книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джон Рёскин

Последнему, что и первому. Четыре очерка основных принципов политической экономии

Предисловие

Друг! Я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе.

Мат. 20. 13–14.

Если угодно вам, то дайте Мне плату Мою; если же нет, – не давайте; и они отвесят в уплату Мне тридцать сребреников.

Книга пророка Захарии 11. 12.

1

Четыре очерка напечатаны полтора года тому назад в Cornhill Magazine и, насколько мне известно, встречены были крайне неодобрительно большинством читателей, которым они попались на глаза.

Тем не менее я по-прежнему остаюсь в уверенности, что они представляют лучшее, т. е. самое справедливое и полезное из всего написанного мною, и что лучше последнего очерка, стоившего особенного труда, мне едва ли удастся что-либо написать.

«Очень может быть, – заметит читатель, – но из этого не следует, что они написаны хорошо». Допуская это без всякого ложного смирения, я, тем не менее, вполне доволен этими очерками, хотя не могу сказать того же относительно всех остальных моих работ. Предполагая, если будет свободное время, заняться дальнейшей разработкой вопросов, затронутых в этих очерках, я желаю, чтобы предварительные понятия были доступны всем интересующимся, и потому перепечатываю их в том виде, в каком они впервые появились.

Одно только слово переменено в определении ценности и ни одного не прибавлено[1].

2

Хотя я не считаю нужным ничего изменять в этих очерках, тем не менее очень жалею, что наиболее выдающееся в них положение относительно необходимости организации труда и установления твердо определенной платы встречается в первом очерке, и притом в форме, по определенности далеко не соответствующей его важности. Главная цель и все значение этих очерков состоят в том, чтоб впервые, насколько мне известно, дать на понятном английском языке – подобно тому, как это случайно давалось Платоном и Ксенофонтом на хорошем греческом, а Цицероном и Горацием на хорошем латинском – логическое определение «богатства», безусловно, необходимое как основа экономической науки. Наиболее известные очерки по этому вопросу, из числа появившихся за последнее время, начинают с утверждения, что предмет политической экономии есть учет или исследование о природе богатства[2], и вслед за тем говорят, что «каждый имеет достаточно правильное общее понятие о том, что разумеется под словом богатство, и что предлагаемые очерки не имеют своей целью признавать метафизическую необходимость такого определения»[3].

3

В метафизической необходимости мы, конечно, не нуждаемся, но логическая точность по отношению к физическому предмету, безусловно, нужна. Представьте себе, что предмет вашего исследования не закон хозяйства (экономия – Oikonomia), а закон звезд (астрономия – Astronomia), и что, игнорируя различие между подвижными и неподвижными звездами, как здесь между лучистым и отраженным богатством, ученый начинает свое исследование такими словами: «Каждый обладает довольно правильным общепринятым понятием о том, что разумеется под словом «звезда». Метафизическая необходимость определения звезды не есть предмет настоящего исследования». И, однако, очерк, начинающийся с такого заявления, может быть гораздо более вреден в своих заключительных выводах и в тысячу раз более полезен для моряков, чем для экономистов любой трактат по политической экономии, основывающей свои выводы на общепринятом понятии о богатстве.

4

Поэтому в этих очерках я предполагаю прежде всего дать точное и твердо установленное определение понятия о богатстве, а затем показать, что приобретение богатства в конце концов возможно только при известных нравственных условиях в обществе, из которых на первом плане стоит уверенность в существовании честности и в ее громадном значении даже для практических целей.

Не решаясь утверждать, – так как в подобных вопросах человеческое суждение не может быть решительным, – какое из всех Божьих творений самое благородное и какое нет, мы можем однако же признать, как и Поп, что честный человек принадлежит к числу лучших созданий Божьих и, при современном порядке вещей, к числу довольно редких, хотя и не представляющих какого-нибудь невероятного чуда. Тем более естественно признать, что честность не является фактором, нарушающим обычный ход экономической жизни, а представляет собой силу, постоянно ее направляющую, повинуясь которой, а не какой-либо другой, орбита ее может все более выступать из бесформенного хаоса.

5

Правда, мне приходилось иногда слышать порицание Попа за то, что его мерило слишком низко, но никогда не случалось слышать упрека в том, что мерило это слишком высоко: «Честность действительно очень почтенная добродетель, но человек может достигнуть и гораздо более возвышенного. Неужели от нас будут требовать только, чтоб мы были честны?». Пока, друзья, только этого. Мы в наших мечтах о чем-то более возвышенном, чем честность, лишились, по-видимому, даже понимания свойств ее, лишились веры и во многое другое, о чем здесь не будет речи. Но на то обстоятельство, что мы, безусловно, лишились веры в общую честность и ее деятельную силу, здесь необходимо обратить внимание, и первая наша обязанность должна состоять в восстановлении и сохранении этой веры и тех фактов, которые могут лечь в ее основу. Мы должны не только предполагать, но убедиться на опыте, что и теперь существуют в мире люди, которых от обмана удерживают чувства, не имеющие ничего общего с опасением лишиться занятия или работы[4], и что именно в точном соответствии с числом таких людей в государстве это последнее только и может существовать. И вот рассмотрению этих вопросов и посвящены предлагаемые очерки. Вопрос об организации труда затрагивается в них лишь случайно; и очевидно, что если в наших руководителях будет достаточно честности, то организация труда легко устроится и разовьется без споров и затруднений; если же честности в них не окажется, то организация труда останется навсегда невозможной.

6

Различные условия возможности организации труда я подробно рассмотрю впоследствии. Но чтобы читатель при исследовании основных принципов не устрашался некоторых встречающихся в них указаний и не подумал, что ему неожиданно предлагается вступить на опасный путь, и для успокоения его я считаю нужным сразу изложить те крайние пределы политических верований, достижения которых я бы очень желал.


1. Во-первых. Я желаю, чтоб во всей стране организованы были общеобразовательные школы для юношества за счет государства[5] и под его руководством: чтоб каждый ребенок, родившийся в Англии, мог по желанию родителей (а в известных случаях обязан под страхом наказания) пройти весь курс этих школ, где помимо других второстепенных знаний обязательно обучался бы следующим трем вещам наилучшим образом, выработанным в данное время:

a) законам здоровья и необходимым для этого упражнениям,

b) благородству и справедливости,

c) своему призванию в жизни.


2. Во-вторых. Чтобы в связи с этими воспитательными школами устроены были – тоже под руководством государства – фабрики и лавки для производства и продажи товаров, необходимых для жизни и для занятия всеми полезными искусствами. Нимало не препятствуя частной инициативе и не облагая никакими стеснениями или налогами частные предприятия, предоставляя им свободно вести свои дела, как они сочтут за лучшее, и быть, если могут, во всех отношениях выше правительственных организаций, последние должны служить образцами производства и торговли неподдельными и хорошими товарами так, чтобы любой человек, предпочитая заплатить установленную цену, мог иметь уверенность, что получит образцовый хлеб, эль и настоящую работу.


3. В-третьих. Чтобы любой человек, безразлично мужчина, женщина, девушка или парень, оставшийся без работы, был обязательно принят на ближайшую государственную фабрику и обеспечен той работой, к которой он по надлежащему испытанию окажется наиболее пригодным, получая определенную плату, установленную на целый год. Если человек оказывается неспособным к труду по незнанию, то он должен быть обучен какому-нибудь ремеслу; если по болезни, то ему должна быть предоставлена медицинская помощь; если же он просто отказывается от работы, то его следует строго принудить к самым мучительным и унизительным ее формам, преимущественно в рудниках и т. п. местах, где труд сопряжен с наибольшей опасностью (хотя эта опасность должна быть доведена до минимума путем тщательного регулирования и дисциплины). Причем за вычетом расходов по содержанию вся плата должна быть в распоряжении работника, как только он придет к более здравым понятиям относительно законов труда.

4. Наконец, все престарелые и неимущие должны пользоваться убежищем и известными удобствами, что было бы скорее почетно, чем позорно при господстве системы, которая не ставила бы клейма преступности на несчастье и неудачу, так как (я повторяю здесь высказанное мною в «Политической экономии искусства», к которой читатель и может обратиться за дальнейшими подробностями): «Земледелец служит стране своим плугом точно так же, как люди средних классов своими саблями, перьями, ланцетами. Если его услуга и плата в здоровом состоянии меньше, то и награда, когда здоровье надломлено, может быть меньше, но не должна быть менее почетной; и столь же естественно справедливо для земледельца получать пенсию от прихода, для которого он честно работал, как и человеку высших классов получать пенсию от страны, которой он честно служил». К этому положению я, в завершение, прибавлю только, что по отношению к дисциплине и плате за жизнь и смерть, заключительные слова Тита Ливия о Валерии Публиколе «de publico est datus» не должны считаться бесчестной эпитафией.

7

Вот то, во что я верю, и что я, насколько мне позволяют силы, буду стараться выяснить и исследовать с различных сторон, рассматривая также и побочные вопросы. Здесь я только вскользь касаюсь их, чтобы успокоить читателя относительно значения их крайних выводов, прося его иметь в виду, что в науке, имеющей дело с такими тонкими элементами, как элементы человеческой природы, можно отвечать только за полную справедливость принципов, а не за непосредственный успех планов. И если спорно все, что в последних может быть достигнуто даже в ближайшем будущем, то тем более никто не может заранее сказать, что явится конечным их результатом.


Данмарк Хилль, 10 мая 1862 г.

Очерк I. Основы чести

1

Много обольщений в различные времена пленяло умы обширных масс, но из них едва ли не самым любопытным и во всяком случае наименее заслуживающим уважения является обольщение современной так называемой наукой о политической экономии, утверждающей, что наиболее целесообразные правила общественной деятельности могут быть определены независимо от влияния общественных чувств симпатии. Бесспорно, как в алхимии, астрологии, магии и других суевериях, имевших столь же широкое распространение, так и в основе политической экономии лежит обольстительная мысль. «Чувства симпатии – говорят политэкономы – случайны в человеческой природе и нарушают естественный ход человеческой деятельности, тогда как алчность и жажда успеха являются постоянными ее свойствами. Устраним же непостоянные элементы и будем рассматривать человека просто как орудие, движимое алчностью, и исследуем, путем каких законов труда, купли и продажи достигается наибольшее накопление богатств. Раз эти законы будут определены, каждый может впоследствии внести в какой ему угодно мере случайные чувства симпатии и определить для себя результаты новых предполагаемых условий».

2

Было бы логически оправдано и плодотворно, если бы мнимо случайные элементы, впоследствии вводимые в исследование, были по своей природе однородны с первоначально рассматриваемыми силами. Если тело находится в движении под влиянием постоянных и случайных сил, самый простой и обыкновенный способ исследования состоит в том, чтобы рассмотреть путь этого тела при исключительном действии постоянных сил, а затем и сил отклоняющих. Но изменяющиеся элементы в данной общественной задаче не однородны с постоянными и, изменяя самую сущность исследуемых сил, они производят не количественное, а качественное, не математическое, а химическое изменение, вследствие которого все предварительное исследование лишается своего значения.

Мы производили исследования с чистым азотом и убедились, что это такой газ, опыты с которым вполне безвредны; но вот пред нами тот же азот в соединении с хлором; и в ту минуту, когда в силу «твердо установленных принципов» мы прикасаемся к нему, происходит взрыв, и мы вместе с нашими приборами вылетаем в потолок.

3

Заметьте, что я отнюдь не отвергаю выводов этой науки и не сомневаюсь в их правильности, если принять ее посылки. Я просто не интересуюсь этими выводами, как не интересовался бы выводами науки о гимнастических упражнениях, если бы она исходила из предположения, что люди лишены скелета. При этом можно было бы доказать, что обучающихся крайне удобно скатывать в шарики, сплющивать в лепешку или вытягивать в длинные канаты и что, раз это будет проделано, можно ввести в расчет и скелет, сделав соответствующие изменения в полученных результатах. Все эти рассуждения могут быть замечательно логичны, выводы вполне правильны, но только вся эта наука окажется ни к чему неприложимой.

Современная экономическая наука как раз находится в таком же положении.

Признавая, что человек не лишен скелета, она исходит из обратного предположения, что он состоит исключительно из костей, и выводит соответствующую окостеневшую теорию прогресса из отрицания в человеке души. Показав, где предел того, что может быть получено из костей, и построив ряд геометрических фигур из черепов и плечевых костей, она успешно доказывает неудобство появления души. Повторяю, что я не отрицаю правильности выводов этой теории, а утверждаю, что она неприложима к человеку и обществу в их действительном виде.

4

Эта неприменимость самым очевидным образом проявилась при затруднениях, вызванных последними стачками английских рабочих. Здесь ясно представился один из самых простых частных случаев тех основных жизненных проблем, которые составляют предмет политической экономии (отношения между нанимателями и рабочими); и вот в таком серьезном деле, когда речь идет о жизни множества рабочих и о приостановке значительного производства, политэкономы оказываются бессильными и практически безгласными. Никакого наглядного разрешения этого затруднения, которое могло бы убедить или успокоить обе противоположные стороны, они дать не в силах. Предприниматели упорно держатся одного взгляда, а рабочие не менее настойчиво – противоположного, и никакая экономическая наука не может привести их к соглашению.

5

Да и странно было бы, если бы она имела эту возможность, так как не наукой люди приводятся к соглашению. Спорящие по очереди тщетно стремятся доказать, что интересы хозяев враждебны или не враждебны интересам рабочих; и никто из них, по-видимому, не признает той простой истины, что не всегда между людьми неизбежно возникает вражда в силу противоположности их интересов. Если в доме только одна корка хлеба, и мать с детьми голодают, то их интересы не одинаковы. Если мать съест корку, дети будут лишены пищи; если съедят корку дети, матери придется голодной приниматься за работу. Но из этого отнюдь не следует, что они непременно будут бороться из-за корки, и что мать, как самая сильная, отобьет ее у детей и съест. Точно так же всегда и при всевозможных условиях нельзя с уверенностью утверждать, что люди неизбежно должны относиться друг к другу враждебно и употреблять насилие или хитрость для достижения преимуществ только потому, что их интересы различны.

6

Но если бы даже положение, что человек обладает теми же нравственными побуждениями, что крысы и свиньи, было столь же справедливым, сколь и удобным для дальнейших построений, то и тогда логические условия вопроса нельзя считать предрешенными.

Никогда нельзя заранее утверждать, одинаковы или противоположны интересы хозяина и рабочих, потому что, смотря по обстоятельствам, они могут быть и теми, и другими. В действительности, как рабочие, так и предприниматели заинтересованы в том, чтобы работа была исполнена правильно и оплачивалась должным образом; но при распределении прибыли выгода одних может совпадать или не совпадать с интересами остальных. Совсем не в интересах хозяина выплачивать такую низкую плату, чтобы рабочие болели и терпели нужду, и не в интересах рабочих получать высокую плату, если прибыль хозяина так мала, что он не в состоянии ни расширять своего производства, ни вести его на прочных и либеральных началах. Кочегар не может желать высокой платы, если компания до того бедна, что не может ремонтировать колеса локомотива.

7

И разнообразие условий, влияющих на эти взаимные интересы, до того бесконечно, что делает совершенно напрасными все усилия выстроить правила поведения в зависимости от выгоды. Да они и должны быть таковыми, потому что мерилом всех человеческих поступков, как предназначено самим Создателем, служит не выгода, а справедливость; и в силу этого все усилия определить степень выгоды всегда бесплодны. Ни один человек никогда не знал и не может знать, каковы будут как для него, так и для других конечные результаты известного поступка или ряда поступков. Но каждый человек может знать, и большинство знает, какой поступок справедлив и какой нет. И все мы точно так же можем знать, что последствия справедливости, в конце концов, будут наилучшими как для других, так и для нас, хотя и не можем заранее сказать, каково будет это наилучшее и как все это получится. Я сказал «мерилом служит справедливость», разумея, что в понятие о справедливости входит и та симпатия, которую человек должен питать к ближнему. Все правильные отношения между хозяином и работником и все высшие их интересы, в конце концов, зависят от этого.

8

Самым простым и наглядным примером отношений между хозяином и работниками может служить положение домашней прислуги. Предположим, что хозяин дома за ту плату, которую он дает, желает получить от своей прислуги только возможно большее количество работы. Он никогда не позволяет ей отдыхать, кормит и поселяет ее как нельзя хуже, и во всех отношениях доводит свои требования до тех крайних пределов, идя дальше которых, он лишился бы прислуги. Поступая так, он не нарушает справедливость в общепринятом значении этого слова. В силу договора все время и все силы прислуги принадлежат ему, и он ими пользуется. Границы и степень притеснения определяются практикой соседних хозяев, т. е. общепринятой нормой платы за работу домашней прислуги. Если последняя может получить лучшее место, она свободна сделать это, и хозяин может требовать за существующую рыночную плату только то количество труда, на какое прислуга согласится.

Такова точка зрения политической экономии, по мнению наиболее выдающихся представителей этой науки, утверждающих, что таким путем в среднем получается наибольшее количество труда от прислуги и наибольшая выгода для общества, а значит – наибольшая выгода и для прислуги.

Но в действительности это совсем не верно, и было бы, может быть, верно только в том случае, если бы прислуга была машиной, приводимой в движение паром, электричеством или другой измеримой силой. Но прислуга – это такая машина, движущей силой которой является душа; и значение этого особенного двигателя как величины неизмеримой и неизвестной, входит во все уравнения политической экономии и помимо ее ведома изменяет все результаты.

Наибольшее количество труда будет произведено этой своеобразной машиной не за плату, не под давлением известных прегрешений и не в силу нагревания, вызываемого топливом. Нет, наибольшее количество работы получится только тогда, когда побудительная сила, т. е. воля и дух человека, достигнет наибольшей мощи в силу своего собственного пламени, а именно – своих симпатий.

9

Действительно, может случится, как это часто и бывает, что у хозяина, человека смышленого и энергичного, набирается значительное количество механической работы под влиянием давления, направляемого сильной волей и мудрым руководством. И, наоборот, может оказаться, как это нередко и имеет место в действительности, что хозяин нерадив и слаб характером (хотя и добр по природе), и тогда работы получается очень мало и притом очень плохой, в силу того, что прислуга при слабо развитом чувстве признательности остается без всякого разумного руководства. Но как общее правило мы можем принять, что при известной доле энергии и смысла как хозяина, так и прислуги наилучшие материальные результаты получатся не при враждебных, а при добрых взаимных отношениях. Если хозяин вместо того, чтобы стараться получить возможно большее количество работы от прислуги будет стремиться к тому, чтобы условленная и необходимая работа была выгодна и благотворна для самой прислуги и чтобы ее интересы соблюдались всеми справедливыми и полезными для нее способами, то получится действительно наибольшее количество работы и притом вполне добросовестной. Заметьте, я говорю «вполне добросовестной», потому что работа прислуги не всегда и не неизбежно представляет то лучшее, что она может доставить своему хозяину, так как польза прислуги крайне разнообразна во всех отношениях: и в виде материальных услуг, и в виде ограждения интересов и доверия хозяина, и в радостной готовности воспользоваться всякой случайной возможностью, чтобы оказать ему посильную помощь.

И справедливость этого, в общем, нимало не опровергается тем, что люди нередко злоупотребляют снисходительностью и за доброту платят неблагодарностью. Если прислуга, с которой обращаются любезно, неблагодарна, то при нелюбезном обращении она будет мстительна; и человек, нечестно относящийся к либеральному хозяину, будет стараться еще больше вредить несправедливому.

10

Во всех случаях и по отношению ко всем лицам это бескорыстное обращение дает самые действенные и наилучшие результаты. Заметьте, что я рассматриваю здесь чувства симпатии исключительно как побудительную силу, а не как вещь желательную, благородную или хорошую в отвлеченном смысле. Я просто смотрю на них как на силу лишающую значения все обыкновенные расчеты политэкономов. Если бы они даже и пожелали ввести этот новый элемент в свои вычисления, то не имели бы никакой возможности воспользоваться им, так как эти чувства становятся истинной побудительной силой, только если неведомы все остальные мотивы и условия политической экономии. Относитесь хорошо к прислуге в расчете получить выгоду от ее благодарности, и вы получите заслуженное, т. е. ни малейшей благодарности и ни малейшей отплаты за вашу мнимую доброту. Но относитесь к ней хорошо без всяких экономических соображений, и вы достигните и благодарности, и пользы. И так во всем. «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее»[6].

11

Второй ясный и простой пример отношения хозяина к подчиненным представляют отношения, существующие между начальником полка и солдатами.

Предположим, что командир желает применять правила дисциплины так, чтобы при возможно меньшем для него беспокойстве полк был хорошо поставлен; при таком эгоистическом принципе он никакими мерами и способами не в состоянии будет развить полной энергии в своих подчиненных. Если он человек умный и с твердым характером, то может, как и в предыдущем примере, получить более выгодные результаты, чем глупый начальник при беспорядочной доброте. Но если мы предположим одинаковый здравый смысл и одинаковую твердость характера в обоих, то, бесспорно, командир, вступающий в наиболее непосредственные, личные, отношения со своими подчиненными, наиболее заботящийся об их интересах и наиболее ценящий их жизнь, вызвав симпатию к себе и доверие к своему характеру, разовьет в солдатах действительную энергию, недостижимую никакими другими средствами. Этот закон тем справедливее, чем большее количество людей он охватывает; известное приказание может быть успешно выполнено, хотя бы солдаты и не любили своего офицера, но редко выигрывалось сражение, если полки не любили своего генерала.

12

Переходя от этих простых примеров к более сложным отношениям, существующим между фабрикантом и его рабочими, мы при первом взгляде наталкиваемся на некоторые странные затруднения, проистекающие, по-видимому, из того, что нравственные элементы тут как бы не согреты душевной теплотой. Легко вообразить себе восторженную любовь солдата к своему полковнику, и не так легко представить себе восторженную любовь ткачей к владельцу фабрики. Кучка людей, соединившихся с целью грабежа (как горные кланы в былое время), может быть воодушевлена полнейшей любовью к своему предводителю, и каждый член ее может быть вполне готов положить за него свою жизнь. Но кучка людей, соединившаяся с целью законного производства и накопления, обыкновенно не воодушевлена такими чувствами, и никто из них ни в каком случае не питает желания пожертвовать своею жизнью ради спасения своего хозяина. И такая кажущаяся аномалия встречается здесь не только в нравственных отношениях, но и в других, соответствующих им. Слуга или солдат нанимается за определенную плату на определенный срок; но рабочие на фабрике – за плату, изменяющуюся соответственно спросу на его труд, причем ему постоянно грозит опасность остаться без работы и без куска хлеба в силу различных колебаний в производстве. А так как при этих случайностях никакое проявление симпатии не имеет места, а сказываться может только неистовая антипатия, то внимание наше должно быть обращено на два вопроса.

Первый вопрос состоит в том, насколько рабочая плата может быть установлена вне зависимости от колебаний спроса на труд. И второй – насколько возможно, чтобы рабочие всегда (независимо от положения производства и без увеличения или уменьшения количества рабочих рук) получали плату, при которой они чувствовали бы себя заинтересованными в благосостоянии своей фабрики, подобно прислуге в старинных семьях или, в esprit de corps, – солдатами, гордящимся своим полком.

13

Итак, первый вопрос, говорю я, состоит в том, чтобы определить, насколько рабочая плата может быть определена независимо от спроса на труд. Одним из курьезнейших фактов в истории человеческих заблуждений является отрицание со стороны политэкономов возможности такой определенной рабочей платы в то время, как во всех важнейших и во многих неважных областях труда здесь, на земле, она уже имеется в действительности. Мы не продаем с аукциона должности первого министра или епископа, и, как ни выгодна может быть симония, мы не предлагаем епархии тем духовным лицам, которые возьмутся служить за самую низкую плату или дадут самую высокую цену.

Мы (с изысканным остроумием политической экономии) продаем в действительности некоторые назначения, но открыто не торгуем генеральскими местами; заболев, не ищем наиболее дешевого доктора; судясь, никогда не думаем торговаться с судьями; захваченные ливнем, не разбираем извозчиков и не стараемся отыскать самого дешевого. Правда, что во всех этих случаях существует – как и вообще должно быть – конечная зависимость от предполагаемой трудности работы и от количества лиц, желающих ею заняться.

Если бы курс, пройти который необходимо студенту, чтобы стать хорошим доктором, проходился бы массой студентов в надежде получать за свои визиты не по два рубля, а по рублю, то публика, конечно, не стала бы платить им двух. В этом смысле плата за труд действительно всегда определяется спросом, но что касается практического и непосредственного разрешения вопроса, то лучший труд всегда оплачивался и оплачивается определенной суммой, как это и должно быть по отношению ко всякого рода работе.

14

«Как! – воскликнет удивленно читатель, – дурной и хороший рабочий должны получать одинаковую плату?» Конечно. Разница между проповедью одного епископа и другого или между мнениями одного врача и его собрата гораздо больше и по результатам гораздо важнее для вас, чем между хорошей и дурной кладкой кирпича. И, однако же, вы платите и хорошим, и дурным врачам вашей души и вашего тела одинаково, и тем более должны одинаковой платой вознаграждать и дурного, и хорошего работника. «Но я выбираю себе врача и духовника и тем выражаю мое предпочтение к качеству их труда». Выбирайте себе так же и каменщиков; истинная награда хорошего рабочего и состоит в том, что его предпочитают другим. Естественная и правильная система отношений во всякого рода работе заключается в определенности платы за нее, причем хороший рабочий будет всегда занят, а дурной нет. При ложной, противоестественной и гибельной системе дурной рабочий имеет всегда возможность предлагать свой труд за половинную цену и в силу этого или замещать хороших, или принуждать последних работать за половинную плату.

15

Из вышесказанного видно, что равенство платы за труд есть первый вопрос, к правильному разрешению которого мы должны отыскивать самый прямой и пригодный путь. Второй же вопрос, как мы выше сказали, состоит в том, чтобы держать постоянно определенное количество рабочих независимо от случайностей спроса на предмет их производства. Я думаю, что внезапные и разорительные колебания в спросе, неизбежно возникающие в промышленных операциях деятельного народа, представляют единственное затруднение, которое предстоит преодолеть для правильной организации труда. Вопрос этот слишком разносторонен, чтобы можно было рассмотреть его целиком в таком кратком очерке, но мы отметим по крайней мере следующие общие явления.

Плата, дающая рабочему возможность существовать, неизбежно должна быть выше в том случае, если ему приходится работать с перерывами, а не постоянно. И как бы сурова ни была борьба из-за работы, тем не менее нам придется принять за общее правило, что в среднем люди должны получать более высокую поденную плату, если они рассчитывают, что будут работать в неделю не шесть дней, а только три. Предположим, что человек может жить не меньше, как на полтинник в день; при таких условиях он свои семь полтинников должен получить или за трехдневную усиленную или за шестидневную сравнительно легкую работу. Стремление всех современных промышленных операций ведет к тому, что и производство, и торговля принимают форму лотереи; что плата рабочим зависит от спроса с перерывами, а прибыль фабрикантов – от умения их ловко пользоваться различными случайностями.

16

Повторяю, я не стану рассматривать здесь вопроса о том, в какой степени такой порядок неизбежен в условиях современной промышленности, но скажу только, что в своих роковых проявлениях он, бесспорно, совершенно не нужен и является просто результатом алчности хозяев, с одной стороны, и невежества рабочих – с другой.

Фабриканты не могут утерпеть, чтобы не воспользоваться первой представившейся им возможностью нажить деньги, и бешено бросаются в каждую расщелину и в каждый пролом, образующийся в стенах наживы, неистово желая обогатиться и с алчным упорством сопротивляясь возможности разориться, тогда как рабочие предпочитают усиленно работать три дня и три дня гулять, вместо того чтобы шесть дней умеренно работать и мудро отдыхать. Фабрикант, действительно желающий помочь своим рабочим, ничем не может принести им большей пользы как искоренением этих беспорядочных привычек и в себе, и в них. Он должен вести свои дела так, чтобы всегда иметь возможность продолжать производство без перерывов, приучая в то же время рабочих к правильной жизни и работе, убеждая их предпочитать сравнительно низкую, но постоянную определенную плату более высокой, при которой они рискуют быть выброшенными на улицу. Он должен, если это возможно, противодействовать системе усиленной работы за мнимо высокую поденную плату, убеждая людей брать более низкую за работу более легкую, но регулярную. При всяких подобного рода радикальных переменах люди, подвергающиеся им, бесспорно, терпят немало неудобств и потерь. Но не всегда обязательно и наиболее полезно делать то, что не приносит нам никаких потерь и неудобств.

17

Я уже указал на разницу, существующую между группами людей, соединенных с целью насилия и с целью промышленного производства, на разницу, состоящую в том, что первые способны к самопожертвованию, а последние нет. Это странное обстоятельство – причина того, что занятия торговлей и промышленностью пользуются гораздо меньшим уважением, чем занятия военным ремеслом. С первого взгляда кажется неразумным – и многие писатели старались доказать, что мирные и рассудительные люди, занятие которых состоит в том, чтобы покупать и продавать, пользуются меньшим почетом, чем буйные и часто безрассудные люди, занимающиеся убийством. Тем не менее человечество, вопреки философам, отдавало всегда предпочтение солдатам. И это вполне справедливо. Задача военных в сущности состоит не в том, чтобы убивать, а чтобы быть убитыми, и вот за это мир, хотя и довольно бессознательно, чтит их ремесло. Убивать есть дело палачей, и мир никогда не чтил их выше купцов, но он уважает солдат за то, что они отдают свою жизнь, служа государству. Солдат может быть беспечен, пристрастен к удовольствиям и приключениям; всевозможные побочные побуждения, и притом довольно низкого свойства, могут влиять на выбор им этого ремесла и руководить его повседневным образом жизни, но мы уважаем его за то, что, поставленный в проломе крепостной стены и, имея позади себя всевозможные удовольствия мира, а впереди только долг и смерть, он, как мы уверены, не отвернется, а смело пойдет вперед. Он знает, что такой выбор может каждую минуту представиться ему, и поэтому заранее решился и всегда готов смело встретить смерть.

18

Не меньшее уважение питаем мы к юристам и врачам – уважение, основанное на их предполагаемой самоотверженности. При всей учености и ловкости юриста мы главным образом уважаем его в силу нашей уверенности, что, заняв место судьи, он, невзирая ни на что, будет стараться судить справедливо. Если бы мы могли предположить, что он будет брать взятки и пользоваться своей ловкостью и своим знанием законов для содействия несправедливым решениям, то как бы умен он ни был, мы не могли бы уважать его. И это уважение мы питаем к нему исключительно в силу нашей твердой уверенности, что во всех важных случаях справедливость для него будет играть главную роль, а его личный интерес – второстепенную. Причина нашего уважения к врачу еще яснее. Как бы громадны ни были его знания, мы с ужасом отшатнулись бы от него, если бы он смотрел на пациентов как на субъектов, пригодных для его опытов, а тем более, если бы узнали, что, подкупленный лицами, заинтересованными в смерти его пациентов, он употребляет все свое искусство на то, чтобы под видом лекарства предлагать им яд. Наконец, тот же принцип становится вполне очевиден в применении к духовным лицам. Никакая доброта характера не заменит во враче недостатка знания или проницательности ума в адвокате; но духовное лицо, если даже его умственные способности ограничены, пользуется уважением в силу самой его предполагаемой самоотверженности.

19

Бесспорно, что для успешного ведения обширного коммерческого или промышленного предприятия требуется, если и меньше такта, предусмотрительности и решимости, чем их нужно великим юристам, полководцам или пастырям, то, во всяком случае, столько же, сколько их требуется заурядным капитанам на кораблях и в полках или викарным священникам сельских приходов. И если представители всех так называемых либеральных профессий пользуются в публике большим уважением, чем главы коммерческих фирм, то причина этого куда глубже, чем различие умственных способностей. И обусловлено это предпочтение тем, что фабрикант или купец всегда, как мы предполагаем, руководствуется эгоистическими соображениями. Его деятельность может быть очень полезна для общества, но мы считаем, что ее побудительные мотивы чисто личные. По мнению публики, первая задача всякого купца состоит в том, чтобы как можно больше нажиться в ущерб соседу (или покупателю). Считая это необходимым принципом предпринимательской практики, рекомендуя во всех случаях придерживаться этого принципа, публика и сама, в свою очередь, применяя его, провозглашает, что, в соответствии со всемирными законами, покупатель должен стараться по возможности дешевле покупать, а продавец – обманывать. Тем не менее публика осуждает торговца за то, что он поддается правилу, установленному ею же, и клеймит его как существо низшего порядка в человеческом обществе.

20

Публика неизбежно должна отказаться от такого взгляда. Она не может перестать осуждать себялюбие, и ей предстоит поверить в существование такого рода промышленной деятельности, которая не была бы исключительно эгоистичной или, вернее, публике приходится признать, что никогда не было и не может быть эгоистичной промышленной деятельности, что принимаемое ею за промышленность было совсем не промышленностью, а обманом, и что торговец, следующий законам современной политической экономии, не имеет ничего общего с настоящим торговцем. Публика должна согласиться, что торговля есть занятие, которое господа с каждым днем будут все охотнее предпочитать ремеслу ораторов и воинов, что в настоящей промышленности, как и в настоящей проповеди или битве, необходимо допустить идею добровольного лишения, что иногда долг обязывает жертвовать денежными выгодами так же, как и жизнью; что рынок не менее, чем трибуна, может иметь своих мучеников, и промышленность должна быть столь же героической, как и война. Да, должна со временем, а отчасти и теперь, и если она не была таковой до сих пор, то только потому, что многие герои с детства направлены были на другие поприща, отрицая то поприще, которое в наши дни является, по видимому, самым важным из всех. Так что в то время как многие жертвуют своею жизнью, стараясь привить евангельские заповедей, очень немногие готовы лишиться сотни рублей для практического применения в жизни хоть одной из них.

21

Бесспорно, что никогда публика не имела ясного понятая об истинной обязанности промышленника по отношению к остальным людям, и мне хотелось бы, чтобы читатель составил себе об этом верное представление. Пять великих умственных профессий для удовлетворения потребностей человеческой жизни существовали до сих пор; три из них существуют неизбежно в каждой цивилизованной нации.

Профессия солдата, задача которой состоит в том, чтобы защищать народ,

священника – обучать народ,

врача – поддерживать его здоровье,

юриста – развивать в нем справедливость

и промышленника – снабжать его необходимыми продуктами.

И все эти люди должны быть готовы в случае надобности умереть, исполняя свои обязанности. Да, в случае надобности, то есть как солдат должен быть готов скорей умереть, чем покинуть свой пост на войне, как врач должен скорее умереть, чем покинуть свой пост во время эпидемии, или священник – чем проповедовать ложь, а юрист – чем допустить несправедливость, так и промышленник должен скорей предпочесть смерть… чему?

22

Вот важный вопрос как для промышленников, так и для всех нас, потому что человек, не знающий, за что он должен и готов умереть, не знает, как и для чего жить. Заметьте, что обязанность торговца или фабриканта (потому что в широком смысле под словом «торговец» мы разумеем и всех предпринимателей) состоит в том, чтобы снабжать нацию предметами, удовлетворяющими ее материальные потребности. Получение прибыли так же мало составляет его задачу, как для духовного лица – получение платы. Эта плата является должным и необходимым дополнением, но не задачей жизни, если он истинный священник, и то же самое справедливо и по отношению к гонорару врача. Да, прибыль или плата не есть цель жизни истинного предпринимателя. И он, как и священник, и врач, занимается делом, которое должен исполнять независимо от платы,» – исполнять во что бы то ни стало, даже вопреки всякой прибыли. Долг священника состоит в том, чтобы поучать, врача – исцелять, а промышленника – снабжать; т. е. он должен вполне изучить качества тех предметов, которые производит или продает, и средства их приобретения или производства, применяя всю свою ловкость и энергию к приобретению или производству в самом совершенном виде, равно как и к снабжению ими всех наиболее нуждающихся по возможно низкой цене.

Производство и приобретение средств удовлетворения всех жизненных потребностей неизбежно предполагает содействие многих людей и рук, а потому промышленник по самому своему занятию становится хозяином и руководителем (хотя и не признанным) массы людей, с которыми он состоит в более непосредственных отношениях, чем офицер или пастор. Он становится в значительной степени ответственным за ту жизнь, которую ведут рабочие, и должен не только всегда следить за тем, чтобы предметы, предлагаемые им, производились самим дешевым и совершенным способом, но и за тем, чтобы рабочие, занятые производством или перевозкой, получали от этого возможно больше выгоды и удобств для себя.

23

Как врач и священник для надлежащего выполнения своей задачи должны напрягать все свои умственные способности, все свое терпение, доброту и тактичность, так и торговец должен не щадить своей энергии и в случае надобности даже жертвовать своей жизнью. В деле снабжения ему приходится твердо соблюдать два главных условия: во-первых, не изменять своим обязательствам (верность своим обязательствам есть основа успешности всякого промышленного предприятия); и, во-вторых, следить за совершенством и неподдельностью предметов, которыми он снабжает или которые производит. Он должен безбоязненно встречать невзгоды, бедность и труд, могущие выпасть ему на долю, но отнюдь не допускать нарушения своих обязательств, и так же не соглашаться на подмену, подмесь или подделку, как и на высокие, несправедливые цены.

24

В качестве руководителя рабочих фабрикант или торговец наделен истинно отеческой властью и ответственностью. В большинстве случаев юноша, поступающий в коммерческое или фабричное заведение, удален от домашнего воздействия и влияния, и его хозяин должен заменить ему отца, так как иначе никто не окажет ему практической постоянной помощи. Во всех случаях авторитет хозяина, общий тон и дух предприятия, как и характер людей, с которыми ему приходится вместе жить и работать, имеют большее значение, чем домашнее влияние, которое на пользу или во вред рабочему постепенно исчезает. Так что единственная для хозяина возможность проявить справедливость к человеку, находящемуся у него на службе, заключается в том, чтобы постоянно относиться к нему так, как он относился бы к своему сыну, если бы последний в силу различных обстоятельств вынужден был поступить к нему в служащие или в рабочие. Предположим, что капитан корабля считает за лучшее или принужден заставить своего сына стать обыкновенным матросом – как он отнесся бы тогда к своему сыну, так он обязан относиться и ко всем людям, подвластным ему. Предположим точно так же, что хозяин фабрики находит нужным или вынужден в силу каких-нибудь обстоятельств поставить своего сына в положение простого рабочего. Как обращался бы он тогда со своим сыном, так должен обращаться и со всеми своими рабочими. Таково единственно действительное, истинное и практическое правило, которое политическая экономия может предложить по данному вопросу.

И как капитан корабля должен последним покинуть свой корабль в случае крушения, разделить последнюю корку с матросами в случае голода, так и фабрикант при всяком коммерческом кризисе или бедствии должен разделить невзгоды со своими рабочими и принять на себя большую долю лишений, с готовностью пожертвовать собою ради рабочих.

25

Все это может показаться очень странным, но вся действительная странность наших рассуждений заключается в их разумности. Все сказанное нами верно не только отчасти или в теории, но всецело и на практике; все иные учения по вопросам политической экономии ложны по своим посылам, нелепы в своих дальнейших выводах и невозможны на практике для прогрессивного развития народной жизни. Вся истинная наша жизнь как нации проявляется в том, что немногие сильные умы и правдивые сердца безусловно отрицают и презирают те экономические принципы, которые проповедуются большинству и которые ведут общество неизбежно к погибели. Как и к какой погибели они приведут, я надеюсь показать в следующих главах, где выясню и дальнейшую практическую задачу истинной политической экономии.

Очерк II. Жилы богатства

26

Обычные возражения политэкономов на положения, высказанные в предыдущем очерке, сводятся в немногих словах к следующему: «Вполне верно, что некоторые выгоды общего характера могут быть достигнуты путем развития чувств симпатии. Но мы, политэкономы, никогда не принимали и не принимаем в расчет преимуществ общего характера. Наша наука просто занимается вопросом о накопления богатств. Не предаваясь обманчивым мечтам, она, основанная на строгом опыте, имеет бесспорное практическое значение. Лица, следующие ее наставлениям, действительно становятся богатыми, а не повинующиеся ей впадают в бедность. Все капиталисты Европы приобрели свои состояния, следуя законам нашей науки и не отступая от них, ежедневно увеличивают свои капиталы. Тщетно против силы существующих фактов вы стали бы прибегать к логическим уловкам. Каждый деловой человек по опыту знает, как приобретаются и как тратятся деньги». Извините меня. Деловые люди в действительности знают только, как они сами наживали деньги и как лишались их. Издавна участвуя в игре, они свыклись с шансами ее карт и могут правильно объяснить свои выигрыши и проигрыши, но не знают, кто держит банк игорного дома, в какие игры можно еще играть теми же картами и какие выигрыши и проигрыши во всех отдаленных темных улицах невидимо, но неизбежно зависят от игры в освещенных комнатах их игорного дома. Они изучили немногие, очень немногие законы торговой меркантильной экономии и остаются в полном неведении относительно законов политической экономии.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Примечание ко 2-му изданию. Я сделал небольшое дополнение к заметке в предисловии и считаю нужным буквально перепечатать и сделать его по возможности доступным для всех как наиболее ценное по своему содержанию из всего, когда-либо мною написанного.

2

Очевидное противоречие: где необходимо исследование, там учения еще не существует.

3

Принципы политической экономии Д. С. Милля. Предварительные замечания, стр. 3, пер. Остроградской.

4

«Истинно дисциплинируют рабочего не его корпорации, а его заказчики. Опасение лишиться работы удерживает его от обмана и исправляет его неряшество» (Богатство народов. Книга I, глава 10).

Примечание ко второму изданию. Единственное примечание в этой книге, которое я считаю нужным сделать, состоит в том, что я желал бы попросить читателя-христианина самым серьезным образом подумать, до какого подлого состояния души человеческое существо должно дойти, чтобы, читая такие изречения, соглашаться с ними, а тем более, чтобы высказывать их. В противоположность им я приведу здесь основное торговое правило Венеции, найденное мною в главной ее церкви:

«Вокруг этого храма да будет законом купца справедливость, да будут весы его верны, обязательства его чужды обмана».

Если кто-либо из моих читателей найдет, что тон этого примечания слишком резок или неприличен, то я попрошу его со вниманием прочесть § 18 Сезама и Лилии и быть уверенным, что я в настоящее время не допускаю в своих писаниях ни одного слова, которое, по строгому обсуждению, не находил бы в данном случае наиболее пригодным.

Венеция. Воскресенье, 18 марта 1877 г.

5

Недальнозоркие люди, вероятно, спросят, на какие суммы будут содержаться такие школы? Я впоследствии рассмотрю непосредственные источники доходов на этот предмет, теперь же замечу, что школы с избытком покроют производимые на них расходы. Одна экономия от уменьшения числа преступлений (этих чуть ли ни самых дорогих предметов роскоши на современном европейском рынке) под влиянием школ превысила бы в десять раз все расходы по народному образованию; экономия в труде была бы той чистой и громадной прибылью, которую в настоящее время трудно даже вычислить.

6

Различие между этими двумя способами обращения и их материальными результатами можно отлично видеть при сравнении отношений Есфири и Чарли в «Холодном доме» и отношений мисс Брасс и Маркизы в «Часах господина Гемфрея».

Существенное значение и правда Диккенсовых произведений неразумно упущены из виду многими мыслящими читателями единственно в силу того, что он представляет эту истину в несколько карикатурной окраске. Неразумно, говорю я, потому что карикатурность у Диккенса, хотя часто и груба, но всегда безошибочна. В его способе передачи все вещи всегда правдивы. Я желал бы, чтобы он счел справедливым ограничить свои блестящие преувеличения произведениями, писанными только для забавы публики; а когда принимается за предмет, имеющий важное общественное значение, как например, рассматриваемый им в «Тяжелых временах», то прибегал бы к более строгому и тщательному анализу. Польза этого произведения (величайшего, по моему мнению, из всех написанных им) умаляется для многих тем, что Баундерби – драматическое чудовище, вместо того, чтобы быть представителем светских хозяев, а Стефен Блакпуль – драматическое совершенство, а не просто характерный образец честного рабочего. Но воспользуемся Диккенсовым остроумием и проницательностью, невзирая на то, что он предпочитает говорить в ореоле сценического блеска. Он вполне прав в главных стремлениях и намерениях своих произведений, и все они, а в особенности «Тяжелые времена», достойны тщательного и серьезного изучения лицами, интересующимися социальными вопросами.

Они найдут многое у него пристрастным, а в силу этого как бы несправедливым; но если они примут во внимание всю очевидность обратной стороны, которую Диккенс как бы упускает из виду, то поймут, что, в конце концов, его взгляд вполне правилен, только высказан грубо и резко.