Эми Хармон

Птица и меч

Мыслей и устремлений сердца.

Пролог

Она была такой крохой. Глаза – вот и все, что было в ней большого. Серьезные и серые, словно туман, клубящийся на болотах, они, казалось, занимали ее лицо целиком. В пять весен она выглядела от силы трехлетней, и хрупкость ее вызывала у меня неподдельную тревогу. Впрочем, в ее миниатюрности не было и следа нездоровья. По правде говоря, с самого рождения она не болела ни разу. Телосложением она скорее походила на птичку, легкую, как ветер, и такую же изящную. Тонкие кости, мелкие черты, заостренный подбородок и эльфийские ушки. Что же до ее светло-каштановых волос, их тяжелый мягкий водопад не раз напоминал мне птичье оперение, когда я заключала дочь в порывистые объятия.

Ларк, «жаворонок» на местном наречии. Имя вспыхнуло у меня в сознании, едва я ее увидела, и я приняла его как подарок, со спокойной душой доверившись Отцу Всех Слов.

– Что ты тут делаешь? – Я постаралась придать голосу строгость, но дочь ничуть не испугалась, хоть я и застала ее в неположенном месте. Я боялась, что она исколет пальцы о веретено прялки или вывалится из просторных окон, выходящих во двор.

Эта комнатка была моим заповедным местом, и за минувшие годы мы с дочерью провели здесь немало прекрасных минут. Но ей запрещалось подниматься сюда без меня.

– Я делаю кукол, – ответила она глубоким звучным голосом, который составлял комический контраст с обликом хозяйки.

Между изогнутых губ показался розовый язычок – свидетельство крайнего сосредоточения. Ларк перетягивала шнурком набитую чем-то тряпку: по-видимому, той предстояло превратиться в голову, хоть и не слишком симметричную. Рядом лежали заготовки для рук и ног и три почти готовые куклы.

– Ларк, я же говорила тебе не ходить сюда одной, – нахмурилась я. – Для маленькой девочки здесь небезопасно. И тебе нельзя использовать слова в мое отсутствие.

– Но тебя не было так долго! – возразила дочь, поднимая на меня полные скорби глаза.

– Не смотри на меня так. Это не оправдание непослушанию.

Она опустила голову, плечи поникли.

– Прости, мамочка.

– Обещай, что запомнишь и будешь слушаться.

– Обещаю, что запомню… и буду слушаться.

Я выждала мгновение, позволяя клятве пропитать воздух и связать нас обеих невидимой нитью.

– Что ж… Расскажи мне о своих куклах.

– О! Эта любит танцевать. – И Ларк указала на комковатую фигурку слева от себя. – Эта любит высоту…

– Совсем как одна моя знакомая девочка, – перебила я с легкой усмешкой.

– Да. Прямо как я. А эта любит прыгать!

– А эта? – Я указала на марионетку, которая только что обрела голову и конечности.

– А это принц.

– Принц?

– Ага. Принц кукол. Он умеет летать.

– Без крыльев?

– Чтобы летать, не нужны крылья, – рассмеялась Ларк, повторяя услышанную от меня же премудрость.

– А что нужно? – спросила я, проверяя дочь.

Огромные серые глаза вспыхнули.

– Слова.

– Покажи мне, – прошептала я.

Она подняла ближайшую куклу и прижалась губами к ее груди – в том месте, где у человека было бы сердце.

– Танцуй, – выдохнула Ларк со всей возможной верой. Затем поставила фигурку на пол, и мы обе замерли в ожидании.

Не прошло и пары секунд, как маленький лоскутный человечек начал извиваться и, уморительно вскидывая руки и ноги, засеменил по комнате. Я тихо рассмеялась. Ларк взяла вторую куклу.

– Скачи, – велела она, впечатав слово в тряпичную грудь.

Марионетка тут же ожила, выскользнула у нее из рук и бесшумными прыжками понеслась догонять собрата-танцора. Затем Ларк подарила по слову оставшимся куклам. Мы с восторгом наблюдали, как третья фигурка принялась карабкаться по занавеске, а Принц взмыл в воздух, раскинув мешковатые руки наподобие крыльев. Он то взлетал ввысь, то снова нырял к полу, будто счастливая птица.

Ларк рассмеялась, захлопала в ладоши и пустилась в пляс вместе со своими новыми друзьями. Я с удовольствием присоединилась к их танцу. Игра так нас увлекла, что я едва успела расслышать шаги в коридоре, прежде чем стало слишком поздно. Как же я глупа! Обычно я бывала куда осмотрительнее.

– Ларк, забери слова! – крикнула я, спеша запереть дверь.

Дочь схватила куклу-танцора и забрала оживившее ее слово способом, которому я ее научила, – произнеся недавний приказ задом наперед.

– Йуцнат!

Марионетка безвольно обмякла. Ларк поймала фигурку, которая продолжала скакать у ее ног, и точно так же вернула подаренное ей слово, прошептав:

– Ичакс!

В дверь уже колотили. С той стороны донесся напряженный голос моего слуги Буджуни:

– Леди Мешара! Король здесь. Лорд Корвин хочет видеть вас сейчас же.

Я поймала куклу-скалолаза, которая карабкалась по каменной стене рядом с массивной дверью, перебросила ее Ларк, и вскоре та затихла в руках дочери, как и остальные.

– Где летун? – прошипела я, лихорадочно оглядывая высокие балки и темные своды комнаты.

На краю зрения что-то мелькнуло, и я, резко обернувшись, наконец его приметила. Пока мы ловили других кукол, Принц выскользнул в открытое окно и теперь трепетал в воздухе, словно подхваченный ветром платок. Вот только ветра не было.

– Леди Мешара! – Буджуни был в не меньшей панике, чем мы, правда, по другой причине.

– Идем, Ларк. Все будет в порядке. Он высоко, никто его не заметит. Держись позади меня, поняла?

Дочь кивнула. Я видела, что мои слова ее напугали. Что ж, причина для страха действительно была. Никого в этом доме не радовал визит короля. Я отперла дверь и сухо поприветствовала Буджуни. Он развернулся и поспешил прочь, зная, что я последую за ним.

Во дворе уже ждали два десятка всадников, перед которыми мой муж льстиво гнул спину. Когда я спустилась с крыльца – Ларк семенила позади, цепляясь за мои юбки, – он как раз целовал мысок королевского сапога. Чересчур проворно для человека, который еще недавно осыпал короля самой отборной бранью. Страх всех нас делает слабаками.

– Леди Мешара! – пророкотал король, и мой супруг наконец вскочил на ноги. На его лице читалось видимое облегчение.

Я присела в глубоком реверансе, как того требовали приличия, и Ларк старательно повторила мой жест, чем привлекла внимание короля.

– Кто это тут у нас? Твоя дочь, Мешара?

Я коротко кивнула, но не стала ее представлять. В именах заключена сила, а мне не хотелось давать королю ни крохи власти над моей дочерью. Было время, когда я сама искала его внимания. Я была правнучкой лорда Инука, наследницей благородного рода, и, что скрывать, питала к статному Золтеву Дейнскому определенную симпатию. Однако это было до того, как он на моих глазах отрубил руки старухе, пойманной на превращении пшеничных колосьев в золотые ленты. Я принялась умолять отца выдать меня замуж за лорда Корвина. Корвин был слабым человеком, но по натуре своей не злобным. Однако с годами я начала задумываться, не таится ли в слабости равная опасность, ведь именно с ее попустительства так часто расцветает зло.

– Ни одного сына, Корвин? – спокойно спросил король Дейна.

Мой муж смущенно покачал головой, будто стыдясь этого факта, и я почувствовала, как меня охватывает ярость.

– А я, как видишь, показываю сыну его королевство. Однажды он унаследует все это. – И Золтев широким жестом обвел донжон[1], горы и людей, преклонивших перед ним колени, будто ему принадлежало даже небо над нашими головами и воздух, которым мы дышим.

– Принц Тирас! Позволь своему народу взглянуть на тебя. – Король развернулся в седле и сделал приглашающий знак рукой.

Королевская стража расступилась, освобождая проход для мальчика на огромном черном жеребце. Наследник иноходью приблизился к отцу и остановился рядом с ним. Паренек был тощим и угловатым – сплошь локти, плечи, ступни и коленки, настоящая жертва подросткового скачка роста. Волосы и глаза мальчика были темными, почти черными, как шкура сопящего под ним скакуна, а вот кожа светилась теплотой, будто золото Пряхи. Его мать, покойная королева, происходила родом не из Джеру, а из южного королевства, жители которого славились смуглостью и умением обращаться с мечом. Принц держался в седле вполне уверенно, но стража все равно окружала его свободным кольцом, готовая в любую минуту кинуться на защиту наследника трона. Я не заметила у него на груди королевского креста, да и зеленая попона его жеребца ничем не отличалась от тех, что украшали лошади конвоя; вероятно, это было сделано для его безопасности. Сын непопулярного в народе короля – или популярного, здесь разница небольшая, – можно ли придумать лучшую мишень для похищения и мести?

Я снова присела в глубоком реверансе. На этот раз Ларк не последовала моему примеру, а бросилась к черному коню и протянула пальчики к его гриве – бесстрашная, как и всегда. Рядом с огромным жеребцом она казалась детенышем фэйри. Принц соскользнул со своей живой горы и протянул Ларк раскрытую в приветствии ладонь, представляя ее своему коню. Та засмеялась, вложив свою миниатюрную ручку в его, и мальчик тоже улыбнулся, когда она мельком поцеловала костяшки его пальцев. Мне показалось, будто дочь при этом что-то шепнула, и я торопливо шагнула к ней, чтобы увести, охваченная внезапным страхом. Неужто она решила вручить принцу один из своих невинных даров? Но никто не смотрел ни на нее, ни на Тираса.

Судорожный вздох вырвался из двух десятков ртов. Я подняла глаза: над нашими головами плясала белая марионетка. В течение одного удара сердца во дворе стояла полная тишина – и люди, и животные молча глазели на куклу, которая трепыхалась в воздухе, будто чудной голубь. Точно ребенок, ищущий материнского тепла, лоскутный человечек вернулся к своей создательнице.

– Отец, смотри! – послышался звонкий голос Тираса. Он тоже был зачарован порхающей игрушкой. – Магия!

– Принц кукол полетел за нами, мамочка, – растерянно зашептала Ларк, пытаясь схватить фигурку, которую оживила единственным словом. Лети. Так безобидно. Так невинно. Так смертоносно.

Я поймала куклу и сунула ее за спину, где теперь спряталась и Ларк. Я чувствовала, как она отчаянно цепляется за мою юбку, но предпочла не привлекать к дочери излишнего внимания.

– Магия! – прошипели солдаты короля, и хрупкое равновесие момента было нарушено.

Лошади заржали, клинки со звоном покинули ножны. Принц в ужасе пытался успокоить своего скакуна, который еще секунду назад был совершенно невозмутим.

– Ведьма, – выдохнул король. – Ведьма! – заорал он уже в полный голос, вскидывая меч к облакам и словно призывая на свою защиту силы совсем другого рода. Его глаза сверкали, жеребец беспокойно поводил мордой и всхрапывал.

– Покайся, леди Мешара, – прорычал Золтев. – Преклони колени и покайся. Тогда я подарю тебе быструю смерть.

– Если убьешь меня, потеряешь душу, а твоего сына отнимут небеса. – Я метнула взгляд в принца, который испуганно встретился со мной глазами.

– На колени! – снова заорал Золтев, воздух почти звенел от его праведного гнева.

– Ты чудовище, и Джеру еще увидит твое истинное лицо. Я не опущусь на колени перед мясником и не буду каяться перед тем, кто возомнил себя Богом.

Ларк всхлипнула и прижалась губами к куколке.

– Ител, – услышала я ее шепот, и дергающаяся у меня в руке марионетка затихла – в ту же секунду, когда король занес меч для решающего удара.

Кто-то закричал. Крик длился и длился, будто король рассек пополам самое небо и теперь из него лился чистый ужас. Я рухнула на землю, по-прежнему прикрывая свою маленькую девочку и сжимая в кулаке обездвиженную куклу.

Боли не было. Только тяжесть. Тяжесть и непомерная скорбь. Моя дочь останется одна со своим огромным даром. Я больше не смогу ее защищать. Ларк с рыданиями цеплялась за меня, не замечая, что уже вся в крови. Я из последних сил притянула ее к себе, прижалась губами к ее уху и призвала на помощь слова, которые обладали властью над любым живым существом.

– Скрой свои слова, родная, будь отныне как немая. Не карай и не спасай, часа правды ожидай. Дар твой будет запечатан, за семью замками спрятан. Не ищи к нему ключи – выживай, учись, молчи.

Кто-то кричал, умоляя о милосердии. Я затуманенным сознанием поняла, что это Буджуни, который бросился ко мне и теперь пытался прикрыть от второго удара. Но он уже и не потребовался бы.

Корвин опустился передо мной на колени, причитая от ужаса. Я поймала взгляд его потрясенных серых глаз. Нужно придать ему сил… наделить верой – хотя бы для его собственного выживания. Я как могла сосредоточилась на следующих словах. Моя сила иссякала, как и кровь, медленно заливающая булыжники двора.

– Спрячь ее слова, Корвин. Если она умрет… хотя бы поранится, тебя ждет та же самая участь.

Я успела увидеть, как расширились его глаза, прежде чем мои окончательно сомкнулись и мир со всеми его словами погрузился в тишину.

Глава 1

и Слово было Богом.

Я не могу говорить. Не могу произнести ни звука. Все, что у меня есть, – это мысли и чувства, краски и образы. Они теснятся во мне, не в силах выплеснуться в слова. Но, лишенная своих слов, я могу слышать чужие.

Мир полнится словами. Животные, птицы, деревья, даже трава – каждый наделен речью.

– Жизнь, – ликуют они.

– Воздух, – выдыхают они.

– Жар, – жужжат они.

Птицы взмывают в небо с пронзительным «Летать!», а листья машут им вслед и, разворачиваясь из почек, еле слышно шепчут: «Расти, расти». Я люблю эти слова. Они просты, в них нет ни обмана, ни вторых смыслов. И птицы, и деревья радуются оттого, что они есть. В глубине каждого живого существа пульсирует собственное слово, и я слышу их все до единого. Но сама не могу говорить.

Мама однажды рассказала мне, что Господь сотворил мир с помощью слов. Словами он создал свет и тьму, воздух и воду, цветы и деревья, животных и птиц, а затем, замыслив двух сыновей и двух дочерей, вылепил их тела из глины и вдохнул в них жизнь. Каждому из детей он подарил по одному могущественному слову – чудесной способности, которые должны были облегчить их путь в новорожденном мире. Первой дочери досталось слово «прясть», а с ним дар превращения любой вещи в золото. Траву, листву, даже прядь собственных волос могла озолотить она с помощью своей волшебной прялки. Ее брат получил слово «меняться» – и способность оборачиваться любой лесной тварью или небесной птицей. Другой сын унаследовал слово «лечить», наделившее его даром исцелять чужие болезни и раны. Что же до последней дочери, ей выпало слово «говорить», в котором было заключено знание будущего. Ходили слухи, что она даже могла предопределять его силой своих слов.

Пряха, Перевертыш, Целитель и Рассказчица прожили долгие годы и обзавелись многочисленным потомством. Однако новый мир оставался опасным даже для тех, кто был наделен божественными словами и удивительными способностями. Зачастую трава была нужнее золота. Люди, обуреваемые страстями, превосходили в жестокости животных. Надежда на счастливый случай выглядела соблазнительнее твердого знания, а вечная жизнь не имела смысла без любви.

Целитель мог излечить своих собратьев, если их настигал недуг, но не мог спасти их от самих себя. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать, как Перевертыш проводит все больше времени в зверином обличье, окруженный лесными тварями, – пока тот не уподобился им окончательно и не забыл свою истинную суть. Пряха, любившая Перевертыша, обезумела от горя; она пряла и пряла, пока не оплела себя золотом с головы до ног, превратившись в драгоценную статую скорби. Рассказчица, осознав, что предвидела все это, поклялась никогда больше не произносить ни слова. А оставшийся в одиночестве Целитель погиб от разбитого сердца, которое не в силах был излечить.

Шло время, годы сливались в десятилетия, те – в века. Дети первых людей расселились по земле. Многие из них унаследовали дары своих предков, но это не были уже чистые способности к преображению или исцелению. Смешиваясь между собой, таланты видоизменялись и рассеивались, порождали новые или исчезали бесследно. Некоторые начали использоваться во вред.

Дальний потомок Перевертыша – король, который обладал даром превращения в дракона, – стал опустошать непокорные земли, убивая тех, кто не желал ему подчиниться, и сжигая их дома. Могущественный воин, который сам мечтал занять трон, лишил его жизни и тем заслужил благодарность запуганного народа. Став королем, он провозгласил, что все люди от рождения равны и тем, кто умеет преображать себя или вещи, исцелять или предсказывать будущее, отныне запрещено использовать свои способности, дабы избежать искушения возвыситься над прочими. Те, кого обуревали зависть и страх, согласились с ним, но некоторые воспротивились. Женщина, чей сын оправился от болезни только благодаря Целителю, возразила, что их таланты идут на пользу всем. Крестьянин, которому Рассказчик предсказал бурю и посоветовал собрать урожай раньше обычного, согласился с ее словами.

Но голоса страха и невежества всегда звучат громче – и Одаренные пали один за другим. Рассказчиков сжигали на кострах. Пряхам отрубали руки. На Перевертышей охотились, словно на диких животных, а Целителей заживо замуровывали в камни площадей, пока благословленные небом люди не начали бояться собственных талантов и скрывать их даже друг от друга.

Воин, ставший королем, передал трон сыну, а тот – своему сыну. Поколение за поколением они очищали землю от Одаренных, убежденные, что равенство возможно лишь тогда, когда никто не выделяется из толпы. Среди прочих был искоренен и дар слова.

Моя мать была Рассказчицей: она говорила, и ее слова претворялись в жизнь. Реальность. Правду. Отец знал о ее даре и страшился его. Слова могут быть ужасны, когда истина нежеланна. Мама была осторожна со своими словами – так осторожна, что, умирая, запечатала их вечной тишиной. Теперь они молчаливо вились вокруг меня – крохотные стражи, только и ожидающие спасителя, который вдохнет в них звук и жизнь. Но лесу, по которому я шла, не было нужды молчать.

Ночь окутывала меня слоями слов, звуков, мыслей. Под ногами мягко пружинила земля, огромная луна лила с небес тихий молочный свет, и лишь одна синица, запрокинув к ней головку, восклицала с детским восторгом: «Пью, пью!» Я шла, чувствуя бесконечное единение со всеми существами, чьи дремотные вздохи пронизывали лес. Мы были похожи – жили, но оставались для окружающих невидимками. Я провела кончиками пальцев по шершавой коре и тут же ощутила ответное приветствие – скорее эмоцию, чем мысль. Мир спал. Лес тоже, хотя и не так глубоко. В его недрах уже зрело предчувствие рассвета, нового дня и новой радости. Я прильнула к дереву, которое всем своим существом источало покой и умиротворение, – будто обняла старого друга.

Внезапно тишину вспорол крик. Он пронесся по лесу, всколыхнул листья и заставил душу дерева испуганно затаиться. Окружавшие меня слова немедленно смолкли. Осталось лишь одно: опасность. «Опасность, опасность», – тревожно зашептали кроны, но вместо того, чтобы броситься наутек, я повернулась прямо к источнику шума. Кого-то мучила ужасная боль.

Не знаю, зачем я к нему побежала. Ноги сами понесли меня вперед – навстречу крику, от которого волоски на руках встали дыбом. Ненадолго стихнув, он вскоре возобновился; теперь не было никаких сомнений, что это предсмертный вопль. Я вылетела на поляну и замерла от удивления. Там, в озере лунного света, лежала самая большая птица, которую я только видела в своей жизни. Из груди у нее торчала стрела. Каждый порывистый, натужный вздох заставлял перья мелко дрожать. Я осторожно приблизилась, делая один мягкий шаг за раз и стараясь не совершать резких движений.

Я не могла успокоить беднягу так, как утешает ребенка мать: звуки человеческого голоса редко приятны животному, если только это не ваш любимый питомец или верный конь. Птица, с которой свела меня судьба, несомненно, была дикой. Завидев чужака, она вскинула блестящую белую голову и вперила в меня отчаянный взгляд черных глаз. Крылья затрепетали, но у нее не хватило бы сил даже приподняться, не то что взлететь.

Это был орел – великолепное творение природы, которое люди видят только издали, если видят вообще. Я невольно залюбовалась его царственной белой головой и гладкими черными перьями, обагренными на самых концах, однако не посмела их тронуть. Из страха не за себя – за него. Мое прикосновение наверняка вспугнуло бы орла и побудило его к бесполезному побегу, лишь причинив новую боль. Поэтому я присела на корточки и принялась рассматривать свою находку, раздумывая, как могу облегчить его страдания.

Медленно, очень медленно я протянула руку и коснулась кончиков ближайшего крыла. Затем, закрыв глаза, подтолкнула к орлу слово – беззвучный сгусток энергии, заключенный в мысль. Именно так животные делились со мной своей сутью, и теперь я попробовала сделать то же самое, но в обратную сторону.

Безопасно, – безмолвно сказала я орлу. – Безопасно.

Крыло у меня под пальцами перестало дрожать. Я открыла глаза и благодарно посмотрела на птицу. Безопасно, – пообещала я снова. Орел больше не пытался улететь, но взгляд черных глаз оставался прикованным к моему лицу, а вздохи становились все короче. Он умирал. Стрела вошла в грудь слишком глубоко; если я попытаюсь ее вытащить, то просто убью его на месте. Сейчас меня больше волновала боль, которая явно сводила орла с ума, и то, что ночные хищники могут поужинать им еще заживо. К тому же меня беспокоила стрела. Куда исчез охотник?

Я напрягла все чувства и что было сил вслушалась в ночь – в шелест деревьев, в шорох ветра, в перешептывание лесных существ. Я не ощущала ни страха, ни опасности и, как ни старалась, не почуяла погони или приближения человеческой мысли. Возможно, прежде чем упасть на поляну, орел пролетел какое-то расстояние, спасаясь от стрелка?

Свет. Я почувствовала, как над птицей воспарило невесомое слово. Свет. Я задумалась, тоскует ли он по свету дня, обвиняя в своей гибели ночь, или же видит недоступное мне сияние, которое манит его в другие, вечные небеса?

Свет. Что ж, это я могу ему дать. Побыть здесь до рассвета – если он проживет так долго – и защитить от хищников, пока его душа не расстанется с телом. Я перенесла ладонь на шелковистую грудь орла, вложив в это легчайшее касание самое мощное намерение, на какое только была способна.

Облегчение, – сказала я ему. – Покой. Мир. Отдых. Конечно, слова не могли его излечить – лишь немного утешить боль; в конце концов, я не обладала даром Целителя. Однако я со всей возможной страстью пожелала ему выздоровления. Это существо было так прекрасно, и мне меньше всего хотелось стать свидетелем его смерти.

Разумеется, Буджуни будет меня искать – ворчать, стонать и хныкать по поводу своих стертых ног и шишковатых коленок, – но все равно придет, потому что любит меня и будет волноваться, если я вскоре не вернусь. В детстве отец привязывал меня к нему – в прямом смысле, как шкодливую собаку. Дома за меня так боялись, что ни на минуту не оставляли без охраны. В этом и заключалась работа Буджуни – следить, чтобы со мной ничего не случилось. В то время мы были примерно одного роста и казались со стороны двумя детьми, наказанными за непослушание. Буджуни ненавидел свою роль конвоира даже больше меня. Но ему, по крайней мере, платили за неудобства и унижения. Мое унижение никого не интересовало.

Буджуни был троллем и напоминал скорее обезьяну, чем взрослого человека: широкий плоский нос, кустистая борода, густые кудри, которые начинались чуть ли не над глазами, а затем спускались на спину. Росту в нем был какой-то метр с четвертью, однако он носил обычную одежду, ходил на двух ногах и был так же разумен, как и любой человек, хоть и не желал иметь с людьми ничего общего.

Я давно переросла поводок и самого Буджуни, но он по-прежнему оставался моим защитником. Меня нельзя было удержать в клетке, несмотря на все старания отца. Пожалуй, если бы его опека проистекала из любви, мне было бы легче с ней смириться. Но ее корни таились в чувстве самосохранения и страха. С тех пор как умерла мама, наша взаимная неприязнь становилась только глубже.

Я еле слышно вздохнула, и орел тут же вскинул на меня глаза. Свет, – снова раздалось у меня в мыслях. Жадно. Вопросительно. Скоро, – пообещала я, невесомыми движениями поглаживая перья на изящной голове. Конечно, я лгала. Он не увидит света. От зари нас отделяли долгие часы. Но я все равно останусь, и пусть Буджуни ворчит сколько ему вздумается. Нос у него был не хуже, чем у отцовских гончих. Он без труда отыщет меня, если захочет.

Я устроилась поудобнее, плотнее подоткнула юбку, чтобы идущий от земли холод не забирался под ткань, и закуталась в плащ. К счастью, весна была в самом разгаре и снег давно сошел. Деревья стояли окутанные зеленой дымкой, под ногами пружинила густая трава. Я свернулась полумесяцем вокруг орла и подложила одну руку под голову, другой поглаживая шелковые перья и посылая ему самые целительные мысли.

Защитника из меня не получилось. Я так увлеклась концентрацией на благих пожеланиях, так самозабвенно передавала бедной птице ощущения покоя и мира, что и сама не заметила, как уснула, убаюканная этими образами.

Глава 2

Я проснулась оттого, что Буджуни похлопывал меня по щекам маленькими пухлыми ладошками, а веки щекотали золотые усики рассвета, который все вернее разгорался между кронами на востоке. Я замерзла и задеревенела, левая рука потеряла чувствительность, а в правой лежало длинное перо – черное, с неровным красным кончиком.

Орел исчез. На траве осталась кровь и несколько перьев, но более ничего. Неужели он погиб? Я вскочила на ноги, здорово перепугав Буджуни. Тот давно уяснил, что бесполезно бегать по лесу, выкрикивая мое имя, – я все равно не смогу ответить. Вместо этого он пользовался своим непревзойденным нюхом и знанием моих любимых местечек. Сейчас на лице тролля читались усталость и искреннее облегчение.

– Что такое? – спросил он, заметив мою тревогу и дергая за руку, чтобы привлечь к себе внимание.

Я указала на кровь и перья. Орел. Раненый. Затем сделала неопределенный знак рукой. Я не знала, воспринимает ли Буджуни мои мысленные слова или просто давно выучил систему жестов. Возможно, наше понимание было из тех, что устанавливается между людьми, которые долгие годы живут бок о бок. В любом случае у нас с Буджуни был собственный язык – примитивный, но вполне достаточный для общения.

– Пропал, – коротко проворчал тролль. – Видно, утащили его.

Я в печали склонила голову. А я даже ничего не слышала! Как такое могло случиться? Возможно, орел умер и его бесшумно унес волк? Буджуни склонился к земле и проследил пальцами дорожку из сломанных веточек и примятой травы, которая вела прочь от крови и перьев. Волк?

– Нет, – фыркнул он, будто я задала вопрос вслух. Ему частенько такое удавалось. – Не волк. Человек. – И он указал на полустертый след пятки, оставленный в грязи. – Это точно не зверюга.

Стрела. Буджуни поднял на меня взгляд. Я похлопала себя по сердцу, а потом сделала жест, будто натягиваю лук. Похоже, в конце концов охотник нашел свою добычу. Хорошо еще, что его заинтересовала только птица. Во сне я была совершенно беспомощна.

Буджуни нахмурился: ему явно пришла в голову та же мысль. Позабыв о следах, тролль выпрямился и упер руки в бока:

– Не иначе как твое мягкое сердце превратило в кашу и мозги. Тебя могли убить, Птичка! Или того хлеще.

Я опустила голову, признавая его правоту. Но его слова ничего для меня не изменили – и не изменили бы накануне. Я все равно поступила бы так же, и Буджуни это знал. Еще секунду я помедлила на поляне, отыскивая в небе какой-нибудь след орла, но напрасно, его нигде не было. Я огорченно вздохнула и надвинула на волосы капюшон плаща. Обвивавшая голову толстая коса на ощупь напоминала терновый венец – и выглядела, вероятно, так же. Я постаралась вычистить из нее самые крупные листья и пух. Меня сложно было упрекнуть в тщеславии, но лучше не привлекать к себе излишнего внимания, когда мы вернемся в крепость.

– Ради всех богов, хватит ночевать в лесу, будто ты безродная попрошайка!

Буджуни явно вознамерился как следует поворчать. Однако, хотя его голос звучал сурово, от тролля отчетливо доносилось слово любовь. Я не слышала мысли людей так же, как их речь, но улавливала одно, главное – наподобие тех, что воплощали суть животных и деревьев. Главным словом Буджуни всегда была «любовь», и это несколько примиряло меня с его руганью.

Я вздохнула и направилась к крепости. Буджуни тут же забежал вперед и раскинул короткие толстые ручки, пытаясь меня остановить. Я спокойно обогнула его. Я не собиралась дерзить, но у меня не было возможности постоять за себя в споре, а идти и слушать я могла одновременно. В отличие от Буджуни. Его рот и ноги работали только по очереди, и теперь тролль почти повис у меня на руке.

– В каких-то милях отсюда идет война! Война! Где дерутся сотни ополоумевших мужчин и дикие твари, которым утащить женщину за волосы – раз плюнуть! А если бы они наткнулись на юную девушку, которая спит на полянке, как подарок фэйри?

Я кивнула, показывая, что поняла. Но Буджуни это не удовлетворило.

– Твой отец отрежет мне бороду, если узнает, что ты через ночь сбегаешь в лес поболтать с деревьями! Ты что, хочешь лишить бедного Буджуни последней надежды на личное счастье? Да какая троллиха посмотрит на меня без бороды? – И он вздрогнул в искреннем ужасе.

Я мягко потянула его за руку и продолжила путь вперед. Похоже, Буджуни совершенно захватили пугающие перспективы лишения бороды, так что я позволила мыслям соскользнуть на войну в Джеру – войну, за которой мой отец и его советники следили с самым пристальным вниманием. Король лично разбил лагерь на наших землях, окраины которых превратились за последние месяцы в передовую. Как и его отец, юный правитель чаще рубил головы со спины коня, чем сидел на троне. Но на этот раз противостоящие ему создания были страшнее любого тирана.

Даже наверняка преувеличенные, слухи о вольгарах вызывали неподдельный ужас. Говорили, что они убивают ради свежей крови и плоти, веря, будто таким образом перенимают жизненную силу жертвы. У их предводителя, известного просто как Вожак, были крылья грифа и бритвенно-острые когти. Своей армией он командовал с воздуха, наблюдая за полем боя из-под облаков. Порта сдалась первой, за ней, усеянные трупами, пали Вилла и Дендар. Теперь вольгары продвигались на рог, надеясь полакомиться жизненной силой Джеру, хотя король Золтев давно истребил всех Одаренных.

Сейчас его наследник со своей армией сдерживал наступление в долине Килморды. Мой отец разрывался между надеждой и верностью. Он был одним из вассалов Джеру и, разумеется, желал вольгарам поражения. Но с не меньшей силой он желал и занять трон. При идеальном раскладе король Тирас должен был пасть в бою – но только после того, как одолеет Вожака и его стаю нелюдей. Тогда мой отец смог бы надеть корону, не замарав рук.

Умирая, мама напророчила старому королю, что он потеряет душу, а его сына отнимут небеса. Слова ее сбылись не вполне: Золтев давно умер, что сталось после этого с его душой, было никому не известно, а вот Тирас до сих пор пребывал в добром здравии, хоть мой отец и надеялся, что это ненадолго. Он был следующим в очереди на престол и жаждал трона так же, как я жаждала свободы. Мама предсказала, что я больше не произнесу ни слова, но если умру, отец тоже погибнет. Ему не приходило в голову усомниться в ее словах, поэтому следующие пятнадцать лет я провела под замком и на привязи. Отец с тревогой выискивал во мне признаки нездоровья и ежеминутно ненавидел за то, что наши судьбы оказались так прочно переплетены.

Когда он на меня смотрел, я почти всегда слышала только одно слово. Имя моей матери. Мешара. Глядя на меня, он вспоминал ее предостережение. После чего как можно скорее отворачивался. Не потому, что я напоминала ему жену. Моя мать была красавицей. Я – нет. Скучные серые глаза – ни небесной синевы, ни морской зелени. Бледная кожа, светло-каштановые волосы – пепельные, как называла их мама. Ни богатого цвета. Ни густоты. Если я и была на кого похожа, так это на серо-коричневую мышку, которая жила в углу моей комнаты и каждый вечер терпеливо дожидалась, пока я усну, чтобы полакомиться крошками из-под стола. Бледная, невыразительная, лишенная надежды когда-нибудь проявиться в полную силу, внешне я было столь же скромной, сколь внутри. Унылый серый призрак – вот кем я была в замке.

– Не такая уж ты невидимка, – фыркнул Буджуни, будто и вправду подслушал мои мысли. – Думаешь, я один заметил твою пропажу? Ах, если бы! А вообще, странные вещи нынче творятся. Сперва Мертина, конюха, нашли утром в стоге сена – голого, что твой тролльчонок из-под мамки. Бросились считать головы – одна кобыла исчезла. Серая, любимица твоего батюшки. Потом прибегает Бет и начинает верещать, что в комнате у тебя пусто, постель не смята. Я ей, конечно, велел помалкивать, пока тебя не унюхаю и не приведу домой. Ну и? Буджуни сказал – Буджуни сделал!

Я покачала головой. Бет была моей служанкой, и я давно привыкла к ее приступам паники. А вот серую кобылу и вправду было жаль. Лошадь была отличная, и мне не хотелось думать, будто ее украли. Я коснулась глаз и изобразила в воздухе знак вопроса. Буджуни мгновенно меня понял.

– Нет, никто ничего не видел. Кроме задницы бедного Мертина. Он ею вдосталь насверкался, пока бежал с конюшни. – И тролль хихикнул.

Я широким жестом обвела свою одежду с головы до пят. Всю забрали?

– До клочка. Ботинки, рубаху, штаны, плащ. А бельем наш конюх не озаботился.

Я поморщилась, не желая думать про белье Мертина. Это был суровый здоровяк, заросший настолько, что из его волос можно было сплести небольшой каминный коврик. Лошади его любили, а люди предпочитали не связываться. Интересно, кто смог его обокрасть, даже не разбудив?

– Мертин говорит, его одурачили, да так ловко, что увели кобылу из-под самого носа. Ну, теперь-то ему точно не до смеха. Получил плетей за пьянство на посту. Он, конечно, клянется, что не пил, по крайней мере до беспамятства. Разгуливает со здоровенной шишкой на затылке – видно, крепко его приложили.

Это звучало уже правдоподобнее, и я кивнула.

– Твой батюшка, ясное дело, не очень счастлив. И так все мысли заняты войной на границе. Пожалуй, не будем ему говорить, что ты провела ночь в лесу с ворами.

Мы молча поспешили вперед, срезая путь через подлесок и избегая главной дороги. Этот маршрут был не самым коротким, но Буджуни понимал, что мне лучше не попадаться на глаза ранним всадникам, которые разъезжались из крепости по своим делам. В этот час мне полагалось нежиться в постели, а не пробираться в замок в таком виде, будто я всю ночь кувыркалась в стогу с Мертином.

Отцовская крепость стояла на возвышении, окаймленная с юга полукругом из нескольких деревушек, а с севера – полями и лесом. Единственный путь к ней пролегал над крутым обрывом под сенью скалистых гор, которые отделяли долину Корвина от Килморды. Это была прекрасная земля, плодородная и надежно укрытая природой от внешнего вторжения. Но у вольгар были крылья. Никакие скалы и обрывы не удержат их, если армия на границе падет. Мы были лишь в двадцати милях от передовой, а отец, несмотря на всю свою озабоченность и постоянные беседы с советниками, до сих пор не послал ни одного бойца на подмогу королю Тирасу.

Сама крепость больше походила на маленький городок: две кузницы, лавка мясника, мельница, аптека, типография, а также портные, пекари, ткачи и лекари всех мастей – разумеется, немагического происхождения. Умелые руки поощрялись. Волшебные дары – нет. Казалось, все обитатели крепости только и делали, что старались доказать лорду Корвину свою полезность; неудивительно, что и я больше всего хотела быть ценной.

Меня никогда не учили читать или писать. Отец настрого запретил знакомить меня со словами – в любом виде. Вместо этого моей школой стали дворцовые коридоры и каменистые улочки. Поскольку я не могла говорить, люди часто принимали мою немоту за глупость и свободно болтали между собой, не смущаясь моим присутствием. Я в ответ жадно слушала и разглядывала. Позже моей наставницей стала старуха из крепости: как и я, она в жизни не держала в руках учебника, но знала сотни таких вещей, о которых не услышишь на школьной скамье. Это она научила меня лечить травами и успокаивать прикосновением. От нее я переняла осмотрительность и терпение, готовность принимать то, что дает судьба, и безропотно ждать лучшей участи. Какой? Этого я не знала и сама, но в глубине души всегда ждала чего-то – как будто час, обещанный перед смертью моей матерью, и в самом деле должен был когда-нибудь наступить.

– Мы уж думали, вас утащил вольгар! – заверещала Бет, едва мы с Буджуни шагнули на кухню с черного входа.

Я, не снимая капюшона, отвела взгляд и вздохнула. Я-то надеялась, что мы незамеченными прокрадемся по задней лестнице, но Бет и мадам Паттерсли, отцовская экономка, явно выглядывали нас в четыре глаза.

– Да кто польстится на нашу Птичку? – фыркнул Буджуни. – Уж больно она костлява. То ли дело ты, Бет. Вольгар где ухватится, там и надорвется. – И тролль, подмигнув, смачно шлепнул служанку по выдающемуся заду.

Та взвизгнула и замахнулась на него в ответ, совершенно забыв про меня, – чего Буджуни и добивался. Увы, избавиться от внимания экономки было не так просто. Хищно подавшись вперед, она сорвала с моей головы капюшон и громко ахнула:

– Миледи! Где вы были?

Ответить я все равно не могла, поэтому только пожала плечами и принялась разматывать косу, попутно вычищая застрявшие листья и веточки.

– Вы были с мужчиной! – завопила Бет. – Провели целую ночь в лесу с ухажером!

– Ничего подобного, – зарычал Буджуни.

Я благодарно похлопала его по макушке.

– Я буду обязана доложить вашему отцу, миледи. Вы знаете, как он о вас волнуется. Я не вправе утаивать от него такие вещи, – с праведным пылом заявила мадам Паттерсли.

Последние пятнадцать лет – с самой смерти моей матери – она пыталась завоевать благосклонность лорда Корвина. В этом мы с ней были похожи, вот только я оставила свои попытки много лет назад. Она рассказывала ему все. Вероятно, это несколько компенсировало то обстоятельство, что я не могла рассказать ему ничего.

– Какие вещи? – раздался в дверях голос отца.

– Ларк не ночевала в крепости, милорд, – с готовностью доложила мадам Паттерсли, и ее торжествующий голос эхом отразился от сковородок и кастрюль под потолком.

Я подняла глаза на отца, надеясь хоть сейчас встретиться с ним взглядом. Но он смотрел на Буджуни. Я узнавала себя в его серых глазах и тонких чертах лица. Корвин был элегантным, но не женственным, высоким, но не долговязым, изящным, но не тощим. Увы, проницательность в той же степени заменяла ему мудрость, хорошие манеры – доброту, а амбиции – настоящую силу.

– Вы все несете за это ответственность, – сказал отец тихо. – Она постоянно должна быть под присмотром. Вы это знаете.

Женщины присели в глубоком реверансе, а Буджуни согнулся в поклоне, но я даже так ощущала его сочувствие. Оно буквально пропитывало воздух между нами.

Отец развернулся и, ни слова больше не говоря, вышел из кухни.

Глава 3

Белкам мы пришлись не по нраву: они предпочли бы, чтобы мы убрались. В кустах по левую руку от меня скользнула змея, и я ощутила, как она пробует воздух на вкус. Ее жизненная сила пульсировала, подобно сердцу, попеременно выталкивая два слова – враг и ждать. Она не собиралась нас кусать, но держала яд наготове. Справа сонно рыгнула жаба. Вот уж кого наша компания точно не обеспокоила – вряд ли она вообще заметила нас. Жаба рыгнула опять, напомнив мне отца, развалившегося за обеденным столом; собаки у его ног с нетерпением ждали окончания трапезы, чтобы сразиться за остатки лакомства. Шепотки, щелчки, стрекот, гул и жужжание – тысячи звуков стелились по мшистому лесному ковру, облаком окружали меня и проникали в уши. Звуки были повсюду, и все же мой спутник умудрялся их не замечать.

Я отрешилась от лепета лесных существ, раздвинула ветки ежевики и принялась собирать сладкие ягоды в подол. Мимо пролетела пчела. Ее голова была занята только одной мыслью: домой. Домой. Затем она исчезла.

Прошло уже три дня с тех пор, как я обнаружила в лесу раненого орла. Все это время я упорно возвращалась на поляну, как будто могла отыскать там свою пропажу – или орел мог найти меня. А может, меня не оставляла надежда встретить охотника и одну за другой переломать все его проклятые стрелы. Охота не запрещалась законом, и я не чувствовала себя вправе судить человека, которому нужно кормить семью. И все же одна мысль об орле наполняла меня бессильной яростью. Должно быть, я выдала себя чересчур резким жестом, потому что над ухом тут же послышалось:

– Вы исколете пальцы, миледи!

Я подняла глаза. Буджуни понадобился при дворе, поэтому стеречь меня временно приставили Лоди – неуклюжего шестнадцатилетнего детину, который не мог удержать язык на привязи дольше пяти секунд. Конечно, я бы предпочла прогулку в одиночестве, но мое мнение по этому вопросу никого не волновало – еще один повод для бессильной ярости. Я дернула плечом и вернулась к своему занятию.

– Ваш отец велел следить, чтобы вы не поранились.

Я стиснула зубы и продолжила рвать ягоды. Мне был почти двадцать один год. Большинство моих сверстниц уже имели нескольких детей, и я совершенно точно не нуждалась в няньке, особенно моложе и глупее себя.

Лоди нервно заерзал, то и дело поглядывая на небо, как будто голубые лоскутки в прорехах ветвей могли вот-вот смениться грозовыми тучами.

– Надо бы возвращаться. Они скоро приедут.

Я снова подняла на него взгляд, на этот раз вопросительный.

– Отец вам не сказал? – удивился Лоди.

Я покачала головой. Нет. Отец никогда ничего мне не рассказывал. Да и какой смысл говорить с тем, кто не может ответить?

– Он ожидает гостей. Важных. Может, даже короля.

Я окаменела. Рука, сжимавшая подол юбки, дрогнула, и ягоды рассыпались по траве. Желудок болезненно скрутило, однако Лоди продолжал щебетать как ни в чем не бывало. Если король уже на пути сюда, мне лучше не скитаться по лесу, а запереться в старой маминой комнатке наверху башни, где никто не сможет меня найти. Или причинить вред.

Я оставила ягоды и поспешила к дому. Лоди бросился по пятам, явно радуясь, что не пришлось меня уговаривать. Заслышав тяжелые удары копыт, мы пустились бежать: Лоди – в предвкушении, я – в ужасе. Вокруг замелькали деревья; я бежала, подхватив юбки, ветер нещадно трепал волосы. Бет вечно на них жаловалась, ведь их не получалось толком завить, выпрямить или уложить в одну из экзотических башен, которыми так любили щеголять дамы Джеру. В конце концов я бросила попытки их укротить и, как следует расчесав, чаще оставляла распущенными.

– Миледи! Стойте! – донесся сзади крик Лоди, но не я была виновата в его медлительности.

Да, меня можно было упрекнуть во множестве вещей, но не в нерасторопности. Я еще быстрее припустила вперед, с тревогой вслушиваясь в протяжный стон рога, и вылетела из-под прикрытия деревьев за пару секунд до того, как из-за поворота показались две дюжины всадников. Над головами у них развевались флаги, а все воины и их лошади были облачены в зелень и золото – официальные цвета королевства. Я в панике смотрела, как стремительно сокращается расстояние между нами. Разгоряченные скачкой кони рвались вперед, закусив удила. От них жаркой волной неслось единственное слово – бежать, бежать, бежать. У лошадей вообще было мало слов. Бежать. Есть. Дом. Страх. Увы, сейчас страх испытывала только я – потому что безнадежно опоздала.

Я наконец стряхнула оцепенение и попятилась, собираясь снова укрыться в лесу и дождаться там отъезда гостей, пусть даже вызвав гнев отца. Но как раз в этот миг кусты затрещали, и запыхавшийся Лоди с размаху врезался в меня сзади. Я упала на руки и колени прямо на пути процессии. Несколько лошадей в панике заржали и шарахнулись в сторону, кто-то закричал. В следующую секунду мне на спину обрушился ботинок, и я распласталась животом по плотно сбитой грязи. Не сумев вовремя затормозить, Лоди не только меня сбил, но еще и потоптался сверху.

– Тппру! – раздался над головой чей-то рык.

Я торопливо вскочила на ноги, и очень вовремя: в каких-то сантиметрах от моего носа промчался взмыленный жеребец с оскаленными зубами.

Лоди вскрикнул, тоже пытаясь подняться. Я поспешила к нему, не желая смотреть, как мой слуга превратится в месиво под копытами коня, – хотя прямо сейчас, пожалуй, была готова убить его собственными руками. Однако моя помощь не потребовалась: всадник уже спешился, ухватил Лоди за ворот рубахи и вздернул на ноги. Я подняла глаза – передо мной, возвышаясь над извивающимся слугой, стоял король.

– Ваше величество, – выдохнул Лоди и попытался упасть ниц, но его снова вздернули за шиворот.

– Встань, парень.

– Конечно, ваше величество! Прошу прощения, ваше величество. – И Лоди с усердием закивал, пытаясь попутно то ли поклониться, то ли присесть в реверансе.

Король наконец отпустил его, повернулся и вперил в меня взгляд таких темных глаз, что они казались почти черными на его смуглом лице – скорее приковывающем внимание, чем красивом, и грозном, чем холодном. Теплый оттенок кожи слегка смягчал острые, но правильные черты. Человек с таким лицом явно был привычен к поклонам и подобострастию, однако я не удосужила его ни первым, ни вторым. Хотя Тирасу едва ли минуло тридцать весен, волосы его были совершенно белы, как у глубоких старцев. Теперь он ничем не напоминал мальчика, с которым мы повстречались в детстве, и я была совершенно уверена, что он тоже меня не помнит. Мне было всего пять лет, когда моя мать пала от меча его отца. И хотя он был старше, я сомневалась, что тот день произвел на него столь же сильное впечатление.

– Ты не ранена? – спросил он.

Я задумалась, выгляжу ли такой же сумбурной, какой ощущала себя внутри. Волосы сбились в ком, лицо пылало, ладони саднило, а юбка порвалась в нескольких местах, но я запретила себе приглаживать пряди или приводить одежду в порядок. Мнение Тираса ничего для меня не значило, поэтому единственным моим ответом были выпрямленная спина и ледяной взгляд.

– Она не говорит. Немая, – поспешил объяснить Лоди и тут же виновато стрельнул в меня глазами. – Простите, миледи.

– Миледи? – переспросил король, не отводя от меня взгляда.

Я выдержала его, не дрогнув.

– Дочь лорда Корвина, ваше величество, – с готовностью добавил Лоди.

Тирас мрачно переглянулся с мужчиной по левую руку от себя, темноволосым, широкоплечим воином в королевской гербовой накидке, который также спешился, после чего вновь повернулся ко мне.

– Значит, если я спрошу, ожидает ли нас твой отец, ты не сможешь ответить? – поинтересовался он, хотя вопрос прозвучал скорее утвердительно.

– Она не глупа, ваше величество, – заверил его Лоди. – Все прекрасно понимает. Просто не может говорить.

Господи, да когда же он умолкнет! Я не нуждалась в переводчике.

– Вот как. – И король склонил голову, по-прежнему разглядывая меня в упор. – Что ж, ведите нас, миледи. У меня дело к вашему отцу. – И он изящным движением оседлал коня.

Мне оставалось только повиноваться. Конечно, глупо было поворачиваться к нему спиной. Но король Тирас не дал мне ни малейшей подсказки к тому, что собирается сделать. Не успела я опомниться, как мои ноги оторвались от земли, а в следующую секунду я уже сидела перед ним на спине огромного жеребца. Я в панике принялась извиваться, даже заехала ему локтем по грудной пластине, но лишь причинила себе боль. Король отреагировал мгновенно: обвивавшая мою талию рука сжалась так, что теперь я едва могла вздохнуть.

– Во время переговоров будешь сидеть тут. Если твой отец не хочет тебе навредить – если ты не хочешь себе навредить, – вы оба согласитесь сотрудничать. Не хотелось бы волочь тебя за конем связанную, но если понадобится, я сделаю это. Сиди тихо.

Его волосы щекотали мне ухо, а бесстрастный голос отдавался эхом прямо в сознании, поэтому я подчинилась. Сердце билось где-то в горле. Лоди замер на обочине, потрясенный внезапным поворотом событий. Его глаза были прикованы к королю, лицо превратилось в маску ужаса.

– Скажи господину, что король прибыл, – велел ему темноволосый воин, с которым Тирас обменивался взглядами ранее.

Лоди тут же рванул к воротам, спотыкаясь под смех стражи: та вновь образовала защитный полукруг возле своего короля. Отец и вправду будет напуган моей ролью заложницы, но совсем не по той причине, которую предполагал Тирас.

Видимо, кто-то еще раньше предупредил его и других обитателей крепости, потому что, когда мы въехали во двор, его уже переполняла толпа зевак. Посреди них возвышался лорд Корвин в одежде гербовых цветов – ярко-синем и серебряном. Его сопровождал небольшой отряд личной стражи, однако им хватило ума не обнажать мечи. В конце концов, это был король, и если король хочет забрать дочь дворянина, никто не смеет ему возразить. Стражники были скорее удивлены, их взгляды в смятении шарили по моему платью и лицу. По их мнению, я точно не была целью визита.

– Корвин, – холодно поприветствовал своего вассала король, отчего по коже у меня тут же побежали мурашки.

Тирас недолюбливал отца. Его презрение обдало меня промозглым ветром, и я, поморщившись, невольно заерзала в седле. Мое беспокойство мгновенно передалось лошади, которая негромко заржала и переступила с ноги на ногу. «Тише», – подумала я, положив ладонь на гриву, и конь постепенно затих.

– Король Тирас. Что все это значит? – Голос моего отца был на удивление спокоен. На меня он не смотрел.

– Твоя верность короне под вопросом, Корвин. Ни один из твоих людей до сих пор не прибыл в Килморду. Лорд Бин Дар прислал три сотни человек. Лорд Голь – две сотни. Столько же – лорд Янда. Я получил подкрепление из каждой провинции, каждого края. Тысячи мужчин со всего королевства сражаются сейчас на северных границах. Но где же воины Корвина?

В голосе короля звучал почти искренний интерес. Он словно предлагал отцу вместе подумать над любопытной загадкой. Я вздрогнула, ничуть не убежденная его тоном, и рука на моей талии не замедлила сжаться.

– Я послал людей, ваше величество. Сотни людей, – запинаясь, ответил отец. Ложь окружила его шею желтым ореолом – удавка, которую он создал собственными руками.

– Осторожнее, Корвин, – мягко предупредил Тирас, прижимая перчатку к моей груди. – У меня под кулаком бьется сердце твоей дочери. Она знает, что ты лжешь. И я это знаю.

– Она ничего не знает. Она… простодушна. Как ребенок. Не произнесла ни слова с того самого дня, как у нее на глазах казнили мать. Это твой отец убил мою жену. Хочешь теперь убить и дочь?

Король у меня за спиной окаменел, и я поняла: он помнит. Я почувствовала, как у него в сознании вспыхнуло ее имя – Мешара, но тут же погасло, задавленное усилием воли.

Внезапно толпа всколыхнулась: Буджуни, яростно работая локтями, проталкивался к нам между юбками. У меня встал ком в горле, когда он бухнулся на колени перед исполинским конем короля.

– Я слуга миледи, ваше величество, – проговорил он, задыхаясь. – Прошу вас, не причиняйте ей вреда! Заберите лучше меня.

По свите Тираса прокатились смешки. Я решительно покачала головой, но Буджуни только зарычал и настойчивее повторил свою просьбу:

– Заберите лучше меня!

– Зачем? – спросил король, не сводя с него взгляда. – На что ты мне?

– Я не служу лорду Корвину. Только госпоже. Лишь ей.

– Ты должен служить своему королю, тролль! – рявкнул темноволосый спутник Тираса, и Буджуни в полной покорности ткнулся лбом в булыжники двора.

– Моя жизнь во власти его величества, – смиренно сказал он.

Глаза обожгло слезами. Я всей кожей ощущала, как боится за меня Буджуни, но любовь к нему заставила меня вновь покачать головой.

– Леди не хочет этого, – сказал король, заметив мой жест.

– Леди волнуется за меня больше, чем за себя! – возразил Буджуни.

– Ты не нужен мне, тролль, хоть я и восхищен твоей смелостью, – ответил Тирас, а затем неожиданно добавил: – Я помню тебя.

Я почувствовала, как в воздухе невидимым перышком снова воспарило имя моей матери – эхо мыслей короля, которое могла слышать только я. Казалось бы, мне стоило возненавидеть его за это, но вместо гнева я вдруг ощутила надежду. Мы с Буджуни встретились глазами. Он был в полном отчаянии.

– Тогда позвольте мне поехать с ней. Возьмите меня с собой, – взмолился он.

Король размышлял один бесконечный удар сердца.

– Так тому и быть, – наконец решил он и обернулся к кому-то в конце процессии. – Джерик! Тролль поедет с тобой.

Один из воинов выехал вперед и, нагнувшись, легко усадил Буджуни позади себя. На лице тролля читались одновременно облегчение и смятение. Он и пяти минут не мог провести в седле, чтобы его не укачало. Тело моего маленького друга было совершенно не приспособлено к прогулкам верхом, и я могла поклясться, что очень скоро он побежит рядом с воином вприпрыжку.

– Твоя дочь вернется, как только враг будет повержен. Но если я умру, она тоже умрет.

Я чуть не рассмеялась. Какая ирония! Если бы король знал о проклятии, которое моя мать наложила на отца, я бы наверняка уже корчилась в страшных муках.

– Это совершенно ни к чему, – слабо запротестовал Корвин. – У вас есть мое слово лорда.

– Твое слово лорда и твоя дочь, – спокойно подтвердил Тирас. – Только так я могу быть уверен в твоей преданности. – И он поднял руку, давая свите сигнал к отъезду.

– Я оставил армию на границе Килморды. Мы отбили атаку вольгар – на время. Но я жду от тебя пять сотен воинов.

– Пять сотен? – потрясенно переспросил отец.

– Можешь прислать больше. Чем раньше вольгары будут повержены, тем скорее вернется к тебе дочь. Все в твоих руках, милорд.

Глава 4

Мы ехали без остановки уже добрых три часа. Все это время я сидела деревянным изваянием, с прямой спиной, даже мысли не допуская о том, чтобы прислониться к мужчине позади себя. Жесткий хребет жеребца ничуть не напоминал дамское седло, и хотя для этого исполина я должна была казаться легкой ношей, он все-таки не предназначался для двоих – судя по раздраженным мыслям, которые временами докатывались до меня от его хозяина. В конце концов Тирас не выдержал и рявкнул, чтобы я расслабилась, если не хочу упасть. Я только сжала зубы и вздернула подбородок, решив не обращать внимания на ноющие бедра и боль в позвоночнике. Сейчас моим единственным оружием была злость, и я не собиралась расставаться с ней так просто.

Как я и ожидала, через час Буджуни укачало, и он начал умолять его ссадить. Джерик отказался. Мы ехали слишком быстро, и Буджуни при всем желании не смог бы выдерживать такую скорость на протяжении многих миль. В итоге бедный тролль расстался с остатками завтрака и теперь непрерывно стонал. Его привязали к Джерику, чтобы он не свалился при очередном приступе рвоты, и воин выглядел не менее сердитым, чем я.

Уже спускались сумерки, когда замыкающий дозорный предупредил о приближении вольгар. По процессии прокатился ропот. Тирас скомандовал остановку, и его темноволосый спутник – теперь я знала, что его зовут Кель, – покинул строй, чтобы переговорить с дозорными. Совещание вышло коротким.

– Король Тирас! – крикнул он, вернувшись через несколько секунд. – За нами погоня. Сотни вольгар.

Нас настигли на открытом пространстве: справа и слева тянулись бескрайние поля, и лишь впереди темнела какая-то роща. Это было единственное доступное укрытие, и король скомандовал отряду переходить на галоп. Мне было велено держаться крепче. Я решила, что ради безопасности можно и пренебречь образом благородной дамы, подобрала юбки и, перекинув левую ногу через жеребца, улеглась на него плашмя. Пальцы зарылись в густую черную гриву. Король распластался поверх, вжимаясь в меня и коня одновременно; руки в перчатках железной хваткой удерживали натянутые поводья. Мы полетели через поле, не отрывая глаз от спасительных деревьев, и все же я рискнула повернуть голову. Страх не только сковывал меня, но и искушал взглянуть ему в глаза. Я хотела знать, что нам предстоит.

Вольгар я услышала раньше, чем увидела. Лошади в панике заржали. Мужчины тоже закричали, хотя не признались бы в этом даже самим себе. Но визг вольгар перекрывал любые вопли – смесь крика человека и чайки, усиленного в десять раз. Он был повсюду, разрывая сознание, и я чуть не свалилась с лошади, пока пыталась обеими руками заткнуть уши.

Мы были в нескольких шагах от рощи, когда небо обрушилось на землю. Птицелюди камнем падали вниз, выдергивали всадников из седел мощными лапами с загнутыми когтями, а затем, набрав высоту, снова их отпускали, чтобы через несколько секунд насладиться оборванным криком и хрустом сломанных костей.

Тирас соскользнул с коня, сдернул меня следом и потащил к деревьям, на ходу обнажая меч. Дорогу нам преградил вольгар с уже истрепанными крыльями, заостренными ушами и кожей цвета жухлой травы. Король втолкнул меня под низкие ветви огромной ели и бросился в схватку. Вскоре по его клинку уже струилась кровь. Я скорчилась под стволом, беспомощно наблюдая, как небо сеет смерть. Лишившиеся хозяев лошади визжали и пятились, затаптывая упавших воинов и внося еще больше хаоса в битву.

Сквозь ветви мне было видно поле боя, на котором люди окончательно перемешались с птицами… и по которому бежал ко мне Буджуни – с глазами, расширенными от ужаса, поминутно спотыкаясь на своих коротких ножках. К нему, раскинув лапы и выпустив когти, уже приближалась очередная ненасытная тень.

Времени на раздумья не было. Я вынырнула из-под прикрытия деревьев, схватила огромный меч, уже не нужный растоптанному бойцу, и бросилась на помощь своему единственному другу. Вольгар оказался расторопнее меня: Буджуни закричал и выгнулся дугой, когда птицечеловек ухватил его за тунику. Я не успела до них добежать. Все, что мне оставалось, – беспомощно смотреть, как ноги тролля отрываются от земли. В руках колебался бесполезный меч, слишком тяжелый, чтобы бросить его во врага, и слишком неудобный, чтобы хорошенько размахнуться.

Отпусти его!

Крик застрял в глотке и горячим облаком затопил сознание.

ОТПУСТИ ЕГО!

Птицечеловек замер в воздухе, не отрывая от меня глаз, а затем разжал когти – словно нашкодивший ребенок, которого отчитала мать. Буджуни кулем шлепнулся на землю, но тут же вскочил на ноги и с воплями бросился ко мне. Вольгар начал неуверенно подниматься в небо, будто вдруг забыл, как летать. В следующий миг просвистела стрела, и птицечеловек с пробитой грудью, кувыркаясь, рухнул на дорогу.

– Бежим! – заорал Буджуни, хватая меня за руку.

Я по-прежнему держала меч, хотя толку от него явно не было никакого. С небес спикировал очередной вольгар, но на этот раз он метил не в нас, а в Келя. Я в оцепенении следила, как тот обеими руками заносит клинок над головой и всаживает острие в крылатую грудь. Птицечеловек испустил яростный вопль и попытался взлететь, увлекая за собой и убийцу. Ноги Келя начали отрываться от земли, но в эту секунду он провернул лезвие, и они вместе с вольгаром свалились в лужу крови и серых перьев. Не успела я вздохнуть, как Кель выкатился из-под умирающего чудовища и выдернул меч из его дрожащей груди – только чтобы снова ринуться в гущу схватки.

Их было так много. Я шагнула вперед, хотя Буджуни отчаянно умолял меня вернуться, крепче перехватила меч обеими руками и наугад взмахнула им. По чистому везению мне удалось зацепить ближайшего вольгара. Из почти человеческой груди хлынула зеленая кровь, птицечеловек зашатался и рухнул на спину. Смятые крылья свело предсмертной судорогой. Мне с трудом удалось сдержать рвоту: страшная рана, открывшаяся моему взору, была делом моих и только моих рук. Да, я боялась и ненавидела этих существ, но мясорубка, посреди которой я оказалась, вызывала у меня еще больше отвращения.

Улетайте, – мысленно велела я спускающимся тварям. – Вам здесь не место! Улетайте! Живите мирно!

Будто услышав мои призывы, несколько вольгар действительно развернули крылья и взмыли под облака.

– Ларк! – надрывался Буджуни, пытаясь затащить меня под деревья. – Ларк, бежим!

Я нырнула под разлапистую ель, где и должна была оставаться по приказу Тираса. Отсюда мне было отлично видно заполонивший небо рой, когтистые руки и ноги, крутые рога и острые, как лезвия, крылья, приделанные к человеческим туловищам. Король и Кель сражались спина к спине, молниеносно орудуя мечами, и хотя их удары были точны и не знали промедления, двоим бойцам противостояли десятки тварей. Одежда короля давно промокла от крови, а под ногами у него, словно марионетки с перерезанными ниточками, лежал десяток павших воинов.

«Мы все здесь умрем». Я поспешно отогнала эту мысль и обратила все силы на мысленный крик к птицелюдям.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Но они не слушали. Я была слишком напугана. Страх стреноживал мой внутренний голос, наполняя его предательской дрожью. Еще один воин с душераздирающим хрустом приземлился на дорогу, и Тирас всадил меч в живот метнувшегося к нему вольгара. Не успел он высвободить клинок, как перед ним опустились еще две твари. Один из стражников в последнюю секунду заслонил короля – и его тут же утащили под облака. Я зажмурилась, пытаясь отрешиться от этого хаоса.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Слова в голове превратились в гул, а затем рев, затопивший черное пространство за сомкнутыми веками. Буджуни что-то кричал у меня над ухом, но я не открыла глаз. Сейчас это было не важно.

А потом я перестала слышать и Буджуни. Остались только мои собственные мысли и их бесконечное эхо в темноте сознания – будто я падала в колодец и наконец обрела голос, только чтобы позвать на помощь.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

А не то умрете.

Умрете.

* * *

Лицо обожгло жаром. Слова, лязгавшие у меня в голове, постепенно затихли и исчезли, оставив лишь тупую боль между глазами и металлический привкус во рту. Я с трудом разлепила веки. Борода Буджуни щекотала мне нос, а кислое дыхание опаляло брови. Я повернула голову, чтобы глотнуть свежего воздуха, и потянулась рукой к ноющей щеке. Кто-то отвесил мне пощечину. И неслабую.

– Она очнулась! Очнулась! – фыркнул тролль и захихикал от облегчения.

Я сердито уставилась на него, попутно заметив, что на землю опустилась ночь. Буджуни наконец отстранился и помог мне сесть. Мы были уже не под елью – видимо, меня куда-то перенесли. От резкого движения я покачнулась, но чья-то рука не дала мне упасть. Я подняла голову: надо мной склонился король Тирас. В лунном сиянии его глаза были совершенно черны, а одежда казалась грязной от запекшейся крови, но сам он выглядел невредимым. Увы, этого нельзя было сказать о большей части его отряда. Трупы вольгар были перемешаны с телами мертвых и раненых членов королевской гвардии.

– Они убрались, Ларк! – отчитался Буджуни. – Эти твари. Просто взяли и улетели.

Король встал и зашагал прочь, не желая больше тратить на меня время. Те, кто еще мог ходить, стаскивали туши птицелюдей в одну кучу и пытались облегчить страдания раненых бойцов. Над полем стояла густая трупная вонь, но я решительно поднялась на ноги, собираясь помочь как смогу.

– Мы пришлем людей за мертвыми, – объявил Тирас, – но сейчас нужно уходить, пока есть время.

Его глаза шарили по небу, словно он в любую минуту ожидал возвращения вольгар.

– Они могли убить нас всех. Им незачем было отступать.

– Лошади разбежались, – обреченно доложил Кель. – А у нас есть неходячие раненые.

Я сделала три шага на трясущихся ногах и потянула короля за рукав. Затем указала на деревья. Тирас вскинул черную бровь. Я попыталась изобразить рукой бегущую лошадь и повернулась к Буджуни за помощью.

– Леди Корвин ладит с животными, ваше величество, – перевел тот негромко.

– Но у нас не осталось животных, миледи, – вяло возразил король и опустился на колени, чтобы прощупать пульс павшего воина.

Если бы я могла говорить, я бы сказала ему, что тот давно мертв. Его душа покинула тело, оставив лишь бездыханную и бессловесную оболочку. Я снова указала на деревья. За ними отчетливо ощущался страх лошадей. Их легко было почувствовать: эмоции коней напоминали большие маяки, горящие в темноте. Недавно они разбежались в испуге, но потом сбились в кучу, за которой тянулся громкий красный след отчаяния. Они были недалеко.

– Если леди Корвин говорит, что лошади там, значит, они там, – просто заявил Буджуни. Затем втянул носом воздух и поморщился. – Если мы подойдем поближе, я смогу их учуять.

– Никуда мы не пойдем, – нахмурился Кель. – Мы не можем бросить людей здесь. И не можем взять их с собой.

Король неотрывно смотрел на меня.

– Они близко? – спросил он.

Я кивнула. И скоро будут еще ближе. Я чувствовала, как остывает их страх и сквозь него начинает пробиваться стук лошадиных сердец. Они хотели домой. Домой. Домой.

– Покажи мне, – тихо велел король, сжав пальцами мое предплечье.

Буджуни засеменил следом, и он не стал возражать, хотя Келю в том же было отказано.

– Ты не можешь уйти просто так, Тирас, – заявил советник.

Я заметила, с какой фамильярностью обращается он к королю. В отличие от других стражников, Кель звал его по имени и не стеснялся высказывать свое мнение.

– Мы недалеко. И ненадолго. Присмотри за ранеными.

Некоторое время мы шли молча. Король придерживал меня за локоть, не давая уйти далеко, и все же, как ни странно, это я вела его. К тому же твердая рука оказалась весьма кстати: из-за ватных ног и звона в ушах каждый шаг по-прежнему давался с трудом.

Мне отчаянно хотелось, чтобы кто-то заполнил пробелы в моей памяти – рассказал, как долго я провела без сознания и сколько человек погибло, пока я пыталась собрать разбежавшиеся мысли. Я задумалась, правда ли прогнала вольгар усилием воли, и тут же почувствовала себя самонадеянной дурочкой. Я лишь шептала с закрытыми глазами, пока другие проливали кровь. Да, как-то раз мне удалось оживить словами куклу, но вольгары? Нет. Это было невозможно.

Я споткнулась, и король сильнее сжал мой локоть.

– У нас нет времени на блуждания по лесу, – пробормотал он.

В его голосе не было резкости, но я ощущала его нетерпение, беспокойство и сомнение. Именно сомнение заставило меня споткнуться снова. Я остановилась и высвободила руку. Слова Тираса оглушали меня, и я не могла как следует почувствовать лошадей. Он отпустил меня без возражений. Буджуни вскинул нос и принюхался. Затем торжествующе фыркнул.

– Там. – Он указал в темноту прямо перед нами.

Я все еще ничего же видела, но теперь могла слышать лошадей. Их мысли. Домой. Домой. Домой.

Король пронзительно свистнул, ветки затрещали, и его сомнение лопнуло с почти ощутимым хлопком. Чернильные тени впереди начали менять форму у нас на глазах, пока не превратились в мнущихся, тревожно сопящих лошадей.

– Все на месте, – прошептал Тирас, считая плывущие мимо нас крупы.

Три дюжины коней во главе с черным жеребцом короля – и отцовской серой кобылой почти в самом конце процессии.

– Шиндо, – окликнул Тирас своего коня, приветственно раскрывая ладонь.

Тот с благодарностью ее обнюхал. Домой. Я без спросу подошла к серой кобыле, и она тихо заржала, ткнувшись мне в ладонь бархатным носом. Я обняла ее за шею обеими руками и потерлась щекой о мягкую морду. Затем повернулась к королю, который, оказывается, наблюдал эту сцену от начала до конца, подвела к нему кобылу и решительно стукнула себя в грудь. Моя.

– У лорда Корвина была очень похожая лошадь, ваше величество, – пояснил Буджуни. Разумеется, он понимал, что лошадь та самая, но ему хватило благоразумия не обвинять в воровстве первое лицо государства.

– Возможно, она принадлежала одному из воинов, которых прислал твой отец? – предположил Тирас, и уголки его губ дрогнули. – Мы нашли ее два дня назад неподалеку от Килморды.

– Очень вероятно, ваше величество, – поспешил согласиться Буджуни.

Мне оставалось лишь покачать головой.

– Можешь забрать ее, когда твой отец выполнит свои обязательства, – пробормотал король, и даже серая кобыла фыркнула от смеха.

Глава 5

Найденных лошадей хватило бы на всех членов отряда, даже мертвых и умирающих, но я по-прежнему ехала с королем. Раненых привязали к их коням, и когда над миром взошла большая круглая луна, мы продолжили путь к Дейну. Поля остались позади, сменившись сочными зелеными долинами. При таком темпе мы должны были достичь королевской крепости к рассвету, если, конечно, вольгары не вернутся.

Я как могла боролась со сном, но напряженные руки и ноги мелко подрагивали, а голова то и дело клонилась набок. Когда я в очередной раз чуть не свалилась с коня, король выругался и резко прислонил меня к запачканному нагруднику, зажав ноющие бедра между своими длинными ногами. Я старалась не расслабляться, но усталость была сильнее, и, когда Тирас вновь потянул меня за волосы, я все-таки сдалась и откинулась назад.

– Упрямая женщина. Спи.

Ни на секунду не прекращая злиться, я прижалась щекой к его плечу и в самом деле задремала. Когда же стоны раненых затихли, а джеруанские холмы на востоке позолотило солнце, моим затуманенным глазам открылась куполообразная крепость – место, которому на необозримое время предстояло стать моим домом. Черный вал, парапеты и крепостная стена тянулись вправо и влево, насколько хватало глаз. Первые лучи легко скользили по темным камням, которые добывали в джеруанских рудниках, и драгоценному перламутру, найденному на дне древнего моря к западу от Дейна. Женщины в Корвине носили такие пластинки в ушах и на шеях – переливы на черной поверхности делали их прекрасным украшением. Однако в Джеру этих камней, очевидно, было столько, что из них складывали стены.

– Добро пожаловать в Джеру, леди Корвин, – пробормотал король, и его окутало облаком гордости.

Он источал ее каждой порой, и я поспешно выпрямилась, будто могла ненароком ее вдохнуть. Красота этого города – и его правителя – приводила меня в смятение. Впрочем, я сомневалась, что он обратил внимание на мою гордую осанку или вызывающе вздернутый подбородок; если же и так, ему было все равно. Облегчение Тираса, что он наконец дома, было не меньше радости лошадей, и их всеобщее ликование отражалось, будто эхо в звоннице.

Едва мы приблизились к крепостному валу, со стен грянули трубы, и к нашим ногам плавно опустился мост. Солнце только взошло, но город уже кипел жизнью, и восторженные крики горожан мешались с приветствиями стражи.

– Да здравствует король!

– Король вернулся!

– У нас раненые и убитые, – откликнулся Тирас. В его голосе звучала бесконечная усталость. – Позаботьтесь в первую очередь о них. И оповестите их семьи.

Воины, которые еще держались на ногах, спустились с изнуренных лошадей и принялись помогать своим менее удачливым товарищам. Кель и Тирас продолжили путь по широкой улице – и вверх по холму, где окаймленная деревьями дорога вывела нас к той самой крепости с куполом, которую я мельком видела из-за ворот. Когда мы поравнялись со входом, король спешился и без лишних реверансов снял меня с коня. Я попыталась сделать шаг и чуть не рухнула: в ноги будто налили свинца. К моему безмолвному негодованию, Тирас тут же подхватил меня на руки и пронес через двор к парадным дверям, которые распахнули перед нами с глубокими поклонами. Мы пересекли широкий холл, свернули в длинный коридор и в итоге оказались на самой большой кухне, какую я только видела в своей жизни. Там король бесцеремонно плюхнул меня на табурет и принялся раздавать приказы челяди, высыпавшей из всех углов.

– Накормите ее. Искупайте. Отведите в постель.

Женщина в жестком черном платье выступила вперед и согнулась в низком поклоне. Она выглядела старше хихикающих служанок, которые взирали на короля с неприкрытым восторгом, и, по-видимому, была тут за главную.

– Разумеется, сэр. Добро пожаловать домой, – спокойно сказала она, поглядывая на меня в равной степени с презрением и любопытством. Думаю, сейчас я напоминала драную крысу.

– И заприте ее в северной башне, – велел король напоследок, выходя из кухни и даже не удосужившись проследить, будут ли выполнены его распоряжения.

* * *

После завтрака на кухне – я была слишком измождена, чтобы оценить его вкус, – меня препроводили в северную башню. Комната оказалась такой роскошной, что я даже могла бы получить удовольствие от своего заточения, если бы мне было хоть какое-то дело до розовых лепестков в ванне и шелковых простыней. Увы, они меня не волновали. Конечно, я была благодарна, что меня не стали морить голодом, не лишили сна или одежды, но мне не давали покоя мысли о Буджуни. К тому же я скучала по лесу за окном и по своей комнатке в отцовской крепости. Вернусь ли я туда когда-нибудь?

Меня искупали и позволили высохнуть перед жарким камином, хотя разгорающийся за ставнями день обещал быть отнюдь не холодным. Затем расчесали волосы и втерли в кожу лавандовое масло, как будто я была почетным гостем, а не пленницей из провинции Корвин. Прислуживали мне три девушки; когда их простые вопросы остались без ответа, они обменялись озадаченными взглядами и бросили попытки завязать беседу.

– Вы нас слышите, миледи? – осведомилась одна из них довольно неприветливо. Видимо, они думали, что я молчу из презрения.

Я кивнула.

– Вы нас понимаете?

Я снова кивнула.

– Вы можете говорить?

Я покачала головой – нет. К ее чести, на лице служанки отразилось огорчение. Две другие девушки выглядели изумленными.

– Вы не говорите по-джеруански или не можете говорить вообще? – осмелев, поинтересовалась младшая из них.

Я вновь покачала головой. Это были два вопроса с разными ответами, но они, кажется, поняли, когда я коснулась горла, потому что принялись сочувственно бормотать. Я не сомневалась, что им не терпится обсудить мой недуг – если не со мной, то друг с другом. Дворцовая челядь будет некоторое время перемывать мне косточки, а потом, словно по волшебству, забудет навсегда. Я вечно оказывала на людей такой эффект. Молчание – родной брат невидимости.

Наконец служанки оставили меня одну и, как им и было приказано, заперли за собой тяжелую дверь. Я отодвинула занавесь из легкого газа, забралась в огромную кровать и свернулась между пушистыми покрывалами. Из головы не шел Буджуни. Я сомневалась, что кто-нибудь взглянет на него дважды – не то что обеспечит едой и местом для отдыха. Но последние мои мысли перед тем, как их заглушил сон, были все-таки не о верном тролле, а о молодом правителе Джеру. Тирас оказался совсем не таким, как я представляла.

* * *

Три дня я не видела никого, кроме слуг. Меня кормили, купали, одевали в прекрасные наряды. Но со мной никто не заговаривал, даже не смотрел в глаза, и тяжелая деревянная дверь оставалась запертой. Теперь большую часть дня я проводила на огромном балконе, с которого было видно весь город. С такой высоты люди казались крохотными фигурками, вспышками цвета и жизненной энергии – увы, слишком далекими, чтобы до них можно было дотянуться. Конечно, я строила планы побега, но крепость охранялась по периметру, и я сомневалась, что смогу спуститься по гладким стенам. Хотя это не мешало мне напряженно их разглядывать, выискивая мельчайшие зазоры в камнях.

На третью ночь этого странного заточения я проснулась оттого, что Кель рывком сдернул с меня одеяло и чуть не силой вытащил из кровати. Он выглядел совершенно обезумевшим. Ничего не объясняя, он до посинения сжал свои пальцы у меня на запястье и поволок по пустым коридорам и винтовым лестницам, освещенным канделябрами. Вниз, вниз, вниз – пока перед нами не оказалась огромная кованая дверь, наводящая на самые мрачные мысли о подземельях и пытках. Холодные каменные плиты почти обжигали ступни босых ног, и я с трудом сдерживалась, чтобы не застучать зубами. Тем не менее я из принципа подавила дрожь, когда Кель отпер дверь ключом из тяжелой связки на кольце и втолкнул меня внутрь.

– Помоги ему, – велел он коротко. – Помоги ему, и я помогу тебе.

Я в смятении уставилась на Келя, но он больше ничего не сказал – просто захлопнул дверь у меня перед носом. Снова лязгнул ключ в замке. Я зачем-то подергала ручку, лишь убедившись в том, что и так знала, и прислушалась к звуку удаляющихся шагов. Кель ушел недалеко – замер в коридоре в безмолвном отчаянии, которое было для меня таким же громким, как если бы он кричал и с проклятиями колотил стену. Тени в дальнем углу шевельнулись, и я растерялась еще больше.

– Я же сказал тебе убираться, Кель!

Я осторожно шагнула вперед. Голос в углу, несомненно, принадлежал королю, но я пока не могла рассмотреть его из-за массивного, привинченного к полу стола, на котором стыли нетронутые блюда. От взгляда на бокал с бургундским вином пересохшее горло тут же заныло. Здесь тоже были канделябры на стенах, но горел из них только один. Его дрожащее пламя разбрасывало по камням горсти холодных бликов и вычерчивало на моей коже поминутно меняющиеся узоры. Я сделала еще шаг. Еда на столе выглядела простой, но изысканной – под стать королю. Однако это совершенно точно были не королевские покои. По правде говоря, комната больше напоминала пыточную – примерно такую, какую я рисовала себе в воображении на пути в город.

– Кель? Чертов бастард. Оставь меня в покое! – взревел король, который явно заметил мое присутствие, но еще не понял, кто его потревожил.

Я припала к земле и на корточках двинулась вокруг стола. Постепенно моему взору открылась стена со впаянными в нее болтами, кандалами и цепями, явно не новыми. Затем я увидела короля.

Он сидел, скорчившись в углу, будто ноги ему отказали. Запястья и лодыжки были закованы в кандалы, а от тех тянулись к стенам толстые цепи – впрочем, достаточно длинные, чтобы оставлять ему небольшую свободу движений. Похоже, их целью было скорее удержать жертву, чем причинить ей боль, и все же Тирас очевидно страдал. Рубаха его была расстегнута, кожа влажно блестела, грудь тяжело вздымалась при каждом вздохе, а тело мелко подрагивало, будто он боролся сам с собой, чтобы оставаться в оковах. Без доспехов он оказался еще более рослым, чем мне помнилось. Штаны туго обтягивали рельефные бедра; король сидел, поджав под себя ноги, запустив пальцы в длинные белые волосы и скорчившись в позе, которая выдавала сильнейшую боль. Как бы он ни гнал Келя, его тело было сплошным криком о помощи.

Не дождавшись, естественно, никакого ответа, он поднял голову и взглянул на меня сквозь спутанные пряди. Кажется, мое появление его не удивило, хотя широкие плечи окончательно поникли в отчаянии.

– Ты Целительница? – За тихим вопросом слышалась неприкрытая мука.

Я дождалась, пока мы снова встретимся глазами, и покачала головой. Тирас застонал.

– Если ты не Целительница, зачем ты здесь?

Ответить я не могла, поэтому просто шагнула ближе.

– Не подходи!

Я замерла, испуганная. Тело короля сотрясла крупная дрожь, по коже пробежала рябь, будто от приступа.

– Уходи! – прорычал он. Сейчас это меньше всего напоминало человеческую речь – скорее рев льва, наделенного даром слова. – Прочь!

Но я оцепенела. Я не могла ни закричать, ни взмолиться о пощаде, ни предложить что-нибудь за свою жизнь. Наконец я так же медленно попятилась к двери и принялась молотить в нее кулаками.

– Кель! – взревел Тирас. – Уведи ее!

Никакого ответа.

– Кель! Я тебя убью!

Но советник то ли ему не верил, то ли желал смерти нам обоим. Я невольно задумалась, заразен ли король. Возможно, он страдает от неизлечимой болезни и, когда та его прикончит, настанет мой черед?

Какие бы надежды ни возлагал на меня Кель, я совершенно точно была не в силах помочь. Несколько минут я стояла спиной к королю, не зная, что делать дальше, и не осмеливаясь к нему приблизиться. Он больше не кричал и не пытался со мной заговорить, все, что я теперь слышала, – тяжелое прерывистое дыхание. Я не хотела ему сочувствовать. Не хотела жалеть. В конце концов, он ничем не заслужил моей доброты. Но, наблюдая его агонию, трудно было оставаться безучастной. Страдания Тираса напомнили мне муки лесного орла. А если я нашла в душе каплю сочувствия к птице, неужели у меня не найдется ее и для человека, пусть даже такого, которого мне впору было ненавидеть?

Я отступила от двери и осторожно вернулась в угол. Король тут же вскинул на меня глаза, черные, безнадежные, почти молящие, но не стал кричать или прогонять. Может, у него уже не осталось на это сил? Теперь его так трясло, что цепи на полу дрожали и лязгали. Я опустилась перед ним на колени – так близко, что он при желании мог бы меня ударить, но страх куда-то ушел. Увы, у меня не было голоса, чтобы спросить, где у него болит или в чем причина его недуга. Все, что мне оставалось, – приложить ладони к горячей влажной груди, надеясь, что я смогу принести ему покой. В конце концов, с птицей это сработало.

От прикосновения мы оба вздрогнули. Я закрыла глаза, как тогда, на поляне. Облегчение. Тирас со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы, и я сосредоточилась сильнее. Покой. Прохлада.

– Что ты со мной делаешь? – прошептал он.

Дыши. Спи. Отдыхай.

Дыши. Спи. Отдыхай.

Дыши. Спи. Отдыхай.

Я повторяла эти нехитрые пожелания снова и снова. Король больше не двигался, не отталкивал меня и не пытался прогнать. Я как могла усердно посылала ему целительные образы, и чем настойчивее я была, тем размереннее становилось его дыхание.

– Ты Целительница? – спросил он опять еле слышно.

Я вновь покачала головой. Я не исцеляла, а рассказывала. Предлагала. Приказывала его телу уменьшить боль, утешить агонию. Вылечить себя. Я понятия не имела, творится все это у меня в голове или слова выходят через руки сгустками энергии, но упорно продолжала сидеть с закрытыми глазами, прижимая ладони к сердцу Тираса.

– Ты ведьма, – простонал он, вольно или невольно подаваясь мне навстречу.

Я ощутила прилив торжества и удвоила усилия. Не знаю, сколько времени прошло, но дрожь, сотрясавшая короля, оставила его и передалась мне. Как и тогда, в лесах, я полностью исчерпала свои силы. Только на этот раз мне удалось отследить момент опустошения. Я с трудом удержалась от того, чтобы ткнуться лбом в плечо Тирасу Мне хотелось открыть глаза, убрать руки с его груди, хоть как-то отстраниться, но тело не слушалось. Веки весили тысячу фунтов, руки – минимум тонну. Я покачнулась, но на этот раз меня некому было подхватить, и я упала на пол. Каменные плиты показались мне неожиданно мягкими, и я с облегчением закрыла глаза, позволив спасительной тьме поглотить себя целиком.

Глава 6

Когда я очнулась, солнце уже давно встало. Я лежала в кровати в своей башенной комнате: под щекой подушка, на плечах одеяло. В окно проникали солнечные лучи, а в животе раздавалось возмущенное бурчание. Я в растерянности села, гадая, не приснилось ли мне вчерашнее. Но ступни были испачканы и слегка саднили, а я проспала полдня, как убитая. Нет. Я покачала головой, решив не притворяться, будто это не меня затащили в подземелье на другом конце дворца и бросили там, как жертвенную девственницу на растерзание кровожадному дракону.

Впрочем, хоть король Тирас и рычал не хуже чудовища, он не причинил мне вреда. Это он, а не я, недавно корчился от боли и был совершенно беспомощен. Где он сейчас? Пережил ли ночь? Пережил ли… мое вмешательство? Вчера он назвал меня ведьмой, но мои касания, кажется, принесли ему облегчение. Теперь же я снова была в своей комнате, будто ничего не случилось. Бессмыслица.

В замке повернулся ключ, и я поспешно вскочила с кровати. Руки машинально потянулись к голове, чтобы пригладить воронье гнездо, в которое, по ощущениям, превратились за ночь мои волосы. Я ожидала увидеть Келя или даже самого короля, но это оказалась всего лишь служанка, которая каждый день приносила мне еду.

– Вы проснулись! – В ее голосе слышалась ирония, сквозь которую просвечивали слова ленивая девчонка.

Я кивнула. Мне о стольком нужно было ее расспросить, но я не могла.

– Я вам уже приносила завтрак, но вы спали так крепко, будто во сне и померли. Ну конечно, устанешь до смерти, если целыми днями ничего не делать. Поешьте. Я скажу слугам, чтобы принесли воды для купания, а этого пока хватит умыться над тазом.

Хлопоча, она ни разу не подняла на меня глаз, так что мне пришлось хлопнуть в ладоши, чтобы привлечь ее внимание. Я сделала вид, будто пишу пером, и служанка непонимающе уставилась на меня. Я повторила жест еще раз, настойчивее, и ее лицо медленно просветлело.

– Вы хотите бумагу… и чернила?

Я с благодарностью закивала. Служанка нахмурилась, будто моя просьба ее озадачила.

– Я спрошу.

Должно быть, она и сама не ожидала, с какой радостью я встречу ее возвращение. На этот раз в руках у нее были три пачки чистой бумаги, карандаши, чернила и уголь.

– Подарок от короля, – объявила она едко, будто я заслужила его каким-то непотребством. – Он сказал госпоже Лорене, что вы можете просить что угодно, пока остаетесь в этой комнате.

Я быстро искупалась, спеша задать мучившие меня вопросы, прежде чем она уйдет. Затем, едва меня вытерли, подтянула к себе лист бумаги и набросала схематичный портрет Буджуни. Служанка расчесывала мне волосы быстрыми грубыми рывками, торопясь скорее разделаться со своими обязанностями, но на рисунок взглянула с любопытством.

– Я его не видела, миледи. – Она пожала плечами. – Если бы увидела, точно запомнила бы. В Джеру не очень-то много троллей. Старый король думал, будто они укрывают Одаренных, да и сами не так просты, как хотят казаться. Выгнал их всех поганой метлой. И поделом, скажу я вам.

Я взяла другой лист и быстро нарисовала Тираса с короной на волосах. При мне он никогда не носил корону, но я была ограничена во времени и хотела, чтобы служанка наверняка меня поняла.

– Король Тирас? – спросила она раздраженно, будто я баловалась, а не пыталась по мере своих скудных сил завязать диалог.

Я кивнула.

– А что с ним?

Я обвела рукой крепость вокруг, не зная, как еще поинтересоваться его местонахождением.

– Ну, мне он не отчитывается, – фыркнула служанка. – Но я передам, что вы о нем справлялись.

Она со вздохом отложила расческу, составила тарелки в причудливую башню и выплыла за дверь, пробубнив: «Волос долог, да ум короток». Я на секунду задумалась, почему она мне хамит. Знает, что не встретит отпора? Или чувствует себя безнаказанной, раз я никому не могу пожаловаться? Впрочем, не важно. На главный мой вопрос она все-таки ответила. Король жив.

* * *

На следующий вечер Тирас самолично отпер мою дверь и без предупреждения зашел в комнату, доказав, что он не только жив, но и пребывает в добром здравии. Я весь день провела за рисованием, восхищенная разнообразием красок. Мне не терпелось чем-нибудь занять себя после вынужденного безделья. Когда в замке звякнул ключ, я даже не повернула головы, уверенная, что это служанка с очередным блюдом, которое отправится на кухню нетронутым.

– Вижу, ты приняла мое предложение мира, – заметил король насмешливо.

Я тут же вскочила на ноги, глядя на него с изумлением, но без малейшего испуга. Тирас был одет в рубашку из тонкого льна, точно подогнанные брюки и высокие сапоги. Весь его вид излучал здоровье и благополучие. Какой бы недуг ни мучил короля двумя днями ранее, теперь он совершенно от него оправился, и я невольно задумалась, что меня подводит – ум или память. Густые белые волосы Тираса были зачесаны назад, а сам он выглядел еще выше и крепче, чем прежде, – возможно, потому что стоял на свету, выпрямившись в полный рост, а не сидел, скорчившись в углу пыльного подземелья.

– У тебя руки Целительницы, – сказал он мягко.

В его голосе не слышалось угрозы, но я все равно замотала головой. Уж в чем в чем, а в этом меня нельзя было обвинить.

– Сядь. – Он указал на стул, с которого я поднялась, и поставил напротив еще один, явно намереваясь продолжить беседу.

Я сделала, как было велено, выпрямилась и скромно сложила руки на коленях. В то время как я смотрела на короля с легкой опаской, он взирал на меня с неприкрытым любопытством.

– Как твое имя, леди Корвин?

Я нетерпеливо указала на горло. Должно быть, он забыл, что я не могу говорить.

– Ну так напиши. – И он подтолкнул ко мне лист бумаги.

Я покачала головой и пожала плечами. Не умею.

– Не умеешь писать? – недоверчиво спросил король. – Как же мы будем разговаривать?

Я потянула себя за ухо: точно так же, как сейчас. Слышала-то я отлично.

– Точно, ты меня слышишь. Просто не можешь ответить.

Я снова пожала плечами.

– И как мне к тебе обращаться? Не могу же я вечно звать тебя «леди».

Я взяла предложенный лист, уголь и принялась быстро рисовать.

– Птица? – Тирас был в замешательстве.

Я кивнула, затем постучала по листу и ткнула себя в грудь.

– Тебя назвали в честь птицы?

Я снова закивала и добавила к рисунку деталей, чтобы Тирас смог его узнать.

– Жаворонок?

Я медленно кивнула, после чего сразу покачала головой. Почти. Затем указала на темнеющее небо – туда, где раскинулась за зелеными холмами провинция Корвин.

– Жаворонок на местном наречии? – догадался король и пошевелил губами, припоминая. – Ларк?..

Я горячо закивала.

– Это не имя, а какое-то прозвище, – возразил он, словно обидевшись за меня.

Я закатила глаза. Это было мое имя. И лично меня оно устраивало. Кажется, мое возмущение позабавило короля, потому что его губы слегка изогнулись.

– Почему ты не умеешь писать? Ты же дочь лорда. Тебя должны были учить грамоте.

Я набросала лицо отца – схематично, но вполне узнаваемо. Его рисовать мне было не впервой. Тирас озадаченно уставился на лист.

– Отец запретил тебя учить?

Я кивнула. Затем перевернула лист и изобразила себя в цепях.

– Ты была узницей? – предположил король, поколебавшись.

Я кивнула, но сразу же презрительно вздернула бровь и обвела рукой свою комнату. Это был самый точный ответ, который я могла дать, и Тирас, кажется, вполне его понял. Я до сих пор была узницей.

– Ты до сих пор узница, – пробормотал он, будто подслушал мои мысли.

Я поймала его взгляд и склонила голову к плечу, показывая, что он не ошибся с трактовкой.

– Но теперь ты моя узница. – И Тирас задумчиво поджал губы. – Не твоего отца. А я хочу, чтобы ты умела читать и писать.

Я подтянула к себе еще один лист и начала выводить буквы, которые выучила когда-то давным-давно. А, Б, В, Г и Л – для Ларк. Одна старуха из деревни показала мне, как пишется Л, и сказала, что мое имя начинается с этой буквы. Отец прознал об этом и приговорил ее к двадцати ударам плетьми на деревенской площади. С тех пор больше никто не пытался заниматься моим образованием.

– Ты знаешь буквы? – удивился Тирас, глядя на мои старательные кривули.

Я поморщилась и сделала неопределенный жест рукой. Некоторые. Король забрал у меня уголек и провел прямую черту, а под ней еще одну.

– Это буква Т. С нее начинается имя Тирас. – Он дописал несколько значков и постучал по ним пальцем. – Вот. Тирас.

Ниже он изобразил Л, А и еще два символа, которые я не узнала.

– А это твое имя. Ларк.

Я не могла отвести от него глаз. Мое имя! Я с благоговением провела пальцем по чудесным линиям и изгибам.

– Потренируйся писать свое имя. И мое тоже. Завтра научу тебя еще чему-нибудь.

Тирас привстал, собираясь уйти, и я торопливо преградила ему путь к двери. Он в удивлении остановился, и я тут же прижала его левую руку к столу. Ладонь короля была теплой, тяжелой и мозолистой и немного напоминала кору деревьев в корвинском лесу. Я усилием воли отогнала эти мысли и постучала пальцем по бумаге.

– Но я не могу научить тебя всему прямо сейчас, – возразил он растерянно.

Я снова постучала по своим каракулям. А, Б, В, Г. Затем взяла уголек и требовательно указала на пустое место после Г. Какая буква шла дальше? Мне нужны были они все. Все формы. Я хотела потренироваться писать их в отсутствие Тираса, чтобы, когда он вернется, я уже могла узнать любую.

– Тебе интересно, что идет после Г?

Я яростно закивала. Тирас опустился на стул, нашел среди письменных принадлежностей перо и аккуратно обмакнул его в чернила. Потом взял чистый лист пергамента и, начав с А, несколько минут покрывал его линиями, завитками и закорючками, которые выглядели одновременно знакомыми и запретными. Я с восторгом захлопала в ладоши, и лицо Тираса озарилось улыбкой. Однако стоило ему отложить перо, я снова прижала его руку к листу.

– Тебе нужны все?

Я закивала с такой силой, что подбородок чуть не ударился о грудь. На этот раз король не выдержал и открыто расхохотался, отчего вокруг черных глаз разбежались морщинки, а губы сложились в невероятно притягательную и потому особенно раздражающую дугу. Я сердито посмотрела на него и опять постучала по листу. Не над чем тут было смеяться. Все слова мира достались ему просто так, а меня их лишили. Теперь я хотела их обратно. Все до единого.

Тирас взялся за перо почти со смирением, хотя темные глаза искрились весельем. Следующие несколько минут он выводил оставшиеся буквы – четкие, уверенные линии и округлости. Оставалось лишь надеяться, что он не будет дурачить меня ничего не значащими символами, просто чтобы посмеяться по возвращении.

Закончив, король откупорил маленькую бутылочку и посыпал лист мелким песком, закрепляя написанное.

– Ну вот, здесь все буквы алфавита. Все слова в нашем языке составляются из них.

Я едва могла дышать. Сердце колотилось, как безумное, так что мне пришлось прижать руки к груди, чтобы оно не выскочило при виде сотворенной Тирасом красоты. Налюбовавшись, я подняла глаза на короля и робко улыбнулась. Мне не хотелось выдавать изумление и восторг, жаркой волной разлившиеся по моим венам, но я просто не могла их утаить. По правде говоря, я с трудом сдерживала слезы счастья.

Тирас казался почти оглушенным моей радостью. Он медленно покачал головой, будто я представляла для него величайшую загадку, затем поднялся со стула и без единого слова покинул комнату.

Глава 7

Только когда король ушел, я осознала, что не спросила про Буджуни. Сгорая от стыда, я принялась ждать его возвращения, чтобы рисунками потребовать ответов. Но король не вернулся. Ни на следующий день, ни после этого.

Очень скоро у меня почернели пальцы – так усердно я переписывала алфавит с оставленного им образца. Я отыскала буквы, входящие в имена Ларк и Тирас, но не знала, какие звуки передаются какими значками. Для меня это были просто линии. Картинки. Символы, прекрасные и бессмысленные. Впрочем, вскоре у меня созрел план. Когда Тирас вернется, я попрошу его написать названия всех предметов в комнате на отдельных клочках бумаги. Стул. Стол. Пол. Кровать. Свеча. Потом прикреплю эти бумажки к вещам и, сравнивая, постепенно расшифрую звуки и их сочетания. Но Тирас не возвращался.

Я пыталась заставить служанок написать известные им слова. Упорно показывала им портрет Буджуни, но они только пожимали плечами. Похоже, они знали немногим больше меня. Одна из служанок – кажется, ее звали Гретой – с каждым днем проникалась ко мне все большей неприязнью, и со временем я заподозрила, что она точно так же не умеет читать и писать, просто не желает в этом признаваться. Когда я пыталась завязать диалог, она лишь отодвигала меня в сторону и с ворчанием продолжала хлопотать по хозяйству.

Наконец вместо короля появился Кель. Через четыре дня после того, как Тирас научил меня писать мое имя, советник ворвался в комнату посреди ночи, как и прежде. Но теперь я последовала за ним по доброй воле, хотя его обещание помочь и оказалось ложью. Я делала это не ради него. И не ради короля, который тоже мне солгал. Я делала это ради слов, которым он обещал меня научить.

На сей раз Кель не потащил меня в подземелья. Мы направились в другую башню, точно напротив моей, и я удивилась, что король все это время был так близко. Интересно, он видел, как я стою на балконе, ожидая его прихода? Однако, когда Тирас втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь, я оказалась в пустых покоях.

Постельное белье было смято, одежда раскидана по полу, но, как я ни стучала в дверь, Кель не потрудился вернуться и объяснить, зачем я здесь и чего от меня ждут. В итоге я сдалась и вышла на балкон. Над Джеру стояла ясная, тихая ночь, крепость заливал свет огромной луны – почти полной, как в тот вечер, когда я нашла в лесу орла. Но в Джеру не было птиц, нуждающихся в моем спасении. Или королей. Я чувствовала себя одинокой, как никогда, и это само по себе было пыткой. Я плотнее запахнула халат и вернулась в богато обставленные покои.

Первое, что привлекло мое внимание, – книги. Они стояли на полках и лежали открытыми на письменном столе, почти таком же, как в моей комнате. Конечно, в Корвине тоже были книги, но отец запирал их у себя в кабинете, и я ни разу не видела ни одну вблизи. Теперь же никто не мог запретить мне переворачивать страницы, разглядывать слова и пытаться угадать их значение, обводя пальцем уже знакомые символы. Буква С напоминала свернутую в кольцо змею, и я предположила, что именно она издает свист на конце имени Тирас. Я внимательно изучила страницу и нашла все слова с буквой С. Затем сопоставила наши с Тирасом имена и догадалась, что рычит в них буква Р. Т, похоже, передавала отрывистый звук в начале: Т-Т-Т-Т. Я сосредоточилась на ней, представив, будто у меня в голове сидит и стучит по дереву маленький дятел. Надо будет раздобыть себе одну из этих книг. Хотя нет, когда король вернется в комнату, я просто наберу со стола полную их охапку и откажусь отдавать.

Я зажгла свечи и принялась жадно поглощать слова и буквы, пока голова у меня не начала клониться на грудь. Тогда я свернулась калачиком на краю королевской постели, стараясь не замечать исходящие от нее запахи соли и кедра. В душном, мутном сне меня преследовали вопли вольгар и танцующие на страницах слова, которые меняли форму, превращались одно в другое и почему-то нашептывали материнским голосом. Затем их заглушил другой звук – пронзительный крик, который был громче даже визга вольгар, и судорожный трепет, словно на ветру одновременно реяли десятки флагов. Шум был таким близким и настоящим, что я открыла затуманенные глаза, так и не просыпаясь окончательно.

Заря медленно отвоевывала землю у ночи, в балконные двери струился сероватый свет. Когда Кель втолкнул меня в комнату, они были распахнуты, и я не осмелилась закрыть их, как будто король должен был соткаться из мрака прямо на балконе. Но Тираса по-прежнему не было, и я медленно заморгала, балансируя на хрупкой границе между сном и явью.

Да, Тираса не было. Зато был мой старый знакомец орел, сидящий на балконных перилах, – живой и без следа стрелы в груди. Я уставилась на него мутным взглядом, не в силах приподнять веки до конца и ничуть не тревожась по поводу этой картины. По правде говоря, я была почти уверена, что сплю. Орел, видимо, имел другое мнение на этот счет, потому что склонил голову набок и опять издал пронзительный крик, словно предостерегая об опасности.

Дверь в королевскую опочивальню распахнулась, и в комнату ворвался Кель. Я вскочила с кровати, стряхнув остатки сна и мгновенно забыв про орла.

– Где он? – прорычал Кель, как будто я превратила короля в золото, пока тот спал.

Я беспомощно покачала головой и развела руками, указывая на пустые покои. Кель рывком развернулся, и я почувствовала, как вокруг него распространяется облако отчаяния. Затем над советником всплыло слово бесполезно, и на этот раз я не только услышала, но и увидела его. Мираж длился всего пару секунд, однако я успела узнать в ряду значков свистящую С.

Кель потянулся к моей руке, но я уклонилась и, метнувшись к столу с королевскими книгами, схватила и крепко прижала к груди одну из них.

– А ну положи, – рявкнул он.

Я опять увернулась, выскочила в открытую дверь и со всех ног бросилась к своей комнате, куда в кои-то веки была рада вернуться. Кель тут же ринулся в погоню, но дорога была мне знакома, и я с легкостью ускользнула от него. Когда запыхавшийся советник наконец со мной поравнялся, он смотрел на меня, как на умалишенную. Я сердито ударила себя книгой в грудь, показывая, почему пустилась в бега. Кель коротко выругался, отпер дверь и снова – что за манеры! – втолкнул меня в комнату, где я провела уже долгие две недели. Он так и не объяснил, чего от меня ждал и куда подевался король. Впрочем, книгу тоже не забрал.

* * *

Кель вернулся меньше чем через час. За это время я успела искупаться и одеться, но сидела еще босая, с влажными колтунами в волосах. К завтраку я даже не притронулась. Когда Кель влетел в комнату, мне стоило огромных усилий не запустить в него кубком. На этот раз, как только он до боли сжал пальцы у меня на запястье, я изо всех сил толкнула его в грудь. По росту советник не уступал королю и покачнулся скорее не от моего удара, а от изумления, но я не преминула погрозить ему пальцем и надменно вздернуть подбородок. После чего развернулась и выплыла за дверь, показывая, что пойду куда велено, но только по своей воле. Когда Кель снова попытался схватить меня за запястье, я ударила его по руке, а потом для закрепления эффекта еще и пнула в колено.

– Ладно, ладно! Не трогаю. Но тебе все равно придется пойти к королю.

Я спокойно проследовала за ним в соседнюю башню, но когда он забылся и вновь решил втолкнуть меня в комнату, наградила взглядом таким злобным, что советник вскинул руки и даже насмешливо поклонился.

– Он требует тебя к себе. Поэтому ты здесь. Но только поэтому, – объяснил он неохотно и отступил на шаг, приглашая меня зайти.

Я ждала, что Кель останется в коридоре, но он последовал за мной и запер дверь изнутри. Короля больше не сковывали кандалы, теперь он метался, дрожа, по кровати. Одна простыня обмоталась вокруг ног, другая слетела на пол. Когда я приблизилась, Тирас распахнул глаза и сделал попытку приподняться. Из одежды на нем были только свободные мягкие штаны, и я задумалась, каких богов благодарить, что он надел к моему приходу хотя бы их. И где он пропадал всю ночь?!

Я не могла приготовить ему снадобье или чай из целебных трав, как сделала бы в отцовской крепости, где у меня были под рукой все нужные ингредиенты. Здесь я была совершенно беспомощна – ни уменьшить боль, ни унять лихорадку. Я даже не могла объяснить Келю, что мне требуется, или послать слуг на кухню за припасами. В подземелье я избавила короля от агонии простыми словами, но не рискнула бы прикоснуться к нему на глазах у советника. Тогда я просто не переживу эту ночь.

Воздух между нами вибрировал от недоверия. Я со вздохом выкинула мысли о Келе из головы и постаралась сосредоточиться на короле, чей облик вызывал трепет даже сейчас, под гнетом тщательно скрываемой болезни. Наполнив таз водой из кувшина на тумбочке, я перенесла его на кровать, намочила тряпицу и принялась протирать распаленную кожу Тираса, пока вода не нагрелась, а я сама порядком не вымокла. Конечно, от этих усилий было мало толку, но король не проронил ни слова жалобы – лишь смотрел на меня темными отчаянными глазами. Его агония звучала как барабанный бой. Тот гулким эхом отдавался у меня в висках, и я в очередной раз задумалась, почему никто его больше не слышит. Я улавливала пульсацию человеческих жизней словно бы с самого рождения, но уже смирилась, что остальные люди воспринимают мир иначе.

Я в бессилии опустила взгляд.

– Кель. – Голос короля прозвучал неожиданно твердо.

– Да, Тирас? – Советник в два шага оказался у кровати. Ладонь машинально легла на эфес меча – как будто он лично собирался сражаться с болезнью.

– Оставь нас.

Посмотрев на меня, Кель свел брови к переносице, однако спорить не стал.

– Я буду за дверью. – И он метнул в меня предупреждающий взгляд на случай, если я замыслю убить короля. Пожалуй, я бы рассмеялась, если бы король не был так болен.

Дверь бесшумно закрылась. Я отложила тряпицу и подняла глаза на Тираса. Его вид вполне подтверждал мои ощущения. Король больше не корчился от боли – сейчас он выглядел скорее обессиленным, словно болезнь пожирала его изнутри, и я вновь задалась вопросом, в чем ее причина.

– Положи на меня руки, – попросил он мягко. – Как раньше.

Я не двинулась с места: сперва мне нужно было понять. Я указала на живот короля и вопросительно подняла бровь. Он покачал головой. Я указала на горло. Снова нет. Тогда я последовательно коснулась его висков, ушей, рук и ног – и он наконец заговорил.

– Везде, – сказал Тирас просто. – У меня болит везде. Под кожей будто жидкий огонь.

Я вдруг поняла, что у меня под кожей тоже кипит огонь: щеки вспыхнули румянцем, грудь сдавило. В прошлый раз король едва был в сознании. Теперь же его глаза не отрывались от моего лица, и это делало процесс лечения пугающе интимным. Я уже сидела на кровати рядом с Тирасом, так что мне оставалось только прижать руки к его сердцу и закрыть глаза. Пальцы невольно задрожали, и он накрыл их сверху своими ладонями.

– Ты боишься, – пробормотал он; я кивнула, не открывая глаз. – Ты боишься меня?

Я снова кивнула. Да, я боялась его. Боялась, что не смогу ему помочь – или, еще хуже, смогу и это заклеймит меня как Целительницу. Тогда я подпишу себе приговор. Неожиданно Тирас со свистом втянул воздух, и его выгнуло дугой. Я мгновенно забыла про свои сомнения, изо всех сил придавила его к кровати и постаралась сосредоточиться.

Жар погаснет, боль уйдет, превратится пламя в лед, – велела я мысленно, представляя, как слова стекают у меня с пальцев и впитываются в его кожу.

Пламя гаснет, боль уходит,

За собой беду уводит.

Исцелит болезни сон,

Станет тихим вздохом стон.

Слова мерцающим облаком повисли в воздухе. С четким ритмом удерживать их было легче – и я вдруг поняла, что именно поэтому ведьмы рифмуют свои заклятия. Так слова обретали вес и большую силу. Раньше я никогда не делала ничего подобного, все мои слова были простыми и приходили по одному. Но пока я повторяла про себя этот нехитрый стишок, кожа Тираса действительно стала более прохладной и влажной, а дыхание успокоилось. Я успела заметить, как он погрузился в целительный сон, а в следующую секунду меня и саму поглотила тьма.

* * *

Когда я проснулась много часов спустя, за окном была ночь. Кто-то зажег канделябр, и его теплый бронзовый свет уютно скользил по стенам комнаты. Я в растерянности села на кровати, изумленная, что прошло столько времени. Король спал рядом. Я осторожно провела кончиками пальцев по его коже – та была прохладной и сухой. Потом приложила ухо к груди, вслушиваясь в мерный стук сердца, и чуть не провалилась в сон опять – так глубоко было мое облегчение. Когда Тирас внезапно заговорил, я дернулась и зашипела – больше звуков в моем распоряжении не было.

– Ты заснула у меня в постели, – заметил он мягко, как будто мне была оказана величайшая честь.

Я мрачно смотрела на его ухмылку, пока глаза привыкали к тусклому свету. Затем отвернулась и поднялась со всем достоинством, на которое была способна. Я проспала добрых полдня и теперь чувствовала себя трупом, восставшим из склепа. Не лучшее состояние, чтобы препираться с нахальным королем, особенно если ты не можешь говорить.

– Ларк.

Я помедлила на дрожащих ногах, ожидая продолжения. За спиной зашелестела ткань – похоже, Тирасу тело служило куда лучше. Я краем глаза наблюдала, как он подходит к столу, сервированному для простого ужина. Интересно, кто еще видел меня в постели с королем? Оставалось надеяться, что только Кель, – тот хотя бы знал, зачем я здесь.

Тирас наполнил стакан водой из графина и залпом выпил его, потом еще один. Я следила, как ходит под кожей мощный кадык. Утолив жажду, король налил себе бокал вина, а стакан протянул мне. Я с благодарностью приняла его: после долгого сна горло казалось набитым песком.

– Ты помогла мне, – сказал Тирас мягко. – Чем я могу тебя отблагодарить?

Он так и не объяснил, от какого недуга страдал или что послужило его причиной, но сейчас выглядел совершенно здоровым.

– Нарисуй, чего ты хочешь, – предложил он настойчиво.

Я задумалась, отпустит ли он меня домой, если я изображу отцовскую крепость? Впрочем, это не имело значения, потому что домой я не хотела. Я хотела читать. Я подошла к полкам, уставленным книгами. Ладони благоговейно пробежались по корешкам, но я не доставала ни одну из них. Была вещь, которую я желала сильнее книг. Я вернулась к королю, опустилась на корточки и сделала вид, будто приглаживаю невидимую бороду. Мне нужно было увидеть Буджуни.

При виде моей пантомимы король недоуменно нахмурился, а затем расхохотался в голос, так что я подпрыгнула. Вот же ненормальный.

– Тролль? – спросил он сквозь смех.

Я кивнула и поднялась на ноги.

– Считай, что сделано. Еще что-нибудь?

Еще одно желание? Я закусила губу, чтобы не выдать своего восторга, и повернулась к полкам. Затем вытащила из ряда самую толстую книгу и прижала ее к груди, баюкая, как дорогого друга.

– Мне следовало догадаться. – Король пересек комнату и взял у меня из рук пухлый том. – «Искусство войны»? Ты уверена?

Мне было все равно, о чем книга, я просто хотела изучать слова, – поэтому решительно забрала ее у Тираса. Тот стоял передо мной с голой грудью, в свободных штанах, которые едва держались на бедрах, и выглядел из-за этого еще более непристойно, чем если бы был вообще без одежды. Я не встречала мужчин в подобном виде, но королю его полуобнаженный вид, похоже, не доставлял никаких неудобств. В итоге я отвернулась и принялась разглядывать дверь.

Некоторое время Тирас смотрел на меня молча. Я чувствовала не только его взгляд на своем лице, но и вопрос, который зрел у него в сознании.

– Хочешь, почитаю тебе вслух?

Я стрельнула в него глазами. Разумеется, я хотела, и он это знал. Я подошла к кровати, взяла валявшийся в изножье темно-синий халат и не глядя протянула Тирасу. Тот молча его взял. Не дожидаясь дальнейших указаний, я присела на изогнутый диванчик перед огромным камином и раскрыла книгу на коленях. Через секунду король присел рядом и начал читать вслух. Теплый низкий голос щекотал мне ухо, сильные пальцы разглаживали страницу.

– Все долговечные цивилизации построены на крови своих граждан. Жизнь неизбежно порождает конфликт.

Я немедленно его остановила и указала на букву О, которая встретилась в тексте уже несколько раз. Я заметила, что она не соответствует какому-то одному звуку. Король медленно повторил эти слова, не понимая, чего я хочу.

– Построены?

Я кивнула и указала на другое слово.

– Крови?

Я снова указала на первое слово. Тирас повторил его, и я прижала пальцы к двум соседним буквам О.

– Разные звуки? – догадался он.

Я кивнула.

– Многие буквы передают больше одного звука. В зависимости от того, какие буквы их окружают и падает ли на них ударение.

Я уставилась в книгу, стараясь не расплакаться от бессилия. Я никогда не научусь читать.

– Мне продолжать? – спросил Тирас мягко, будто почувствовал мое смятение.

Я кивнула, не отрывая взгляда от страницы.

– Но война, во всех ее формах и видах, также является искусством, которое успешный лидер должен уметь обращать себе на пользу. – Король вздохнул. – Может, пропустим главу про выпускание кишок? Она несколько… скучновата.

Я требовательно постучала по странице, и он снова вздохнул. Во время чтения я вела пальцем под словами, стараясь установить связь между буквами и их произношением, но вскоре запуталась и потеряла логику. Похоже, Тирас понял, что мне нужно, поскольку накрыл мою руку своей и начал сам передвигать ее по странице. Теперь он читал медленнее, стараясь отчетливо выговаривать каждый звук. Бессмысленные значки на глазах превращались в рассказ об убийствах и пытках, армиях завоевателей и безжалостных королях, но как бы суровы они ни были, я не собиралась упускать ни одной возможности поучиться.

Глава 8

На следующее утро король вернулся в мою комнату вместе с Буджуни. Я, не боясь показаться смешной, упала на колени и обняла друга со всей тоской одинокого ребенка. Пока тот гладил меня по волосам, я обильно увлажнила его бороду слезами и пробежалась пальцами по крепким ручкам и ножкам – это был мой способ спрашивать, все ли с ним в порядке. Тролль рассмеялся и легко похлопал меня по рукам:

– Я в порядке, Птичка.

Я хотела подробностей: где его устроили, хорошо ли с ним обращаются, чем он занимался с момента нашего приезда в Джеру, – но Буджуни на меня не смотрел. Его глаза придирчиво шарили по комнате: он точно так же хотел убедиться, что меня не обижают. Король немного отошел, не мешая нам общаться, но и не собираясь оставлять наедине, из-за чего я чувствовала себя неловко.

Я показала Буджуни одолженную королем книгу и аккуратно вывела свое имя на отдельном листке бумаги, чтобы предъявить его троллю.

– Это твое имя? Ларк? – спросил он, улыбаясь.

Я с восторгом закивала. Буджуни забрал перо у меня из рук, нацарапал рядом Б – одну из букв, которые я уже знала раньше, – и ударил себя в грудь. Я подозревала, что его имя не ограничивается одной Б, поэтому поманила короля пальцем и постучала по листу.

– Она хочет, чтобы вы написали мое имя, ваше величество, – объяснил Буджуни, хотя король, кажется, и сам понял мое желание.

– Тебя назвали в честь озера в лесу Ару, что за Фири?

Тролль снова с гордостью стукнул себя в грудь.

– Именно так. В лесу Ару живет много разных существ.

По лицу Буджуни вдруг пробежала тревога, как будто король мог прямо сейчас послать туда солдат с приказом спалить весь лес и изничтожить вышеупомянутых существ. Но Тирас лишь кивнул и начал выводить на бумаге слово. Я зачарованно следила, как одна буква превращается в две, три, четыре – целых семь! У Буджуни было роскошное имя.

Я поочередно сосредоточилась на каждой из букв, вызывая в памяти их звучание, хоть и не была уверена, что делаю это правильно. Едва я закончила, слово затрепетало у меня под сомкнутыми веками, точно птица, которая хочет вырваться на свободу.

– Что? – спросил Буджуни.

Я распахнула глаза, и слово лопнуло, как мыльный пузырь. Буджуни посмотрел на меня со странным выражением и оглянулся на дверь комнаты. Затем выждал пару секунд, прислушиваясь, и поклонился королю.

– Кажется, меня зовут, ваше величество. – Он обернулся ко мне. – Я вернусь, Птичка. Обещаю. Буду просить о встрече каждый день. – И он почти свирепо взглянул на короля, словно ожидал возражений.

– Можешь вернуться, – подтвердил Тирас спокойно. – Но при ваших встречах будет присутствовать кто-то из стражи. Мы же не хотим, чтобы наш маленький жаворонок улетел?

Меня окатило яростью. Буджуни коротко поклонился, соглашаясь на условия короля, и поспешил прочь. Я в отчаянии наблюдала, как он скрывается в коридоре. Не успели мы встретиться – и вот нас опять разлучили!

– Ну, чему ты хочешь научиться сегодня? – мягко поинтересовался Тирас.

Я проглотила слезы, надеясь, что они погасят полыхающий в груди гнев. Затем подняла глаза и коснулась губ. Тирас нахмурился, темные брови молниями сошлись к переносице. Воздух между нами вспыхнул от смущения – и чего-то еще, чему я не могла подобрать названия. Я коснулась губ настойчивее и указала на буквы. Лоб короля разгладился.

– Ты хочешь знать, как они произносятся?

Я кивнула и, будто прислушиваясь, поднесла к уху сложенную чашечкой ладонь.

– Звук? Тебе интересно, какие звуки они могут издавать?

Я медленно выдохнула и кивнула. Недавнее отчаяние отступило.

Тирас потратил добрый час, называя каждую букву и перечисляя звуки, которые они могли издавать сами по себе и в сочетании с другими буквами. Он гудел, жужжал, прицокивал, а я напряженно следила за движениями его рта. Конечно, я могла повторять все эти звуки лишь мысленно, но все равно округляла и вытягивала губы вслед за ним, прежде чем нанести значок на бумагу. Король был на удивление терпелив, особенно учитывая его вспыльчивый характер, – и я задумалась, как бы он отреагировал, если бы я могла задать все вопросы, которые теснились у меня в голове. Но я не могла, поэтому он продолжал рассказывать про буквы и их звучание. Порой я хмурилась или требовательно стучала по листу, и тогда он повторял медленнее. Когда Тирас начал вышагивать по комнате, будто запертый в клетке лев, я притянула его обратно к столу и жестами попросила написать названия всех предметов в комнате. Тот отверг бумагу, взял уголь и краски и начал писать прямо на вещах.

– Потом это просто отмоют или закрасят, – объяснил король с беспечностью человека, который сам никогда ничего не отмывал.

Я беззвучно рассмеялась, глядя, как он заполняет мою комнату словами. Расписав мебель и стены, Тирас с увлеченностью ребенка принялся рисовать предметы за пределами замка: животных, цветы и деревья. Я охотно включилась в игру, потому что художник из меня был явно более опытный, и он подписал каждый мой рисунок и назвал каждую букву в нем, чтобы я могла соотнести их со звуками.

Принесшая ужин служанка ахнула, войдя в комнату, но король отослал ее величественным жестом, и ту как ветром сдуло. Судя по всему, она разболтала об увиденном остальной челяди, потому что никто не стал ругать меня за испорченную мебель или стирать слова.

Я провела с Тирасом целый день. А когда он ушел, еще долго бродила между вещами, обводя пальцами их названия и мысленно повторяя звуки. На щеках пролегли две мокрые дорожки. Это был самый счастливый день моей жизни. В ту ночь, как и раньше, слова вернулись ко мне во сне и принялись мотыльками кружить над головой. В этом сне я могла говорить, мой язык двигался свободно, а голос не был заперт в горле. Более того, я могла повелевать словами. Я шагала по крепости, с легкостью отпирая двери и отодвигая мебель, пока не очутилась на балконе, охваченная страстным желанием летать.

Я выдохнула слово летать, прижала его к груди и велела телу воспарить над каменными перилами, точно марионетка из своего самого ужасного воспоминания. Когда я взмыла в небеса, ко мне присоединился Принц кукол – невольный виновник моего сиротства. Мы поднимались все выше и выше, пока Принц кукол не превратился в огромного орла с белой головой и черными крыльями. С ним я уже не могла состязаться, поэтому просто легла ему на спину, обвила шею руками, и мы вместе полетели к горизонту, пока джеруанские холмы не начал золотить рассвет. Тогда орел вдруг исчез, и я рухнула вниз, отчаянно цепляясь за воздух и не в силах вспомнить ни одного слова для своего спасения.

* * *

На следующий день Грета принесла мне стопку книг – к счастью, все они были меньше и проще, чем «Искусство войны», – и насмешливо пробормотала что-то про «подарок от короля». Я тут же набросилась на них, едва ли не пожирая слова в страстном желании овладеть речью. Я хотела говорить – если не вслух, то хотя бы письменно – и в этом стремлении была ненасытна. Моя жажда знаний была сродни одержимости. С наступлением ночи я сожгла еще дюжину свечей, не в силах бросить расшифровку текста, – пока не уснула прямо за столом. Слова, которые оставались для меня туманными, я вносила в бесконечный список, чтобы король по возвращении прочел их мне и разъяснил.

В книгах встречались сочетания букв, на первый взгляд бессмысленные, а также слова, противоречившие тем правилам, которые я успела вывести опытным путем. Тем не менее я старательно запоминала каждое из них, пока мои мысли не начали складываться в цельные предложения. Конечно, они были предельно просты и наверняка изобиловали ошибками, но это были настоящие предложения, напечатанные, словно в книге.

Так продолжалось несколько дней. Однажды ночью, вновь засидевшись за книгой, я подняла отяжелевшую голову и в шутку велела свече приблизиться. Иди-ка сюда, свечка. Фраза повисла в воздухе, будто сбежавший со страницы текст. Свеча мигнула и подъехала на край стола. Я ахнула и в ужасе вскочила на ноги. От резкого движения стол качнулся, подсвечник накренился и упал прямо на раскрытую книгу. Огонь лизнул страницу, словно кот – разлитое молоко, и через мгновение книга уже полыхала.

С одной книги пламя перекинулось на другие, а затем, испустив угрожающий рев, охватило и весь стол. Я бросилась к тазу с водой для умывания и опрокинула его на бумаги, но этого было явно недостаточно: языки огня уже лизали ножки стульев. Я хотела сбить их тяжелым напольным ковром, но страх был сильнее меня – и я бросила эту затею, когда пламя взметнулось под самые балки. Комната наполнилась дымом, и я в отчаянии принялась колотить в запертую дверь. Ветерок, проникавший в комнату с балкона, подтолкнул огонь к задернутым шторам, и они вспыхнули, словно только того и ждали. Единственный выход из комнаты оказался отрезан. Я пыталась найти слова, которые остановят пожар, но из-за паники мысли стали тяжелыми и неповоротливыми.

Я в отчаянии опустилась на каменный пол, из последних сил стараясь взять себя в руки. Прочь, пламя! Прочь! Слова затрепетали в воздухе, будто живые, а затем ревущее пламя как метлой вымело через балконные двери. Увы, при этом оно ничуть не ослабло. Это было не вполне то, чего я добивалась, и я выбежала на балкон следом за огненным баньши, которого случайно создала собственными руками. Покинув комнату, он принялся карабкаться по башенной стене, точно живое существо. Не умер, а вырвался на свободу. Неподалеку раздался крик: кто-то еще заметил пламя.

Как же заставить его исчезнуть? Я порылась в памяти, непрерывно кашляя от дыма. Пламя тает, угасает, ни следа не оставляет, – срифмовала я быстро, представляя, как обрушиваю на стену водопад колких голубых слов, чистых и холодных, как льдинки. Они прозрачной волной накрыли огонь, и тот яростно задрожал – будто задыхался в невидимом коконе. Я повторила стишок еще раз, увереннее, и пламя совершенно исчезло, оставив после себя лишь дымные ленты на закопченной стене. Я хотела стереть и сажу, но она даже не потускнела. Похоже, я могла избавиться от огня, но не от естественных последствий своих ошибок.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился бледный Тирас. Он бросился ко мне, разгоняя клубы дыма рукой, и до боли сжал мои плечи.

Примечания