречала миссис Дарн. Она напоминала ей портрет Марии Замбако кисти Берн-Джонса, любимой картины ее отца, висевшей в холле их дома в Хендоне. Она досталась Эвелине еще в те времена, когда картины этого художника стоили сущие гроши, и один только бог знает, что сестра с ней сделала. У Алисы была такая же лебединая шея, грациозная фигурка и мягкие полные губы, как у женщины на портрете, только волосы были не рыжими, а каштановыми.

– Здравствуйте, я только загляну в комнату Тины, – сказала она Алисе.

Сейчас в «Школе» было куда чище, чем во времена, когда там располагалась коммуна. Все выглядело, в общем, не так уж и плохо, а неприятный запах исчез. Откуда-то доносился шум, источник которого Сесилия никогда не могла понять, но как-то не хотела никого спрашивать о его происхождении. Это был какой-то скрип, похожий на крик птицы в зоопарке. В этом доме даже во времена коммуны миссис Дарн всегда робела. Пожилая женщина старалась передвигаться как можно тише, не задавать лишних вопросов и ни во что не вмешиваться. Она чувствовала, что буквально не находит здесь себе места. И это еще было мягко сказано! Может быть, отчасти из-за возраста – а она по всем стандартам была уже далеко не молода – или из-за привычной одежды: серой твидовой юбки, зеленой блузки от «Виелла», серо-зеленого кардигана в клеточку, чулок, туфель-лодочек, напудренного носа, тонких напомаженных губ и перманента в волосах.

В коридоре ей навстречу попался мужчина, который вечно вонял каким-то гнилым мясом. Сесилия отлично помнила дни, когда холодильники еще считались роскошью – у них дома он появился только в 1952 году. В те годы она, как сейчас, ощущала запах куска мяса, если его неосмотрительно покупали в пятницу для воскресного обеда. Так вот, этот мужчина пах именно так. Он сказал ей: «Привет», и миссис Дарн пожелала ему доброго утра, подумав, не болеет ли он чем-нибудь опасным.

Она постучала в дверь Тины. Было десять минут первого. Сесилия всегда старалась заходить к дочери уже после полудня, так как не хотела видеть ее в постели. Заставая Тину спящей, миссис Дарн ни словом, ни жестом не выказывала недовольства, а просто присаживалась к ней на кровать и несколько минут болтала о пустяках, как будто они вдвоем сидели на диване. Если же Тина была уже на ногах, то она воображала, что дочь – совершенно нормальный человек, а она сама – хорошая мать.

Сегодня, к ее удовольствию, Тина не только проснулась, но даже хлопотала по хозяйству. На старой грязной кухне, стены которой были выкрашены еще при Эрнесте и Элизабет в далеком 1926 году, она стряпала торт ко дню рождения Бьенвиды. Миссис Дарн на такой кухне не позволила бы себе даже очистить картофелину. Впрочем, она ни за что не призналась бы в подобных мыслях. Сесилия не удивилась бы, увидев дочь в джинсах, свитере или футболке, но сегодня поверх них на ней был лоскутный фартучек, один из тех, которые шила сама миссис Дарн и дарила девушке, в надежде, что та когда-нибудь ими воспользуется. Это зрелище доставило ей огромную радость.

Работало радио. Исполнялось там что-то совершенно непонятное: скорее, это напоминало не песню, а какие-то вопли. Еще откуда-то сверху доносилась музыка – похоже, играли на скрипке. Из подвала время от времени слышались удары молотка. Как только гостья села, то сразу же почувствовала «землетрясение» – прошел поезд.

– Ты куда сейчас? – спросила Тина, дотронувшись испачканными в муке пальцами до рукава Сесилии.

– Мы с Дафной обедаем в «Эвансе», – ответила ее мать, превозмогая стыд при упоминании имени подруги.

– Господи, вы до сих пор туда ходите? А помнишь, когда я была маленькой и мы с тобой пошли туда, меня стошнило в лифте?

Сесилия помнила. Слово «маленькая» навело ее на мысль о внуке. Навещая Тину, она всегда старалась формулировать свои вопросы так, чтобы они не выглядели вопросами.

– Наверное, Джаспер был немного бледен сегодня утром, и ты на всякий случай не отправила его в школу, – сказала она небрежно. – Что же, я рада, что он почувствовал себя лучше и смог отправиться погулять с друзьями.

Едва она договорила, как ей показалось, что слова прозвучали ехидно, обвиняюще и саркастически, хотя ничего такого пожилая дама не хотела. Просто она надеялась узнать кое-что и не выглядеть при этом критиканкой. Но, слава богу, как бы ни прозвучала эта фраза, Тина поняла ее правильно и рассмеялась.

Примечания